# По Книжному Делу

Юлия Михайловна Беломлинская

∙ "По книжному делу" сборник статей о писателях и книгах ∙ и там же фантастическая повесть "Мой Есенин": Лимбус Пресс СПБ -Москва 2008

ЮЛИЯ БЕЛОМЛИНСКАЯ


ПО КНИЖНОМУ ДЕЛУ


ДЛЯ КОРРЕКТРА: "ВООБЩЕМ" и "СКУШНО" - авторские


КАК ВСЕ ЭТО НАЧАЛОСЬ ..........................................................3


МУЖСКИЕ ГОЛОСА .....................................................................6


"ОРФОГРАФИЯ" Дмитрия Быкова................................................6

"СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА" Дмитрия Бортникова.............................8

"ОСЕННЯ ЖАБА" Дмитрия Горчева..............................................11

"СКИНЫ" Дмитрия Нестерова.......................................................12

"БЕЛАЯ КНИГА" Ильи Стогова......................................................15

ПОДРОСТКИ И СВЯЩЕННЫЕ МОНСТРЫ ЭдуардаЛимонова...........................................................................16

"САНЬКЯ" Захара Прилепина.......................................................20


ИЗВЕСТНЫЕ ПИСАТЕЛИ РАЗВЛЕКАЮТСЯ

С МАНЕКЕНЩИЦАМИ.....................................................................24


АМЕРИКАНСКИЕ ГОЛОСА........................................................ 25


ЗЕМЛЯ СЕЛИНДЖЕРА......................................................................25

Рей Бредбери "В МНОГОВЕНИЕ ОКА"...........................................36

Брет Истон Эллис "АМЕРИКАНСКИЙ ПСИХОПАТ"........................41

Джо Мено "СДЕЛАЙ ПОГРОМЧЕ"...................................................44


ЖЕНСКИЕ ГОЛОСА........................................................................46


МАНИФЕСТ БЕДНОЙ ДЕВУШКИ.......................................................46

НА ЗЛАТОМ КРЫЛЬЦЕ СИДЕЛИ

про Викторию Беломлинскую..........................................................50

ПИТЕР И МАРИНА "Нездешний вечер".........................................56

БУДЕТ ЧИСТО И СВЕТЛО

про женскую прозу...........................................................................59

ПОСТ-СКРИПТУМ или

СКАЗАНИЕ О БРАТЕ ДАНИЭЛЕ........................................................63

СЕРЕБРЯНЫЙ КАРАНДАШ

про ПолинуДашкову.........................................................................67

Лаура Эскивель "ШОКОЛАД НАКРУТОМ КИПЯТКЕ"....................70

Наталья Медведева "МАМА, Я ЖУЛИКА ЛЮБЛЮ!"..................... 72

ЖИВАЯ РЫБА

про Наталью Медведеву..................................................................73

ТЕНИ ФОНТАННОГО ДОМА..............................................................77

БЕЗУМНОЕ ЧАЕПИТИЕ

про Анну Старобинец и Наталью Ключареву.............................. 82


ПАТРИОТИЧЕСКОЕ...............................................................................87


Николай Врангель "От крепостного права до большевиков"

воспоминания............................................................................................88

СПОЙ ТЫ МНЕ ПРО ВОЙНУ

про Булата Окуджаву и Светлану Алексиевич.......................................90


ЯЗЫЧЕСКОЕ.............................................................................................95.


ЧАСТЬ РЕЧИ................................................................................................95

УД И ЕГО БРАТЬЯ......................................................................................104


ДЖУЛЬЕТТА И ДУХИ мемуары............................................................108


ВИЛЛА БАНЯ............................................................................................. 109

ПУШКИН И КОГАН.......................................................................................111

ЕВГЕНИЙ МЯКИШЕВ....................................................................................114


КОМСОМОЛЬСКАЯ БРИЛЬЯНТОВАЯ................................................ 116


НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ НАСТАСЬИ ФИЛЛИПОВНЫ................................. 117

ДЕЛО ГРАДЖАНИНА БЕНДЕРА.....................................................................122

О БРАТЬЯХ КАРАМАЗОВЫХ........................................................................ 133

САМАЯ ГЛАВНАЯ КНИГА .............................................................................. 137

УЛИЦА ЛЕСКОВА.............................................................................................144


МОЙ ЕСЕНИН фантастическая повесть................................................... 155


ПО КНИЖНОМУ ДЕЛУ


"...десятки евреев, работающих по книжному делу..."

Михаил Булгаков, дневник 1923-го года


КАК ВСЕ ЭТО НАЧАЛОСЬ.


Купец Афанасий Никитин - автор знаменитой книги "Хождение за три моря", сперва работал купцом. А потом сходил за три моря и, вернувшись оттуда лет через пятнадцать, больше уже никогда купцом не работал.

Потому что остаток дней своих он зарабатывал тем, что рассказывал своим соотечественникам - как обстоят дела за тремя морями.


Нечто подобное произошло и со мной.

Вернувшись из-за трех морей, я как положено путешественнику, написала настоящую книгу.

Книга называется "Бедная девушка", но она толстая и веселая, как Щасливая Тетка.

Из-за этой книги меня и позвали работать в Мозгомойню.

Массмидия - это и есть Большая Мозгомойня.

Кажется, что это неприличное слово.

Но на самом деле, слово приличное, оно происходит от

английского "brainwashing".

Это как раз и значит - затаривать людям головы своими мыслями.

Или своим могучим жизненным опытом.

Помните сказку Андерсена про двух мышей?

Одну домашнюю, а другую корабельную.

Корабельная мышь страшно важничает пред домашней и всячески грузит ее своими знаниями о большим мире, который она хорошо узнала за годы странствий в корабельном трюме.

Вот это точно история про меня.

Поначалу я храбро взялась писать о политике.

И в какой-то момент, захотела посетить скандально-знаменитую премию Нацбест.

Исключительно из политических соображений.

Посетить Нацбест я захотела, чтобы устроить там скандал.

Но почему-то никто меня туда не пригласил...

И я стала придумывать всякие шпиенские варианты: черной ход или переодевание.

Но тут, совсем неожиданно, Стас Смирнов, редактор "Активиста", сказал мне, что я аккредитована - на торжественную церемонию, как представитель этого печатного органа.

Слово аккредитована я тогда услыхала впервые.


И вот я прихожу на церемонию в гостиницу "Европейская".

И вижу роскошный зал в стиле "модерн".

Сверху - хрустальные люстры.

Снизу - золотые и серебряные котлы, в которых булькает и дымится еда.

Ведра шампанского.

И среди этого гуляет толпа народу в вечерних туалетах.

Я вижу настоящий Большой Бал.

И понимаю, что меня тут точно не должно быть.

Мне тут - не положено.

Потому что я - небогатая, неродовитая и неполезная.

Человек попадает на большие приемы - только по этим трем причинам.

Или ты - богач. Или ты чей-то сын-дочь.

На худой конец - крестница Феи Крестной.

Или ты некто, способный принести пользу общему делу, по поводу которого происходит прием.

А если ты не хочешь никому приносить пользу, то нечего и пытаться пролезть к золотым котлам с дармовой закуской.

Это - не по правилам.

А правила вообщем то - вполне честные.

И там, в Америке я их хорошо усвоила:

Первое правило: "Бесплатный сыр бывает только в мышеловке".

Все это я осознала очень быстро.

И тут вспомнила, что за мной стоит непонятное, но весомое слово аккредитована,

и что я сюда не пролезла с черного хода, а гордо пришла с парадного, в качестве прессы.

То есть, я тут не гость, а подобно официантам, музыкантам, поварам и метрдотелю - обслуживающий персонал.

Значит я не в гостях, а на работе.

И мне надо начинать работать по книжному делу.

Надо сработать репортаж...


Я хорошо знаю свои неродовитые кони.

На все четыре четверти я из ремесленного сословия.

Мои прадедушки работали по сапожному делу.

И по столярному делу.

По книжному делу всю жизнь работает мой отец.

Предполагалось, что и я войду в это книжное ремесло художника-иллюстратора.

Сперва, как подмастерье, а потом и как взрослый мастер.

Так все начиналось.

Но именно к этому ремеслу - ремеслу иллюстратора почему-то сердце у меня не лежало.

Мне хотелось уйти, оторваться от книги.

Вот так, наверное, хочется кузнечонку убежать из кузницы, а сапожникову сыну

сорваться из сапожной мастерской.

Я сорвалась в театр.

Потом в кино, потом, в Америке в дизайн тканей...


А кончилось все тем, что я купила цветной ксерокс и стала делать самодельные книжки. Это называлась камерное издательство "Джульетта и духи".

Вообщем, перепробовав множество профессий, я уткнулась носом в собственную колыбель - в книгу.


И вот я здесь, на Нацбесте.

Скандалить мне совсем не хочется.

То есть мне попросту некогда. Я должна работать свой репортаж.

Попробовать вкусной еды из золотых котлов мне тоже не удалась.

Я сразу схватила какой-то кусок булки с сыром, сунула ее в карман, точно как Кот Бегемот, и стала бегать от одного человек к другому - брать интервью.

Потом попросила все шесть книжек, попавших в финал.


Отнесла их домой и стала читать.

Это была вторая часть работы по книжному делу - обзор книг-финалисток.

Я впервые стала читать книги, не как читатель, а как некто, кто собирается публично высказать о них свое мнение.

Я не знала, как это надо делать.

Никто и никогда не учил меня такой работе.

И я не вспомнила ни одного знаменитого критика.

Ни Белинского, ни Писарева, ни Ходасевича, ни Адамовича, ни Топорова.

Я вспомнила свою учительницу литературы Татьяну Александрову Казачок.

Как она делала разбор наших сочинений.

Вот сюжет. Вот язык. Вот композиция.

Язык хорош или плох.

Сюжет закручен лихо или вяло.

Композиция стоит или валится.

Вообщем, все было просто.

И вот тут я вспомнила что-то еще.

Что-то, обязательное тогда, в моем совковом детстве.

Что-то, над чем принято было смеяться.

Помните, да?

Идейное Содержание.

Это было очень важно.

Идейное Содержание должно было соответствовать.

Вообщем этим самым Идейным Содержанием так замучили всех при Советской Власти, что с падением этой власти, его, первым делом, отменили.

И десять лет - никого им не заморачивали.

Десять лет, как этот пункт выкинули из всех правил.

А я, первым делом, ввела его снова.

Придумав ему новые мудреные имена: Нравственный Стержень и

Общегуманистическая Направленность.

Я понимаю, что это звучит еще злоебучее, чем Идейное Содержание, но ничего не поделаешь - без этого пункта, я проверять сочинения не согласна.


Жизнь непонятным образом вновь втянула меня в книжное ремесло.

В основном, я пишу о книгах и литераторах, которые мне нравятся.

Пишу о том, что люблю, пытаясь поделиться этой любовью.


Мужские голоса


"ОРФОГРАФИЯ"

Дмитрия Быкова


Вагриус 2003


"Орфография" - чудный, совсем как настоящий, роман из жизни Гражданской войны.

Место действия Питер и Крым 18-го года.

На самом деле, этот роман не совсем настоящий, в нем есть постмодернистская игра: и в "Доктора Живаго", и в "Хождение по мукам", и в "Собачье сердце".

Все это опять же, не плагиат, а совершенно открытая перекличка - "жизнь на культурную ренту".

Нетрудно догадаться, что под видом исследования Питера в 18-м году, Дима Быков говорит о нашем последнем десятилетии, об очередном - нынешнем, расколе русской мысли на два лагеря, об очередной утрате интеллигенцией авторитета и власти над умами.

Быков создал замечательный эпический плач по Русской Интеллигенции.

Иногда он заигрывается в прошлое и не замечает некоторых несуразиц.

У него там есть такой страшный образ "темные" - это убийцы, уголовники, садисты -вся эта нечисть, которая вылазит при любой войне и революции.

И он пишет, что через пару лет после 18-го года, вся эта мутная вода осядет на дно, чтобы снова всплыть лет через семьдесят.

То есть, по Быкову к 21-му году все, типа упорядочилось, встало на свои места и так, в полном порядке, простояло до 1989-го.

Я понимаю, что он перекидывает мостик в 1989-й с его братками и стрельбой на улицах.

Но это называется, "заслушался самого себя", потому что весь прошедший десятилетний "час жлоба" - братковская вольница, тем не менее, не унес и одной тысячной от того количества невинных жизней, которое унес, наступивший за ленинским "беспределом" сталинский "порядок".


"Орфография" - трогательная и нежная книга, написанная хорошим русским языком, это наша - интеллигентская книжка.

Но она несет в себе один очень старый и очень серьезный порок - Дима серьезно болен классической болезнью русского интеллигента - ненавистью к собственному народу.

Эта тем сквозит во всех его писаниях.

Его разделение людей на "дворовых" и "книжных", обещание сломать герою фильма 60-х годов "его рабочую косточку", все это - старая традиция.

Два народа в одной стране.

Это происходит не с каждой нацией.

Это есть у русских. У американских негров. У англичан.

Этого почему-то нет у грузин, у итальянцев, у французов.

Нет и у норвежцев.

Там профессор и крестьянин - едины, они говорят на одном языке, уважают друг друга, понимают, что составляют одно целое - Народ.

У нас - два народа, два языка.

Об этом много писали русские классики, сами же и писали, но трещина все углублялась и углублялась, пока не разверзлась пропасть Революции.

Революция, казалось бы, все смешала, перетрясла, перепутала языки и сословия.

Но как же быстро образовался новый класс аристократов: партократы и обслуживающая их интеллигенция.

Они снова заговорили "по-ученому" и с новой силой запрезирали простой народ.


Быков переживает по поводу раскола интеллигенции и зовет ее к примирению.

Для того чтобы вместе дружно поставить на место народ - распоясавшееся быдло, представленное, в основном, тремя персонажами.

Они называются Матрос, Столяр и Баба с мешком.

Это как раз для меня: один мой дед был матросом, другой столяром, а сама я неоднократно оказывалась бабой с мешком.

Были такие тяжелые времена. Да и не у меня одной.

Такая баба вообще появляется немедленно в любом месте и времени, где плохо с продуктами - детей то кормить надо.

В мирное время купишь крупу в пакете, а когда ее надо доставать, то конечно покупаешь мешками. Да и дешевле.

Все наши бабушки тоже не раз побывали Бабой с мешком в войну, в эвакуации, в оккупации, в Блокаде.

И половина из нас, нынешних русских интеллигентов, дети не из профессорских семей. И дворы нам достались самые, что ни на есть окраинные.

Последствия этой системы двух народов в одном - всегда плохие.

В маршрутку входит мальчик лет семнадцати с хорошим интеллигентным лицом и говорит 60-деятилетнему водителю:

- Мужик, возьми за билет.

На сегодняшний день, в Питере, культурном городе это - норма.

Когда я спросила, почему он говорит так, парень твердо ответил:

- Потому что, сейчас я - клиент, а он меня обслуживает.

Кто его научил этому знанию?

Русская литература. Те же Чехов, Бунин...

К извозчику, к Ваньке - "ты". Вообще на ты, где только можно.

Богатый - бедному, ученый - неученому.

Фактор возраста не имеет никакого значения.

Недаром, русские, то есть, этнически - еврейские, в плане культуры- южнорусские эмигранты в Америке объявили, что английское "you" это "ты" и слово "вы" забыли напрочь.

Но демократическое английское "you"- это "вы"!

Всем и всегда.

А "ты" - это "thee", совсем другое слово, его они говорят только Богу.

Когда я спросила, хотел бы этот парень, чтобы его отцу семнадцатилетний клиент говорил "ты" и "мужик", парень задумался, смутился и признал, что я пожалуй права, но взрослые пассажиры, да и сам водитель смотрели на меня с удивлением: что это за цырлих-манирлих я тут развожу?

Ужасно именно то, что "культурные" люди учат такой манере общения с "некультурными" своих детей.

Нетрудно догадаться, каким тоном будет разговаривать с человеком "не нашего круга", подросшая дочь, уже совсем знаменитого к тому времени русского писателя Быкова. Как разговаривает внучка русского писателя Толстого и сама русская писательница Татьяна Никитишна Толстая, я думаю все слышали неоднократно.

А ведь это - интеллигентнейшая семья.

При этом грубость введена в норму: ею бравируют, любуются...


Несмотря на серьезный грех демофобии, "Орфография" безусловно порадует всех женщин, открывших ее, всех интеллигентов, а также многих продвинутых подростков.

Книга написана вполне целомудренным языком, и детям читать ее не возбраняется.

Это еще раз доказывает, что понятие "грубость" отнюдь не всегда связано с ненормативной лексикой, которой нынче объявлена война.

Я вот сейчас долго и вполне справедливо обвиняла в презрительном и грубом отношении к собственному народу, книгу, написанную очень тонким и изысканным языком...


"СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА"

Дмитрия Бортникова


Престиж книга 2005


Дмитрий Бортников для меня явился открытием и поразил меня до глубины души.

Я ведь человек, оказавшийся в теме совсем недавно.

Я прожила в отрыве от современной русской литературы около 13-и лет и, наверное, это хорошо - у меня, по крайней мере, не замыленный, свежий глаз.

Во всяком случае, я Бортникова прежде не читала.

Только слышала имя, и даже вне, какого бы то ни было, контекста.

Прочитав "Спящую Красавицу" я сразу решила, что она и будет моя вторая отметка. Потом решила почитать еще Бортникова и обнаружила, что с "Синдромом Фрица", он уже побывал именно в нацбестовском шорт-листе.


В случае Бортникова опять хочется пользоваться визуальными терминами - это своего рода живопись словом.

Бортников - художник-экспрессионист.

На задней обложки "Фрица" - сравнение с Мамлеевым, Жене и Селином.

Мамлеев мне кажется, тут и не ночевал, в силу того, что Мамлеев всегда абсолютно отстранен.

Все, что произноситься Мамлеевым, произноситься невсерьез.

Мамлеев никогда - о себе.

Никогда о своей жене, матери, дочери...

Так же как Сорокин, так же как Вик.Ерофеев.

Именно поэтому мне неинтересны эти писатели.


Бортников - всегда о себе.

Каждый из его персонажей и образов - рожден из его плоти.

Из чрева именно этой души.

"Спящую красавицу" предваряет надпись:


"...здесь все придумано...я не хочу иметь ничего общего ни с вами, ни с литературой..."


Но, на самом деле здесь все - абсолютно реально.

Ничего не придумано.

Бортников и есть - сама литература, ее квинтэссенция.

Параллели с Селином и Жене - вообщем то правомочны, но они - поверхностны,

В "Синдроме Фрица" - да, солдаты, больница, тюрьма, армия...

Много измученных молодых мужчин.

Да еще и Париж, дно, подонки, наркота - весь этот антураж.

Ну да, выходит - вот Селин, Жене.

Можно и Ремарка сюда пристроить. И все это лишь первый ряд ассоциаций.

А у меня возникли совсем другие.

В первую очередь - Бабель.

Конечно, они - не похожи.

Язык не похож. Время. Среда.

Но похожие взаимоотношения с языком, взаимоотношения с миром.

Это у Бабеля каждая обезглавленная курица вырастает по степени эмоционального восприятия - до Марии-Антуанетты или Кромвеля.

А забой свиньи или гуся на суп превращается в Ветхозаветное Жертвоприношение.

Это у Бабеля земля, кровь, природа - все мистически ожившее, страшное.

И человек посреди этой живой похлебки - одновременно и мал и велик.

Но всегда безумен.

Те, бортниковские солдаты - они наследники бабелевских конармейцев.

А бортниковские деревенские юроды - родные братья бабелевских местечковых мишуганов.

Свихнувшийся Дед в "Синдроме Фрица" - близнец еврейского деда из рассказа

"В подвале".

Есть еще один дальний предок у обоих - действительно французский.

Но не Жене и не Селин, а конечно, Рабле.

Хотя у нашеньких мальчиков абсолютно пропадает раблезианское благодушие и юмор.

У них вся эта хлюпающая кровавая жижа Бытия - трагически серьезна.

Вот так Россия переварила Рабле.


В новой вещи, в "Спящей красавице", я нашла и еще одну ассоциацию, это - Гамлет.

Я думаю, что это нарошное играем в Гамлета: мать, дядя, во все стороны - инцест.

И утопшая сестренка Оленька, покрытая лилиями и водорослями.

У Ренаты Литвиновой уменьшительное от Офелия - Офа, но вообще то по-русски так и напрашивается: Офелия - Оля.

Ведьма мать... Русалка сестра...

Вообще то, Бортников рассказывает обыкновенную бытовую историю.

Ну, деревня... Ну, парень... Мама, дядя...

Ну, спит он с сестрой... Да кто ж не спит с сестрой?

Потихоньку от социологов и детских психиаторов - это делает каждый третий мальчик примерно. Была бы сестра.

Вообще, никаких потусторонних ужасов не происходит.

Да, сестра тонет. Мать сходит с ума. Ее отправляют в дурку.

Сын заботливо возит туда передачи.

Играет с сумасшедшими женщинами.

Ну и в конце, вроде бы гибнет. В результате несчастного случая.

Они его закопали в ямку.

Вот такая приблизительно канва сюжета.

Но у Бортникова каждая строчка, каждое движение героев пульсирует, булькает, чавкает.

Океан-Болото из "Соляриса", въезжающее прямиком в наши головы и в души - вот что такое проза Бортникова.


Поэтому герой - Гамлет.

И мать, собирающая в лесу травы - Ведьма, не Олеся, не бытовая ведьма, настоящая - макбетовская.

И утонувшая сеструха - Русалка.

И вообщем то Бортников, если и не уничтожает самого Мамлеева или Сорокина то, безусловно, лишает всякой ценности их, пусть даже талантливых, апологетов.

Потому что бессмысленной кажется сочиненная Масодовым деревня Людоедов Озеринка, бессмысленной кажется остроумная и яркая сцена, в которой Людоед ласково, по-отечески беседует с детками, хранящимися в виде живых консервов в погребе, после того, как прочтешь у Бортникова историю про дядю и куриц.

Сцена, когда дядя, породнившийся с курицами, все же не выдерживает голода и решившись, несет одну из них, в жертву Супу, перечеркивает всю деревню Озеринку, потому что там - нарочитое сочинение, игра ума, а тут - все правда, кусочек жизни.

Не Бортникова - Господина Бога сочинение.

И эта сцена настолько страшнее, невероятнее, глубже, что хочется уговорить Масодова больше не париться, не сочинять страшилок, а взяться за что-нибудь традиционное, за роман про любовь, или про войну, но в мистику больше не лезть, потому что наличие Бортникова все эти потуги опрокидывает.


Бортников вышел из Бабеля. Рабле, Шекспира.

Он писатель средневековый. Для молодого человека - это совершенно удивительно.

Он уже создал свою страну.

Книги его, это путешествия, наркотические трипы.


При этом есть одна вещь, которая связывает Бортникова с классической русской литературой.

В отличие от Селина, Жене и Бабеля, Бортников существует в гуманистической традиции. Выражаясь простым языком - ему всех жалко.

Тогда как Селину, Жене и Бабелю, почти никого и никогда не жалко.

Или изредка кого-то и очень выборочно.

А в основном, себя только. Это можно смело сказать и о Лимонове.

А Бортников пропускает сквозь себя каждую боль. Каждый стон.

От сорванного цветка до умирающей старухи.


"Спящую красавицу" мне представили как книжку про инцест.

"Синдром Фрица" позиционируют как некий ужастик.

Все эти рекламные штучки, на самом деле, очень неправильная и вредная вещь.

С этой тенденцией вообще-то пора кончать.

Я однажды сказала своей маме:

- Ясное дело тут, в Америке можно стать знаменитым, только поебавшись с козой в метро. Но есть два пути: можно сделать это на своих холстах, в своих книгах, а можно просто физически - живьем. С реальной козой. В реальном метро.

И я, конечно, выбираю второй путь.


Я до сих пор уверенно следую вторым путем.

Все плутовские игры играются в жизни.

И жизнь играется, как плутовская игра.

Но в творчестве - все должно быть по честному. И по правде.

И конечно, у Бортникова, все по- честному и по правде.


И вот я думаю, может быть можно привлекать внимание к современной серьезной прозе - вот этим вторым способом, не тиская рекламно-скандальные тексты, на задники и форзацы, а просто честно объявляя:

" Это очень серьезная книга! О серьезных вещах. Но если вы ее купите, прочитаете и расскажете нам содержание, мы, писатели, вам спляшем чечетку. Покажем стриптиз, выдадим бесплатно рождественский номер "Плейбойя" за 1568 год, прочтем лекцию по садо-мазе и поебемся на ваших глазах с живой козою!"

Козу я точно согласна взять на себя.

Хотя после Бортникова любая коза кажется уже немножко Офелией...


"ОСЕННЯЯ ЖАБА"

Дмитрия Горчева


Геликон плюс 2004


Горчев любим народом.

Ее выкидывают на принтер, передают друг другу по цепочке.

Горчевский Живой Журнал - любимое чтение современной студенческой молодежи.

Я тоже туда залазию и читаю Горчева с огромным удовольствием.

Конечно, такого восприятия, как в двенадцать лет уж больше не будет, но над Горчевым я смеюсь в голос, в большей степени, чем над Хармсом.

Хармса я вспомнила, в связи с тем, что обвинение в подражании Хармсу часто вешают на Горчева. Так же, как вешали на Олега Григорьева. И Олег однажды сказал:

- Меня обвиняют в подражании Хармсу. Но ведь смешное нельзя украсть.

Нельзя украсть анекдот. Его надо каждый раз по новой придумать - чтобы было смешно.


Я думаю, что Олег сказал и за себя, и за неведомого ему, будущего Горчева.

Остроумие - есть неуворуемое сокровище.

Люди абсолютно лишенные чувства юмора не признают Горчева.

Живой пример тому - Ольшанский.

Он называет Горчева "талантливым апологетом Хармса".

Вероятно, не умея чувствовать смешное, остроумное, Ольшанский понимает и в Хармсе и в Горчеве - лишь словесную игру, оригинальность трюка.

В таком случае, Горчев действительно выходит слабоват.

Но у него дело отнюдь не в трюке, не в игровом начале.

Дело в горчевском остроумии.

И еще одно: Горчев - земляной философ.

Свои философские идеи, простейшие и понятные многим, он умеет облекать в изумительные метафоры, превращая их тем самым в Сказки Для Взрослых, достойные библейских притч, древнегреческих мифов или скандинавских рун.

Горчевский знаменитый мат абсолютно естественен и уместен в созданной им Человеческой комедии - смеси достоевщины со скоморошиной.

Не будучи питерцем по рождению, Горчев при этом - писатель очень петербуржский.

Горчевские герои - бомжи, пешеходы, посетители метро, маршруток и автобусов.

Мир Горчева то сужается до размеров чекушки или мусорного бачка, то вдруг раматывается в огромную Вселенную.

С Богом, предлагающим съесть Дохлую Кошку, с попыткой раз и навсегда решить проблемы Перенаселения, устроить по всей земле Православное Счастье с пчелками, коровкой, поросем, самогонным аппаратом, и четырьмя мешками сахару...


Скомороха всегда не держат всерьез.

И это большая ошибка.

Горчев прямой наследник того - тарковского Скомороха, блестяще сыгранного Роланом Быковым в "Андрее Рублеве".

И, живи Горчев в те времена - давно уж ходил бы с урезанным языком.

Трагическая гибель Хармса и Алейникова, ближних духовных родственников Горчева, очередное доказательство того, что серьезное отношение к Скомороху - очень даже возможно.

Порою скомороший бубенец звучит громче церковного колокола.

На Горчеве потихоньку вырастает целое поколение.

Я думаю, что критике хватит делать вид, что она не примечает этого слона.

По-моему Горчева нужно вытащить на божий свет Официоза и хотя бы слегка поощрить материально.

Это будет справедливо.


СКИНЫ

Дмитрия Нестерова


Ультракультура 2004


Эпиграфом к своей рецензии я поставлю стихотворение Леонарда Коэна из его сборника "Цветы для Гитлера":


ВСЕ, ЧТО НУЖНО

ЗНАТЬ ОБ АДОЛЬФЕ ЭЙХМАНЕ.


ГЛАЗА.....................................................средние

ВОЛОСЫ..................................................средние

ВЕС.........................................................средний

РОСТ.......................................................средний

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ.........................................нет

КОЛЛИЧЕСТВО ПАЛЬЦЕВ НА РУКАХ.............десять

КОЛЛИЧЕСТВО ПАЛЬЦЕВ НА НОГАХ.............десять

ИНТЕЛЛЕКТ...............................................средний


А вы чего ожидали?

Когтей?

Огромных клыков?

Зеленой пены?


Безумия?


Перевод М. Немцова.


Стихотворение простенькое.

Так что суть ясна и все вышесказанное подходит не только к Адольфу Эйхаму или к его тезке Адольфу Гитлеру, но и к их апологету и прилежному ученику - русскому мальчику Диме Нестерову.

Меня поразил образ фашиста в книге.

Поразил своей ординарной правильностью.

Если хотите, хорошестью.

Вот так они и завоевывают умы.

Они мало пьют.

Не употребляют наркотики. Не блядуют.

Почитают родителей. Любят животных.

(Это - одна из самых важных тем в книге).

Хорошо учатся. Прилежно работают. Помогают дома по хозяйству. И главное - очень любят Родину.

В тех местах, где Нестеров описывает подвиги скинов, книга начинает напоминать знаменитую миниатюру Хармса, в которой кровавый маньяк - трогательно и очень мотивировано объясняет судьям свои действия.

Рассказывая, как они ударили об стену ребенка хачей, или выдавили сапогами плод у беременной ниггерской подстилки, Нестеров говорит что конечно, нелегко ребятам было решиться на такое, поначалу неприятно топтать сапогами беременный живот, но ведь все это для нее - для Родины. Для сохранения генокода.

В книге зверски убивают - забивают до смерти ниггерскую подстилку, пару хачиков, небольшую группу косых (вьетнамцев). Сильно, но не до смерти бьют своих русских- реперов.

Ни разу не бьют еврея. Хотя именно жиды неоднократно упомянуты, как самые главные враги. То есть те, кто непосредственно насылает на Русь все эти напасти в виде в косых, ниггеров и хачей.

Я думаю что, автор не писывает избиения жидов - из-за дикого страха перед многочисленными еврейскими правозащитными организациями.

Книга вообще сделана довольно аккуратно, с учетом интересов адвоката Беляка, который в свою очередь стоит на страже интересов издательства "Ультракультура".

Всем известно, что с жидами, лучше не связываться.

Красочные сцены избиения своих могли бы их раззадорить как быка -красная тряпка. Поэтому в красках - льется кровь негров, кавказцев, вьетнамцев и репперов. Все продумано. Хотя понятие в красках - весьма относительно.

Книга - большей частию, бесцветная.

Я ни на минутку не верю в версию, что "Скины" - это мемуары. Нет, "Скины" - это "фэнтэзи" и некое руководство к действию.

Книга написана абсолютно унылым казенным языком.

По стилю это - троешное сочинение класса эдак восьмого на тему "Как я провел лето".

Вся эта красная кровь, брызжущая из разноцветных людей - выглядит серой. Я вообще-то, грешным делом, люблю читать про всякие зверства. Маркиза де Сада очень уважаю.

И даже пытки из "Тиля Уленшпигеля" или "Молодой Гвардии" - вызывают у меня с детства глубокое телесное волнение.

И в садо-мазе качественно работать садисткой мне мешало желание оказаться на месте жертв.

Впрочем, чисто теоретичечское.

И купила то я эту книгу, не дожидаясь, пока мне ее выдадут в "Лимбусе" - чисто для развлечения, в качестве ужастика. Еще и реального ужастика.

Вообщем точно, как у Коэна, ждала когтей и клыков.

В результате - полное разочарование.

Ощущение ужасное - именно от бездарности и обыденности автора. На всем - пыльный налет.

Бьют, убивают - не страшно, не больно.

Трахаются - не эротично. Все - никак.

Таланта писателя у Нестерова нет.

Таланта злодея - тоже.

Но вот в конце книги - у героя заболела кошка.

Про эту кошку мы и раньше уже многое знали - автор с нежностью и трепетом подробно описывал, как они мамой чистят ей уши, моют ее, кормят.

Кошка - полнокровная героиня этой книги.

И вот она заболевает - раком уха.

Вся история ее болезни и смерти - долгая, предельно натуралистичная - читается взахлеб. Вот тут автор обретает голос. Все стаеновится правдой.

Кровь и гной становятся настоящими. И больно. И страшно.

И волосы дыбом встают. И жалко.

Нет, не вспоминаешь в этот момент о знаменитой любви к животным коменданта Освенцима Гесса. Вообще не вспоминаешь, что кошка то - фашистская.

Просто по всей этой пыльной книге, по всем эти картонным косым, хачам, ниггерам и их картонным врагам правильным пацанам, пробегает настоящая больная кошка.

Вот это самое сильное впечатление, оставшееся от книги - ощущение нереализованной личности.

Сейчас Нестеров вышел из скиновского движения и где-то работает художником.

Но на самом деле он, конечно, должен был связать свою судьбу с животными.

Может из него вышел бы ветеринар. Или новый Виталий Бианки - ведь о животных он, судя по всему, действительно может писать.

Думая об этом, начинаешь действительно тосковать по вегетериянским брежневским временам.

Ведь не случись, того, что случилось, прожил бы парень жизнь, ну может легким бытовым антисемитом, да и это не факт, а уж Гитлеры и Ниггеры - для него так и остались бы чем-то из телевизора. И нашел бы он себя не в маниакальной ненависти к посторонним народам, а в том, к чему у него явно есть талант - в любви к нашим братьям меньшим.

А теперь вот Нестеров - писатель, попытавшийся создать инструкцию для встающего на ноги русского фашизма.

Хотя ноги - на редкость рахитичны.

И есть надежда, что младенец этот не шибко выживет.

Хорошо, что "Скины" напечатаны.

Убожество и неталантливость фашизма - очень явственно проступают в этой книге.

Так же, как видны эти качества в цитируемых автором больших кусках "Моей Борьбы" Гитлера.


"БЕЛАЯ КНИГА"

Ильи Стогова

Амфора 2004


Купив "Булю книгу" Стогова, первым делом открывайте страницу 125.

Именно на этой странице начинается предисловие-примечание, в котором подробно излагается история "Белой книги".

Писатель Илья Стогов, имя которого стоит крупными буквами на обложке, в данном случае, называет себя переводчиком.

В примечании он рассказывает, что "Белая книга"

это заполярный эпос, обнаруженный в середине XIX века австрийским ученым Шерцером на острове Вайгач. Дальнейшую историю эпоса я излагать не стану, но в конце говорится,что ныне "Белая книга"хранится в Российской национальной библиотеке Санкт-Петербурга.

Нашему вниманию предлагается перевод-пересказ.

По-стоговски остроумный и полный ярких метафор.

И очень уместно проиллюстрированный настоящими петрог-

лифами (древними наскальными рисунками) Сибири и Заполярья.

Как все старинные эпосы, "Белая книга" шокирует простотой древних нравов.

Ее герои - рожденный от медведицы Эр Согодох ("большой озорник"), его названый брат Сын Кобылы, девушки Митти и Оё - все время кого-то убивают и едят, а в промежутках женятся на мелких и крупных животных, и производят на свет разного рода монстров. Но иногда и вполне симпатичных человеков с мелкими атавизмами, типа медвежьих ушей.

Язык героев пестрит пословицами и поговорками.

Например, в самый разгар свадьбы в дом является Почтенная Дух Песец и заявляет невесте: "Сейчас тебе хорошо.

А потом на твоей верхней одежде от горя сопли размазаны будут!"

Замечательно обращаются персонажи с пожилыми родителями. Они говорят им: "Состарься!", а потом: "Умри!" Родители сразу соглашаются, потому что смерть - это просто перелет из Среднего мира в Верхний. Дети обещают покладистым родителям много оленины и нерпичьего жиру в счастливом Верхнем мире и радостно душат их моржовой веревочкой.

Любовные отношения в "Белой книге" выглядят вполне современно. Видно, с тех пор мало что изменилось.

Всё те же ревность, измены, желание заполучить жену ближнего.

Но вот откровенные описания телесной любви поражают накалом неведомых нам страстей. Это моря спермы, зубастые вагины и откусанные пенисы. Героя соблазняют зловещие Девушки- Мухоморы, строгие, но справедливые.

Над всем этим мухоморовым миром, рядом с которым какой-нибудь Сорокин со своими жалкими фантазиями кажется просто бледной поганочкой, машет черными крылами Ворон Куттх. Ему подчиняются девяносто девять духов и все Девушки-Мухоморы.

Устав от человеческого безобразия, Ворон посылает на землю Избавителя, то есть, заполярного Мессию.

Избавителю суждено прекратить весь этот разгул нравов.

Его рождением и кончается фантасмагория "Белой книги".

Ее непременно надо иметь в домашней библиотеке, но маленьким детям на ночь лучше не читать.

Во первых, они могут испугаться, а во-вторых, нахвататься

дурных манер и неуважительногоотношения к родителям.


"Активист" сентябрь 2003


ПОДРОСТКИ И СВЯЩЕННЫЕ МОНСТРЫ


Эдуарда Лимонова


РАЗГОВОР о мужском голосе в русской прозе, конечно же, невозможен без

Эдуарда Лимонова. А разговор о Лимонове невозможен без сползания в политику.

Политика всегда дело скушное.

Политика похожа на хроническую болезнь.

В мирное время она так тоскливо ноет. Ринит, колит или зубная боль.

В политике становиться весело и интересно только в моменты обострений.

То бишь, когда ебнет как следует, тогда, понятное дело, с политикой не соскучишься.

У Бунина есть такая смешная телега, по поводу восклицания то ли Горького, то ли Блока "В какое интересное время мы живем!"

Он вспоминает старушку-нищенку, которая остановилась выпить воды у колодца, и кто-то ей говорит: "Вот вы, бабушка, ходите всюду, наверное, много интересного видите!"

А она отвечает: "Видим, видим, что ж поделаешь, батюшка, ходишь вот и видишь, куда денешься то..." и, не выдержав, начинает плакать...


Да, в период обострения политика всегда интересна именно вот таким способом.

Одним словом, политическая деятельность Лимонова меня очень волновала.

А сейчас я как-то успокоилась. Потому мне кажется, что если у нас все же грядет очередное политическое обострение - есть надежда, что оно пройдет не в самой интересной форме.


Я провела со своим любимым писателем Эдуардом Лимоновым почти два часа, записывая на диктофон его монолог.

Мое мнение о Лимонове как о писателе однозначно: это человек уровня учебника по литературе. Его место там, где место Солженицына, Бродского, Высоцкого.

Лимонов - живой классик.

И если Лев Толстой когда-то породил толстовцев, то Лимонов породил лимоновцев.

Лимоновцы называют себя политической партией и проповедуют противление по всем фронтам и практически заради самого процесса противления.

Толстой, Лимонов, кто они - пророки, лжепророки?

Это кому как. По мне так - лжепророки оба.

Толстой, кажется, уже и родился с седой бородою.

Он патологически взрослый и даже, смолоду старый.

А Лимону всегда четырнадцать лет.

Он всегда "подросток Савенко". Главный мальчик во дворе.

Герой "Библиотеки приключений".

Эдакий Д,Артаньян харьковского разливу. Тип личности - глубокий инфантилизм. Существо ограниченной ответственности.

Сегодня ему под шестьдесят. Жизненный опыт этого человека уникален, и мало с чем сравним. Разве что, с тем же Толстым. Лимон отведал и сумы и тюрьмы, и войны, и голода.

Его любили уникально красивые женщины.

Он изведал в этой жизни практически все, и вот теперь развлекается бурной политической деятельностью.


Его маленькую шершавую газету "Лимонка", там, у "стены плача", где продаются оппозиционные, в основном профашистские издания, расхватывают мгновенно.

Тамошние бабки жалуются: "Замучили меня сегодня с этой "Лимонкой" опять. Есть "Лимонка"? Да с утра уж нету".

В "Лимонку" пишут талантливые люди.

В каждой "Лимонке" встречается пара странных спорных, но бесконечно живых текстов. А самое главное - туда пишет сам Лимон.

Он попал, куда-то не в свое время.

Еще один аналог Лимону - батька Махно.

Ведь за этими словами, которые для нас значат лишь какую то тачанку и рубку "с плеча", стоит серьезная политическая позиция, в чем то соприкасающаяся с толстовской.

Анархизм - это те же коммуны. Обидно и горько, что от Махны остались только эта тачанка и рубка.

А батьке Лимону как раз всего этого не хватает.

Настоящей Гражданской войны. Я думаю, что это, оттого что ему никогда не пришлось оказаться на войне всерьез.

То есть на своей войне, с которой ты не можешь уйти.

На такой войне побывал Лев Толстой. Побывали и Солженицын и Окуджава.

Наверное, вот так и получаются эти "долбанные гуманисты".

А Лимон многократно ездил на чужие войны. Не боялся, лез под пули.

Эдакий военный туризм.

Отсюда и происходит это подростковое отношение Лимонова к войне.

В частности, к Великой Отечественной.

Этим и объясняется его серьезный прокол, связанный и с названием партии и ее символикой.

Непонятно, как человек в здравом уме и трезвой памяти мог придумать в нашей стране название и символику, вызывающие ассоциации с немецким фашизмом.

Взрослый человек никогда не сделал бы такого, если бы он не хотел реально проповедовать идеи фашизма.

Лимонов и не расист и не гомофоб, это известно всем.

Он умеренный "антисемит бытовой" как, впрочем, многие уроженцы Украины.

Не в большей степени, чем тот же Солженицын. То есть, в данном случае "легкая форма болезни", весьма далекая от Гитлера-Гебельса.

Почему же такое вышло? Откуда взялось это слово "нацболы"?

Этот флаг - с белым кружочком на красном фоне?

Если говорить о поведении подростка, то все вполне объяснимо: на полочке у Лимонова стоит фотография молодой Лени Рифеншталь, кинорежиссерши, когда то воспевшей благородно-спротивную красоту Третьего Рейха. Русско-украинского подростка Савенко привлекает белокурая нордическая прелесть арийской идеи.

Не как идеи - именно как прекрасного театра.

Все эти стройные ряды викингов. Все эти трубы, флажки, фуражечки и тирольские шорты, ботинки и белые носки. Лимонов искренне поверил, что можно позаимствовать этот красивый театр. Взрослый человек сообразил бы - что может быть через триста лет и можно, но в ближайшие сто - явно рановато.

Кино, телевидение, живые очевидцы - мир не скоро избавиться от плохих ассоциаций, связанных с нацистской империей. Взрослый бы не вписался играть в такую сомнительную игру. А подросток Савенко вписался.

Теперь он понимает, что навесил на свою партию лишний груз - вообщем то не содеянных грехов.

Лимоновские нацболы по деяниям своим никак не напоминают боевиков Третьего рейха.

Вместо крови у них кетчуп, вместо пепла черная краска.

Нацболы все время сами себя приковывают, привязывают...

Вообщем бьют скорее их, чем они.

Например, незабываемая история с яйцами.

Нацболы кинули яйцо в Никиту Михалкова, протестуя против... кажется, он просил возврата имений русскому дворянству. Вместе с крепостными.

В ответ на это яйцо, Никита Сергеич, (по Тане Москвиной благорордный испанский идальго), вдарил ногой по физиономии пойманного нацбола, которого для удобства крепко держали два охранника.

Из этого яйца вылупилось наконец явное сочувствие к нацболам в среде простого народа.

В частности и у меня, как у яркого представителя этого простого народа.

Доводы и догмы, выстроенные Лимоновым - легко могут быть оспорены и разбиты. Практически любым мало-мальски грамотным взрослым человеком. Но его талант - вообщем то вещь неоспоримая.

Второе, что можно сказать в его защиту это, в реальной жизни, отсутствие у нацболов кровожадных замашек.

При наличие реально существующих скинхедов, которые заради всеобщего счастья рубят деток топором, нацболы предстают эдакими цыплятами, из которых батька Лимон выращивает конешно не Голубей Мира, но что-то вроде Орлов и Соколов Революции.

Той самой, которой им, нынешним Гаврошам и Козеттам, вроде, как и не досталось.

По мне, так и слава Богу, что не досталось, но я взрослая, и потому непопулярная пионервожатая - по крайней мере, у мальчиков.

А шестидесятилетний русский писатель Лимонов конечно же, любимый вожатый для многих ребят. Потому что он с ними одного возраста.

Я думаю, что победить Лимонова никогда не удастся каким нибудь "Идущим вместе", то есть тоже построенным. С ним - интересней.

" Петербург На Невском" декабрь 2004


"Священные монстры".

Ad marginem 2003


Одна из нескольких книг, написанных Лимоном в тюрьме.

Вообще с Лимоном и тюрьмой все вышло не в российской традиции, ну это когда, если уж власти на писателя рассердились, то ему положено либо совсем умирать, либо сидеть по-честному - полжизни.

Так было всегда, начиная с протопопа Авакума и вплоть до Синявского.

С Лимоном все вышло чисто по-западному: посидел писатель пару лет, вышел, обогащенный еще и таким опытом.

Книги, написанные им в тюрьме, почти все великолепны.

А не сядь он, ничего бы и не написал, потому что трудно совмещать бурную политическую деятельность с писанием прозы. Вообщем, хорошо, что сидел.

Но и хорошо, что вышел - получился как раз его любимый "дисциплинарный санаторий".

"Священные монстры" - это пятьдесят два коротких эссэ, о людях разных народов, эпох, профессий.

В основном - знаменитых, я, например, не знала только трех фамилий из списка.

Как обычно, Лимон смотрит на мир сквозь призму своего опыта, своего детства, он доверчиво обращается к каждому из нас, как к своему, как к понимающему, словно твердо уверен, что каждый его читатель - мальчик, родившийся в рабочем поселке под Харьковым в семье папы-энкаведешника и мамы домохозяйки.

Имеено к этому существу - к зеркалу, обращен искренний монолог писателя. Искренний и наивный.

Люди считают Лимона хитрейшим политиканом.

А я не согласна. Меня саму обвиняли, что "Бедная девушка" написана только для своих - питерских девиц богемного разлива. А мне-то казалось, что я обращаюсь ко всем людям на свете. Просто есть писатели, которые пишут для своего неведомого близнеца, предлагая всему миру стать этим близнецом. Но в своих 52-х эссэ Лимон пишет о таких разных людях, и сам он такой разный, что возмущаясь, ловя его на лжи, на подтасовках, в некоторых местах мечтая его - негодяя попросту застрелить, время от времени, вдруг натыкаешься на абсолютную точку схода, обнаруживаешь что произнесенное, сформулированное им - твое.

Оно - у всех разное, но я уверена, у каждого что-то да найдется.

Вот ко мне пришла певица, репетировать уличные народные песни, и я, открыв "Священных монстров" прочла ей из отрывка про Эдит Пиаф:

"... в том, что Пиаф, народная певица - достигла национальной сцены и сделалась певицей национальной, французской, можно только поаплодировать французской культуре. В России признание для певицы криминального романса невозможно. Наше официальное искусство обезжирено, чопорно, антинародно, его символ - изобретение 18-го века - костюмированная музыкальная сказка-балет...".

Это то, что я сама хотела бы сказать, громко прокричать всем-всем.

Лимонов непрерывно нападает на мифического Сытого Обывателя.

Еще Лимонов сильно наезжает на Господа Бога, именно, как тот самый, нужный и полезный дьявол-змей.

Змей-искуситель-провокатор.

Есть такой персонаж в иудаизме.

Там считается, что он нужен Богу, чтобы тот не расслаблялся: змей все время задает Творцу провокационные вопросы и тот должен шевелить мозгами, отвечать, опрокидывать позицию дьявола.

Лимонову добрый христианский Бог явно не дает покою.

Он пытается его опрокинуть.

И тем самым заставляет других талантливых молодых писателей, вставать на защиту и Бога, и традиционных ценностей и того самого обывателя, которого пока нет.

Я думаю, что талант Лимона и его явное богоборчество, романтизация преступления, преступника, бесконечная провокация - очень полезны для развития современной русской литературы. Процесс пошел. Отвечайте, ребята.


"Активист" сентябрь 2003

"САНЬКЯ" Захара Прилепина


Год назад в своем пост-нацбестовском обзоре я уделила книге Захара Прилепина "Патологии" немало язвительных и едких слов.

С неожиданным резюме:

"...Эту книгу я бы всем порекомендовала прочесть. Она - отвратительна. Еще более правильное прилагательное - тошнотворна. И в силу этого - абсолютно правдива..."


"Патологии" я восприняла именно так, как и должно воспринять правдивую книгу о войне интеллигенту-пацифисту - "с чувством глубокого отвращения".

Но поскольку умом меня Бог не обидел, я понимаю, что позиция вот такого элегантного пацифизма "в белых одеждах" хороша лишь в мирное время.

А за мир всегда надо предварительно заплатить войной.

То есть, кто-то должен заплатить - стоя в грязи и крови по уши.

И автор "Патологий" Захар Прилепин как раз побывал этим кем-то.

Несколько лет назад я написала, что Чеченская война закончится тогда, когда с нашей стороны на Кавказе начнут воевать только контрактники-профессионалы, но не только ради заработка, а еще и ради Имперской Идеи.

Для человека, искренне разделяющего Имперскую Идею - мятежные племена на границах - безусловные разбойники, разорители.

Прилепин - безусловно, человек, разделяющий идею Российской Империи.

Ради этой идеи он стал профессиональным контрактником.

"...Поехал по своей воле - в полном согласии со своей гражданской позицией. В те годы я был настроен куда более агрессивно. Имперски, если можно так сказать. И по сей день, я воспринимаю Россию как безусловную империю. Но ..."

Прилепин лично прошел сквозь кровь и гной и помойку и вышел из всего этого дерЬма - профессиональным писателем.

Война вылепила прозаика Захара Прилепина.

До этого существовал Евгений Лавлинский - поэт, журналист, выпускник филологического факультета Нижегородского университета.

Из стихов Лавлинского-Прилепиина:


"...для вас Империя смердит

а мы есть смерды

Империи, мы прах ее и дым

мы - соль ее, и каждые два метра

ее Величества собою освятим..."


Вот такой Кииплиг нижегородского разлива,

Но дальше уж совсем по-русски:


"...здесь небеса брюхаты, их подшерсток

осклизл и затхл, не греет, но горит

здесь каждый неприкаянный подросток

на злом косноязычье говорит


мы здесь примерзли языками, брюхом

каждой своей ресницей, каждым волоском

мы безымянны все, но всякий павший

сидит средь нас за сумрачным столом


так значит лучше - лучше как мы есть

как были мы и так, как мы прибудем

вот ребра - сердце сохранить, вот крест

вот родины больные перепутья


и лучше мне безбрежия ее

чем ваша гнусь, расчеты, сплетни, сметы

ухмылки ваши, мерзкое вранье

слова никчемные и вздутые победы..."


Нет, это уже никак не подверстаешь к определению "провинциальный Киплинг" -

это действительно на злом косноязычье говорит настоящий русский неприкаянный подросток.

Тот самый Санька, герой второй книги Захара Прилепина.


"Санькя" - книга тоже о мятежниках.

Только сторона автора в данном случае, диаметрально противоположена.

Если в "Патологиях" он - защитник Империи от мятежей на расползающихся окраинах, мятежей, которые можно именовать и по другому "национально-освободительная борьба", то в "Саньке" - автор, безусловно, на стороне мятежников, активно-агрессивной молодежи, которая недовольна положением дел в стареющей Империи.

Такого рода мятеж тоже имеет альтернативное название: "молодежное движение социального протеста", и это название уводит нас в Париж и Сан-Франциско 68-го года.


Меня удивляет постоянно упоминаемый в связи с активизировавшимся молодежным движением в нашей стране термин "оранжевые", вообще упоминание разного рода бархатных, апельсиновых и прочих цветошных революций.

Ничего бархатного в 68-м не было.

Были брансбойты с кипятком, были ряды полицейских, больше похожие на регулярную армию: в бронежилетах, шлемах и пластиковых масках.

И молодежная революция была вовсе не оранжевой, а по-прежнему - красной.

Бунтарей хватали за длинные хиповские волосы и разбивали физиономии о капоты машин.

Смертных случаев - действительно была мало.

Но крови - хватало. И тюремных заключений - тоже.

А в конце-концов были и танки. Просто приезжающие, например, на рок концерт и скромно стоящие за углом - так, на всякий случай.

Так выглядел молодежное движение протеста в Америке и Европе конца 60-х.

И такого рода "молодежная революция" вполне может произойти у нас.

Ничего оранжевого и не слишком бархатно.

Но по сравнению с вариантом, который рассматривает в конце своей книги Прилепин - это все же, детский утренник.

У Прилепина, на последней странице, неприкаянный подросток Саня Тишин сидит у окна захваченной мэрии, с нательным крестом во рту, с автоматом в руках и готовится отстреливаться от наступающего ОМОНа.

Вот такой конец.


И следующая сцена, ненаписанная автором, нам всем хорошо известна: матери приходят опознавать тела.

Вот эту сцену, оставшуюся за кадром, я почувствовала очень явно.

Инстинкт сопереживания заставляет увидеть себя там - среди этих матерей.

И, наверное, так же увидела себя там Светлана Лисина - один из членов Большого Жури, поставившая "Саньке" высшую оценку, благодаря которой книга вышла в шорт-лист премии "Нацбест".

Вообщем, на мотив Галича: "...заявляю я, как мать и как женщина..."


Захар Прилепин - конечно, никому не мать.

Но отец в свои тридцать лет - аж троим.

И это заставляет думать, что написанная им картина полной безнадежности - это все-таки, дань той, классической Русской литературной школе, в которой работает Прилепин.

Если в классической Советской литературной школе всегда происходила "борьба хорошего с еще более прекрасным", то про просто Русскую школу можно определить как "борьба ужасного с еще более кошмарным".


Классическая Русская Школа - вышедшая из украденных шинелей, из бедных Лиз, из бедных людей, из безумцев, грозящих кулаком Медному всаднику, из Бунина, Чехова, Куприна... и дальше, дальше, сквозь кривду Советской школы - вперед, иногда совсем тонким, но неисчерпаемым ручейком - это всегда слезы.

И непременно - бунт.

Бунт тихого человека.

У Прилепинского героя и фамилия такая Тишин.

Классическая "говорящая" фамилия для Русской школы.

Прилепин подобрал ниточку у наших "деревенщиков". Тех - 60-х, 70-х годов

недавно прошедшего века

Он начал писать, как будто бы с того места, где закончил Федор Абрамов.

Там, у Абрамова в последней части трилогии "Братья и Сестры" есть про то, как разбогатевшие наконец, сельские жители покупают своим детям мотоциклы.

А дети у них в джинсах, но какие-то нравственно заплутавшие. Или погоревшие.

"Санька" - повесть о парне из молодежной оппозиции, о рядовом нацболе.

Герой - городской парень из небогатой семьи. Но корни у него деревенские.

В какой то момент он едет в деревню, и там опять возникают эти "абрамовские" мотоциклы.

Продолжение. Как в кино.

Про то, как эти "заплутавше-погоревшие" пьют и разбиваются на своих мотоциклах.

Вместе с девушками, которых посадили сзади...

Работающие в Русской школе часто пишут о Третьих сыновьях - о тех, кому не досталось ни осла, ни мельницы... Да и кот - тоже сомнительный...

Обо всех этих погорелых и заплуталых обычно пишут люди, сами - не заплуталые и не погорелые, а наоборот довольно ясно и твердо стоящие на позиции, которую правильнее всего будет, наверное, назвать гуманистической.

Гуманистическая позиция это всегда сострадание, сопереживание.

Сострадание слезам и, как результат - сопереживание бунту.

Но если бунт 68-го года при всей его небархатности и неоранжевости - все же можно вообразить как нечто романтическое, интересное, как череду приключений, то прилепинский вариант, с последующим опознаванием тел, на приключение никак не тянет - тянет на реальную трагедию.

Русский вариант 68-го можно себе представить.

Будучи молодым человеком можно даже и возмечтать о "русском 68-м". Особенно, если ты из третьих сыновей.

Но матери, пришедшие опознавать тела вот этих своих, наших, третьих сыновей...

Этого никогда не должно произойти.


Если в первой своей книге Захар Прилепин свидетельствует о том - что уже к несчастию произошло, то во второй книге он предостерегает, от поворота событий чудовищного и совершенно нежеланного.

Кто-то уже упомянул что вот мол, таким автору представляется единственно возможный выход.

Ну конечно же, нет.

Не только автору, взрослому человеку, отцу троих детей, вот такой вариант не представляется выходом, но даже и герой Саня Тишин, человек молодой и незрелый, совсем не о таком завершении своей жизни мечтает и не к такому варианту стремится.

К концу книги события начинают развиваться неожиданно - они катятся как снежный ком. Страсти накаляются с двух сторон и приводят героев к ситуации - необратимой.

Но мне кажется, что вот эта книга, рассказывающая о трагедии, которой еще не случилось, сама по себе, магический оберег.

Когда-то Рей Бредбери написал "451 по Фаренгейту" - страшную книгу об уничтожении книг.

С книгами в мире по-прежнему полный порядок.

Теперь в Америке эта книга входит в школьную программу.

Я думаю что и "Санькя" когда-нибудь окажется в школьной программе.

Еще и потому что в этой книге возникает непопулярное слово "достиоинство"


В России всегда была готовность умереть за Родину. Если война.

А если мир? За самого себя, как личность?

Достоинство - есть готовность умереть за обиду. В том числе и за личную.

С этим в нашей Евразии всегда было плохо.

Именно это - достоинство, испокон веков в России, щедрой на другие замечательные качества, являлось дефицитом.

Достоинству не учили крепостных.

Не учли и помещиков. Не учили бояр, придворных.

Рабочих. Солдат.

При слове "достоинство" - нам сразу вспоминаются какие-то мифические гусары.

Кивера, ментики, стреляться с шести шагов... Вот и все достоинство.

А рядом - мужиков пороли. И студентов - пороли! За политику.

А потом политика переросла в Революцию, а достоинство так и не появилось

После Революции наоборот, сделано было все, что можно по окончательной отмене этой ненужной черты характера.

Да и слово такое не упоминалось. Оно всегда у нас было не в ходу.

В ходу был горьковский вариант: "Человек рожден для счастья как птица для подлета!" Древние говорили не так.

Древние говорили: " Человек рожден для достоинства".

Наверное, наконец, и у нас пришла пора для этого слова.


"Петербург На Невском" 2006


ИЗВЕСТНЫЕ ПИСАТЕЛИ РАЗВЛЕКАЮТСЯ С МАНЕКЕНЩИЦАМИ.


Недавно я организовала мастер-класс по эротической прозе. Учить должны были мужчины-писатели, такие зубры, как Вячеслав Курицын со своим соавтором Константином Богомоловым, Сергей Носов, Павел Крусанов и Александр Етоев, а учиться писательницы-дамы: я и две очаровательные барышни, которые в скором времени собираются одарить издательство "Амфора" романом "Маленькое рождественское дерево" из жизни петербургского фэшн-бизнеса.

Девушки действительно работают манекенщицами, но это не мешает им делать свои первые опыты в прозе.

Девушка Наталия читать отказалась, сказав что еще не нащупала свой подход к сложной теме эротики, а девушка Илона храбро прочла любовный рассказ, поразивший окружающих сочетанием традиционного девичьего романтизма с жестким порно.

Потом я прочла туманные пост-розановские размышления о том, зачем вообще эта ебля проклятая нужна, (одни слезы от нее), и уступила кафедру зубрам.

Двое - Крусанов и Етоев мероприятие сачканули, а другие двое - писатель Толстой и поэт Валера Земских пришли неподготовленными, так что читали только Курицын и Носов.


Курицын читал отрывки из своего последнего романа "Месяц Аркашон", написанного в соавторстве с тут же присутствующим Константином Богомоловым.

Перед чтением Курицын в очередной раз посетовал на то, что в русском народе окончательно ослаб эротизм и русский народ практически вымирает.

На мои слабые попытки возразить - он сказал, что русским писателям еврейского происхождения никогда не понять его боль и пусть ваще помолчат.

После этого Курицын начал читать отрывки из романа.

Сначала - о сексе, производимом языком с иностранной девушкой Эльзой. Потом с ней же - по обычному.

Потом о сексе между двумя мужчинами.

В этом отрывке звучала еле уловимая нотка авторского неодобрения. Все описанные автором безобразия происходили вдали от Родины в маленьком французском городке Аркашон.

Курицына сменил Носов.

Он читал опять о сексе языком с иностранной девушкой Катрин. Секс в романе Носова происходил в русской деревне и даже на русской печи, но девушка от этого отнюдь не становилась более русской. Как была "наши гости из-за рубежа", так и осталась.

Я знаю, о чем читал бы сачканувший Етоев: он читал бы эротическую кульминацию своего нового романа "Человек в паутине" - об оральном сексе с Рыбой Белугой.

Что касается неподготовленного писателя Толстого, то, как известно, его последний роман "Мой-Мой" традиционному посвящен сексу с Финской девушкой и с Самкой Оленя.

И после всего этого - они еще жалуются, что у них народ вымирает!


Мне кажется, что для увеличения численности русского народа, кто-то должен производить секс с русскими девушками, старым дедовским методом - вот Этой Самой Штукой и туда, в Ту Самую...

А тут что делается?

Немки, Финки, Белуги, Оленихи... еще и языком к тому же!

Распустились наши мужики.

Вырвались на всяческую свободу, все им теперь доступно, все виды извращений ведомы: от Скотоложества до Приставания к иностранцам, которое в старые добрые времена каралось от трех до семи.

Одна только девушка Илона-Жаркое Лоно своим жестко-трогательным порно, где все происходит между нею и красавцем-рокером, самым что ни на есть, традиционным способом, оставляет надежду, что народ все-таки не вымрет.

Было бы обидно потерять такой народ, по-прежнему замечательно талантливый.


"100% Красный" 2003


Американские голоса


ЗЕМЛЯ СЕЛИНДЖЕРА


"...Тебе - мой будущий Земляк..."

Эмили Дикинсон


Я получила Селинджера от собственной мамы.

Мне было четырнадцать.

На два года меньше чем герою его замечательной книги "Над пропастью во ржи" Именно так перевела переводчица Рита Райт. Перевела неточно, но гениально. "Над пропастью во ржи" - звучит сильнее, чем настоящее название книги Ловец во ржи"

На обложки была черно-белая репродукция: фрагмент картины американского художника Эндрю Уайта, странный, мальчик, остриженный под гребенку.

В мальчика нельзя было не влюбиться. Он был настоящий Холден Колфилд.

Я нырнула в эту книгу, и сразу открыла новую страну.

С тех пор "Земля Селинджера", одно из моих постоянных мест пребывания.

Вокруг меня многие ребята постарше часто навещали эту землю.

Селинджер - один из кумиров тогдашней продвинутой молодежи.

Он идеально попадал на наше тогдашнее безвременье.

На наше чувство духоты и нужду в форточках, на наше желание бунта. Селинлджер был одной их форточек. Из форточки дуло...


Бунтом, анархией, непоняткой... это для активных, для хулиганов.

А для пассивных, предпочитающих уход в себя, веяло мягким бризом дзен буддизма.

Вообщем, он подходил всем.


В той первой книге была повесть и несколько рассказов.

В повести "Над пропастю во ржи", автор, которого мы соединили с героем - был мальчик, школьник, из частной закрытой школы, из богатой семьи.

А в рассказах появлялась война.

Какая то непонятная, война, не вполне ясно, кого с кем.

Непохожая на телевизор... помню, что сержант кашлял.

Потом он получил отпуск, и опять никакой войны - Нью-Йорк, свадьба...

И все время, и в повести и в рассказах - отчуждение, героя, непонимание.


Потом была еще тоненькая книжечка из "Библиотечки "Огонька".

И там был рассказ "Дорогой Эсмэ с любовью и всякой мерзостью". Главным в рассказе опять была тема девочки. Дети, особенно девочки, у Селинджера это такие ангелы, помогающие затравленному обывателями герою.


Для меня его герои были проигравшими.

Примером "как не надо". Убивающий себя Симур Гласс.

Или жуткий мальчик- вундеркинд из дзеновского рассказа Томми.

Который объясняет журналисту, что вот он сейчас вероятно умрет, и ему это даже интересно, а насчет мамы-папы... нет их не жалко. Потому что они не понимают, как все это тут - понарошку...

Это "понарошку" мне совсем не подходило. И родителей Томми жалко и мещанскую жену Симора. И еще я, с детства учась быть художником, обиделась за главного художника вселенной, раскрасившего мир, по своему усмотрению.

Мне не понравилась телега про По Ло, спутавшего серую кобылу с вороным жеребцом, потому что он глядел "в суть лошади".

Я подумала, что если важна была только суть - все лошади были бы серыми.

Селинджер был моей любовью. Но даже и в четырнадцать лет я догадалась, что он скорее Младший Брат, нежели Учитель.


Потом пришла пора Селинджера и для моей дочери. Ей было тринадцать, и она жила в стране, где Селинджер введен в школьную программу.

Но моя Полина прочла "Над пропастью во ржи" сперва по-русски. Ту самую, полученную мною от мамы.

С мальчиком на обложке. И мы с ней обсуждали эту книгу.

Мы уже знали, что Селинджер давно живет отшельником, скрывшись от людей, никого не хочет видеть.

И тогда я впервые сформулировала именно для дочки, что Селинджер в роли гуру - может быть реально опасен.

Буддиста Джона Леннона застрелил человек с книжкой буддиста Джерома Селинджера в кармане.

И это - не случайность.

Я, тогда, предостерегая дочь, заметила у Селинджера еще одно: неприятие телесной любви.

Тот самый средневековый культ женщины - как Марии Непорочной. Девы. Девочки.

Нет, не Лолиты. Антилолиты. Алисы. Автор "Алисы" Льюис Кэррол это - "антигумберт". Это же можно сказать и о Селинджере.

Девочку предпочитают женщине не для того, чтобы с ней, с ребенком войти в интимную связь. Не из худших низменных побуждений.

Нет, именно из лучших, высоких. Именно для того, чтобы можно было не входить, вот в этот горячий и страстный мир "тела".

Девочка или монашка. В "Голубом периоде де Домье Смита" герой влюбляется в неизвестную ему монахиню сестру Ирму

Я мало что знала тогда о Селинджере.

Но достаточно чтобы объяснить Полине, что он хочет любить, он понимает, что надо любить, но он не умеет, не может любить. По какой-то неведомой причине этот человек - инвалид, душевнобольной.

Это не мешает ему быть гением, но Земля Селинджера - удивительная прекрасная - непригодна для жилья. В ней не построишь дом. Земля эта ползет как зыбучий песок. И дом, построенный на ней, непременно рухнет.


И вот предо мной лежит выпущенная "Лимбусом" книга - голос из рухнувшего дома.

"Камелот" - так называет дом, построенный отцом, Маргарет Селинджер, дочь писателя, автор мемуарной книги - "Над пропастью во сне".

Книга Маргарет Селинджер - толстенная. Скандальная. Я ее принесла читать своей маме - круг замкнулся.

Но маме она не понравилась. Не понравилась сама Маргарет.

Занятая собой и своими проблемами.

Я не согласна. В этой толстой книге оказалось достаточно места для всего:

и для внутренних "раскопок" самой Маргарет, сделанных в фирменном стиле жертвы великого учения дедушки Фрейда, завсегдатая кушетки психоаналитика, и для панорамы американской жизни 60-х и 70-х, старательно нарисованной женским пером, внимательным и многое замечающим.

И для совершенно честного изложения биографии Джерома Ди.Селинджера, для кусочка интереснейших мемуаров именно о нем.

В результате, я к Маргарет Селинджер отношусь хорошо.

И я благодарна ей за эту книгу.

И благодарна людям, подарившим ее русскоязычному читателю.

Эта книга - еще одно путешествие по зыбучим пескам Земли Селинджера.


Маргарет пишет, что всю жизнь главным для ее отца был поиск Своих.

"Ландсман" - это слово на идиш и по немецки значит: человек из твоей страны.

А по нашему - земляк, земеля, землячок.

Землячок - это важно. Он, тот, кто всегда тебя поймет.

"Парень из моего двора". С моей улицы. Из моей деревни. Из моего квартала.

Тут и Окуджава со своими "арбатством, растворенным в крови".

Тут и Евтушенко - вечный стрелочник со станции "Зима"

Тут наши "деревенщики" с их деревней

Тут и другой американский классик Вильям Сароян - так никогда и не порвавший свою армянскую пуповину.

Или Бредберри с его скромной, но бесконечной любовью к "земляничному окошку", на веранде викторианского старого дома в маленьком Городке.


И вот наш герой Джером Ди. Селинджер.

Кто он? Родом из какой земли? Где его "земели"?

Отец - немецкий еврей. Не из раввинов. Не из скрипачей, не из психоаналитиков.

Из лавочников. Из колбасников.

Успешная торговля мясом привела его в результате не куда нибудь, а в

Нью-Йорк-город на Парк Авеню. В место компактного проживания богатой белой, протестантской Америки.

Если бы хотя бы в Бруклин. В привычную еврейскую среду. В смешанную среду. В эмигрантскую.

Но когда есть деньги, снять квартиру на Парк Авеню - снимаешь ее на Парк Аавеню. В районе, куда поселилась семья, цветных не было вообще.

А евреев почти не было.

Но если есть деньги, отправить сына в дорогую школу - отправляешь его, например, в среднюю школу Макберни - "частное учебное заведение, принадлежащее к ассоциации молодых христиан".

При этом Селинджеры - не семья евреев-ассимилянтов, принявших христианство.

На следующий год после поступления в эту школу, Селинджер, проходит "бармицву" - торжественное тринадцатилетние по иудейскому обряду.

А еще через год мальчик впервые узнает о том, что его мать не является этнической еврейкой, что она - ирландка, принявшая иудаизм, ради брака с его отцом. То есть он - полуирландец.

Быть ирландцем или итальянцем в тогдашнем Нью-Йорке было немного лучше чем евреем или не дай бог, негром. Но все равно для Парк Авеню - это был "второй сорт".

В любом случае, к четырнадцати годам, голова подростка Селинджера уже до предела заморочена всей этой ситуацией.

Вопросы: "Кто я?" и "Где они мои - земляки?" приходят в эту голову, и уходят, оставшись без ответа.

И все это происходит на фоне предвоенной Америки тридцатых.

Америки - полного расцвета всех видов расизма.

Люди, хоть немного знакомые с историей этой страны, знают, что перелом в отношениях белых и черных, а также в отношении к евреям, произошел именно во время войны, а точнее там, на войне.

Именно вернувшийся домой солдат, побывавший в рукопашном бою, уже не мог принять раздельные места в автобусе.

- Этот черный парень рядом со мной бежал в атаку - умирать. Почему же ему нельзя теперь сидеть рядом со мной в автобусе?

Именно после войны белые американцы впервые активно начали поддерживать черных в борьбе за равные права.

На отношение к евреям, конечно же, больше всего повлиял фашистский вариант "решения вопроса". Но и совместный пуд соли, съеденный на войне - тоже сыграл свою роль.

Но все это случилось позже.

А тогда, в тридцатые, отец Селинджера поселил семью в районе, где найти землячка, такому как Джером Ди. было просто нереально.

Он - красавец парень, высокого роста и с белозубой, вполне голливудской улыбкой, тем не менее, ощущал себя изгоем. Чужаком.

У Селинджера, несмотря на ирландскую половинку, вполне жгучая семитская внешность. И нос - как положено жертве "еврейского вопроса".


Итак, Селинджер проводит свое отрочество в эпицентре чванливой, антисемитски настроенной белой нью-йоркской знати. То есть, лезет со свиным своим рылом в тамошний калашный ряд.

При этом родители мечтают о поступлении его в один из университеов "Айви Лиг" ( Лиги Плюща).

В хороших американских университетах в ту пору существовала процентная норма. Точно такая же, как в царской России, и впоследствии, в нашем Советском Союзе.

Такая норма, безусловно, противоречила американской конституции, и с ней пытались бороться. Но существовало множество обходных путей.

В результате, молодой человек, все-таки попавший вот в эти разрешенные "три процента" - конечно же, чувствовал себя в таком вот "восповском" университете белой вороной. И ни о каких земляках речи не могло быть.


Селинджер возненавидел этот мир - мир Парк Авеню и "плюшевых" университетов. А до этого - мир английских частных школ закрытого типа.

В конце десятого класса пятнадцатилетний Джером Ди. переходит в Вэлли Фордж, военную школу штата Пенсильвания.

Эта, чисто белая, закрытая школа, была очередной попыткой мальчика интегрироваться в среду англо-саксонского "коренного населения".

И именно эта школа стала частичным прообразом школы "Пенси" в "Над пропастью во ржи". В повесть перекочевали проблемы с которыми именно там пришлось столкнуться юному Селинджеру.

По окончании Вэлли Фордж Селинджер поступает в Нью-Йоркский университет.

Но после первого курса неожиданно уходит оттуда и устраивается массовиком-затейником на круизный корабль.

Вернувшись, он,несмотря на всю свою неприязнь к Лиге Плюща, записывается на писательский семинар в "плюшевом" Колумбийском Университете.

Он уже принял решение стать писателем, и такой семинар считает необходимым.

И в это время происходит первая публикация: рассказ "Подростки" выходит в нью-йоркском журнале "Стори".

Именно этот рассказ оказался и первой публикацией Селинджера в России.

В самом начале шестидесятых, он был напечатан в прогрессивном журнале "Сельская молодежь". Да, в короткую хрущевскую пору эта самая "Сельская молодежь" наравне с "Юностью" - была одной из распахнувшихся форточек, в мир зарубежной литературы.


Дальше Селинджера начинают печатать: у него берет рассказ "Нью-Йоркер", и еще пара известных журналов.

Ранние рассказы Селинжера - все о том же снобизме, о непонимании, об одиночестве, о человеке, которому трудно вписаться в окружающую среду.

И, конечно же, о хорошеньких женщинах, которые попались на пути этого одинокого и непонятого человека.

Мы не знаем, каким бы он стал, если бы так и остался там: на Парк Авеню, в уютных аудиториях Колумбийского. Наверное стал бы Успешным Молодым Писателем. Наверное, он нашел бы "своих" в среде прочих Успешных Молодых, поблескивающих очками...

Но тут его, по меткому выражению Марины Цветаевой "схватила за волосы судьба". Мы хорошо знаем эту Судьбу, схватившую многих, костлявую с косой... челкой и щеточкой усов. С каркающим голосом и романтическим именем Адольф.


Весной 1942 года Селинджера призвали в армию.

Джером Ди. загремел на вторую мировую войну.

И загремел "не по децки".


Двадцатилетнего рядового Джерома Ди. Селинджера сунули носом в самое пекло.

Прямо в эпицентр Ада.

Как выглядит эпицентр Ада - узнать легко. Но не из дантовой комедии.

Для начала из простой песенки на стихи Редьярда Киплинга, ее сочинили в наши шестидесятые, наши барды:

"Я был в аду, сорок дней, и я клянусь,

Там нет, ни жаровен, ни чертей

А только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог

И отпуска нет на войне..."


Пешим маршем Селинджер пошел пол Европы.

Осенью, зимой, весной.

Шел, утопая в снегу, или в хлюпающей грязи - в ботинках.

Но это только ворота Ада - пеший марш.

А про настоящий Ад лучше узнать из любого описания рукопашного боя, высадки морского десанта...

Из мемуаров штаб-сержанта Селинджера, вернее из военных рассказов Джерома ди Селинджера, давно уж переведенных, и изданных у нас.

Итак, рядовой Селинджер двадцати трех лет. Под номером 32325299...

Он заканчивает курсы и становится связистом.

Потом подает прошение в школу военных переводчиков и контрразведчиков. дальше его посылают в Англию, где он проходит специальную подготовку, агента контрразведки, перед решающим "Днем Высадки" союзных войск.

Об этом времени - рассказ "Дорогой Эсме...", его герой сержант Икс, это и есть сам автор.

Саму "Высадку" Селинджер описывает в других своих военных рассказах.


Американский штаб-сержант Селинджер высадился на гостеприимный европейский берег в июле 44-го, в составе Четвертой дивизии Двенадцатого Пехотного Полка.

Воевал почти год до самого 9-го мая 45-го.

Ему повезло выжить.

Только за первый месяц боев Двенадцатый Пехотный потерял

76 % офицеров и 63% рядовых.

Эти цифры говорят о том, какая война досталась Селинджеру.

В пехоте. В рукопашном бою.

Маргарет Селинджер пишет: "...Двенадцатый пехотный только что вышел из рукопашной, освободив город Шербур..."

К августу 44-го потери Двенадцатого Пехотного были уже 125 % от первоначального состава.


В конце августа Двенадцатый Пехотный вошел в Париж.

Там, в Париже штаб сержант Селинджер знакомится с Эрнестом Хэмингуэем

"Папа Хэм" был в ту пору военкором и жил в отеле Риц, Селинлджер пришел туда и показал метру один из своих военных рассказов.


Дальше Двенадцатый Пехотный идет через Францию и Бельгию в Германию.

"Идет" - то есть проходит с боями, отвоевывая кровью шаг за шагом.

Нас этим не удивишь. Мы, насмотревшись в детстве телевизора, хорошо себе представляем, как во время войны идет пехота. Но я сейчас не о нас.

Дальше наступает осень, а за ней зима, к которой Двенадцатый Пехотный оказывается совершенно неподготовлен. За месяц боев в Гюртгенском

лесу гибнет полторы тысячи человек, но примерно столько же просто замерзает в окопах, полных ледяной воды - без зимней обуви, без теплых шинелей, без одеял... и это - конец сорок четвертого.

Маргарет Селинджер цитирует слова из благодарности, которую прислал Главного Штаба в адрес Двенадцатого Пехотного: "непредвиденные в такое время года осадки..."

Время года - декабрь.

Маргарет Селинджер пишет, что основное бремя войны легло "не на плечи бравых пехотинцев как отмечено в благодарности, а на их ноги".

Кожаные ботинки. Те же самые ботинки, будь они неладны, которые мы встречаем у русского солдата, артиллериста Булата Окуджавы в повести "Будь здоров, школяр". Но там, на дворе 41-й год.

А для Двенадцатого Пехотного уже наступает сорок пятый.

В эту зиму, в окопах с ледяной водой, сержант Селинджер пишет стихи.

И посылает их в отдел поэзии журнала "Нью-Йоркер".

В первый день 1945-го Селинджеру исполняется двадцать шесть лет.

А полк продолжает идти из боя в бой.

В апреле их бросают на "зачистку".

Тут возникает множество военнопленных, и в обязанность сержанта Селинджера входит их допрашивать и решать их дальнейшую судьбу.

Последнее сражение Двенадцатого Пехотного произошло 2-го мая...


А дальше выживший Селинджер попадает в госпиталь с интересным диагнозом:

" боевое переутомление". Звучит вполне политкорректно.

Но в переводе на человеческий язык - значит, "поехал крышей и загремел в дурку". Его собираются мобилизовать. Но Селинджер рвется обратно в строй, и в результате, его выписывают.

Судя по рассказу "Дорогой Эсме...", все в том же "переутомленном" состоянии.

В рассказе сержант Икс получает от случайной английской знакомой, маленькой девочки Эсме, трогательное, забавно-вежливое письмо, в котором девочка желает ему "поскорее обрести способность функционировать нормально".

Дальше Селинджер замечает: "молодой человек был одним из тех, кто, пройдя через войну, не сохранил "способности функционировать нормально"


Так же как герой рассказа сержант Икс, сержант Селинджер подписывает контракт еще на шесть месяцев гражданской службы. Это служба - работа с предателями и военными преступниками.

Селинджер работает как агент американской контрразведки.

Он допрашивает людей, подозреваемых в сочувствии нацистам, и выносит им приговоры.

По долгу службы он слушает свидетельства. Он видит фотографии.

Все мы примерно представляем себе, чего навидался и наслушался молодой Селинджер.

Примерно. По хронике. По фильму Рома "Обыкновенный фашизм".

По вообщем то, одним и тем же кадрам. Одним и тем же фотографиям.

По кадрам и фотографиям, которые специальная комиссия психиаторов сочла возможным "допустить до рядового зрителя".

Такая комиссия работа на фильме "Обыкновенный фашизм". Просмотрела огромное количество материала. И сочла возможным к допуску - одну десятую часть.

Про остальное психиатры вынесли решение: "Людям это видеть нельзя".

То бишь - "У людей съедет крыша".

Джером Ди. Селинджер по долгу службы все это, неразрешенное к допуску, видит.

Видит, уже после того, как побывал в дурке, про причине переутомления своей бедной головы.

После того, как он из этой дурки, недолечившись вышел.

И все это приводит к тому, что он из дурки, так и не вышел.

Селинджер вернулся со Второй Мировой Войны человеком слегка свихнувшимся.

Человеком, остро нуждающемся в психиатрической помощи, в психологической реабилитации.

И это ясно видно всем, окружающим его.


А вот дальше начинается вторая часть этой драмы.

Частично описанная самим Селинджером.

Его герои, вернувшиеся с войны, выжившие в Аду...

Они непохожи на героев, например, Уильяма Сарояна.

Те возвращаются в свои маленькие городки, к простым людям, которые способны к сопереживанию, и для которых, каждый вернувшийся солдатик - герой. Маленький Герой вот этого маленького Городка.


Но герои Селинджера возвращаются в мир преуспевающего Большого Нью-Йорка. В мир, где, в сущности, не было войны. Где ее не заметили.

В мир, где окружающим конечно, ясно, что вот этот парень - псих, а чего он псих, с чего он псих - вообщем, непонятно.

И где он был, что делал, последние пару лет - тоже не совсем ясно.

Ну да солдаты, герои, доблестная Победа нашего американского коллективного Витязя, над каким-то там - заокеанским коллективным Змей Горынычем.

История случилась хоть и недавно, но где-то там, в Тридевятом Царстве.

Стало быть, она - сказочная. И герой должен быть нормальный сказочный: Храбрый Витязь.

А тут почему-то - псих.

Догадаться о том, что происходит с Селинджером, в первые послевоенные годы, можно, читая его рассказы.

Героев Селинджера тащат к психоаналитикам, обвиняют в неадекватности.

Эта тема - основной конфликт серии рассказов о семье Глассов.

В результате, его любимый герой Симур Гласс кончает жизнь самоубийством.

Он стреляет в себя, доведенный до отчаянья непониманием, неприятием, невозможностью интегрироваться в мирное послевоенное общество.

И вообщем, я его понимаю.

Понимаю его нежелание идти к психоаналитику. Потому что человека, прошедшего Ад, вряд ли сможет понять человек, Ада не нюхавший.

И именно поэтому в психиатрии существует такое понятие как "Группы поддержки".

"Группа поддержки", объединяет людей с одинаковой психологической проблемой для общей групповой психотерапии.

Этот метод - сравнительно молодой. И в Америке он появился в послевоенные годы, а к нам, в Россию пришел и вовсе недавно.

Но, тем не менее, я могу с уверенностью сказать, что у всех русских солдат вернувшихся с войны, эта самая "группа поддержки" была.

И не только у солдат. Она была и у женщин, выдержавшихся на себе тыл.

И у тех, кто пережил плен. И у тех, кто был под оккупацией.

Все послевоенные годы - у нас в стране бесконечно писали и говорили об этой Войне. Фильмы, посвященные Войне, без конца шли в кинотеатрах, а с появлением телевидения, не сходили с "голубых экранов".

По несколько раз в день каждому жителю Советской России напоминали о том, что " У нас была Война. Тяжкая Война. Наши мужчины умирали на поле боя. Наши женщины сгибались под тяжестью непосильного тылового труда.

Наши эшелоны с эвакуированными бомбили. Наших людей гнали в концлагеря. Наши танкисты горели в танках..."

Нас постоянно ежедневно заставляли вновь и вновь заглядывать туда, в Ад. Чтобы мы не забывали о том, что это было. И каждый день вот эта небольшая "экскурсия в Ад" кончалась одним и тем же оптимистическим выводом: "Весь этот наш совместный четырехлетний военно-тыловой Ад кончился Победой. Значит, мы прошли его не зря".

Трудно представить себе более удачный вариант"Группы поддержки".

В течении долгих лет, вот этой самой "Группой поддержки" была вся страна.

И звучало бесконечное "мы". Именно Война была для жителей Советской России главной святыней и главным обедняющим.


Ничего похожего, вернувшийся в Нью-Йорк Селинджер - не встретил.

Ветеранские "Группы поддержки" возникли в Америке позднее, во время Вьетнамской войны. Вот эта война - война спорная, расколовшая общество на две части, она была Америкой активно замечена.

И можно сказать, что по вьетнамской войне в "Группе поддержки" участвует вся страна.

Но Вторая Мировая - при всей ее ясности, именно с нравственной точки зрения, для американцев - нечто неясное, туманное, размытое в учебниках истории.

Не следует забывать, что для нас эта война закончилась знаменем над Рейхстагом, а для Америки - атомным грибом над Хиросимой.

И как раз, с нравственной точки зрения, этот гриб - совсем нехорошая история.

Я думаю, что именно этот гриб заволок туманом Вторую Мировую для Америки.

В учебниках истории, у Америки вышла своя война, и в основном, с Японией.


Но сержант Селинджер из Двенадцатого Пехотного провоевал год на нашей войне. В Европе, в окопе. В пехоте , в грязи, в крови.

Америка и Россия напоминают мне двух мальчиков, которые борются за лидерство во дворе. Борются хитро, каждый старается перетянуть на свою сторону побольше мальчишек. Собирает себе "войско".

При этом они все время оскорбляют и всячески дискредитируют друг друга.

Но при появлении настоящей шпаны, как ни странно, эти враждующие лидеры объединяются.

Вот сейчас снова заговорили о Холодной Войне.

Об Американской Угрозе.

Насколько я понимаю, разговоры о русско-американской войне идут уже сто лет. То затухают, то вспыхивают.

И угольки в этот костер радостно кидают с обеих сторон.

И с обеих сторон, почему то не хотят вспоминать тот простой факт, что за все это время русский солдат встречался с американским лишь единожды.

И встречались они на Эльбе. Там они крепко обнялись, и кадры хроники запечатлели для нас это объятие.

Но политикам все это ненужно и неинтересно.

Поэтому Холодная Война по окончании Второй Мировой вспыхнула с новой силой.

Кто-то невидимый, как будто перевел рычаг, и вся история Второй Мировой для Америки сосредоточилась на противостоянии с Японией. Пирл Харбор заслонил собой и Эльбу, Гюртгенский лес и Двенадцатый Пехотный полк.


Вернувшийся с войны сержант Селинджер вновь не нашел "землячков".

На войне они были. Но на Парк Авеню он вернулся один.

Вокруг него был мир совершенно чужой и совершенно равнодушный, к тому, что он пережил.

Америка, как известно, расцвела и разбогатела на этой войне. Его опыт, опыт выживания в Аду был не нужен и неуместен в американском послевоенном Раю.


Итак, человек с поехавшей крышей, псих, нуждающийся в реабилитации и не имеющий "Группы поддержки".

Вот она, история Селинджера.

Дальше ему остается только повторить поступок Симора Гласса и уйти из этой жизни, от людей, которые его не понимают.


И Селинджер уходит. Не из жизни, но от людей.

Вся его дальнейшая очень долгая жизнь - это все более и более глубокое погружение в чащу.

В лес, в пустыню, в глушь - все дальше и дальше...

Поначалу он все еще надеется найти себе "землячка".

Селинджер женится на самой хорошенькой девушке, которая попадается ему на глаза. Как всегда в таком случае, он уверен, что женится по любви.

Дальше он тащит эту голубку в чащу леса. В старый пустой дом, без горячей воды и отопления.

И там заводится аж двое детей. Вот тех самых, о которых мечтает Холден Колдфилд.

Завести детей и ловить их над пропастью во ржи.

Да, красивая картинка: дети играют, бегают во ржи, над пропастью. А его работа их ловить, чтобы они не срывались в пропасть.

Но ведь пока он ловит одного, там может в это время сорваться другой!

А не проще ли там поставить какой-нибудь забор?

Или вообще отвезти этих детей играть в другое место?


Первая жена, Клэр Дуглас, прелестная бабочка, пойманная Селинджером в сачок и перенесенная им все с той же Парк Ввеню в глухой лес Вермонта, не сдюжила предложенную им жизнь, с двумя детьми и без горячей воды. Семья развалилась.

И дальше Селинджер начинает жить в своем лесу один.

Поиски "землячков" продолжаются.

Маргарет Селинджер пишет том, что еще при их совместной жизни он успел нырнуть во все возможные культы, верования и разного рода "измы".

Дзен буддизм, Веданта, Крийя-йога, "христианская наука", сайентология, гомеопатия, иглоукалывание, макробиотика... это все семья прошла еще до развода.

В какой-то момент Селинджеру немало хлебнувшего от антисемитизма, пришлось впервые столкнутся с расизмом ортодоксального еврейства. Именно тогда, когда кочуя по разного рода "измам", он доверчиво потянулся к родному иудаизму, пытаясь найти "земляка" в среде ортодоксальных раввинов. Там его быстро отшили, поинтересовавшись девичьей фамилией матери.


В какой-то момент, через восемь лет после развода с Клэр Дуглас, в его жизни появляется еще одна женщина. Похожая на тринадцатилетнюю девочку, восемнадцатилетняя студентка литературной программы Йельского университета Джойс Мейнард. Селинджеру в ту пору - пятьдесят четыре. Она выдерживает рядом с ним совсем недолго.

И дальше, еще через двадцать одиноких лет, семидесятилетний Селинджер находит следующую любовь: молодую медсестру Колин.

Эта женщина до сих пор с ним. Селинджер, так же как и другой американский классик Бредберри, по прежнему жив и здоров, да продлит Господь его дни.

Разница у него с нынешней женой в пятьдесят лет.

Я думаю что женщины, готовые разделять одиночество очередного "великого отшельника" находятся везде и всегда.

Но, скорее всего Селинджер вышел из Второй Мировой с еще одной проблемой.

Его странная, в молодые годы, неприязнь к телесной стороне любви, это, наверное, следствие все той же неизлечимой душевной травмы.

В современном мире уже всякий знает, что почти все причины физической мужской слабости находятся в области психологии и душевного состояния.

Селинджер - чисто внешне, персонаж вполне голливудский - эдакий высокий красавец, типа молодого Роберта Дениро.

И конечно, несоответствие вот этой "суперменской" внешности, внутреннему "боевому переутомлению" оказалось шоком для его молодой жены Клэр.

И вероятно, для второй жены Джойс тоже.

Я думаю что эта ранняя "переутомленность" явилась для Селинджера еще одной болевой точкой в отношениях с миром.

Именно из этой точки берет начало его "средневеково-менестрельное" отношение к взрослым женщинам, и бегство от физической близости в любовной жизни. Такое бегство не помогает налаживанию близости духовной, если речь идет о жене.


Последний, нынешний брак семидесятилетнего писателя с совсем юной девушкой-медсестрой, брак уже никоим образом не предполагающий соединения супругов для продолжения рода, оказался удачнее прежних.

Ну, понятно, что юная Колин решила жить с великим писателем, чтобы стать ему няней, сиделкой и другом.

Встретил ли он в ее лице, наконец, того самого "земляка", о котором мечтал всю жизнь?

Когда-нибудь мы об этом узнаем. Селинджер, сидя в своей "башне из слоновой кости" все эти годы что-то пишет.

Пишет какое то бесконечное Послание к людям.

Пытается с ними объяснится, и что-то им объяснить.

И ему все время кажется, что он написал не так, не то.

Что его опять не поймут.

История Селинджера похожа на древнегреческий мифо царе Сизифе, который вкатывает камень на вершину горы. И всякий раз камень скатывается вниз.

Но царь Сизиф был наказан за гордыню.

А за что наказан честно воевавший штаб сержант Джером Ди. Селинджер? Непонятно...

Остается надеяться, что он все-таки счастлив там, в своем лесу с молоденькой медсестрой.

Селинджер по прежнему - один из моих любимых писателей.

Хотя я давным давно догадалась, что все, написанное им - это бесконечные "записки сумасшедшего". Прекрасного сумасшедшего. Наверное, в российской традиции правильнее назвать такого человека юродивым.

Американский юродивый, бывший храбрый сержант, живет в лесу с рыжеволосой сестрой милосердия, девушкой Колин,

пишет свое загадошное Послание и, наверное, готовиться к встрече с самым главным Земляком...


Рей Бредбери

"В мгновение ока"


Эксмо 2004


В четырнадцать лет мне впервые объяснился в любви молодой человек.

Он был уже старый и опытный - целых аж шестнадцати годов от роду.

И вот как это объяснение в любви звучало:

- Я стоял в коридоре и, как обычно, думал, о том, как же я ненавижу эту школу. И что я должен ходить сюда еще целых два года. От этих мыслей - жить не хотелось. И вдруг я увидел, что на подоконнике сидит девочка в красных чулках и читает "Вино из одуванчиков". И тут я понял, что наша школа, в которой есть вот такие девочки в красных чулках, читающие Рэя Брэдбери - это офигительное место и просто счастье, что я еще два года буду ходить сюда!


Рэй Брэдбери - Гуру и Пророк.

Те, кому суждено влюбиться, узнают по нему друг друга. Родители передают его детям.

Дети - своим детям.

Брэдбери пророк - новозаветный, для всех.

Для него несть ни эллина, ни иудея.

Члены Секты Брэдбери - не различают пол, возраст, вероисповедание и культурную принадлежность.

Звание - человек.

Место жительства - Земля.

Культурная принадлежность - принадлежность к культуре. Вероисповедание - мудрость и добро, общечеловеческая правда и внутренняя свобода.

Ну и, конечно же - вера в чудеса, иначе какой же это Брэдбери!

"В мгновение ока" это книга-фокус.

Так утверждает сам автор.

"... Я делаю вид, что занят чем-то будничным, но стоит вам на секунду отвлечься - и в мгновение ока из моей шляпы появятся два десятка ярких шелковых платков..."

А ведь мы действительно отвлеклись.

Мы забыли о старике Брэдбери, и не на секунду, а на целую вечность.

Некоторые вообще считали, что он давно помер, другие почему-то решили, что он заодно с Сэлинджером, ушел в Буддизм, и где-то помалкивает, углубившись в медитацию.

И даже как-то было спокойно и хорошо - известное ведь дело: хороший Пророк - молчащий Пророк.

Даже если он и не в своем Отечестве, а в соседнем.

Но вот мой персональный гуру, Хвост утверждает, что правильное поведение для Пророка, это когда он на старости лет - живехонек, хулиганит, показывает фокусы и скачет по горам.

Рэй Брэдбери - живехонек.

Не знаю, скачет ли он по горам, но точно - показывает фокусы, (вот они - два десятка новых рассказов, ярких шелковых платков) и хулиганит!

Ну, как иначе назвать, например, рассказ "Убить полюбовно", о старичках-супругах, которые держат пари: кому из них удастся первым спровадить на тот свет дрожащую половину. Или рассказ "Пять баллов по шкале захарова-рихтера", на полном серьезе пытающийся убедить нас в том, что все войны на свете спланированы архитекторами, и что города специально строят в сейсмически опасных местах, потому что архитекторы всегда хотят, чтобы города разрушились - и можно было строить по новой.

Шелковые платки в этой книге - на любой вкус.

"Прыг-скок" - история, как раз, о первой любви.

О первом поцелуе. Все очень просто: мальчик и девочка спрятались в дупле от дождя.

Удивительно - как он это делает.

В этом его осторожном первом поцелуе больше эротизма, чем во всех физиологических откровениях Апдайка вместе взятых.

Вот кого я окончательно и твердо не люблю.

Апдайк - это ихняя Улицкая. Они абсолютная парочка.

И лицом, кстати, схожи, как Братец Иванушка и Сестрица Аленушка.

Очень похожие писатели.

Именно своей патологической физиологичностью.

Они философствуют, у них описания природы, размышления о смысле жизни, но вот, я только что прочла про какую-нибудь очередную кровоточащую шейку-матку у Улицкой, и так мне тошно стало, что никакую уже правду-матку я не хочу из ее рук принимать.

Или Апдайк, с его вечными чирьями, фурункулами, бельмами, псориазами, астматическими приступами, засохшей яишницей вокруг губ, капустой на усах и прочими особыми приметами, которыми он без устали снабжает своих лирических героев.

И вся эта толпа нерях и калек, напоминающая массовку из "Иисуса Супер Звезды", в сцене " Потрогай меня!", у Апдайка непрерывно занята насыщенной личной жизнью и телесной любовью, являя собою крайне неаппетитное зрелище...

У Братца Апдаюшки и его русской Сестрицы Улитушки, я знаю, какие фокусы: они распиливают живых женщин на кусочки, сжигают невинных лилипутов, а бедных девушек заставляют плеваться жабами, пыхать огнем и глотать кинжалы.

Я такие фокусы ненавижу с детства.

Меня, с шести лет, в Цирке всегда родители крепко держали, потому что я рвалась на арену - защищать всех несчастных Ассистентов Фокусника.

У меня дядя - циркач, и я в антракте успевала познакомиться со всеми лилипутами и приготовленными к распилке Бедными девушками, и конечно, я не могла потом спокойно отдать их на растерзание.

А у старика Брэдбери - совсем другие фокусы.

Шляпа - Страна Чудес.

Белые кролики.

Шелковые Платочки.

Сизые Голубочки.

Лютики-цветочки...

Те самые, которые одуванчики.

И эта, новая книга - опять глоток из той самой, с детства знакомой фирменной фляжки: мы снова наливаем себе по стаканчику Вина Из Одуванчиков.

На летней лужайке.

От всей книги - ощущение летней лужайки.

Начиная с обложки.

Такой зеленой и такой желтой.

И бабочки. По всем страницам - бабочки.

На летней лужайке, в рассказе "Разговор в ночи" герой встречает плачущую юную незнакомку и ... не скажу, кто она, иначе фокус не получиться.

Вообще не стану больше рассказывать, о чем эти историии. По-моему, нечестно доставать из чужой шляпы даже и кончики платков, или кроличьих ушей.

В конце концов, это ведь известная шляпа - шляпа мистера Брэдбери, и вы примерно представляете себе, чего от нее ждать.

Важно, что к своим восьмидесяти пяти, он не изменился.

Крыша у него не съехала.

Душа не протухла.

Мозги не прокисли.

И стекла очков не запотели.

Он, по-прежнему, говорит со всеми нами - членами своей секты.

По-прежнему, об очень важных вещах.

Своим негромким, но глубоким голосом.


Новая книга Бредберри, выпущенная "Азбукой" радует, еще и культурой книги.

Нет раздражающе невежественных ляпов в преводе. Комментарии сделаны самой переводчицей, и они выглядят очень достойно и пристойно.

Вообще вся эта книга преисполнена любовью и уважением к Старому Фокуснику.

Совершенно очевидно, что все люди сделавшие ее, переводчица Елена Петрова, художник Дмитрий Райкин, редактор Александр Гузман - члены секты Брэдбери.


Каждый, конечно же, найдет самый свой рассказ в этой книге.

Для меня это "Другая дорога".

Меня тронуло сходство сюжета о городской семье, случаянно заехавший в брошенный умерший городок, с точно такими же русскими историями, о заброшенных пустых деревнях.

Все похоже - только у нас это всегда Старуха.

Она уговаривает горожан купить избу.

Она описывает прелести природы и тишины.

Она мечтает ком-то, кто сможет разжечь уже огонек жизни в ее угасающей деревне.

Мы такое читали и не раз.

И в жизни мы тоже сталкивались с этим.

Проезжали по этим деревням.

А многие из нас и покупали когда-то за бесценок эти избы.

И вот - точно такой же сюжет.

Только не деревня, а крошечный городок с бензоколонкой и бакалейной лавкой.

И единственный житель - Старик.

Вообще, если символом России сегодня по-прежнему является вот такая, Деревенская Старуха, северная славянская православная Старуха, то символ Америки - это белый Старик-протестант из крошечного Городка.

Он постоянно возникает именно, как символ, и в стихах, и в прозе, и в кино.

Вот совсем недавно, у нас по телевизору был фильм Роберта Альтмана, снятый по знаменитой газетной истории: о старике, лишенном (по возрасту) водительских прав и, поэтому, отправившемуся навестить своего брата на машинке для стрижки травы.

На этой машинке Старик отмахал полстраны. Чувствуя приближение смерти, он поехал мириться с братом, с которым много лет не разговаривал.

Об этом старике были статьи. Написали поэму. И вот - кино.

Такой Старик - он и есть Америка.

Американская - идея.

Мужская.

Никто не хочет принимать в расчет все эти "фашыстские" теории о том, что народы, культуры и страны бывают мужские и женские.

Выбросили на помойку вместе с преступлениями "Третьего рейха".

Но нельзя выбросить и отменить природу.

Америка, теснимая со всех сторон разнообразнейшей "эмигрой, по-прежнему английская идея.

Абсолютно мужская. И вообщем - непоколебимая.

Вот он, ихний Старик - он еще живой.

Он растил кукурузу в Айове, он шел Маршем Голодных во время Великой Депрессии, он стоял за конвейером в Чикаго, он стоял в очереди за бесплатным супом, он дробил камни в Индиане, он получал пособие по безработице в Нью-Йорке, он пошел на войну и стал солдатом.

Там, на Эльбе он однажды обнялся с русским солдатом, мужем нашей Старухи.

Разная судьба: тот солдат так и не вернулся в свою деревню, если и выжил на войне, то пошел Иван Денисычем в лагеря и там уж не выжил.

А у жены - будущей Старухи безработицы не было. Сплошная работица - и никакого тебе бесплатного супа.

Что с ними дальше было?

Мир. Покой и бедная старость.

Там, в Америке - тоже бедная.

Я там прожила три года среди настоящей Белой Бедноты.

Они, надо сказать, сильно злые.

Гораздо злее и нетерпимее наших деревенских бабок.

Это для них писал когда-то Брэдбери свои "Марсианские хроники".

О Чужом, Нездешнем. О Другом.

Другой - это ведь от слова "друг".

Странно, да?

При общечеловеческом отношении к любому другому, почему же мы не говорим врагой ?

В английском такого нет - там пришелец, странник.

Или - отличающийся.

Мужчина и женщина - они такие, другие друг другу.

Но, получается быть близкими.

Иначе бы давно мы вымерли.

А как же быть с разными народами, культурами, с разными формами в которых Бог являет себя разным племенам?

И как изменить в собственном сознании Чужого на Другого?

Чужой - всегда не к месту. Чужого - надо убрать.

Такое Окончательное Решение Вопроса.

Убрать из дома, района... Улицы. Города. Страны.

Из Божьего мира.

Почему-то некоторым кажется, что это сделать это проще, чем научиться видеть

в Чужом - Другого.

Научиться жить рядом.

"Марсианские хроники" - история колонизации, завоевания, обретения Земли Обетованной, еще и об этом.

О том, что необходимо нащупать как можно больше общих точек.

Общих для всякого, называемого "человек".

Рэй Брэдбери - это не только фокусник.

Он еще и доктор-иглоукалыватель.

У него удивительный талант находить эти точки и втыкать в них невидимые глазу иголочки.

От них чувствуешь боль. И даже выступают слезы иногда.

Так вот и происходит альтернативное лечение души.

Из двух десятков рассказов в этой книге, примерно половину смогла бы понять и полюбить вот та самая деревенская старуха, наша Родина-Мать, даже и не заметив, что они про Америку, если бы не имена и географические названия.

Рэю Брэдбери восемьдесят пять.

И он - все служит свою пророкову сверхсрочную.

Сказочник, фантаст, он нигде не говорит о Боге.

Но, в отличие, от бравирующего атеизмом богохульника-язычника Апдайка, или ушедшего в буддийскую равнодушную безответственность Сэлинджера, Рэй Брэдбери писатель очень христианский.


"Русский журнал" апрель 2004


Брет Истон Эллис "Американский психопат"

Эксмо 2005


В 1991-м году появилась книга, совершившая в общественном сознании что-то вроде АнтиЯппи революции, результатом которой было обозначение прошедшего десятилетия как "Гнилых Восьмидесятых Поколения Свиней".

Вот так американцы умеют сами себя припечатать.

Может потому, и являются самой преуспевающей нацией на свете.


Книга молодого писателя Брета Истона Эллиса называлась "American psycho" и по-русски название переведено как "Американский психопат".

Еще лучше было бы просто "Американский псих".

Но, на самом деле, в названии кроется игра слов, правда понятная только интеллектуальной элите.

В "белом" американском английском отсутствует слово "душа". Есть "спирит" - дух. И есть "соул", это как раз "душа", но слово это, пришло из "спиричуел", поэзии американских негров. Получается что вербальное обозначение "белой души" отсутствует.

Но в высоком "университетском" английском очень распространены латинизмы и возможно употребление слова

"сайхо" (psycho) - в его древнегреческом смысле - "душа". Так что можно трактовать название романа и как "Американская душа".

Кстати, наш Лимонов, который конешно же обожает эту книгу, назвал свой сборник эссе "Русское психо" - уже однозначно пользуясь этим термином, именно в смысле "душа".

Брет Истон Эллис - младше меня на четыре года.

Это одно поколение - поколение Х.

Оно же и поколение Яппи.

Тогда, в начале девяностых, я, не желающая читать по английски, так и не прочла эту книгу.

Но я была единственной, кто этого не сделал.

Все вокруг читали. И все вокруг говорили только о ней.

Быстро сняли кино - не очень плохое, но совершенно извратившее идею автора.

Я прочла "Американского психа" только в этом году.

Его перевели - прекрасно.

Но, судя по предисловию и текстам на задней обложке - сами издатели не вполне понимают эту книгу.

Эта книга, которую, можно назвать "Энциклопедией Яппи", безусловно, заинтересовала издателей, только по причине того, что в ней рассказана история серийного убийцы, с огромным количеством реалистических подробностей.


Неправильная трактовка Истона Эллиса заключается, во-первых, в утверждении, что он написал сатиру на Яппи.

Да, так кажется всем, кто никогда реальных Яппи не видел.

Ну, это все равно, что утверждать, будто бы Зощенко писал сатиру на советского человека. Так считал Жданов.

Но мы то знаем, что Зощенко - глубокий реалист.

Просто его герои - люди, реально являющиеся сатирой на род человеческий.

То же самое можно сказать и о Яппи.

Яппи это сатира на человека.

А Истон Эллис всего лишь дал их точнейший фотографический портрет.

Второе неправильное убеждение - это то, что сам Истон Эллис, тоже один из Яппи, что мясорубка и скотобойня главного героя - это и есть затаенные мысли автора.

Но автор показывает нам не преуспевающую сволочь, не обаятельного убивца в костюме от Армани, с элегантной прической - некий тайный пример для подражания.

Нет, постепенно, от страницы к странице, мы наблюдаем все больший и больший распад человеческой личности, в том числе и на чисто физическим уровне.

В конце перед нами абсолютный лузер, человек, пьющий собственную мочу и поедающий экскременты, перемазанный мозгами и кровью, сидящий в квартире, полной разлагающихся трупов, среди гудящих мух...

Все это крайне непривлекательный и негеройский образ.

Зискинд в "Парфюмере" - все же, как ни крути, рассказывает нам о гении.

И мир ужасного Гренуя - это мир красоты, таланта.

А мир Патрика Бейтмена - американского психа, постепенно превращается в отвратительную гниющую жижу.

И тот факт, что его так до конца книги никто и не поймал, и что он по-прежнему приходит из воняющей квартиры в чистенький офис и по-прежнему ходит по ресторанам с коллегами, вовсе не говорит об аморальности книги.

"Американское психо" не детектив.

Это - притча.

И, в данном случае, автору совершенно не важно, пойман убийца или нет.

Более того, книга написала таким хитрым способом, что у читателя есть и некий альтернативный вариант - представить себе, что Патрик Бейтмен - преуспевающий Яппи-финансист, на самом деле, никогда никого не убивал и не мучил.

Все эти ужасы - лишь картинки у него в мозгу, мечты, им создаваемые и постепенно, им же и разрушаемые.

Все это, лишь попытка пресыщенного сознания, придумать какой-нибудь новый путь к удовольствию.

И, в конце концов, уже сочинив себя, вот такого грязного, полоумного, среди мух под кроватью, герой приходит в выводу, которой и является последней фразой книги:

ЭТО НЕ ВЫХОД.

Вот что, собственно, и хочет сказать нам автор.

Это не выход, и выхода из Колеса Потребления, в которое загнали себя Патрик и его товарищи - вообщем то нет.


Действие книги развивается постепенно.

Читатель имеет возможность узнать о Яппи все.

Что они едят. Как одеваются. О чем разговаривают.

Вообщем то этой книгой можно пользоваться для составления гардероба, или как кулинарной книгой.

Хотя я сомневаюсь, что кто-то захочет это делать, дочитав ее до конца.

Даже просто, к прочтению, я могу порекомендовать ее только людям с очень крепкими нервами.

Мало того, что Зискинд рядом с этим - детское чтение.

Но и Маркиз де Сад - отдыхает.

Пожалуй что, по степени ужаса, "Американского психа" можно сравнить только с русской книжкой "Товарищ убийца". Это книга о Чикатило с протоколами всех допросов и судебных заседаний.

Так что, смотрите сами, в силах ли вы такое читать.

Мне было тяжело.

Хотя я понимаю что, пользуясь вот таким натуралистическим стилем, автор пытается убедить окружающих - именно в том, что и это - не выход.

То есть, когда телесное пресыщение достигает предела, когда уже никакая еда не вкусна, никакой секс не в радость, все покупки куплены и все желания удовлетворены, тогда закономерно возникают мечты заняться садизмом.

Но вот он, ваш садизм.

Грязь, мухи, кровища, мозги и внутренности, а набор то все тот же: сердце, печень, почки... И ничего нового.

В результате, вновь однообразие и пресыщение.

А что дальше?

Истон Эллис написал притчу о том, куда приводит разбалансирование человеческой личности.

В книге Эллиса - начисто отсутствует одно понятие.

Это понятие и есть то, что для начала, утратили Яппи, о чем они начисто забыли, не приняли во внимание.

Я говорю о Боге.

Вообщем то своеобразный подоходный налог с души - система, при которой нищие - "блаженны духом и внидут в Царство Небесное первыми", а вот для всех остальных ответственность и потребность в душевной работе возрастает

по мере того, насколько человек умен, талантлив, успешен.


Все три системы родились в Средиземноморье и в Азии - в местах теплых, в местах, где люди живут в основном, не охотой, но торговлей.

В местах, где принято много и сытно есть, ярко одеваться, в местах, где любят золото, где в ту пору существовало легальное многоженство.

Вся эта система "подоходного налога с души" родилась именно там, где особенно торжествовала жизнь тела.

Родилась, как баланс этой повышенно телесной жизни.

Может быть, для людей, живущих в стиле хиппи, вполне подойдут и другие системы: буддизм, язычество или даже полное неверие.

А почему нет?

Подоходный налог с души бедного поэта, художника или музыканта, изначально Божьего человека, не у дел и не в доле,будет невелик.

А вот с богатого и успешного - спрос другой.

Основная проблема Яппи заключалась именно в этом.

Утеряв Бога, утеряв ответственность пред Высшим судией - они утеряли баланс личности.

Гордость и надменное отношение к сирым мира сего, сделали Яппи ненавидимыми.

Неумеренная жажда развлечений и телесных радостей - привела к пресыщению.

Японская еда - это здорово.

Но если ты занят тем, чтобы каждый день непременно пробовать что-нибудь необычное, то пройдет пара месяцев (или пара лет, неважно) и твое желание станет невыполнимым. Даже в Нью-Йорке, где благодаря именно вот таким повышенным нуждам Яппи, на сегодняшний день, наверное, можно попробовать кухню всех народов земли. Конечно, перепробовать кухню всех народов земли, это отличное развлечение для нормально сбалансированного человека.

У нормально сбалансированного человека - подобная дегустация может растянуться на полжизни.

Но того, кто попытается жить только этим, ждет горькое разочарование.

Жалкая пара лет и ты перепробовал все.

И что тогда - мозг свежеубитой обезьяны?

Или все-таки тефтели из свежеубитой девушки?

Но как мы выяснили благодаря Истону Эллису - ЭТО НЕ ВЫХОД.


Джо Мено "Сделай погромче"


Лимбус пресс 2005


В моем любимом фильме "Звонят, откройте дверь!" есть такой душераздирающий эпизод: трубач которого играет Ролан Быков выходит на сцену в школьном актовом зале и грустно-грустно говорит: " Я никогда не был пионером..."

Вот так же и я, грустно-грустно говорю вам, любезные читатели: " Я никогда не была панком...".


В отличие от Брайана Освальда - героя повести американского писателя Джо Мено "Сделай погромче".

Впрочем, это название придумала переводчица - Наталья Смирнова.

А оригинально повесть называется "Прически Проклятых"

Эта небольшая книжка в бумажной обложке из серии "Лимбус TEEN" - произвела на меня сильное впечатление.

Я и мои друзья - выросли на Селинджере.

Созданная им исповедь американского мальчишки Холдена Колдфилда "Над пропастью во ржи", когда- то так поразила.

Все что думает и чувствует шестнадцатилетний Холден показалось таким - своим, родным, понятным.

С чего бы это вдруг?

Я - русская девочка, живущая в Лениграде, в 1974-м, и мальчик из Нью-Йорка пятидесятых, сын богатых родителей, кочующий по дорогим частным школам - казалось бы, что может быть общего между нами?

Но вот оно это и есть чудо, называемое Литературой.

Холден Колфилд стал для многих подростков по всему миру ближе родного брата. Конечно, надо было родиться Селинджером, чтобы так написать.

И надо было родиться Ритой Райт-Ковалевой чтобы так перевести.

Она не только научила Холдена говорить по-русски, но и сыграла большую роль в создании нашего молодежного сленга.

Когда я прочитала "Сделай погромче" - первое ощущение, что чудо, каким-то образом повторилось.

И в самой прозе, и в переводе.

Брайан Освальд - мальчик из начала девяностых, на первый взгляд бесконечно далек, и от меня нынешней, и от меня юной, и от селинджеровского Холдена.

Мир Брайана - ирландский район Чикаго.

Район белых работяг. Со всеми присущими ему прелестями. Пьянство, скинхеды... черно-белые разборки.

Панки - это не хипы, дети мидл-класса, бунтующие против родителей.

Панки зародились вот в таких районах.

В таких районах они обитают и у нас.

И так же как в Чикаго дерутся со скинами.

При этом, оказывается, что у панков и скинов есть общие моды и общая музыка.

Разница именно в неприятии панками расизма.

И те, и другие - мало читающая публика.

Джо Мено написал книжку о ребятах, которые редко загдлядывают в книжки.

Брайан Освальд, его друзья и недруги - воспринимают мир через музыку.

Поэзия и философия приходят к ним в текстах песен. эВ книге очень много цитат из панковской поэзии, замечательно донесенных до нас Натальей Смирновой.

Наталья Смирнова совсем молодая женщина.

И я, после тринадцати лет, проведенных в Штатах, именно в такой слэнгово-молодежной среде ( друзья дочери, с которыми я много общалась), отлично понимаю, какую серьезную победу Наталья одержала, как переводчик.

Именно сейчас, под разговоры о том, что русская школа перевода медленно умирает, и вообще держала свою высокую планку только благодаря кровожадной советской власти, загнавшей в переводчики хороших писателей.


Наталью Смирнову никто в переводчики не загонял.

Она - штатный работник издательства.

И вот прочла книгу, полюбила ее и перевела, вложив всю меру таланта, щедро отпущенного отпущенного ей Богом.

И одним махом поставила планку на место.

Это очень отрадно, и при советской власти такое явление обозначалось красивым заголовком "Растет здоровая смена!"

Кажется, речь чаще всего шла о шахтерах и сталеварах.

Но, поверьте, переводчики ничуть не менее важны.

Ведь они соединяют народы.


Вот он, этот американский очкарик-панк Брайан Освальд.

Он рассказывает о себе.

О превозмогании классического подросткового одиночества, о первой влюбленности, о неприятии жесткого мира, разделенного на Своих и Чужих так глупо - по кварталам, или по цвету кожи.

Брайан Освальд считает, что Своих и Чужих надо находить по музыке, которую ты слушаешь, по фильмам, которые ты любишь.

Я с ним согласна, но только прибавив: и по книжкам, которые ты читаешь.

Я думаю, что Брайан Освальд найдет Своих среди русских подростков его возраста, и поможет опрокинуть столь модные нынче антиамериканские настроения.

Для меня вот в этих настроениях самое обидное - столь легкая зомбируемость нынешней молодежи.

Мы вообще-то не поддавались так легко на телевизионную и прочую Промывку Мозгов.

Ненависть к Америке, как к некоему странному миру, в котором живут исключительно Биржевые Маклеры, Акулы Воллстрита и злые Вояки Из Пентагона - безусловно, результат вот этой самой Мозгомойки.


Я никогда, никогда не была панком...

Я слушаю другую музыку, люблю другие фильмы.

Но я читаю вот именно такие книжки.

Потому что это - хорошая проза, хороший перевод и... хороший парень этот Брайан.


"Петербург На Невском" 2005


Женские голоса


...Мортэ ( исп.) - одинокое женское пение...


Мне нравится, когда мужчина говорит двухсотпроцентно мужским голосом, а женщина - двухсотпроцентно женским.

Это иногда вызывает раздражение и тем самым сужает читательскую аудиторию, но я все равно за именно такой вариант.

Все, "купившие" меня, голоса, именно таковы.

И вообще интересно рассматривать голоса именно такие.

Между тем, быть Женским Голосом это вовсе не значит жить по цитате из Курта Воннегута: "Папаша засунул голову себе в жопу и там задохнулся"

В данном случае, вместо жопы имеется в виду наша Волшебная Золотая Рыбка.

Быть Женщиной - вовсе не значит жить этим.

Что значит, Быть Женщиной, мне однажды довелось сформулировать.


МАНИФЕСТ БЕДНОЙ ДЕВУШКИ


Бедная девушка - героиня сказок и народных песен.

Она может быть любого возраста, принадлежать к любой этнической или социальной группе.

Это и Василиса Премудрая и Сестрица Аленушка, это и Золушка, и Принцесса на горошине, андерсоновская Герда

и достоевская Грушенька.

Она была, есть и будет у всех народов и во все времена.

Неизменным у Бедной девушки остается только - принадлежность к женскому полу.

Родословная Бедной девушки уходит корнями в старинный апокриф:


У Адама было тридцать сыновей и одна дочка.

А больше, как вам, известно никакого народу на земле не было.

Когда пришла пора женить сыновей, Адам растерялся.

Одну девицу на тридцать мужиков не разведешь, то есть можно конечно, но она быстро износиться и зачахнет.

Сидит Адам на крылечке, печалиться, не знает, как быть.

Тут Господь Бог, который в ту пору еще не совсем утратил привычку иногда разговаривать с человеками, спускается к нему с неба и говорит:

- Не тужи, Адам, горе твое - не горе, беда - не беда,

я тебя научу, что делать. Пойди в лес и приведи оттуда двадцать девять разных тварей. Потом накрой их всех

большими корзинами, а под тридцатую корзину

посади свою дочь. И пусть твои сыновья

подойдут, поднимут корзины, вот и будет каждому

по жене.

Адам, конечно, удивился и даже слегка расстроился, что основную массу сыновей придется женить на представителях животного мира. Особенно его огорчило, то, что

животные должны быть разные.

Если бы можно было посадить под все двадцать девять корзин по овечке, оно было бы и ничего, сыновьям Адама, типичным представителям средиземноморского пастушеского племени - это было бы дело привычное.

Но нет - Господь Бог ясно сказал: разных тварей, и перечить ему было никак нельзя.

- Ладно, чего уж там... Я тогда еще и птиц прихвачу, хуже не будет - подумал Адам и пошел выполнять приказание, умело замаскированное под дружеский совет.

- Ну, да, конечно, чужих-то сыновей, каждый может, куда ни попадя подкладывать, своего-то небось на настоящей бабе женил... - бормотал Адам себе под нос.

На что Господь, который, как известно, все видит и слышит, не выдержал и крикнул ему прямо с небес:

- Да уж, своего-то я сдуру женил на настоящей! Так удачно женил, что он вместо того, чтобы по райскому саду прогуливаться, с ангелами на лютне играть, фиги-финики кушать, теперь вот, в поте лица своего овец пасет, на мамонтов охотиться и опять же хлеб добывает. Вот они, настоящие-то, до чего доводят!


Делать нечего, привел Адам из леса:

1. Волчицу

2. Медведицу

3. Львицу

4. Пантеру

5. Тигрицу

6. Газель

7. Антилопу

8. Олениху

9. Слониху

10. Бегемотиху

11. Обезьяну

12. Корову

13. Козу

14. Овцу

15. Лошадь

16. Собаку

17. Кошку

18. Курицу

19. Гусыню

20. Павлиниху

21. Голубку

22. Перепелочку

23. Страусиху

24. Акулу

25. Золотую рыбку

26. Змею

27. Лягушку

28. Жар-птицу

29. И самку животного Лямур


Посадил их под двадцать девять корзин, как было велено.

А под тридцатую корзину залезла его единственная дочка.

Сыновьям он не стал ничего говорить, зачем их заранее расстраивать, просто крикнул:

- Ребята, все во двор, жениться!

Вышли сыновья, видят корзины.

Говорят папаше по древнееврейски:

- Батя, это чего у тебя тут?

- Чего-чего... Невесты, вот чего!

Удивились адамовы сыновья.

- Да где ж ты, батя, столько девок-то нарыл?

Мы ж вроде Первые люди на земле.

Прародители и вообще...

Адам не стал им объяснять, что заместо девок, жениться черти на ком придется, а велел молча подходить к корзинами, так, чтобы на каждого сына по одной корзине пришлось.

Адам - первый человек, был еще немного похож на своего отца - Господа Бога и умел любить всех своих сыновей одинаково, не было у него специального сына-любимчика, которому он бы хотел помочь выбрать корзину, под которой сидела настоящая девушка.

Корзины были одинаковые, братья разбрелись.

Каждый стал перед корзиной, и отец дал команду:

- Подымай!

Они подняли крышки и...

Конечно, Господь Бог опять сделал Чудо.

Под каждой корзиной оказалась девушка!


Девушки были разными: например, Девушка-Слониха вышла толстая, носатая и с маленькими глазками, но зато она впоследствии оказалась отличной кулинаркой, да и ума ей было не занимать.

Девушка-Пантера наоборот отличалось нечеловеческой красотой и гибкостью.

У Девушки Жар-птицы были огненно-рыжие волосы.

А Девушка-самка животного Лямур сверкала огромными голубыми глазами, и вообще в ней уже проглядывало что-то французское.

Вообщем, все сыновья обрадовались и скорей побежали играть общую Большую свадьбу.

Они пили красное вино, а ничего другого в ту пору еще не было, ни русских с медовухой и водкой, ни немцев с пивом и шнапсом, ни англичан с можжевеловым джином, ни французов с коньяком и шампанским, ни китайцев с ханжой, ни мексиканцев с текилой, ни грузинов с чачей - еще не было.

И даже армян не было, хотя в это почти невозможно поверить!

Были только Адам и Сыновья, новорожденные невесты и сладкое густое вино, типа церковного кагора.

Выпили вина, спели известную свадебную песню

"Ломир алэ, анейнэм анейнэм, тринкене глэселе вайн", текст которой теперь, в пору глобального знания английского, больше не нуждается в переводе, потому что теперь каждый понимает: "тринкене глэселе вайн" - это переделанное "дринк глас оф вайн" - по-нашему будет "выпьем стаканчик винца!".

А "ломир алэ, анейнэм анейнэм" - это уж совсем просто, это значит "давайте все вместе".

Так они и поступили - выпили по стаканчику, и которая девушка

кому досталась в невесты, тому ей и положено было дать некоторое количество любви и ласки.

После этого она сразу уже называлась Жена.

Настоящая девушка - она тоже кому-то досталась.

Какому-то случайному сыну, дело прошлое, кто теперь разберет...

После этой Свадьбы на земле и пошел весь род людской.

Размножились и расселились по всей земле потомки Женщины-Козы, Женщины-Курицы, Женщины-Кошки, Женщины-Обезьяны...

Но и настоящая дочь Евы тоже нарожала нимало детей,

и ее род, тоже впоследствии распространился по всему свету.

От нее-то и пошли все, кто достоин носить высокое звание Бедной девушки.


Бедная девушка несет в себе память праматери Евы, о райском саде и счастливой праздности, о легкой жизни и уверенности в завтрашнем дне, о дивных благах, которые она променяла на сомнительное и зыбкое существование вот тут, рядом с практически мало знакомым Человеком.

Да, вряд ли она успела в той, небесной жизни узнать его как следует.

Но полюбить - успела.

И вот результат: голая земля, сырая пещера, растерявшийся мужик:

- Ну и чего ты добилась этим яблоком? Да нет, это было конечно хорошо,

но там все-таки Рай, романтика, трава мягкая, птицы поют, ангелы пролетают. А теперь мы чего делать-то будем? Холод собачий... тут и лечь-то некуда.

Еве ничего не оставалось, как по крайней мере, сделать вид, что все, что с ними случилось, это не случайная потачка змею-искусителю, а продуманный и ответственный ее выбор.

- Не скули. Счас затопим. Добудем огонь трением и затопим.

А ты бы пошел пока мамонта завалил бы, вот и будет на что лечь...

И он, как вам хорошо известно, пошел.

И завалил.

Вот она, память Евы - нестерпимая любовь к этой дурацкой, до сих пор неустроенной планете под названием Земля. Нестерпимая любовь к этому непредсказуемому, до сих пор растерянному существу под названием Человек.

Мудрость и оптимизм. Вера в собственные силы, бесконечное Созидание и умение его вдохновить на Созидание и научить верить в собственные силы.

Вечная мечта когда-нибудь, несмотря ни на что - все вот ТУТ устроить.


Бедная девушка - это всегда - да.

Бедная девушка - это всегда - дать.

Накормить, напоить собою - мужчину, ребенка, землю.

Добывать огонь трением.

Огонь тела, огонь души.

Трением - тела о тело, души о душу.


Бедная девушка - мать, жена, монахиня, маркитантка.

Бедная девушка - мать Тереза и Эдит Пиаф.

Бедная девушка - сестра милосердия Всея Земли...

................

Богородица - Бедная девушка.

.........................................................................................................................................


ВОТ ЭТО и есть, по моему мнению, суть Женскости.

Отсюда и мое понимание того, что значит Женский голос.

Или наоборот - его отсутствие...

Из-за этого мои пристрастия и антипатии в женской прозе далеко не всегда совпадают в общепринятыми.

Подводит меня, как обычно, Идейное содержание.

Из мною же сочиненного манифеста совершенно ясно, что любая женщина - Работник Любви.

И ее Бессменный Часовой.

И не просто Божья Дудка, но и именно такая специальная, которая называется Жалейка.

Наверное, одно объединяет мои истории о женских голосах - все они вообщем то грустные.

Мортэ, одинокое женское пение - это всегда трагическое пение.

А начну я с женского голоса, который был первым голосом услышанным мною в этом разноцветном мире.


НА ЗЛАТОМ КРЫЛЬЦЕ СИДЕЛИ


Меня иногда называют "Писательница Беломлинская".

Так никогда и не привыкну.

На самом деле, Писательница Беломлинская - моя мама.


- Что может написать эта красивая, обеспеченная мужем дамочка!

Вот эту фразу, сказанную редакторшей некоего московского издательства, я запомнила на всю жизнью.

Было очень обидно за маму.

Тогда, в тридцать с чем-то лет, мама была совсем еще с виду Бедная Девушка, и слово "дамочка" с ней категорически не вязалось.

Писала она о нищих стариках, о матерях-одиночках, о военном детстве, голоде, дистрофии. В то время бытовала шутка: "Соцреализм - это конфликт хорошего, с еще более прекрасным".

Ну, а старый классический реализм - это всегда конфликт плохого, с еще более кошмарным. Вот такую "тяжелую" русскую прозу и писала моя мать. Пыталась напечатать - безуспешно.

Я помню, как в тогдашнем питерском прогрессивном журнале "Аврора" сняли уже сверстанный рассказ.

- Прочтя его, читатель может подумать, что у нас, все только и делают, что стоят в очередях!

Ну конешно, кроме как из рассказа моей мамы, о старухе-перекупщице, читателю неоткуда было бы узнать о наличии очередей...

Постепнно сложился узкий круг поклонников и покровителей маминого творчества. Юрий Нагибин долгие годы пытался пробить стену, воздвигнутую перед ней. Писал рекомендательные письма, упоминал маму в своих интервью.

Все - впустую.

У мамы хранятся письма от женщин-редакторш, о том, как "...не спала всю ночь, читала не отрываясь..." А потом "... к сожалению наш главный... в наших планах... отдел культуры..."

Иногда честно:

- Да смените вы ему имя, этому вашему отцу из повести! Евреи, армяне - ну куда такое? А может в "Дружбу народов?


В "Дружбе народов" сказали, что армян принять согласны, а про евреев принимают только на языке идиш и только от жителей республики Биробиджан.

Вот такая незадача.

Действительно, поменять бы...

А как поменяешь - отца и мать?

Такие уж выпали.

Еще ее все время обвиняли в пессимизме.

Ну да, мама у меня невезучая: вовремя вырваться из блокадного Ленинграда и заболеть дистрофией в относительно благополучной эвакуации, это конешно не каждый умудриться.

А голодали, потому что дед так торопился посадить их в какой-то последний грузовик, что не дал собраться, как следует. Вот и нечего было продавать.

Вот и голодали - в тыловой Астрахани.

Интересно, как это можно изменить: собственное детство - выпирающие ребра, наголо обритую голову...


Наверное, с этой бритой головы началось ощущение, что она - урод.

С этим она так и прожила до самой юности.

А дальше сказка о гадком утенке.

Вдруг, в одночасье выяснилось что мама - красавица. Настоящая - точно такая, как показывают в итальянском кино. Туда, в сторону кино, она и направилась.

Поступила в школу-студию МХАТа.

Год проучилась с Высоцким на одном курсе.

А потом при попытке перевестись в наш питерский Театральный, как-то глупо вылетела - из-за несданного экзамена.

Больше она никогда нигде не училась, и вот это отсутствие бумажки о высшем образовании тоже сыграло роковую роль в ее писательской судьбе.

Мама работала в типографии, потом продавщицей в книжном магазине.

У красавиц, желающих честно трудится, всегда есть еще два пути: если ноги от ушей - то в модели, а если покороче - то в натурщицы.

Там, в натурщицах, мама познакомилась с отцом.

Вышла замуж. Потом родилась я...

Писать мама начала после тридцати.


Когда-то я, на вопрос подруги:

"Интересует ли тебя успех?" задумчиво ответила:

" Ну... в этом городе примерно у пяти человек, а по всей земле, пожалуй, наберется около пятнадцати".

Сейчас я думаю, что это вполне надменный и неискренний ответ. Помимо греющего душу успеха у пятнадцати Понимающих, оказывается необходим еще и просто Читатель.

Мама писала "в стол".

Левые звали ее к себе, но она, как огня, боялась Гэбухи, говорила, что красивых женщин они с особенным усердием стараются на чем-нибудь подловить чтобы, шантажируя, завербовать в стукачки, и что лучше жить так, чтобы никогда вообще не попадать в поле зрения этой организации.

Писала "в стол" и давала конешно читать всем, кто ни попросит.


Однажды пришла писательница, которую печатали, взяла мамину рукопись почитать. Через какое-то время вернула, мамина проза ей очень понравилась, особенно - название одного из рассказов

"На златом крыльце сидели".

Прошел, кажется, год и писательница выпустила сборник с таким названием.


У мамы был псевдоним, еще с того раза, когда рассыпали верстку в "Авроре".

Тогда, в том же номере шли рисунки моего отца, и редактор решил, что многовато в номере Беломлинских и предложил взять какой-нибудь псевдоним.

У нас тогда жил старый родительский друг Евгений Рейн. Зная мамину любовь к Андрею Платонову, он предложил псевдоним "Платонова".

- Нет - это уж слишком...

- Ну тогда - "Платова".

Так мама и стала "Виктория Платова" - году эдак в 1974-м. Под этим именем и вышел, еще через пару лет ее единственный напечатанный рассказ "Дачница".

Больше - не печатали категорически.

В какой то момент мама попыталась поступить на Высшие сценарные курсы.

И опять, рекомендации ей написали такие люди, как, например, Александр Володин, любящий ее прозу.

Ее приняли.

А потом обнаружилось, что нет высшего образования - и все, разговор окончен.

Когда наступила Свобода, начали печатать всех.

Евреи, вообще вошли в моду - наряду с эротикой и какой-нибудь там, эзотэрикой.

Но только опять какие-то свои правила: все должно быть или уж совсем Кроваво-разоблачительно, или же наоборот, сексуально-жизнерадостно.

Рынок - есть рынок, выбор у него невелик - либо секс, либо ужастик.

А вот так, как пишет мама, просто по правде, "критический реализм" - старинная русская литературная забава, получалось, что опять не подходит.

То есть, это можно, но уже знаменитым, ранее прорвавшимся.

А новенькие должны следовать жесткому диктату рынка.


Потом мы уехали в Америку.

Там шла своя бурная русскоязычная литературная жизнь.

У мамы вышли две книжки.

Но она все равно оставалась аутсайдером.

В Америке мама работала сначала нянькой для стариков, а потом в организации, помогающей больным СПИДом, на складе, она сортировала вещи и собирала коллекции для продажи в дорогом "секонд-хэнде" этой организации.

Там, в организации, помогали всяким оступившимся - вокруг мамы работали все сплошь, отсидевшие в тюрьме. Еще всякие инвалиды.

Мама сама туда пришла и устроилась. Убедила парня, нанимавшего на работу, что ее, с ее английским, тоже можно смело считать за инвалида или за оступившуюся.

Там она и проработала почти десять лет.

Потом они с отцом вышли на пенсию и тепепрь живут в настоящей американской деревне. В трех часах езды от Нью-Йорка.

Там у них небольшая русская колония, и мама выглядит вполне счастливой и умиротворенной.

Еще живя в Нью-Йорке и работая на складе, мама дважды оказалась номинирована на Букеровскую премию. Номинировали ее, неизвестную ни читателям, ни критикам, те самые немногие Понимающие.

Одним из них был академик Всеволод Иванов.

И оба раза, ее проза оказывалась в букеровских шорт-листах.

Во второй раз, из России даже прислали премию - тысячу долларов.

Узкий круг поклонников маминой прозы расширился.

Я помню в Нью-Йорке, на какой то русской выставке, к маме подошел один из членов тогдашнего букеровского жури, Сергей Юрский и долго-долго говорил о том, какая замечательная вещь, ее повесть " Берег".

"Берег", на сегодняшний день, единственная мамина проза, которую можно найти в Сети - она есть в Журнальном зале Русского журнала.

В Америке ее постоянно печатал журнал "Время и мы".

В какой то момент Виктор Перельман перевел журнал в Москву и соредакторм стал Лев Аннинский. В лице Аннинского, мама обрела еще одного Понимающего поклонника. Но очень скоро Перельман умер, и журнал "Время и мы" прекратил свое существование.

Пару лет назад у мамы вышла ее первая российская книжка "С любовью, на память".

Мамина книжка лежала в московском издательстве, когда неожиданно выяснилось, что я тоже пишу книжку - по заказу нашей "Амфоры".

Я боялась маме об этом говорить, ну как она это воспримет, моя невезучая мама, то, что я тоже, вроде как, лезу в писательницы.

Она удивилась. Потом обрадовалась.

Я посылала ей книгу по кусочкам.

Она несколько раз помогала дельными советами, вообще попыталась объяснить мне саму суть писания прозы, я ведь до этого писала только песни-стихи.

Они вышли одновременно, обе наши книжки - моя в Питере и мамина в Москве.

Я в это время была в Америке.

Сразу приехала на Брайтон, в книжный магазин "Санкт-Петербург", вижу - моей книжки нет, а мамина стоит на самом видном месте!

Вот думаю, все-таки понимают!

Говорю менеджеру:

- У вас много экземпляров этой книги? Я несколько куплю. Это ведь моя мама!

А менеджер отвечает:

- Много. И все остальные книжки вашей мамы, вон там лежат. Мы ведь заказываем всегда сразу все, что ваша мама пишет. Ее очень хорошо берут!

Я думаю, какие такие "другие книжки"?

Смотрю, куда он показывает, и вижу детективы в ярких обложках "Виктория Платова".

Потом все бесконечно спрашивали, почему мама скрывала, что пишет детективы.

Здесь, в России, мама и та Виктория Платова, почти не пересекаются, они лежат в разных отделах. Иногда даже в разных залах.

Почему эта, еще одна успешная писательница решила взять мамин псевдоним - неизвестно.

Человека, типа, нет. Он где-то, далеко за морем. Хороший псевдоним плохо лежит - отчего не взять?


Вообщем, маме нужно было отступать обратно в Беломлинские, но "Писательницей Беломлинской" в этот момент неожиданно сделалась я - ее дочь.

Да еще и с некоторым успехом в Средствах Массовой Информации.

У моей книги, якобы просвещающей простой постсовектский народ насчет садо-мазы, была рекламная компания, то, что называется "шумиха в прессе" - много-много рецензий.


Теперь Писательница Беломлинская - это я.

Мамина книжка вышла в гробовой тишине. Для критиков мамы по-прежнему нет.

Тем не менее, в гробовой тишине - весь тираж был раскуплен и прочитан.

И этого маленького тиража конешно же не хватает.

Потому что мамин голос - пронзительный, трагический и никогда не фальшивый, он нужен.

Такая проза - настоящая - никогда не выходит из моды.

Нужен еще тираж, и нужно печатать другие мамины книги.

Но то, московское издательство развалилось - очередная мамина везучесть.


Недавно я, Писательница Беломлинская, собрала мамину мемуарную прозу, ее уникальные воспоминания о Бродском, Довлатове, Нагибине, Галиче.

Я придумала такую книгу "Семейный альбом" - мамина мемуарная проза, и наши с отцом рисунки, портреты этих людей, сделанные с натуры.

В "Амфоре" и в "Лимбусе" мне сказали, что с такой вот, мемуарной идеей надо идти в издательство "Х".

Я пришла, отдала все это некоей блеклой тетке, и через некоторое время получила ответ:

- Мы не можем печатать эту прозу по этическим соображениям.

Круг замкнулся.


"Что может написать эта красивая обеспеченная мужем дамочка?"

Оказывается там, в американской деревне, моя мама, перевалившая за шестьдесят, так и не ставшая дамочкой, так и не состарившаяся, по-прежнему удивительно красивая, моя мама - бывший работник склада, моя мама - не принятая в писательницы, написала нечто, оскорбляющее "этические соображения" - очередной литературной начальницы.


Мама написала о мальчишке, которому изменила невеста, он мечется, режет вены, его успокаивают, утешают...

Мама не виновата что мальчишка этот - Иосиф Бродский - нобелевский лауреат.

Это тоже не переделать, тот факт что мой дед и отец Иосифа работали вместе в "Вечорке", дружили.

И мама с мальчиком Осей - дружили с ранней юности.

Лит-начальница оскорблена в своих лучших "этических соображениях".

Многое меняется вокруг, но что-то остается неизменным. Например, вот такие Церберы-Капо, стоящие на страже.

Они по-прежнему стараются отгородить читателя от неугодных, неудобных им голосов. Не своих.

Никому она не своя - моя мама.

Я тоже никому не своя.

Мне вот выпала такая удача: мой голос, как джина, выпустил из бутылки Павел Васильич Крусанов.

Мне была заказана рыночно-скандальнаякнига о садо-мазе.

Но когда я принесла показать первые 70 страниц, Павел Васильич прочитал их, он ведь не сумасшедший, он отлично понял, что к садо-мазе все это не имеет никакого отношения, но все равно сказал, чтобы я писала дальше.

И книга случилась - она есть.

Там, в "Амфоре" вышла целая серия вот таких - неудобных голосов - портрет поколения.

Мы - везучие, на нашем пути попался Пал Васильич.

До встречи с ним я вообще то называлась "художница".

Или, на худой конец, "поющая поэтесса".

Он - создатель этого монстра, этого голема под названием Писательница Беломлинская.

Я до сих пор вздрагиваю, слыша это словосочетание применительно к себе.

Я не хочу этим быть.

Я не могу этим быть в мире, из которого исключили прозу моей матери.

В какой-то момент из меня еще хотели сделать литературного критика.

В журналах я рассказываю всякие истории и притчи, болтаю о том, о сем, иногда

и о книгах. Был момент, когда передо мной открылась эта светлая дорога.

Это еще и круче, чем в Писательницы. Сразу в Разводящие-Надзирающие.

Вот оно - Золотое Крыльцо.

Царь, Царевич, Король, Королевич, Сапожник, Портной - кто ты, будешь такой?

Я буду - Никто.

Я лучше буду - Голем, Джин, Привидение.

Я полечу на метле, а другой метлой буду колотить по головам всех, кто не дает чистому и честному голосу моей мамы прорваться к читателю, всех, кто за эти годы обидел и оскорбил ее - пренебрежением.

Я принесу маме связку вражеских скальпов.

А потом мы с мамой уйдем в партизаны.

В леса Большой Паутины.

Построим там себе сайт-шалаш.

Крыльцо у нас будет не золотое - простое.

Вход - свободный.


"Петербург На Невском" 2005


ПИТЕР И МАРИНА


Марина Цветаева "Нездешний вечер"


- Куда это держишь путь,

Красавица - аль в обитель?

- Нет, милый, хочу взглянуть

На царицу, на царевича, на Питер...."

Марина Цветаева

"Стихи к Ахматовой"


... В ту пору он звался Петроград - 1915-й год сменялся 1916-м, уже шла война

с Германией и город переименовали из патриотических соображений.

Это был единственный приезд Марины Ивановны в наш город, никогда больше

не довелось.

Но в этот единственный приезд вместилось многое.

Приехала Марина по приглашению Софьи Чацкиной и Якова Сакера - мужа и жены, издателей журнала "Северные записки". У них же и поселилась.

И пошли встречи, встречи, встречи...

Ну как всегда у москвичей в Питере, да и у нас - в Москве.

В "Северных записках" тогда вышла подборка Марининых стихов. Это было началом признания, любви.

Можно себе представить, как часто она стала бы приезжать в Питер, к новым друзьям, выступать, печататься в наших журналах... если бы 1916-й не сменился 1917- м.


"Над Петербургом стояла вьюга..." так начинается эссе Цветаевой "Нездешний вечер".

"Нездешним" был вечер - чтение в доме Иоакима Канегиссера - известного питерского кораблестроителя. Ахматова не пришла - была в отъезде.

А ведь Марина ждала от Питера в первую очередь встречи с "Музой плача" - ее, единственную из женщин, она считала равной:

И это Ахматова с сыном Левой - "царевич и царица", на которых она отправляется поглядеть, "упрятав кудри в плат". Но вот, не выпала судьба свидеться.

Свиделись они впервые через много лет в Москве, в другой жизни.

В тот вечер у Канегиссеров были Кузьмин, Мандельштам, Есенин ...

Сын хозяев -Леонид. Для Марины - просто Леня.

В другой ее прозе "Вольный проезд": "...вместе в песок играли..."

Леня - молодой поэт, в ту пору - ближайший друг Есенина. Вот они сидят в обнимку, и старый Канегиссер, войдя в гостиную принял сережин затылок за маринин и удивился, что она так в открытую обнимается.

Потом Цветаева часто рассказывала, как ее спутали с Есениным , и где-то - не помню в чьих мемуарах , человек вспоминает эту историю и говорит: "Так я их и представляю себе - висят на своих веревочках - две "золотые головы..."


"...Начало января 1916-го года, начало последнего января старого мира. Разгар войны. Темные силы..."

Но здесь в Питере - все ее принимают и понимают, здесь ей, бесконечно одинокой душе, было даровано краткое блаженство - общности и сопереживания.

Читают все из присутсвующих.

Есенин - "Марфу посадницу", Мандельштам - "Поедем в Царское село..."

В Мандельштама и влюбилась.

Хотя поначалу думала влюбиться в Кузьмина, за легендарные его глаза - неописуемые, но она, Марина, все же впоследствии их опишет:

"...Встают два солнца, два жерла,

Нет два алмаза -

Подземной бездны зеркала:

Два смертных глаза."

В тот вечер она ушла, посидеть с больной Чацкиной, не дождавшись кузьминского чтения и его знаменитого пения:

"...Если денег будет много -

мы закажем серенаду,

если денег нам не хватит -

нам из Лондона пришлют..."

Эти строчки мне всегда казались просто поэтической фантазией, а потом выяснилось, что Кузьмин что-то там напереводил в Англии, на такую сумму, что деньги именно из реального Лондона поступали к нему до самой смерти, в 1934-м году, и советское правительство позволяло ему их получать, естественно, беря себе драконовый налог.

Знаменитой песенки Марина не дождалась, но одно стихотворение он прочитал именно ей. Прочитал стихи о своем возлюбленном - молодом поэте Юркуне, все звали его "Юрочка".

Кузьмину - единственному из всех героев этой истории, позволили умереть своей смертью - нет, не от старости, но все же - в собственной постели.

Юрочку Юркуна немедленно после этого забрали, пытали и казнили.

"...Завтра же Сережа и Леня кончали жизнь, послезавтра уже Софья Исаковна Чацкина бродила по Москве, как тень ища приюта... завтра Ахматова теряла всех. Гумилев - жизнь. Но сегодня вечер был наш!..." так писала Марина в 1936-м в Париже - она назвала эту вещь "Нездешний вечер" и посвятила ее Кузьмину.


Но тогда влюбилась, все же в Мандельштама.

И тогда же через несколько дней увезла Осип Эмильевича в Москву - дарить ему свою Москву!

Надежда Яковлевна Мандельштам пишет, что своей любовью Марина "расколдовала" Осип Эмильевича "...расковала в нем его жизнелюбие и способность к спонтанной и необузданной любви...".

Из этого романа родилось одинадцать марининых стихотворений и три мандельштамовских.

Мандельштаму же посвящено и единственное стихотворение, написанное ею в Питере. Вот оно целиком:


Даны мне были и голос любый,

И восхитительный выгиб лба

Судьба меня целовала в губы,

Учила первенствовать судьба.


Устам платила я щедрой данью,

Я розы сыпала на гроба...

Но на бегу меня тяжкой дланью

Схватила за волосы судьба!

Петербург, 31 декабря 1915 г.


Вот так Марина сама себе предсказала в новогоднюю ночь в Питере все,

что случиться дальше.

Дальше - расстреляют за убийство председателя ЧеКа Урицкого, Леонида Канегиссера, погибнут издатели "Северных записок", повесится Есенин, в лагере умрет Мандельштам, а самой Марине еще до петли в Елабуге придется жить еще двадцать пять горьких лет.

Сначала в голодной Москве, потом в мире, о котором она напишет в "Нездешнем вечере":

"...читаю стихи, не читаю- говорю наизусть.

Читать по бумажке я стала только, когда перестала их знать наизусть, а знать перестала, когда говорить перестала, а говорить перестала - когда просить перестали, а просить перестали с 1922 года - моего отьезда из России.

Из мира, где мои стихи кому-то нужны были, как хлеб, я попала в мир, где стихи - никому не нужны, ни мои стихи,

ни вообще, нужны - как десерт: если десерт кому-нибудь нужен..."

Так оно писала в 1936-м.

Я думаю, она всегда хотела вернуться, хотя и осознавала,

что возвращение в ту Россию - смерть.

Вероятно, ощущение смерти духовной тяготило ее сильнее, чем предчувствие там, в России, смерти физической.


Кончается "Нездешний вечер" такими строками:

"И как бы ни побеждали здешние утра и вечера, и как бы по-разному - всеисторически или бесшумно - мы, участники того нездешнего вечера, ни умирали - последним звучанием наших уст было и будет:

и звуков небес заменить не могли

ей скучные песни земли."


Вот так повидались Питер и Марина.

Повидались - лишь однажды, счастливо и печально, нежно и страстно.


БУДЕТ ЧИСТО И СВЕТЛО...


О женской прозе.


Улицкая, Петрушевская...

Про Петрушевскую впервые услышала в связи с пьесой "Чинзано".

Кто-то известный поставил на малой сцене где-то.

Ходила она в самиздатовских "Эрика дает ...".

Я в гостях у кого-то открыла в середине и сразу прочла что-то примерно такое:

"Ты когда-нибудь слыхала, как кричит пятимесячный плод?"

Дальше я ее захлопнула и никогда в жизни решила больше не читать не строчки.

Не потому, что это плохо написано - я просто не хочу этого слышать.

Бабий вой.

Пьяный Алеша Хвостенко для определения литературы такого рода, обходился одним словом. Понятно, каким.


Ну, так что, вы то слыхали как кричит пятимесячный плод?

Все слыхали, я надеюсь?

А видали, как переливается всеми цветами радуги плацента?

Итак, медленно держась за плаценту, мы пересекаем околоплодные воды и вплываем в великую русскую женскую литературу под общим кодовым названием Бабий вой.

Вой этот - нормальная естественная реакция на тот ад, в котором непрерывно должна была пребывать русская женщина сначала при царизме, потом при советской власти, потом при постсоветской...

Пятимесячный плод - кричит, собака.

Но этот - хоть недолго.

А уж если, не дай Бог, девятимесячный - так полжизни ему вынь да положь.

Опять же, Плацента переливается.

Памперсов нет. Мыла тоже.

Не говоря уж о горячей воде.

Кухня коммунальная.

Свекровь злая. Нога сырая.

Муж дерется. А потом его убили.


Потом вообще всех убили.

Вроде и кончилось это безобразие, можно вздохнуть с облегчением, так нет - нарожали опять!

Кровавое воскресенье, революция, война, коллективизация, лагеря, Черный понедельник...

В постсоветский период женщины наконец опомнились и перестали рожать, поняли что нерентабельно продолжать развитие этого, вечно не попадающего в формат народа, в его одной отдельно взятой стране.

Была уже надежда, что эксперимент "Россия" наконец объявят провалившимся и благополучно завершат.

Так нет же, лет на десять хватило благоразумия и здравого смысла, а нынче - что делается?

Вот Сеня родился, мой крестный сын, я спрашиваю Дашку, молодую мать:

- Ну и чего в роддоме видала? Рожают-то много?

- Ой много... Все чего-то опять рожают, там где я лежала - по 17- 19 в день. Вообще кругом все рожают. И Вася тоже еще девочку хочет...

Девочка - будет у них уже третье дитя.

Ничего не боятся дурищи, ни злых свекровей, ни драчливых мужей, ни грядущих революций.

А вот памперсы им, представьте себе, завезли!

Не буду врать, что воду дали, но памперсы - четко завезли.

А читают они ... переводные романы.


Вот эта, поколения наших родителей, бедная, горькая, наполненная пахучей, тяжелой, неблагополучной физиологией женская проза - уже стала историей русской литературы.

Но женщины, прокричавшие этот крик, пропевшие этот вой, они живы-здоровы, продолжают писать, и все эти девственности, потерянные в грязном подьезде на радиаторе, под протвейн "Южный" и плавленный сырок "Весенний"

все эти преждевременные роды, криминальные аборты, вывернутые наизнанку кровоточащие половые губы, по-прежнему существуют в сегодняшней литературе.

Молодые женщины вряд ли захотят что-нибудь знать об этом. Но женщины немолодые все это читают и снова, и снова вспоминают...

Как же он все-таки кричит - этот Пятимесячный Плод?

После этих книг остается ощущение что тебе в рот запихнули бурую от крови менструальную вату, ту самую, которой поколения наших женщин пользовались вместо прокладок и тампонов.

Сложное ощущение: и вата вроде вещь хорошая, да и менструальная кровь - символ жизни, а не смерти; а все равно неприятно, и я бы даже сказала, тошно от всего этого.


Тошно оттого - что женщины писательницы этого поколения избрали жанр "Книги жалоб" - любимым и единственным.

Я не люблю всю эту литературу.

Все же - литературу.

То, что пишут нынешние русские писательницы, что моего поколения, что следующего - этим словом вообще назвать невозможно.

Денежкина мне, понравилась своей нездешней прямотой и несколькими абсолютно собственными, не у кого не заимствованными мыслями и наблюдениями.

Есть еще Наташа Медведева.

Уже - была.

Это удивительное, недооцененное пока что, явление в современной русской культуре.


Но сначала о нелюбимой Людмиле Улицкой.

За что мы их не любим.

Во-первых, у нее физиология сгущена до невыносимости.

И так же физиологично, как будто через увеличительное стекло сгущена тема секса.

При этом, Улицкую явно интересуют патологические истории, такие, какие любят рассказывать старушки в очереди, или женщины в генекологических больницах, по ночам.

Еще такие истории показывают в программе "Окна" и коротко освещают в газетах типа "Отдохни" или "Не скучай!"

Улицкая классно раскладывается на первые полосы этих изданий, или какой-нибудь Газеты-Крошка-Ру:


Школьница жила со стариком-соседом пять лет и родила четверых!!!


Пожилая, замужняя, соблазнила школьного товарища своего сына, и, не поделив его с собственной дочерью, сошла с ума!!!


Женщина из Марьиной рощи, застав мужа с воспитанницей, недавно взятой в дом сиротой - простила!!!


В Бруклине - художник жил с тремя! Умер от неизвестной инфекции!! Незадолго до смерти найдена внебрачная дочь!!!

Мать внебрачной дочери, известный адвокат, бывшая цирковая акробатка: Вдове придется теперь побегать за этими деньгами!


Беременная москвичка умерла в Ялтинской больнице из-за того, что врачи не смогли вовремя определить гепатит!

Что это ошибка или умысел?


Вот такие сюжеты, я уверена, что каждый, кто уже читал Улицкую, их сразу узнает, а кто еще не читал немедленно побежит за ней в магазин.

Читается она действительно запоем.

Язык вроде хороший, богатый. Стиль великолепный.

Ну и слезы, понятное дело, льются рекой.

Но я лично ее читать больше не буду.

Не хочу.

Мне не нужна бульварщина, написанная великолепным стилем.

Есть некие законы жанра.

А вот Улицкая и Акунин, они плывут, мягко вплывают из вроде как Букера во вроде как попсу.

И чем дальше, тем больше.

Да вообщем то, это путь в одну сторону.

Эдакая попса для Богатых духом.

В Улицкой еще какая-то непонятная безнравственность, запутанная, не сразу заметная, выдаваемая даже за христианское всепрощение.

В таком примитивном продукте, как бульварщина, никакие такие духовные сложности невозможны, все эти наши Девушки-рассказчицы, Бабки-сказительницы - строят свои вещи по принципу сказки, где все нравственные полюса расставлены четко и выписаны чисто.

А у Людмилы Улицкой постоянное скольжение.

Вот самый простой пример:


Добрая Соня берет в дом воспитанницу-сиротку. Трогательная Лолита-Козетта давно уже живет проституцией. а тут, наконец, в теплом семейном доме обогрелась, обрела давно утерянное детство, и в благодарность, от чистого сердца, предложила новообретенному папе-художнику немножко потереться внутри ее чистого полудетского тельца. Папа потерся, понял что счастье там, а вовсе не внутри пятидесятилетней жены Сони, и полюбил сиротку Последней Любовью.

А жена Соня оказалась истиной Женой Художника, просекла, что эта светлая любовь необходима ему - для Последней Вспышки Вдохновения.

Она поселила художника с Сироткой в мастерскую и раз в неделю приносит им фаршированную рыбу в баночке.

Когда художник, создав Великую Коллекцию, умирает, обе женщины стоят обнявшись на его похоронах, и Сиротка, осиротевшая окончательно, рыдает у благородной Сони на груди...

Читатель, ты уже плачешь?

Или возмущаешься моим цинизмом?

А в жизни тебе такие истории не попадались?

Мне - два раза, живьем.

Не считая Вуди Алена с его вьетнамкой.

Живьем, обе эти жены первым делом оказались в психушке.

Одна с попыткой самоубийства, другая просто в тяжелейшей депрессии.

Психика не выдержала.

Нет, ни того факта, что Пятнадцатилетнюю предпочли Пятидесятилетней.

Господи, да для кого ж это новость!

По всему миру художники сидят в мастерских с молодыми девушками, а их старые жены кукуют одни в квартире.

Только девушек обычно находят на улице, а не в

собственном доме.

Девушки обычно эту жену знать не знают, и всеми силами стараются никогда не узнать.

В психушку эти, мои знакомые женщины, попали потому что психика не смогла принять вовсе не распутство юной девицы или стареющего мужа, но чудовищное предательство этих двоих - самых близких.

Никто не назовет меня ханжой, да я, если хотите, всецело за многоженство, но это должно быть заранее объявлено, оговорено со всеми участниками.

Девицу надо брать в дом, договорившись, что ее берут не дочкой, а младшей женой.

Бедная сиротка, описанная Улицкой - МЕРЗАВКА.

И никакой другой трактовки этого образа быть не может.

Любая другая трактовка - аморальна.

Девушка - Мерзавка.

Таким надо морду бить, а не носить рыбу фиш в баночке.

А Улицкая призывает нас умилиться.

Доброте все понимающей Сони.

Прелести этого тельца, не знавшего детства.

Вообще там большой упор на отсутствие у Сиротки детства.

Это старый трюк - адвокат каждого серийного убийцы обязательно рассказывает, что детства у парня - не было!

Ни у Чикатилы, ни у Даммера - ни хрена не было детства... Давайте их пожалеем.


При этом Улицкая позиционируется критиками и литературоведами, как представитель Классической Русской Литературы. Наследница и проч. и проч.

Это не какая-нибудь Таня Толстая, которая хоть и твердит на каждом углу, что она хорошая, всем ясно, что плохая, и гуманизм с ней, чисто по генокоду, рядом никогда не ночевал. Там вообщем-то все честно.

А эта? Она такая вся Своя-Наша!

Еврейская девушка, с понтом, гуманистка.

Да мне собственно плевать на эту Соню и ее христианское смирение.


Но у меня есть дочь, взрослая уже девица, и я не хочу, чтобы прочтя гуманистку Улицкую, она решила, что раньше вот люди были непродвинутые, Достоевский вот все какую-то бодягу разводил, что нехорошо мол, трахать сироток, особенно собственных воспитанниц, а сейчас вот другие правила, и все та же Хорошая Русская Литература учить нас, что все это прелестно, что это, ребята, жизнь плоти, и муж хороший, и Соня хорошая и Сиротка - прелесть, до чего мила.

Нет, дорогая дочь, ничего в мире не изменилось.

Грех Распутства по-прежнему порой прощаем и по-прежнему несоизмерим с Грехом Предательства, который даже Христос простил только после того, как предатель сам себя осудил и повесил.

Этот муж и эта сиротинушка, не просто распутники - они предатели.

И посему он - старая сволочь, а барышня - мерзавка, и книга эта не Хорошая Русская Литература, а вообще-то грязная бульварщина для интелигенции.

И вся эта якобы христианская идиллия понимания и прощения, созданная Людмилы Улицкой, легко укладывается в частушку:


Для всемирного примера

Обобью пизду фанерой

Вставлю раму и стекло

Будет чисто и светло!


"Русский журнал" 22 октября 2003


ПОСТ-СКРИПТУМ

или

СКАЗАНИЕ О БРАТЕ ДАНИЭЛЕ


Только что вышла последняя книга Людмилы Улицкой "Даниэль Штайн. Переводчик"

Это документальный роман-биография, рассказывающий о реальном католическом священнике, живущем в Израиле.

Улицкая называет его Даниэль Штайн.

Настоящее имя этого человека Даниэль Руфайзер.

Вокруг этого имени много разговоров.

Брат Даниэль прожил уникальную жизнь.

Польский еврей по рождению, он для начала попадает под немецкую оккупацию и в результате ряда перипетий оказывается на службе в гестапо.

Нет, не в тайных стукачах или наседках, а вполне официально - переводчиком. Дело в том, что, бегая как заяц, от фашистских волчар, Даниэль в какой-то момент обзавелся немецким студенческим билетом и стал выдавать себя за полунемца-полуполяка. Неярковыраженная внешность позволила ему это сделать.

И именно по причине великолепного владения как польским, так и немецким -

его трудоустроило к себе Гестапо в маленьком белорусском городке.

В романе он называется Эмск.

Именно эта история, случившаяся в юности с братом Даниэлем, стала основой

для сценария известного фильма Агнешки Холланд "Европа, Европа".

Работая в Гестапо, Даниэль как мог, помогал людям.

Он был связан и с партизанами и с узниками местного гетто.

В какой-то момент он помог организовать побег из гетто, был разоблачен немцами и приговорен к расстрелу.

Но дальше в его жизни продолжаются чудеса: с помощью сочувствующего начальника-немца, ему удается бежать.

Он находит убежище у католических монахинь, проводит спрятанный у них, около года. Принимает католичество.

Потом обстоятельства вынуждают его снова бежать.

Он попадает в русский партизанский отряд, где его опять приговаривают к расстрелу, как засланного немецкого шпиона.

И опять его спасет чудо: в русский партизанский отряд приезжает врач из соседнего отряда, еврейского.

Костяк этого отряда как раз и составляют спасенные с помощью Даниэля

люди из гетто.

Врач в последнюю минуту поручается за Даниэля.

И Даниэль становиться полноправным членом отряда.

В этом отряде он остается до прихода Советской армии.

Советская армия немедленно выдает ему медаль, как партизану, а дальше он попадает в лапы кого? Правильно! Догадались - НКВД.

Энкаведешники решают, что сперва надо использовать этого человека как, все того же, знатока языков. А потом уж, как положено, расстрелять.

Даниэля снова посылают в городок Эмск, для работы с архивом Гестапо.

Он должен разбирать этот немецкий архив, выявляя скрытых гестаповских стукачей и прочих сподвижников.

Это дело хорошее, но Даниэль быстро догадывается, что его ждет дальше

и вновь бежит.

Ему удается добраться до родной Польши и там он поступает в католический монастырь.

В конце пятидесятых брат Даниэль уезжает жить и работать в Израиль.

Он становиться монахом в тамошнем монастыре Ордена босых кармелитов.

И организует христианскую общину, впервые ведущую свои богослужения на иврите - языке первого христианина Иисуса Христа.

Община брата Даниэля существует около тридцати лет и распадается после его гибели в автомобильной катастрофе при невыясненных обстоятельствах.

История этой общины - наверное, самое главное в книге, то, ради чего Улицкая обратилась к жизни и судьбе брата Даниэля.

Израиль - клубок противоречий, причем клубок, то тлеющий, то ярко вспыхивающий всеми формами нетерпимости.

И вот, в середине этого клубка затеряна маленькая интернациональная католическая община.

Помощницей брата Даниэля становиться немецкая девушка Хильда.

Среди прихожан - арабы, евреи, русские, литовцы, голландцы, поляки...

Каждый из этих людей прибился к общине в результате своей трагической истории.

Собравшиеся вокруг праведника брата Даниэля как будто снова проходят историю первых христиан. Вокруг - та самая Святая земля, молитвы они возносят на том самом языке. И вновь их окружает та самая нетерпимость.

Община становиться костью в горле одновременно и для еврейского мира, непривествующего на своей земле мир христианский, для арабских мусульман, которые страстно ненавидят своих кровных братьев арабов-христиан, и для своего непосредственного католического начальства, которое возмущено отступлениями брата Даниэля от традиционной трактовки христианства.

Отступления действительно существуют. И это обычная история.

Та же самая, из-за которой был предан анафеме наш Лев Толстой.

И ненавидим церновным начальством Николай Лесков.

Чаще всего эти отступления именно отступают от догмата - в сторону Евангелия, в сторону самого Христа.

Но это всегда сложный и спорный вопрос.

Бесспорно то, что брат Даниэль и в книге, и в реальности проживает

праведную жизнь.

Я давно знаю историю брата Даниэля Руфайзера и именно поэтому открывала новую книгу Улицкой, заранее раздраженная и в предвкушении очередной порции бульварщины.

На мой взгляд, тема еврейских страданий в годы немецкого фашизма, это к сожалению, неисчерпаемый источник того, что я называю этим термином,

И вот самоцитата - мой текст из одной рецензии, которая не вошла в книгу:

"еврейская бульварщина... В отличие от бульварщины остальных народов, в которой насилие перемежается сексом, пример: "...на горе стоит верблюд - его шестеро ебут, трое в жопу, трое в нос, довели его до слез..." еврейская бульварщина избегает секса (Тополь не в счет - это русская бульварщина!)

и всегда выглядит примерно так:

"...Фашисты четвертовали Рувика, отрубили голову Раечке, повесили папу, маленького Яшу забрали, а лагерь и там длинной иглой стали высасывать из него кровь, а мама от всего этого сошла с ума и растворилась в воздухе..."

Бульварщиной, по моему мнению, называется любая попытка подробно и увлекательно рассказать об этих событиях любого человека, которому, не довелось стать их очевидцем.

Когда об этом подробно пишут очевидцы - это свидетельства истории.

И свидетельства ценнейшие.

Когда об этом пишет Мария Рольникайте - она не пытается нас развлечь, она просто рассказывает о своем детстве, и не ее вина, что перед этим рассказом бледнеет любой "Кошмар с улицы Вязов".

Но человек, пытающийся просмаковать эти события для развлечения публики, конечно же, делает это из лучших побуждений, но он занят бульварщиной..."


И столь же неисчерпаемый источник для впадания в бульварщину - это история Иисуса Христа, из которого всяк писатель норовит скроить кафтан себе впору. Христа то сжимают, то растягивают на прокрустовом ложе словестности - уже много веков подряд.

Жизнелюбивые испанцы, итальянцы и латиносы обращаются с ним, как с его младшим братом, тоже плотницким сыном Буратиной.

Дергают за нитки и заставляют плясать под свою дудку.

И чем больше придуманный ими Иисус непохож на того, настоящего - тем развлекательнее для публики очередная бодяга.

Это не вчера началось, но в нынешнее, совсем уж бесстыжее время, что Иисус, что Холокост - окончательно превращены в развлекательные бренды.

Я вот совершенно не могу и не хочу читать некогда любимого мною писателя Акунина, после того как он поучаствовал в этой позорной Буратиниаде на тему Христа и сочинил свое акунинское евангелие от дарьи донцовой.

А уж от Улицкой, которую я прежде подьябывала именно на тему ее частого соскальзывания в бульварщину, я ждала на этот раз самого худшего.


И поэтому, прочитав книгу - я была по-настоящему тронута.

Эта книга, тесно связанная и с еврейской и с христианской темой, как раз благополучно избежала обоих соблазнов.

Это очень сдержанная книга.

Наверное, кому-то она покажется и занудной.

Кому-то, кого совершенно не волнуют те серьезнейшие проблемы, которые в этой книге подняты.

Людмила Улицкая - женщина. Русская писательница. Еврейского происхождения.

А книга получилась - не русская. И не еврейская.

И женской прозой - эту книгу тоже не назовешь.

Это - христианская книга.

И в силу этого - общечеловеческая.

Над различиями - культурными, национальными...

Над гендерными проблемами.

Это серьезное исследование, не просто московской дамочки, когда-то отдавшей дань моде и примкнувшей к поклонникам отца Александра Меня, а именно, всерьез верующего человека.

В пору моей молодости меня раздражали "меневцы" - интеллигентская тусовка, сложившаяся вокруг отца Александра.

Это были московские и питерские, богемные молодые люди, красивые, веселые, "понимавшие жизнь, как пчела на горящем цветке".

И мне христианство многих из них тогда казалось лицемерием.

Мне казалось, что непрерывно грешить и каяться - это несерьезно.

А потом я дожила до своих тридцати пяти и уже в Америке оказалась

именно в этой общине.

С тех пор прошло еще десять лет, и теперь я понимаю - люди делают первый шаг к вере, как будто ступают на тропинку.

И дальше всяк идет, неся за спиной котомку собственных грехов и слабостей.

Всяк идет по своему, и ноша у каждого своя.

У одного она весит немного, а у другого почти неподъемна.

И вот каждый идет по тропинке, а тропинка достаточно тонкая, иногда трудно проходимая. А иногда она начинает теряться среди множества других.

И, мешок на спине тянет то больше, то меньше.

Кто-то сел отдохнуть.

А потом снова пошел.

А кто-то нечаянно свернул на совсем другую дорогу и теперь делает крюк.

И неизвестно, когда дойдет. И дойдет ли...

Улицкая похоже что, движется в нужном направлении.


Возможно, эта книга разочарует некоторую часть ее нынешней паствы.

Но возможно именно эта книга принесет ей новых читателей.

По крайней мере, я после этой книги немедленно простила ей всех ее школьниц соблазненных стариками, бальзаковских дам оседлавших восьмиклассников, все кухонные страсти и бульварные интриги ее прошлых книг.

После этой книги невозможно продолжать считать Улицкую последней радостью измученных жен и домохозяек интеллигентского сословия.

Это - не теткина книга.

Это книга взрослого и мудрого человека.

И теперь я буду с интересом ждать следующего поворота тропинки, по которой идет этот человек.


СЕРЕБРЯНЫЙ КАРАНДАШ.


О Полине Дашковой


Полтора или два года уходит у Дашковой на то чтобы написать новый роман.

Как только новый роман Дашковой появляется в магазине, я немедленно его покупаю, быстро иду домой, выключаю все телефоны, ложусь на диван...

Полтора или два дня уходит у меня, чтобы прочесть новый роман Дашковой.

Прерываюсь я лишь на сон или быстрое приготовление бутербродов.

Книги Дашковой хранятся в моей домашней библиотеке.

И я их иногда перечитываю, как и прочие любимые книги.

Перечитываю с удовольствием, несмотря на то, что давно уж знаю - все перипетии сюжета.

Мне кажется что Дашкова - тоже пишет вовсе не детективы.

Дашкова пишет приключенческие романы, с очень сильным креном в психологию.

Основная тема Полины Дашковой - на мой взгляд, это - исследование Зла.

Серьезное психологическое исследование Зла - как сбоя программы под названием "Человек".

Вирус зла. Его происхождение. Гитлер... Чикатила... Серийный убивец или просто тихий подлец, генералы Зла и его мелкие сошки- рядовые...

Разросшиеся опухоли Зла или маленькие экземы...

Третий рейх, детдом-секта, промывка мозгов, терроризм, детский порнобизнес...

Полина Дашкова занята исследованием различных видов злодейства не из праздного любопытства, и не из желания утолять праздное любопытство читающей публики.

Цель ее глубокого психологического исследования - это профилактика Зла.

Как одна из важных составляющих этого исследования - у Дашковой, постоянна тема заброшенного ребенка.

Заброшенный ребенок - первый кандидат в жертвы к маньяку.

Но и сам маньяк обычно вырастает из заброшенного ребенка.

Детей в книгах Полины Дашковой очень много.

И много вот таких - недолюбленных детей.

Книги Полины, как будто развернутый монолог Ивана Карамазова - тот самый, знаменитый про детскую слезку.

Про плач замученных деточек.

Первая книга Полины "Кровь нерожденных" - о деточках, которых убили еще в утробе матери.

"Питомник", "Золотой песок", "Вечная ночь" - везде слышен этот плач.

В каждом романе она подробно рассказывает нам о детстве героев.

Как положительных, так и отрицательных.

Рассказывает о детстве генералов и рядовых Армии Зла - анализирует зарождение этих нравственных экзем и опухолей.

Для меня ее книги - захватывающее чтение именно потому, что и меня очень сильно волнуют эти проблемы - психологии, педагогики...

Проблемы профилактики Зла.


Я думаю, что проза Дашковой - это психологическая публицистика, замаскированная под приключенческий роман.

Дашкова - очень сухая. Может быть, это и есть причина, по которой наши отечественные критики Дашкову не приемлют. Не приемлют ее сухость своей мокрой влажной эмоциональной "загадошной русскою душою".

Не приемлют Дашкову в писатели. Ну туда, где премии, конференции, номинации... то бишь, в Банку С Пауками.

История Дашковой - удивительный парадокс.

В Германии - ее любят. В Германии - она серьезный русский писатель.

Имеющий свою критику. Изучаемый на серьезном уровне, в университетах...

Вообщем это можно понять: немцев, начисто лишенных вот этой хлюпающей субстанции под названием "загадошная русская душа" - сухость Дашковой нимало не смущает.

У Дашковой ничего не хлюпает. Ничего не расплывается.

Ее прозу не назовешь ни живописью, ни акварелью. И черно-белой графикой ее тоже назовешь.

Я бы сравнила ее с карандашным рисунком. Рисунок серебряным карандашом. Карандашный рисунок - не эмоциональная техника.

Но карандашом можно делать уникальные удивительные веши. Каллиграфические и невероятно интересные, с множеством мелких подробностей.

Мой отец - виртуозный график, умеет вот так по-старинному рисовать карандашом.

А я никогда не научилась. Всегда у меня была по рисованию тройка. Потому что это гораздо труднее, чем живопись. Мерцающий грифель - графит, отнюдь не серый, серебряный штрих требует внимания и ювелирной выделки.

Именно так работает Дашкова. Не рвет рубаху на груди. Не рвет нам душу "детскими слезками". Просто рассказывает о них. Тихим голосом. Тихим - твердым голосом человека, который знает, что его голос нужен.

В Банке С Пауками этот голос, может быть, не нужен. А снаружи - очень нужен!

Особенно это заметно по тиражам, которыми расходятся книги Дашковой - человека никогда никем не раскручиваемого сверху.

Полина реально проснулась знаменитой после первой своей книжки.

За эти годы у нее сложилась своя паства, терпеливо ждущая выхода "новой Дашковой".

У Леонарда Койна есть такие строчки: "...я позвал тебя, но позвал недостаточно тихо - для того, чтобы ты услышала".

Вот это я ощущаю, когда читаю Дашкову. Она зовет достаточно тихо.

В этом назойливом шумном мире, в мире, где тишина потихоньку превращается в дорогое удовольствие для богатых - я давно уже слышу, только когда зовут тихо.

Шум - пропускаю мимо ушей.

Полину я всегда слышу.

Читая ее последний роман, и дойдя, в очередной раз, до рассказа - разговора о ребенке, забытом своею матерью, я вдруг вскочила с дивана и набрала номер своей взрослой дочери, живущей в Нью-Йорке.

- Поля, ты как? Тебе не грустно? Не одиноко?

Дочка очень удивилась - это был неожиданный и незапланированный звонок. Она стала испуганно задавать мне те же самые вопросы:

- Ой, ты чего звонишь? Может тебе грустно? Или одиноко? Юля, что-нибудь случилось?

Я ее, бедную так напугала - что пришлось сознаться:

- Да нет, все в порядке. Я просто читаю такую книжку. Там про плохих матерей, ну которые не любят своих детей...

- Но мы то тут причем?- Дочка моя даже рассеялась:

- Слушай, у нас в семье много проблем - но только не эта. Насчет любви - такой проблемы нет. Если мне грустно или одиноко, я сразу же позвоню именно тебе - в первую очередь, и скажу что мне грустно. Так что не волнуйся.

Вот такой - лишний звонок. Мне кажется, что книги Дашковой заставляют прозвенеть много таких лишних звонков - детям, родителям...


- ...Я напишу, что ваши книги - проповедь...

- Ой, ну не надо пожалуйста, не надо такого слова!

- Ну, тогда напишу что это - ворожба...

- Ой нет, ворожбу тоже не надо...

И в голосе настоящий страх. Страх фальши. Страх визгливой неверной ноты.

Исследуя Зло, Дашкова ведет свою проповедь Добра. Ворожит свою светлую ворожбу.

- Вы только обязательно, обязательно, покажите мне, пришлите, перед тем как печатать.

Она боится масмедийной грязи. Читая ее книги, я догадалась что пару-тройку раз ей довелось, вероятно, в эту грязь вляпаться. Почувствовать прикосновение липких пальцев бесстыжей журналистики. Я пропустила девяностые - но подозреваю, что в этом плане, здесь резвились вовсю.


От самой Полины - ощущение чистоты. Лицом она похожа на Майю Плисецкую в роли Кармен

Еще похожа на герцогиню Альбу - героиню картин Гойи.

Вообщем внешне - чистая "страстная испанка".

С "немецкою" сдержаной душою.

С прямой спиной, когда-то отличающей гимназистку, а в наше время, просто девочку, в детстве ходившую на балет или художественную гинастику.


Такую вот "кисейную барышню", ненавидящую грязь - легко представить себе в санитарном поезде - на Германской войне, в косынке с красным крестом.

В жидкой грязи по колено кисейная барышня тащит раненого. А кругом свист шрапнели и разорванные куски человечьих тел.

Да, именно на войне. Потому что Полина Дашкова безусловно - воин.

Она действенный воин Армии Добра.

Ее серебряный карандаш - реально боевое оружие.

Шпага и хирургический скальпель.

Полина Дашкова - одновременно и Стойкий Оловянный Солдатик из сказки Андерсена и хрупкая Танцовщица из той же сказки.

Полина Дашкова - боец из Санитарного Поезда Русской Литературы - тащит, тащит, на своей неширокой спине ...и вытащит еще очень многих.


"Петербург На Невском" 2006


Лаура Эскивель

"Шоколад на крутом кипятке".

Амфора 2004


Стоит только произнести ее имя - ну попробуйте, скажите вслух: Лаура Эскивель, сразу ясно, что сейчас будет праздник, музыка, волшебство.

Лаура - женская часть знаменитого ихнего Волшебного Реализма.

Маркес, Амаду, Эскивель...

В книге - два романа.

Самый знаменитый - про шоколад, по нему еще был чудный фильм, и самый последний - посвященный отцу.

"Шоколад на крутом кипятке" - это История роковой любви, превращенная в праздник.

Как они, "латиносы" умцдряются это делать, непонятно, но вы хорошо знаете, по их бесконечным сериалам, что умудряются. Они плачут( богатые тоже!), страдают, но все это так ярко, так вкусно.

Мексиканские слезы - Шоколад на крутом кипятке.

Книга Лауры Эскивель, это не только любовная история, но и кулинарная книга, а также сборник полезных советов по домоводству.

По ихнему, мексиканскому домоводству. Рецепты блюд там сложнейшие.

Но может какие-нибудь женщины с удовольствием попробуют приготовить что-то "по Лауре Эскивель".

Наверное, здорово читать эту книгу вместе с дочкой-подростком, и заодно вместе с ней учиться готовить сложные мексиканские явства.

Героиня книги - девушка Тита, тоже готовит еду вместе со своей матерью, но это ее совсем не радует.

Мать ее - бесчувственная злодейка, навсегда разбившая сердце своей дочери.

Если рассказывать все по порядку - выйдет натуральный мексиканский сериал.

Скучать вам над этой книжкой точно не придется.

Но пустопорожнего занимательного чтения на свете много, а Эскивель признана во всем мире - литературой самой высокой пробы.

Второй роман называется "Стремительный, как желание". Звучит пошловато, если бы речь шла о человеке, но это метафора посвящена не человеку, а телеграфу.

Роман об отце писательницы - одном из первых мексиканских телеграфистов.

Блистательный красавец Хубило, полу испанец, полу индеец майя, его красавица жена Люча, опереточный черноусый злодей Дон Педро, все опять кружится в ритмах мамбы, пахнет салсой и бобами какао, звенит-стучит азбукой Морзе.

В "Стремительном" есть что почитать и мужчине.

Обычно в женской прозе - мужчинам делать нечего, и лучше бы они ее вообще не открывали, чем открывать, а потом в очередной раз сетовать, что ничего не поняли и вообще тоска зеленая: ни слова про футбол и мотоциклы, все какие-то кастрюли да сердешныя страдания.

В "Стремительном" есть куски и для мужского читателя:

про историю Мексики, про древнюю нумерологию индейцев майя, про развитие, взлет и угасание телеграфа - прародителя нынешней Мировой сети.


У питерского писателя Валерия Попова в одной книжке девушка все просит любимого подарить ей какой-нибудь подарок "чтоб он был только для нас двоих" и любимый думает: "Что ей такое подарить, для двоих? Двуручную пилу, что ли?"

Мне кажется, книга Лауры Эскивель, как раз может быть таким подарком для двоих. Можно подарить ее молодоженам, или влюбленным.

В основном, будет читать она, но некоторые места - про телеграф, например, она возможно будет пропускать, но зато он прочтет с интересом.

Еще это книгу могу дарить дети - пожилым родителям и наоборот.

В обоих романах Лаура Эскивель помимо темы роковой любви поднимает тему взаимоотношений между детьми и родителями.

Завязка "Шоколада" в том, что жестокая деспотичная матушка Елена не позволяет выходить замуж своей младшей дочери, потому что старой семейной традицией - младшая дочь обречена на безбрачие. Она должна оставаться незамужней, чтобы ухаживать за своей матерью, когда та состариться. Нетрудно догадаться, как, в результате такой славной традиции, складываются дальнейшие отношения матушки Елены и ее несчастнной младшей дочери Титы.


В "Стремительном" - Льювия ( автопортреот самой писательницы), замужняя женщина живущая яркой, полной жизнью, мать двоих детей, ухаживает за медленно умирающим отцом, до последней минуты.

Она не внемлет увещеваниям близких сдать его в больницу, или в Дом престарелых, и даже учиться азбуке Морзе, чтобы разговаривать со стариком Хубило, при помощи антикварного телеграфного аппарата, когда тот теряет дар речи. Льювия нежно любит своего отца, наверное потому, что ее никто и никогда не принуждал к этому.

Она любит отца потому, что он наполнил ее детство любовью и радостью.

В двух романах Эскивель - противопоставление Родительской Тирании и Родительской Любви.

Понятное дело, результаты, Любовь и Тирания, дают прямо противоположные.

Книга Лауры Эскивель действительно "Роман-календарь, с рецептами блюд, содержащий описание домашних средств и любовных связей".

Кроме того, эта книга содержит рецепты любовных отношений в семье.

Поэтому ее непременно следует купить, и держать в домашней библиотеке.

Лауру Эскивель нужно взять в свою жизнь, как берем мы Андерсена, Пушкина или Гарсиа Маркеса.

Телеграф сменился Интернетом, а любовные рецепты никогда не устареют, так же как не устареют рецепты фантастических мексиканских блюд: пирога Чабела, рагу Чампандонго или Перепелок в лепестках роз.


НАТАЛИЯ МЕДВЕДЕВА


"МАМА, Я ЖУЛИКА ЛЮБЛЮ!"

Лимбус Пресс 2004


" ... На станции Токсово

двухэтажный деревянный клуб

Окружен милицией, изучающей труп

По снегу рассыпаны

значки, причиндалы

Несуществующей страны

времен скандала

Семидесятых! Когда жизнь началась

Мы танцевали здесь

на колени валясь..."

Н. Медведева "Токсово"


Наташа была поэтом, певицей, сонгмейкером.

Оказавшись в Париже, рядом с ежедневно и организованно работающим Лимоновым, она и сама села за письменный стол.

Вернее - он ее засадил, чтобы буйная большая девочка не путалась под ногами, не мешала его собственным трудам.

"Мама, я жулика люблю!" - вещь, написанная совсем молодой женщиной.

В данном случае перед вами новая авторская редакция.

Последняя, сделанная незадолго до смерти. Я читала тот, первый вариант, изданный одним из эмигрантских издательств Парижа.

"Мама, я жулика люблю!" - это все та же вечная "повесть о первой любви".

С хипами, клешами, фарцой, с Христом Суперстар, с Луи де Фюнесом

и прочими регалиями того времени.

Семидесятые - наше с Наташей тинейджерство, встает как живое

Со страниц этой книжки.

Мы действительно танцевали, на коленях - такая мода была.

Девушки падали на колени и начинали крутить волосами.

Волосами и нынче крутить положено. А на коленях уж не танцуют...

История простая и незатейливая: у рано развившейся девчонки сносит крышу,

она вопреки заветам мамы-бабушки начинает таскаться по кабакам, по флэтам малознакомых мужиков. "Падшая" девочка.

Мы с ней почти ровесницы, и среда обитания была общая, но если

меня унесло к хипам-наркоте, то ее - к фарце-пьяни.

То есть, мне повезло оказаться в овечьем мире, а Наташа попала в мир волчий.

Я вот помню только рассказы про дискотеку в Токсово.

Сама то я никогда не решилась туда сьездить.

А народ ездил.

В те годы не было негативного слова попса.

Было слов попс. И производное от него попсовый, это наоборот была высшая степень одобрения. Вот и дискотека в Токсово считалась попсовой.

И Наташе, конечно, довелось там побывать.

Она вообще не умела бояться, и этого волчьего мира не боялась - смело шла навстречу его зубам и клыкам.

В новой редакции Наташа выкинула одну сцену, когда-то поразившую меня.

В той, выкинутой сцене, две храбрые малолетки, Наташа и ее подруга, оказывались на чердаке в лапах у компашки центровых плейбоев, и мальчики их не то чтобы прямо зверски насиловали, но грубо принуждали (путем держания за руки и за ноги) к разным интересным формам телесной близости.

Описано все это было с такой силой правды, что меня просто трясло, когда я читала, как ее тошнит, как она давится от огромного грязного, отвратительно пахнущего хрена во рту и жалобно просит, чтобы парень этот лучше ее трахнул, как только что сделал предыдущий.

А он ей отвечает: мол, на фига ж, мне это надо, может тот, предыдущий тебя уже чем-нибудь заразил, так то вот - оно проще и спокойнее...

Потом выясняется, что Наташу эти весельчаки действительно

наградили трепаком, и вот дальше удивительный момент:

Она встречает "того самого" на улице, подходит к нему и говорит, что он болен и должен идти лечиться.

Она говорит это грубо, зло, но тут же попутно объясняет читателю, что этот сукин сын, какой-никакой, а все же - живой человек, и надо ему вылечиться, а то, так можно и хроническую форму приобрести.

В этом - вся Медведева.


"Timeout Петербург" ноябрь 2004


ЖИВАЯ РЫБА


"Живая рыба.... живая музыка... что же они все такие дохлые,

как сонные мухи???!!!"

из последнего интервью Натальи Медведевой


Мне о ее смерти написала Оля Арефьева - певица.

Она написала: "Умерла Наташа. Нас стало меньше".

Я тогда сразу заплакала. Никогда не дружили, виделись лишь однажды в Париже, все равно умерла - кровная сестра.

И для меня и для Ольги.

По песне, по русской речи, которой молимся больше, чем Богу...

А может - служим Ему, вот так русской речью, бабьим воем.


Если вы не читали наташины книги, пойдите и купите их все.

Недавно как раз было переиздание.

Наташу надо читать с начала: стихи, потом первая проза "Мама, я жулика люблю!",

потом все остальные романы один за другим...

Вот она, наташина жизнь - Питер, Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Париж, Москва...

Много лет прожили они с Эдуардом Лимоновым, в Русском Париже - малообитаемом острове, с островными пьянками, с островными друзьями, с островной газетой "Русская мысль"...

Эх, сидели бы они в Париже, где мало мест для разгула русской души, ходили бы по проторенной дорожке, по улице Сен-Дени, мимо пожилых женщин с голыми грудями - работниц секса, разговаривающих про детей и внуков.

Улица Сен-Дени - прямой путь от одной знаменитой русской тусовки, мастерской Вилли Бруя - странствующего еврея Генриха, к другой, клубу "Симпозион" Алеши Хвостенко. Камерная и уютная эмигрантская жизнь...

Если бы Россия не поманила,

если бы Москва не закрутила,

если бы судьба не развела...

Так можно думать про всех ушедших до срока.


Последние полтора года она не пила. Очень гордилась этим.

Пыталась быть хорошей мамой любимому, московскому принцу.

Это хорошо знакомый тип - юноша-инфантил.

Такие часто ищут женщину старше себя, яркую талантливую маму. Такой мамой можно гордиться и восторгаться, но у нее куча обязанностей.

Ужасно то, что Наташа ни в какие мамы не годилась.

Она могла быть только дочкой.

Огромной двухметровой девочкой с мужским басом.

Эта тема - девочки, которой так не хватает мамы, отца, старшего брата, очень явственно прступает в ее последнем романе "Мой любимый".

И в первой части, фантастической истории про старушку Роуз, ту самую, из Гертруы Стайн, девочку Роуз, сестру мальчика Билли, и во второй части, являющей собой дневник: историю любви к Любимому, вернее любовного трегульника: Наташа-русский поэт, Любимый - юноша-инфантил с кудрявой бородой и Любимый Любимого - Наташа называет его Мистер Героин.


Один из своих ранних романов она хулигански назвала "Моя борьба".

Особенно все веселились, когда книга была куплена немецким издательством.

Там был эпиграф, строчки из блюза: "...борьба за мужчину - это всегда борьба с мужчиной..."

Ту борьбу, с бросившим ее Лимоном, с мужчиной, за мужчину, она выиграла.

Тот Любимый вернулся к ней, и еще много долгих лет они прожили вместе.

Последнюю свою борьбу Наташа сыграла вничью.

Героин - ушел.

Но и Наташа - ушла.

Мальчик остался...


Беда в том, что мы - не оставляем после себя вдов.

Вдова писателя, вдова поэта, вдова режиссера...

Счастлив непринятый и непонятый художник, которому досталась хорошая творческая вдова.

Некоторые вдовы сами пишут книги о своих почивших мужьях, иные диктуют свои мемуары разного рода ученым юношам или литературоведным старцам.

Вдовы - хранительницы духовного наследства и созидательницы культа ушедшего мужа.

Замечательная профессия - вдова, но, увы - чисто женская.

Нет такой профессии - вдовец. Да и понятия такого, в сущности, нет.

Женщина умирает и остается ... жених!

Жениху не до ушедшей вчерашней, он быстро находит себе сегодняшнюю.

Ну, бывает, еще повезет с любящей дочкой.

У Цветаевой еще и сестра нарисовалась - любящая и пишущая.

Жорж Санд досталась вредная дочка. Всяко бывает.


Кроме того, евреи иногда пишут о ком-то только по причине того, что он еврей.

В этом случае можно проскочить, даже если ты женщина.

Гомосексуалисты тоже пишут о своих собратьях.

О женщинах с удовольствием пишут серые мышки, или даже серьезные агрессивные крысы из гендерных исследований.

Наташа Медведева ушла, не оставив ни вдовы, ни дочери.

Только, как положено в народной песни - безутешную "мать-старушку" и сильно пьющего брата.

Женихи - оба, двое, заняты своими делами и своими сегодняшними.


С "еврейскими" литературоведными кругами, декларирующими общегуманистические, так называемые, иудео-христианские ценности, Наташа не задружилась. В этом мире есть свои "отсих-досих".

Вообще в современной своей российской ипостаси - это мир достаточно ханжеский и фарисейский.

Для этих ребят Наташа оказалась чересчур "живая рыба".

А они в чем то сродни принцессе из андерсоновского "Свинопаса" - предпочитают засушенные предметы искусства.


С другой стороны, Наташа оказалась не ко двору и для гомосексуальной литературной мафии, стоящей на позициях чистого эстетства и опрокидывающих любые этические планки.

Для этих Наташа - наоборот, слишком хорошая, светлая и чистая. Им с такими девочками не интересно.

У них свои девочки, и большей частию, это как раз крыски из гендерных штудий.

Ну а уж этим то - Наташа совсем не в жилу.

Ведь, несмотря на свой бас и внушительный рост - Наташа абсолютно, стопроцентная баба, по большому счету, всю свою жизнь отдавшая любви к мужчинам.

Для гендерных исследований - она яркий пример того, как не надо.

Я подозреваю что там - ее просто ненавидят. Да и она их не жаловала.


Есть женщины-художники, с самого начала осознающие, что никакая вдова не светит и всерьез, по мужски умеющие создавать свой собственный культ.

Ахматова была такой. И училась она этому у ближайших мужчин.

Я тоже училась этому у мужчин. Больше всего у Хвоста.

А Наташа - училась у мужчин совсем другому.

У Лимонова - она получила мастер-класс по прозе, а у Алексея Хвостенки - по песне, по перфомансу, по тому, как держать себя на сцене.

В своей последней песенно-музыкально-поэтической программе - она очень сильно реализовала некие уроки, полученные от "дедушки русского рока".

Я узнаю его интонации, его манеру.


Вообщем то они ушли почти одновременно: Наташа и Алеша.

Если говорить о смерти, два года - минутный перерыв.

Я даже верю, что она не пошла сразу, куда там ей было положено - в рай, или в чистилище, специально чтобы его дождаться.

Вот он открывает глаза там уже, прямо из больницы, и первое что видит - Медведева.

- Хвост, тут не наливают!

Гудит Наташа своим непревзойденным голосом. И хохочет.

А Хвост страшно радуется, что он тут не один, да вообще, что смерть все-таки оказалась глупой кухонной страшилкой.

- Наташка!

Они обнимаются по-русски и по-парижски дважды целуются.

- Значит вместе будем?

Хвост уверены что они - оба пьяницы и хулиганы, русские поэты-певцы-выступальщики, конечно, будут определены куда-нибудь поближе к друг другу.

Потом они уходят.

Не знаю, какие там дороги, но отчетливо вижу их, идущих, взявшись за руки - большую Наташу и маленького Алешу, они идут по облаку, или по Млечному пути, как когда-то по Сен Дени...

Но это - их новая судьба: тамошняя небесная.

А тутошняя земная?


Умница Хвост предусмотрительно обзавелся некоторым колличеством вдов и дочерей, и за его тутошнюю дальнейшую судьбу я спокойна - есть, кому заняться.


Наташа ушла два года назад.

Вдовы не осталось.

Но остались неизданные письма, дневники, интервью, стихи, малая проза... остались два записанных полноценных альбома песен... все это почти неизвестно в современной России.

Медведева - плоть от плоти своего времени.

Моего времени.

Мы - одно поколение, и Наташа - ярчайший его представитель.

Не ангажированная ни в какие престижные или популярные группировки - она уже нынче, посмертно продолжает быть недопущена до широкого читателя и слушателя.

Похоже, что Наташа и ее наследие современниками отложено куда то, даже и не в долгий ящик и не в верхний ящик, а просто, в сторону. В сторону забвения.

Ждать когда придет ее время?

Но ее время - СЕЙЧАС!


Помяните ее тем, что прочтите ее книги, послушайте ее песни, узнайте о ней - от нее самой.

Еще узнайте о ней из самой нежной книги Лимонова "Укрощение тигра в Париже".

Больше о Наташе пока не написано книг.

Но это только пока...


ТЕНИ ФОНТАННОГО ДОМА


"...вечор поздно из лесочку, я коров домой гнала

чуть спустилась к ручеечку, близ зеленого лужка -

Вижу с поля едет барин - две собачки впереди

Две собачки впереди - два лакея позади..."

Прасковья Шереметева


Шереметевский дворец, или как его называют - Фонтанный дом, овеян множеством легенд и преданий.

Здесь долгие годы страдала и радовалась великая "Муза плача" - Анна Ахматова. С той поры Фонтанный дом для всех нас неразрывно связан со становлением женского голоса в поэзии.

Но лишь немногие помнят, что задолго до Ахматовой здесь жила и

умерла женщина, которую смело можно назвать прародительницей русской женской поэзии...


Графиня Прасковья Ивановна Шереметева.

Урожденная крепостная крестьянка Параша Жемчугова.

История этой талантливой актрисы, певицы и поэтессы достойна романа, пьесы и даже голливудской кинодрамы.

Образ Параши вдохновил и Н.С.Лескова на создание "Тупейного художника", и А.И. Герцена на "Сороку-воровку".


Прасковья Ивановна родилась в семье кузнеца Ковалева - крепостного князей Черкасских.

В виде приданого княжны Варвары Черкасской пятилетней попала во владение графской семьи Шереметевых, уже тогда известной своим замечательным крепостным театром в имении Кусково.

Парашин певческий талант рано заметили.

Маленькой девочкой она была привезена в специальную школу, где с детства готовили "актерок" - учили их танцу, пению, декламации, хорошим манерам, а также истории, литературе и иностранным языкам.

К 13-и годам крестьянские девчонки уже с успехом могли играть и королев, и героинь древнегреческих трагедий.

Именно в этом возрасте Параша попала в поле внимания молодого барина, недавно вернувшегося из-за границы и увлеченно занявшегося развитием театра, Николая Петровича Шереметева.


"... Чуть со мною барин поравнялся,

Бросил взор свой на меня,

Здравствуй, милая девица - из которого села?

Вашей милости, крестьянка - отвечала я ему,

Отвечала я ему - господину моему..."


Ему в ту пору было тридцать. Нравы, царящие в ту пору в отношениях бар и крепостных, были вполне древне римскими. Крепостные гаремы считались нормальным явлением.

Так что Николай, с его милым обычаем днем оставлять платок приглянувшейся девушке, а ночью являться к избраннице - платок забрать, считался далеко не худшим безобразником и распутником.

Между тем, он начал свой роман с Парашей в ее тринадцать, и три года благополучно совмещал ее со своей второй пассией - тоже крепостной актрисой, шестнадцатилетней Анной Изумрудовой.

На самом деле, Анну звали Буяновой.

Но Николай Петрович Шереметев завел в театре обычай наделять всех актеров благозвучными фамилиями. Он и Параше Ковалевой придумал этот псевдоним "Жемчугова". Выдал его авансом, еще не зная, что именно она станет непревзойденной жемчужиной его театра.

Именно под фамилией Жемчугова эта удивительная женщина прожила большую часть своей жизни.

Когда ей исполнилось шестнадцать, Шереметеву тридцать три, а Изумрудовой девятнадцать, граф неожиданно полностью определился.

А проще говоря, всерьез полюбил и осознал это.

Параша, театральная карьера которой тоже началась в тринадцать, была к тому времени уже совершенно признанной звездой.

Произошла редкая для крепостной девушки история - она стала единственной и официальной возлюбленной барина.

Такие назывались "барская барыня".

Граф построил для Параши отдельный домик в тенистом углу своего сада в поместье Кусково. И проводил там свои ночи.

Параше жилось нелегко. После этой победы ее возненавидела часть крепостной дворни - как бы "партия Изумрудовой".

По мере того как слава ее росла, вокруг нее сгущалась атмосфера зависти, ревности и ненависти.

А слава росла. В двадцать лет Параша играет перед матушкой Екатериной Второй.

Дальше проходит десять лет, наполненных для Параши и Шереметева страстной любовью и насыщенной творческой жизнь.

Оба они живут театром. И это все больше и больше сближает их.

Несмотря на свою страстную любовь к Параше, граф долго не решается даже подымать тему брака, то есть попытаться получить разрешение.

В те годы браки вольных с крепостными были запрещены.

Можно было прожить всю жизнь в неофициальном браке.

Приличные люди в таких случаях обеспечивали своих незаконных детей, покупая для них дворянство у каких-нибудь мелкопоместных бедных дворян.

То есть, ребенок жил в доме с барином отцом и крепостной матерью, но числился в приемышах, взятых в бедной, но дворянской семье. Такой ребенок не носил фамилию и отчество своего реального отца, не мог быть его основным прямым наследником.

Он мог получить себе какой то кусочек, например небольшую деревеньку. Он получал вместе с купленным дворянством все дворянские привилегии - мог учиться, поступить на государственную или военную службу. Но он не был продолжателем рода своего настоящего отца.

Вот так высшее русское дворянство следило за своим генеалогическим деревом.

И вот такого ребенка Параша рожать не хотела.

Она всерьез как говорят, уперлась. По мере взросления она становилась все более и более религиозным человеком.

И будучи вероятно сильнейшей личностью, как-то сумела заставить графа уважать ее позицию.

Она очаровывала его все больше и больше, и все больше и больше

мучила и психологически шантажировала неприкаянностью своего при нем положения. Через десять лет граф махнув рукой на страх презрения и гнева высшего света, внутренне решился просить высшего разрешение на брак с крепостной.


"...Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просил?

Его сын тебя не стоит, не к тому ты суждена.

Завтра, радость, ты узнаешь, для кого ты рождена.

Знать, сегодня ты - крестьянка, завтра будешь госпожа..."


В 1797 в Кускове Параша пела перед Павлом первым. Он заехал в Кусково навестить старого друга по дороге в Москву - на коронацию. Павел был в восторге.

Параша получила от него в подарок перстень, а Шереметев был назначен обер-гофмаршалом двора.

Но разрешения на неравный брак Павел не дал.

В этом же году и начинается история Фонтанного дома.

В связи с новой должностью, граф и Параша переезжают из деревни в Санкт-Петербург.

Там, на Фонтанке Шереметевым принадлежит кусок земли, на которой и строиться архитектором с.и. Чевакинским новый Шереметевский дворец, впоследствии названый Фонтанным домом.

Интерьерами дворца занимается обрусевший итальянец великий Джакомо Кваренги.

В этой работе ему помогал крепостной архитектор Павел Аргунов, один из трех сыновней крепостного художника Ивана Аргунова - одного из основоположников портретного жанра в России.

Второй сын Ивана Аргунова - живописец Николай, оставил нам много портретов семьи Шереметевых и самые знаменитые из них - портреты Параши Жемчуговой.

Николай Аргунов единственный из всех династии все-таки в конце жизни получил вольную, и даже звание академика живописи.


В Петербурге у Параши случился первый приступ чахотки.

Врачи немедленно запретили ей играть на сцене и даже петь. Единственной ее радостью осталось музицирование.

Граф целыми днями был занят в царском дворце, а Параша проводила время в уединенной компании друзей.

Это был тоскующий Джакомо Кваренги, недавно овдовевший, отправивший в Италию детей, братья Павел и Николай Аргуновы и любимая подруга Параши, приехавшая с Шереметевыми из Кускова - прима-балерина кусковского театра Татьяна Гранатова.

Параша медленно таяла.

В 1801-м после смерти Павла, новый государь Александр Первый наконец, дает Шереметеву разрешение на брак.

Для этого была сочинена специальная история, по которой Параша выходила все же дворянкой, ведущей свои корни от польской шляхты. Ее фамилию "Ковалева" сменили на "Ковалевскую".

В ноябре 1801-года Шереметев и Параша обвенчались в Москве в церкви симеоргна0-столпника. Свадьба была тайной.

Свидетелями были Татьяна Гранатова и Джакомо Кваренги.


"...Как в Успенье на соборе

в большой колокол звонят,

нашу милую Парашу

венчать с барином хотят..."


Песня-сказка сбылась - "барская барыня" стала настоящей графиней

Шереметевой.

Но было уже поздно, чахотка - страшная болезнь обиды, окончательно

пустила корни в ее хрупком теле.

Прасковья Ивановна все же успела осуществить самую главную свою мечту - родила сына Дмитрия - законного графа Шереметева, но через три недели после этого, 23 февраля 1803 года умерла.

Было ей в ту пору 35 лет...

Умирая, она передала своего трехнедельного сына на руки Татьяне Гранатовой и завещала именно ей стать мальчику названной матерью.

Смерть Параши и рождение ребенка сделало тайный брак явным.

Это вызвало целую буру в высшем обществе - ведь все это время Шереметев - один из богатейших женихов России продолжал считаться женихом.

Тот факт, что у него законный официальный наследник, многим обломал самые страстные надежды.

Маленький Дмитрий Шереметев жил в фонтанном доме с названой материю Татьяной Гранатовой.

Безутешный муж не захотел оставаться в Фонтанном доме, где все напоминало любимую, он вернулся в Москву и пережил красавицу-жену только на 6 лет...

Некоторым кажется издевкой это словосочетание "безутешный муж" применительно к Шереметеву, потому что за эти свои безутешные шесть лет - он, найдя утешение в своей крепостной Елене Казаковой.

Но все не так просто.

Ведь после смерти Параши в его распоряжении вновь оказались все лучшие невесты России. Там были и молодые и красивые...

И он от всех этих возможностей отказался. Нашел себе утешение в крепостной. И, безусловно, он сделал это для мертвой уже Параши.

Своим детям от Казаковой он купил, как положено мелкопоместное дворянство - титул баронов Истровых и обеспечил их материально.

Но его отказ от вторичной женитьбы в своем кругу - был связан именно с тем, что единственным наследником рода графов Шереметевых должен был остаться Дмитрий и только он.

Сын той, кого он продолжал любить и после ее смерти.

Николай Шереметев умер, когда сыну его было шесть лет.

Все это время его растила в Фонтанном доме Татьяна Гранатова.

После смерти графа немедленно был создан некий опекунский совет, и первым делом этот совет попытался оторвать мальчика от крепостной выскочки Гранатовой, и выкинуть ее прочь из Фонтанного дома. Мальчика решено было отправить в одно из закрытых военных заведений для детей высшего света. В такие заведения брали именно с такого совсем детского возраста. Но идея наследников не удалась.

Гранатова, так же как и Жемчугова была незаурядной личностью.

Она тоже с семи лет воспитывалась в школе при кусковском театре. Впоследствии танцевала все ведущие балетные партии.

В отличие от Жемчуговой, которая никогда не была красавицей, а была всего лишь обаятельной и живой, Гранатова - судя по портрету все того же аргунова - уродилась настоящей красоткой. И даже на наш сегодняшний вкус.

Сразу после смерти Параши она получила от графа вольную.

И стала жить в Фонтанном доме хозяйкою, главной распорядительницей.

Эта удивительная женщина, свободно говорящая на нескольких европейских языках, великолепно поющая, образованная и умная привлекала к себе людей.

При ней в Фонтанный дом стали слетаться художники, поэты, литераторы. Еще при жизни графа у Гранатовой образовался салон - один из самых модных в Петербурге.

Сам граф этому никак не препятствовал.

И когда после его смерти алчные наследники попытались совершить на Гранатову наезд - у нее нашлись защитники и могущественные покровители. На самом-самом верху.

Одним из них был, например Жуковский.

В результате, мальчика Дмитрия решено было никуда не отсылать, а воспитывать дома с гувернерами. Татьяна оставалась при нем на правах матери, и чудесный артистический салон в Фонтанном продолжал цвети.


Гранатова прожила долгую жизнь - она сперва воспитала парашиного сына Николая, а потом ее внука - Сергея Шереметева.

Дмитрий Шереметев после военной службы поселился в Фонтанном доме.

Он не унаследовал от матери певческий талант - но был человеком, безусловно, артистичным. Салон, начатый в Фонтанном Татьяной Гранатовой, при нем продолжался.

Дмитрий Шереметев основал там замечательную хоровую капеллу.

На концерты в этот дом ходили самые яркие люди того времени.

Именно в Фонтанном Пушкин позировал Кипренскому для знаменитого портрета.

Дмитрий Николаевич женился по страстной любви на своей дальней родственнице, блистательной музыкантше.

Она родила ему сына Сергея.

Но через некоторое время скоропостижно скончалась, оставив сына все той же нестареющей, по-прежнему стройной, хранящей легкую балеринскую походку, Татьяне Гранатовой.

Жизнь Дмитрия Шереметева стоит отдельной книги. Сергей Шереметев оставил интереснейшие записки о своем отце.


Татьяна Гранатова - урожденная Шлыкова, дочка крепостного оружейника - прожила девяносто лет.

Как будто бы за себя и за рано умершую подругу...


Парашу Жемчугову - Прасковью Шереметеву можно назвать первой русской женщиной-поэтом.

Она написала несколько известных романсов, но самым знаменитым ее произведением оказалась песня в народном стиле "Вечор поздно из лесочку...".

Песня-автобиография.

Моя дочь Поля когда-то засыпала под эту песню и просила звать ее не Полина, а Прасковья.


Фонтанный дом живет и здравствует.

Сейчас там - музей Анны Ахматовой.

Прислушайтесь - под старинными сводами перекликаются три женских голоса, три легенды, три красавицы, три королевы...


"Ой вы, девушки-подружки

, что мне делать, как мне быть?

А подруги отвечают:

Надо барина любить!.."


БЕЗУМНОЕ ЧАЕПИТИЕ


Про Анну Старобинец и Наталью Ключареву


"...а как третья война -

то моя вина

а моя вина -

она всем видна..."

Булат Окуджава


Они очень разные. По стилю и по мировосприятию.

Аня Старобинец уже снискала репутацию пессимиста и частично чернушниуцы.

Как и положено центровой столичной девчонке, за спиной которой крутая работа завотделом культуры в роскошном журнале "Эксперт", и уже две книжки, изданные замечательным питерским издательском "Лимбус пресс".

Все это явная почва для глубокого пессимизма и глобальной безнадеги.

Наташа Ключарева - москвичка "из понаехавших".

Родом она из Перми, а большую часть взрослой жизни прожила в Ярославле.

Выпускница тамошнего филфака.

В своей журналистской деятельности еще не добралась до глянцев.

Наташа работает в газете "1 сентября".

И ее проза "Россия - общий вагон", напечатанная пока что лишь в журнале "Новый мир", все-таки оставляет какую-то надежду на светлое будущее.

Но на самом деле, девицы похожи гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Их связывает одно слово.

Так же как одно слово связывает и героев последнего Нацбеста, о которых я писала: Рубанова и Прилепина.

Там, у мужчин, было мужское слово - достоинство.

А здесь слово иного - именно женское.

И я выдам его чуть позже.

Именно в силу вот этого волшебного тайного слова Аню и Наташу роднит еще и частичное непонимание многих ровесников-современников.

По выходе последней книги Стробинец "Убежище 3/9" я обнаружила, что два умных и компетентных журналиста, написавших о ней, Лев Данилкин в "Афише" и Михаил Болотовский в "Петербурге на Невском" - совершенно не поняли, о чем собственно, эта книга.

При этом льву данилкину по московской клановости положено было Аню не ругать, и он не стал ее ругать. Вообщем похвалил. Ну за то, что молодец вообще девушка - снова книжку написала. Он еще придумал такой данилкинский лихой образ - мол, после успеха повести, "она не выключила конфорку и сварила из тех же самых костей, только пожирнее, целый роман".

Только под конец заметил, что она чего- то на этот раз такого наворотила... и типа много лишнего.

А у нас в "На Невском", где клановость отсутствует, никакой корпоративной дружбы не признают и всяк хвалит и ругает кого захочет, Михаил Болотовский просто камня на камне не оставил от "последней Старобинец".

И вспомнив про конфорку, завершил свое выступление все той же эффектно-гастрономической метафорой: "Деточка Аня, увы - ваш борщ абсолютно несъедобен.

Может, найдете какую-нибудь литературную маму, которая вас научит готовить?"


И теперь с нетерпением ждет этой статьи, потому что я, выдать заветное слово и разъяснить истинную суть булькающего в аниной кастрюльке.

Итак, о чем же анина новая книга?

Эта чернушная сказка, написанная в том же стиле что и ее успешный дебют "Переходный возраст".

В ней есть мама, мальчик, попавший в интернат для дебильных детей, неприятный президент, неверный муж - это слой бытовой, реальный, а помимо этого существует иная страна - Небывальщина и там все герои продублированы персонажами из старинного русского сказочного фольклора.

Сюжет действительно навороченный, постепенно обе линии сливаются в одну, и кончается все, в лучших традициях русской литературы - то есть, как нельзя хуже.

Наступает нечто вроде конца света. Но гораздо скушнее.

Если конец света все-таки можно представить себе ярко и интересно, как на картине художника Брюллова "Гибель Помпеи", то у Ани все кончается абсолютно неизбывной тоской.

Потому что не яркая вспышка Конца Времен, а тухлое болото отсутствия таковых. Все стекает в безвременье. И больше ничего не будет.

Рая не будет. Ада не будет. Будет - одно большое Ничаво.

Но все это - следствие.

А главное в этой книге - причина, по которой Время стекло в Безвременье.

И эта причина существует.

Все ужасы, происходящие в книге, происходят из-за того, что ее героиня,

молодая женщина, бросила своего больного мальчика.

Отдала его в детдом и не стала навещать.

И на самом деле, точно по этой же причине происходит страшная беда в первой аниной книге "Переходный возраст".

Там дети благополучно живут дома с мамой.

Но эта мама - недавняя "разведенка", занята поисками новой любви, ей явно не до детей. Это послеразводные дети - обоими родителями заброшенные.

Но на отцов никто особенно и не рассчитывает.

А вот мама, которой ты до лампочки - это серьезно.

Из таких вот, заброшенных мамами, часто вырастают личности, рядом с деяниями которых ужастики Ани Старобинец просто меркнут.

Жуткий образ мальчика, у которого в животе постепенно разрастается муравейник, превращающий его в монстра - это, безусловно, метафора.

Речь идет о разъедании человеческой души, а не чрева.

О потере нравственных ориентиров.

Все эти муравьи, влезшие в ухо героя - это все те же мелкие бесы.

И именно это ухо оказалось для них доступно, потому что ребенок, в какой то момент своей жизни оказался матери не нужен.

Так же, в ненужных оказывается и мальчик Яша, сын героини "Убежища 3/9".

Я осмеливаюсь утверждать, что обе анины книги - о плохих матерях.

О том страшном возмездии, которое ждет плохую мать.

При этом, возмездие идет по нарастающей: если в первой книге из-за плохой матери уничтожен и разрушен ее сын, то во второй книге из-за плохой матери уничтожен и разрушен весь белый свет.

Причина, по которой Аня написала эти две книги, мне очень хорошо известна.

Я когда-то вышла замуж в восемнадцать, в девятнадцать родила и в двадцать развелась.

И дальше началась моя молодая жизнь, в которой было сперва студенчество, потом творческая самореализация, поиски любви и счастья... и ребенок которого растит моя мама.

И непрерывный комплекс вины. Он и до сих пор никуда от меня не ушел.

Это ситуация, в которой трудно что-нибудь изменить: вот начни я жизнь сначала, что я сделала бы по-другому?

Не связываться с этим мужчиной? Не рожать эту девочку? Ну как же?

Ведь я люблю именно эту свою дочь.

Значит если жить снова, конешно же рожать надо опять именно от этого -

именно ее.

А дальше: не разводиться? Ну а если совсем не любишь?

Если оба не любят?

Не возвращаться в институт?

Ну как же? Именно теперь, когда у меня ребенок на руках.

Это так важно выучиться. Потом идти на хорошую работу.

Потом, после работы? Никуда не ходить - сидеть с дитем?

Но я снова в кого-то влюблена. И мечтаю опять выйти замуж.

И может из этого кого-то выйдет для моей девочки чудный отец...

А потом этот кто-то меня бросил.

И появился новый кто-то...

Да и вообще ничего страшно - мама у меня хорошая...

Вообщем, все нормально все идет хорошо и не надо ничего менять.

Множество детей растет с бабушками.

И это не худшая ситуация.

Но и ситуация детского сада или беби-ситера - тоже может быть неплохой.

Да наверное нынче можно найти и ясли хорошие.

Но все это не меняет дела.

А дело в том, что очень у многих молодых матерей, сдавших детей в такую ситуацию - серьезнейший, часто подсознательный комплекс вины.

Как нам хорошо известно, писателем человек часто становиться именно от измучившего его подсознания.

Часто человек начинает писать, чтобы выплеснуть тайные печали и страхи.

Я уверена, что обе анины книги - это и есть выплеск, тайного комплекса вины молодой работающей матери.

Вот эта, никому не видимая внутри сидящая, тревога.

Навязчивая идея - страх: вот я бросила дитя и теперь из-за меня рухнет этот мир.

Имеенно этот страх и есть движущая сила обеих аниных книг.

Она не нас - она себя пугает.


У Наташи Ключаревой детей пока что нет.

И герой ее повести "Россия- общий вагон", не молодая мать, а холостой парень по имени Никита.

Парень - блаженный, метафорически пропускающий сквозь себя, всю боль, встреченную во время странствия по России. Чужую боль.

Никита все время кому-то помогает.

Он чувствует себя ко всему причастным.

"...В некоторых рецензиях было написано, что Никита продолжает линию князя Мышкина и Алеши Карамазова. Сравнение с Достоевским меня сильно смущает своей незаслуженностью, но модель, на самом деле, одна и та же. И Мышкин, и Алеша - это тоже не реальные люди, а идеальное отношение к жизни.

Единственная реальная черта Никиты досталась ему в наследство от меня самой. Это гипертрофированное и часто неоправданное чувство личной вины за всю несправедливость и все несчастья, происходящие вокруг. Поэтому он там все время извиняется, а люди ему говорят: "Ты чего, мальчик? При чем тут ты?" А он не может по-другому. Не может почувствовать себя "не при чем"..."


У Ключаревой тоже целый калейдоскоп образов и сюжетных завязок.

Но в отличие от черной сказки Старобинец, от Небыли с плохим концом,

Ключарева в своей Были, пытается все завязки развязать по-хорошему.

"...я и написала, сидя на работе (совершенно неожиданно для себя), "Общий вагон". Во многом - это результат моих поездок и командировок по России.

У меня не было никакого плана, просто хотелось написать про всех этих людей, как-то сохранить их истории, которые не давали мне покоя..."

Это все то же подсознание - Наташе не дают покоя "все эти люди".

Их истории описаны в ее повести.

И эти ключаревские люди с их бедами и проблемами очень похожи на людей из книжек Старобинец.

Это заброшенные, измученные женщины, дети, старики и старухи.

То самое мирное население, по которому всегда бьет со всех сторон.

Ключарева в результате находит для своих пассажиров общего вагона Россия какие-то выходы и лазейки.

В ее Были - добрые батюшки, сказочные деревеньки...

Чудесный мальчик Ванечка - умница и вундеркинд.

Будущий богатырь и спаситель Родины.

У Старбинец в Небыли - палата для детей-уродов, шприцы, утки, пластиковые подстилки...

И обритый наголо полуовощь мальчик Яша, переименований в больнице все в того же Ванечку. Его тоже прочат в вундеркинды и спасители Родины, но в последний момент предают.

Пессимистическая сказка кончается предчувствием всеобщей гибели...

Наташина оптимистическая быль - тоже кончается смертью главного героя Никиты.

Он умирает в больнице, объявив голодовку в знак протеста по поводу монетизации.

Вообщем то удивительный образ: двадцатилетний парень - альтер эго двадцатипятилетней девчонки-автора, умирающий вот такой мучительной

смертью за обиженных стариков.

Образ не менее сильный, чем мир, гибнущий из-за нежелания матери растить самой ребенка- инвалида.

Да, они конечно похожи эти девушки.

И теперь уже можно назвать тайное слово объединяющее их: Ответственность.

И у Ани и у Наташи - повышенное Чувство Ответственности.

И это второй дефицитное чувство в нашей стране.

Я уже писала о глобальной нехватке Чувства Собственного Достоинства.

И в той же степени, Россия страдает от нехватки Чувства Личной Ответственности.

Жуткий диагноз нашей страны - "Преступная Халатность".

Это - одна их главных проблем.

Поэтому у нас так много говорят о заговорах. Когда изучаешь истории наших трагедий - от Чернобыля до Аквапарка, легче поверить в любой заговор, чем в то, что все произошло по причине преступной халатности - глобальной безответственности.

По причине полного отсутствия крайнего в любой ситуации.

В историях с заложниками, количество погибших, тоже связано именно с этим.

Со всеобщей безответственностью. Никто ни за что не в ответе.

И это такой абсурд и так обидно, что психологически легче поверить в любые заговоры, поверить в коррупцию и дьявольский умысел.

Потому что осознать, что тысячи людских жизней оборвались по случайному недосмотру - просто невозможно.

А понять что случайный недосмотр - в нашей стране закономерность, еще более тяжко.

Вот мы и готовы поверить в бесконечные заговоры, в черта лысого, лишь бы только отодвинуть в голове вот эту правду. Скушную и похожую на болотную трясину. И кажется, что трясина эта - не осушаема.

Крайних нет и не будет. И это - наша судьба навеки.

Но вот совсем молодые барышни, непонятно с какого хрена - как будто бы ощущают себя - этим крайним.

У Довлатова в "Иностранке" героиня отказывается идти на какое-то правозащитное собрание, потому что ей надо к ребенку. И на фразу: "Знаешь, если каждый будет думать только о своем ребенке - мир рухнет в тартарары",

Отвечает: "Ну что вы, если каждый будет думать хотя бы о своем ребенке - все в мире как раз будет замечательно".

Аня Старобинец, конечно же, думает и переживает не только о своем ребенке, но и о мире, потому что надо же ребенку где-то жить.

А Наташа Ключарева конешно думает и переживает о России, своем родном Общем Вагоне, и обо всем поезде под названием Земля, потому что наступит время и ей привести в этот поезд еще одного начинающего пассажира.


Эти девушки знаменитое достоевское "Свету ли провалиться или вот мне чаю не пить? А я скажу, что свету провалиться, но чтобы мне чай всегда пить", не только не принимают, но и вовсе перевернули, даже и хватив через край.

И в сказочном и в бытовом варианте у них получается:

"А вдруг мир погибнет из-за того, что я села чайку попить?

Ой, лучше уж я на всякий случай никогда этого чаю пить не буду!"


Вот такие современные Алисы, которых судьба занесла в нашу Страну Чудес: Навь-Явь - Общий Вагон, вскакивают из-за стола и отказываются принять участие в Безумном Чаепитии.

Ну и правильно.

На всякий случай, лучше тут у нас чаю не пить.

Не бойтесь, Федор Михалыч.

Видите - Никакого Чаю.


Чувство Собственного Достоинства и Чувство Личной Ответственности начали потихоньку прививать.

Эти экзотические для России растения уже посажены в хороших книжках. Посажены молодыми писателями.

Поливать надо недолго, не триста лет, как легендарный аглицкий газон.

Я думаю всего то лет сто понадобиться.

А может, каким-нибудь мичуринским методом уложимся и в пятьдесят.

Главное, молодых писателей-садоводов надо хвалить.


"Петербург На Невском" 2006


ПАТРИОТИЧЕСКОЕ


В книге Захара Прилепина "Санькя" юноша-нацбол спрашивает одного из героев: " Почему вы так любите это шипящее, свистящее слово "фашист?"


С удовольствием отвечу на этот вопрос.

Я лично люблю слово "фашист", применительно к разного рода ксенофобам, потому что захваченное ими слово "патриот", хотелось бы у них отобрать.

Это я - патриот.

А как же еще можно обозначить человека, вернувшегося из эмиграции?

Вариантов только два: я, либо шпион, либо патриот.

Ну, для шпиона я чересчур болтлива.

Значит, нет сомнения в том, что я - конкретно-реальный патриот.

Разница между патриотом и ксенофобом по-моему, простая:

Патриот любит свое.

Ксенофоб - ненавидит чужое...


Слово "Патриот" - значит совершенно другое.

Это человек, радеющий за свою страну, за сильное государство.

Россия - исторически является империей.

Когда-то она добровольно обзавелась кучей родственников, присоединила к себе множество "младших братьев".

Над этим старательно работали цари, министры, генералы и просто рисковые ребята, типа Ермака.

В результате образовалась огромная территория под кодовым названием Солянка Сборная.

И вот тут чаяния Националиста совершенно расходятся с чаяниями Патриота.

Нормальный патриот вообще то из-за Беловежской Пущи расстраивается.

Ну, что греха таить, патриоту жаль каждого миллиметра земли, некогда звавшийся Российская Империя, а потом - Советский Союз.

Мечта нормального патриота - это возрождение коммунальной "семьи народов", с единым рублем и единой экономической зоной.

И с русским языком, как вторым государственным, на всех окраинах.

Мечта нормального патриота - это идеализированный Советский Союз.

Плюс капитализм, минус советская власть.

Но при этом - сильная армия. Много землицы.

И вся эта нерушимая Дружба Народов России, которая некогда была объявлена советской властью.


И еще вот еще парадокс: настоящий патриот, он гордиться, когда в его страну едут эмигранты.

Может они его и раздражают практически, но теоретически, все эти годы настоящий патриот завидовал Америке и думал:

"...Ну что ж, туда то - все едут! А от нас то все уезжают..."

И мечтал: "А вот станем мы крутые, и к нам тоже все захотят..."

Все прямо по песне Щербакова, написанной в середине девяностых,

когда народ валом валил за кордон.

Песня - мечта о том, что хорошо бы все хотели к нам - а не от нас...


"...Ни колёс грузовых не страшась, ни толпы многоногой,

наотрез отвратясь от любой посторонней потребы,

целый век я бы мог без помех наблюдать за дорогой.

День за днём, как ни в чём, всё сидел бы себе и смотрел бы...

..................................................

Лишь бы гравий хрустел под пятой крепыша-иммигранта

и оковы его сундука под звездой золотились,

лишь бы, эхом вразлёт от холмов расходясь семикратно,

ныл рожок путевой... и повозки катились, катились..."


Николай Врангель

"От крепостного права до большевиков".


Нло 2003


Николай Егорович Врангель - отец всем известного барона Врангеля, главнокомандующего южными силами Белой армии.

Он родился в помещичьем доме при Николае первом, а

умер в 20-х годах прошлого века в Финляндии, куда ему чудом удалось вырваться из голодного революционного

Питера.


В середине - длинная жизнь, плотно сплетенная с русской историей.

Николай Врангель описывает свое детство при крепостном праве. Замечательная сцена - тетка читает маленькому Николаю и его сестренке Зайке "Хижину дяди Тома".

Все взрослые в доме ужасно возмущаются бессердечием американцев, продающих и покупающих рабов

Простодушная Зайка замечает что это, мол, совсем как у нас. Взрослые обиженно возражают: "...негров привезли издалека, насильно оторвали от любимой родины, а наши мужички русские, как и мы...", дети продолжают настаивать - что, мол, не важно русские или негры, но у нас также продают, покупают и секут взрослых людей.

В результате детей-диссидентов отправляют в угол, и им так и не удается узнать конец истории бедного дяди Тома...


В своих мемуарах барон Врангель дает интересный портреты русских царей - в частности Николая Первого. Нынче принято идеализировать всех русских государей подряд без разбору, но насчет Николая, у многих нас давно, еще с декабристов было все же подозрение, что он малоприятный персонаж.

Так что я с удовольствием прочитала мнение Врангеля о том, что Николай Первый был реально подлый человек, без чести и совести, и очередное свидетельство, подтверждающее это. К царю Александру Освободителю автор наоборот относится с уважением и восхищением.

Врангель всю свою жизнь пытался служить России.

Он был правительственным чиновником в Царстве Польском, юнкером в знаменитом императорском конном

полку, мировым судьей в Латвии.

Во время русско-турецкой войны Врангель занимался поставками продовольствия для армии. Затем стал председателем правления золотопромышленной компании. Читая эту книгу, явственно видишь как молодого человека, одержимого жаждой приносить пользу Отечеству кидает по всей стране от одного занятия к другому, и каждый раз - очередная попытка делать что-то наталкивается на вязкую липкую стену - безразличия, воровства, лени и коррупции.

Книга Врангеля сильно развенчивает миф о России, "которую мы потеряли".

В результате, отчаявшись найти себе применение на государственной службе, Врангель начинает заниматься коллекционированием картин.

К 17-му году он собирает уже значительную коллекцию.

В 21-м году Врангелю удается выбраться из Петрограда и даже вывезти часть своей коллекции. Оставшаяся половина, вероятно, ушла на подкупы советских чиновников - комиссаров, к счастью, они по-прежнему брали, продолжая тем самым славные традиции Российской империи.

Врангель уехал из России на поезде, без документов, изображая тяжело больного немца.

Его жена выбралась в Финляндию чуть позже, еще более интересным способом: пожилая женщина, (ей было под семьдесят), перешла с группой других беженцев по льду финского залива.

В книгу включен большой кусок ее мемуаров с описанием Петрограда 18-го года и вот этого фантастического бегства.


Конец воспоминаний Николая Врангеля сильно впечатляет. Старый человек, потерявший почти все, сидит в Финляндии. На дворе 21-й год.

Сын его с остатками армии в Константинополе.

Внуки во Франции.

Вот что пишет этот человек:

"России больше нет... миллионы людей убиты, миллионы умерли от голода, миллионы скитаются на чужбине... поля зарастают бурьяном, фабрики не работают, поезда не

ходят, города вымирают..."

Все это Николай Врангель видел собственными глазами.

И поразительными, кажутся последние строки его книги:

"...А тем не менее, вопреки очевидности, вопреки здравому смыслу - верую... Россия будет!"


"Тimeout Петербург"2004


СПОЙ ТЫ МНЕ ПРО ВОЙНУ...


Булат Окуджава " Будь здоров, школяр!"

Светлана Алексиевич "У войны не женское лицо"


"Ах, война

Что ты сделала подлая?

Стали тихими наши дворы

Наши мальчики головы подняли

Повзрослели они до поры


На пороге едва помаячили

И ушли за солдатом солдат

До свидания мальчики, мальчики!

Постарайтесь вернуться назад..."


Сегодня, наверное, все знают эти строки. Это уже классика. А тогда, в начале шестидесятых, Окуджаву - мало кто знал. Эта песня "До свидания,мальчики" - появилась в студенческом спектакле Учебного театра.

Спектакль был сделан весь по песням разных автров

и разных лет. Назывался "Зримая песня".

Потом именно этот кусочек, с этой песней появился в кино.


Мне Окуджаву пел папа. Вместо колыбельных.

И война вошла в мою жизнь, совсем рано - этими песнями. До свидания, мальчики...

И еще про Леньку Королева, которого убили на войне.

Самые первые воспоминания детства.

Еще до сознания, до "во поле березоньки", с которой, кажется, начинается понятие "песня" - для каждого, рожденного в России, было что-то непонятно тревожное.

"...Но однажды, когда

мессершмидты, как вороны

разорвали на рассвете тишину..."

Потом, лет в шесть, услышав снова " Балладу о Леньке Королеве", я отчетливо вспомнила: эти ВорОны Мессершмидты - ужастик моего детства.

Я боялась любого самолета, вдруг это Ворона Месершмидт снова летит к нам?

А про мальчиков все было понятно - они ушли и всех их на Войне убили. Вот такие мальчики, как у нас тут, во дворе. Ну, понятно, что не мы - детсадовцы, а такие, которые уже в школу ходят.

Всем придется воевать, если снова ВорОны налетят.

Я не сомневалась что "мальчики" - это дети.

Потом выросла и поняла - нет, просто метафора.

Все таки юноши. Парни. Взрослые.

А потом - теперь, еще немного выросла и поняла: ну да, "до свидания, мальчики" - это все-таки дети.

Десятиклассники 41- го. Кто из них выжил?

Александра Яковлевна Пурцеладзе, наша в Театральном преподавательница литературы, однажды сказала, что из ее класса - выпуск 41-го не выжил ни один мальчик.

И из параллельных - тоже. И в соседней школе - тоже. Трудно поверить.

Но легче поверить, если внимательно вглядеться в лица вернувшихся, в кинохронике. Вот сейчас ее уже вовсю крутят по всем каналам - эту нашу, черно-белую Победу.

Поглядите - совсем нет молодых лиц.

Нет вернувшихся мальчиков.

Вернулись мужики, те, что постарше.

У мальчиков был один шанс - если сильно ранят.

В своем "Напутствии сыну" Окуджава пишет "...одной лишь раной откупился..."

Чудом напечатанная тогда, в хрущевскую "оттепель" его афтобиографическая повесть "Будь здоров, школяр!" - она совсем без вранья.

Там вначале, солдатик, школяр только что вышедший из десятого класса, все мечтает о сапогах.

Сорок первый - зима. И он - в ботинках. Пехота в ботинках.

А потом, когда возвращается после ранения, из госпиталя в свою часть, уже чуть легче воевать - завезли сапоги.

"...Вы не прячьтесь

Вы будьте высокими

Не жалейте не пуль, ни гранат

И себя не щадите... но все таки!

Постарайтесь вернуться назад..."


Ни пуль, ни гранат...

Ни сапог, ни танков, ни самолетов.

Всего не хватало в ту первую зиму.

Хватало только вот этих самых мальчиков.

Народу хватало.

Народом заткнули немца.

Все это знают. Сколько их тогда легло в ледяные поля!

В ботиночках.

Тогда вокруг окуджавовской повести разразился скандал. "Депрессивная! И с вредными пацифистскими настроениями!"

Герою - мальчику, ну видно, что не нравиться ему война.

Он - доброволец, его еще год могли не призывать до восемнадцати. Сам пошел.

Потому что Родина и... понятно.

Но ему плохо тут, на войне.

Без сапог плохо.

И плохо быть раненым.

И то, что друзей убивают.

И то, что вот, влюбился в связистку, а ее разорвало прямо у него на глазах - гранатой.

Вообщем все это мальчику не нравится.

Неправильный он, какой то, странный.

Вокруг Окуджавы тогда развели очередное гнусное судилище. Дело пытались раздуть.

Но кто-то сверху вступился, повелел оставить в покое бывшего фронтовика.

Оставили в покое и его, и книгу.

Кажется даже из библиотек не изьяли.

Книгу догнали потом, уже в брежневские.

Корогодский в нашем питерском ТЮЗе поставил спектакль "Будь здоров, школяр!"

Окуджава тогда написал песню, специально для этого спектакля.

Она вышла совсем деревенская.


"...Шел солдат к тому Берлину

Шел солдат на тот Берлин

Матушка! Не плачь по сыну

У тебя счастливый сын..."


Я успела этот спектакль посмотреть.

Его сняли через пару месяцев. За депрессивность!

Сначала этих мальчишек убили враги.

А потом как будто бы еще раз убили - свои.

Как будто бы стерли.

"...Шел солдат к тому Берлину..."


Там, в Берлине пришел черед немецких детей - напоследок погнали воевать мальчишек из Гитлерюгента, кажется, с четырнадцати лет. А может и младше.

Вот не знаю, в Германии любят об этом вспоминать?

Или тоже стерли?

Чтобы не разводить депресняк.

В нашей литературе - этих, немецких часто поминают.

Чтобы показать какой Гитлер - мерзавец.


"Ах, война, что ты подлая сделала..."

Лет в пять я эту песню уже пела.

Сначала с папой хором. Потом сама.

Там дальше было про девочек. Сначала понятное:

"...Наши девочки платьица белые

подарили сестренкам своим..."

Это я хорошо понимала. Вот таким, как я, совсем маленьким, взрослые девочки, школьницы, уходящие на Войну, дарят белые платья. Свадебные. Потому что:

"...Вместо свадеб - разруха и дым.


Сапоги, ну куда от них денешься

Да зеленые крылья погон..."


Какие такие крылья? Это я спрашивала - почему крылья?

Но дальше - совсем непонятно.

"...Вы наплюйте на сплетников, девочки

Мы сведем с ними счеты потом..."


Откуда тут взялись сплетники?

Сплетничать - это когда две девочки, за спиной говорят

что-нибудь плохое про третью.

А тут Война - есть враги, страшные фашисты - это такие МессершмидтыКакВорОны.

А сплетники при чем тут? Может шпионы?

Никто мне тогда не ответил - насчет сплетников.

Вот прошло много лет, и я прочла книгу Светланы Алексиевич " У войны не женское лицо".

Последнюю редакцию. Где уж правда - вся.

И не просто жуткая. Но и местами совсем неожиданная.

Я никогда не задумывалась об этом.

О том, что они вернулись, эти фронтовые девчонки, к сорок пятому году уже, наконец, в юбках и лихо заломленных пилоточках, вернулись победительницами, и тут, измученные, оборванные тыловые бабы, сказали им:

"Вы - пошли туда, чтобы там с нашими мужьями спать, пока мы тут надрываемся. Вы - шлюхи. Гарнизонные подстилки"


...Рассказ за рассказом, как родители, сестры, уговаривали снять скорее эту шинель.

Снять медали, ордена.

Чтобы люди забыли, что воевала.

Иначе - замуж не возьмут.

Были счастливицы, которые возвращались с мужьями.

Одна из них рассказывает, как приехала с мужем к его родне. Поставила пластинку с песенкой про фронтовых девочек- победительниц.

Со словами " ...и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить...", а сестра мужа подошла и разбила эту пластинку.

И порвала все фронтовые фотографии.

"Нету у тебя никаких прав!

Нам тут из за тебя на улицу выйти стыдно!"


Женщины говорят - "У нас украли Победу".

Те самые - сплетники. Мальчиков убили враги, а потом стерли свои - чтобы не было депрессии.

А девочек, тех, что вернулись живыми - тоже стерли свои. Сплетники...

Обе эти книги есть и в магазинах, и в библиотеках.

"Будь здоров, школяр!" я с радостью рекомендую - пойдите, возьмите, прочитайте.

А книгу Светланы Алексиевич - сама вот не могу перечитать. Попробовала для этой статьи - нет сил.

Прочитав, пару недель я ходила сама не своя.

Нет, не депрессия - просто глубокое потрясение.

Нужно собраться с душевными силами, чтобы читать такое. Такую правду. Я думаю, что молодому человеку или девушке - легче читать свидетельства такого рода.

У людей постарше - уже нервы не к черту.

Прачки, поварихи, санитарки... Снайперы... Женщины-партизанки.

Те, что попали в плен. Выжившие Зои Космодемьянские. Навсегда оставшиеся инвалидами.

Женщины, побывавшие в рукопашном бою.

В ру-ко-паш-ном.

Это когда штыком и ножом. И голыми руками.

И не было никаких юбок до самого сорок пятого!

Не было еще много разного, без чего иногда женщина не может обойтись.

Лишнего кусочка марли - женщинам на войне не дали. Каждый лишний кусочек - шел раненым.

Кто может такое читать - прочтите.

Это правда и ее нужно знать.

Там в телевизоре - какие то фальшивые штрафбаты и элегантные блондинки в пилотках и юбочках укладывают косы вокруг головы.

Не было кос. Всех стригли под мальчиков.

И опять же ближе к сорок пятому разрешили отращивать волосы подлиннее.

Подлая Война...


И все равно именно эта война, иногда в народе называемая, Вторая Германская, она и была самой светлой российской войной 20-го века.

Глядите сами.

Первая Германская: что-то там пытались завоевать, в основном, за компанию с командой европейских союзников. Гражданская - брат на брата. Наша боль и стыд.

И где правда, до сих пор никто не ответит.

Афган - "русский Вьетанам".

Так эту войну называют в Америке.

Теперь там есть свой "американский Вьетанам" - Ирак.

Тамошние девочки ненавидят Буша.

За своих, за тамошних мальчиков.

Никогда не думала что моей дочери выпадет такое - прийти с опухшими глазами.

- Провожали Анастаса. Завтра его отправляют в Ирак... Компания эмигрантских детей - там многие мальчишки оказались в армии.

Я написала в своей последней повести: "Кому нужен солдат? Девушке да мамаше" А всем прочим - совершенно по хрен"


Чеченская война...

Все, что после Беловежской пущи, вообще непонятно. Множество мнений. Все запутано...

И только та Война - Вторая Германская, Великая Отечественная - в ней все ясно.

В твой дом пришли грабители и убийцы. И надо драться. Отчаянно и до смерти.

Или до Победы. Вышло что - до Победы.

Горькой, больной, плачущей, но все равно - Победы.

И нужно чтобы память о той войне - праведной, жила подольше.

Не гордится, не хвастаться.

Но рассказывать, много рассказывать нынешним девочкам и мальчикам о тех, вставших на защиту нашего дома.

Не завешивать их развесистой клюквой.

Не стирать.

Помнить. Помнить и оплакивать.

"...Шел не медленно, не быстро

Не жалел солдатских ног

Матушка! Ударил выстрел

Покачнулся твой сынок


Опрокинулся на спину

и остыл среди равнин

Матушка! Заплачь по сыну

У тебя счастливый сын."


Светлая война. Светлая память...


" Петербург На Невском" 2004


ЯЗЫЧЕСКОЕ


ЧАСТЬ РЕЧИ


Мне было лет девять, когда я пришла на кухню к родителям с великим открытием:

- Мама, пап, я все поняла! Я знаю, о чем вы говорите, когда велите нам выйти из комнаты. О том же самом, о чем говорим мы - когда вас в комнате нет!


Знакомый пел песню о дуэли Пушкина, на чьи то очень хорошие стихи.

"...Русской крови секунданты..."

Когда песня кончилась, я сказала:

- Я ее давно знаю. Но там было не так. Не "русской крови". Там было "русским

кроют секунданты"

- Что это значит "русским кроют"?

- Значит, матерятся они. Бегут по снегу к раненому Пушкину и матерятся.


Недавно мы все опять слышали и видели такое.

Прямой репортаж из Беслана. И слышно было, как мужики кричат друг другу: "Давай, твою мать!".

Да, так то и называется - "крыть по русски", "послать по русски".

Загадошная часть русской речи, называемая "мат".

Иначе "неподцензурная лексика".

Неподцензурная, стало быть, неподвластная, непослушная.

Во все времена, даже и в

такие, когда подвластно и послушно было все.

Мат - это проблема, которую не удалось решить ни русскому одному

правительству, ни одному социальному строю.

И от дедушки Петра ушел, и от бабушки Екатерины, и от волка Ильича и от медведя Виссарионыча и даже от лисы Ильича Второго - этот колобок благополучно укатился.

Есть шуточка, насчет того, что давно уже пора ввести мат в буквари и на этом вопрос закрыть.

Я считаю что буквари - это все же рановато.

Но если в современной школе принято, в каком то возрасте, рассказывать детишкам что их все же находят не в капусте, то, по-моему, этот и есть вполне подходящий возраст для разговора об этой части речи, и вообщем то, части русской словесной культуры.


Как только у нас обьявили свободу, множество литературоведов, фольклористов,

исследователей и просто литературных хулиганов радостно бросились к мату.

Мат, наряду с эротикой буквально заполонил нашу жизнь, выплеснулся как пивная пена из кружки.

За это время успели выпустить не только множество сборников с неподцензурными анекдотом и неподцензурной частушкой, не только обширные словари мата, но, я надеюсь, что и некоторое колличество серьезных исследований - на эту тему тоже увидело свет.

Не уверена насчет магазинов, но в библиотеках точно можно что-то раскопать на эту тему.

По моему мнению, для школьников должна быть написана специальная работа.

Как это раньше называлось "методичка".

Нет, не содержащая в себе никаких слов, но максимально проливающая свет на происхождение мата, его истоки, историю и возможные варианты его использования.

Поскольку таковой методички пока что не существует, я попытаюсь сочинить ее сама, авось она кому и пригодится.


1. Основные составляющие мата.


Русский мат состоит из 4-х главных слов и 2-х прилегающих.

Главные слова это, во-первых, женский и мужской детородные органы, превращенные в неких персонажей, из которых один символизирует мужское начало, а другой - женское.

Поскольку глянцевый журнал для семейного чтения не есть подходящее место для мата, мы назовем наших героев условными обозначениями.

Пусть они пока называются "Кукуй" и "Катманда".

Третье слово - это та самая "Бля", которая вышла из вполне литературного слова "блуд".

Четвертое, собственно и дало название мату - это "...Твою мать"

Вот и все.

Есть еще два слова, обозначающие части тела. Это слова-спутники.

Одно из них, когда-то, привело меня в полный восторг, обнаруженное напечатанным на картинке. В книжке.

Которую папа принес и мне показывает! Это было первое издание,

посвященное русскому лубку. Картинка называлась "Блинщица".

Я стала разбирать текст и разобрала вот что:

"...Поди прочь от мена

Мне дела нет да теба

Пришел за жепу хватаешь

Блинов печь мешаешь

За жепу хватат не велат

Дла того что блины подгорат..."


"Блинщица" эта - один из самых знаменитых лубковых сюжетов, и с тех пор она кочует из издания в издание, ни одно без нее не обходится.

Я тогда очень обрадовалась: вот же слово, которое мне категорически запрещено говорить. Все дети во дворе говорят, а мне нельзя почему то.

Я закричала: "Папа, да вот же она - жепа! В книге написано!"

Пожалуй, это был даже больший праздник, чем когда родители обнаружили в

подаренной мне книге "Русские народные сказки" вот такой могучий образ Бабы Яги:

"Сидит баба на печи.

На горячем кирпичи

Титьки через порог висят

Сопли на крюку намотаны"


Сильно. Хоть и без мата.

Итак, четвертое - это "Жепа", за которую хватают бедную Блинщицу.

"Жепа" - часть тела имеющаяся у каждого.

И, наконец, последнее слово-спутник мата, это часть тела присущая лишь только

мужскому населению - назовем ее условно "...уди".

Но не в коем случае не стоит путать со словом "Уд".

Это старинное и совершенно литературное обозначение мужского детородного органа.

Я его давно и безуспешно пытаюсь внедрить в современный литературных язык.

Это хорошее, правильное слово, в отличие от повсеместно употребимого в литературе "член".

Вот это - ошибка. От "члена" пахнет карболкой, пинцетом и медицинским

кабинетом. Ничего более несексуального, нежели это слово - я не знаю.

А Уд - это и есть старый вариант, синоним - "кукую".

Вот они наши шесть составляющих. Слова-прародители.


2. "Ети твою мати".


Начнем с главной формулы. "...Твою мать"

Есть версия, что во времена промискуитета (беспорядошного сожительства всех со всеми) - эта фраза говорилась старым охотником при встрече с молодым, чтобы тот не бил его сразу по голове.

Я, типа, вполне могу оказаться твоим отцом.

Это неверная версия. Она придумана уже современными людьми.

Вот такое логическое объяснение напросилось, но в силу как раз полного невежества.

Началось все со старого русского слова "еть"

"Еть" - значило одновременно и поглощать пищу и творить телесную любовь с

женщиной, то есть оплодотворять ее.

Впоследствии из "еть" вышли два слова: наше литературное "есть".

И то, второе, которое мы не станем тут писать.

Первая формула мата это - "ети твою мати", языческое заклинание земледельца.

Заклинание - языческую молитву произносил сеятель, оплодотворяющий зерном Мать Землю.

Это обращение и к миру, и к небу - ко всему сущему.

Земля для того древнего земледельца - это мать всего сущего.

Отсюда - "твою мати".

Из этого вышло и "етить твою мат" и все последующие "ядрить твою мать" и дальше.

Речь все время идет об оплодотворении. Отсюда и смежное "ядрена мать".

И дальше уже к современной формуле.

И до татаро-монгольского ига - это никогда не было оскорблением, ругательством.

Это была Мать-Земля, и никакого отношения к реальной матери-женщине фраза не имела.

Есть версия, по которой именно татары, не знающие русских традиций и верований, восприняли это словосочетание, как оскорбление реальной матери и превратили его в ругательство.

Собственно говоря, и в современной России "...твою мать" - в большинстве случаев это нецензурное, но именно междометье, восклицание, а не оскорбление. У нас этой "матерью" не ругаются со злобой.

Если надо оскорбить мужика - скажут "Козел. Пидар".

Или скажут "иди на ...".

Но "твою мать" - это говорят не когда хотят обидеть.

Это обычно просто выкрик, с множеством различных значений.

В худшем случае перевод "...твою мать" - "Да ты чего? Обалдел штоль? Совсем спятил штоль?"

Возмущение. Увещевание. Но не желание оскорбить.

И ответная реакция русского человека, чаще всего не есть обида.

А вот кавказцу нельзя ни в коем случае такое сказать - он за этим увидит реальную свою мать, и обида будет смертельной.

Так что история частично повторяется.

"Ети твою мати" - снова окончательно

превратилось в чисто языческое заклинание, необидное для русского.

А народы-соседи, теперь уже не татары, давно ассимилировавшиеся в русскую культуру, а "новенькие" - кавказцы и азиаты, воспринимают его как ругань.

Даже одно это - причина, по которой нужно рассказывать детям в школе о мате и его истоках.

Чтобы не возникало лишнего непонимания и понапрасну разбитых носов.

Еще в 19-м веке в России встречались древни и поселения с сохранившимися

языческими традициями во всем, что касается охоты или землепашества.

В таких "медвежьих углах" еще сто лет назад существовал обычай, по которому

маленькие дети 5-и 6-и лет, именно они, должны были выходить на пашню и

произносить вот эти "матерные" слова.

Заклинать Мать Землю - на счастливое и удачное оплодотворение.

Считалось что заклинание-молитва из уст невинных детей будет услышана небесами, и результатом будет хороший урожай.

Есть обычай, который даже и мы помним, хотя бы по кино: сеятель всегда в рубахе без пояса.

Перед тем как идти сеять мужчина развязывал пояс на рубахе.

Это из того же ряда - он символически раздевается, готовит себя к соитию с Матерью Землей.

Христианство в период борьбы с язычеством превратило в символ дьявольщины многие совершенно невинные и даже вполне благородные языческие обряды.

Вполне возможно, что вот это языческое "Ети твою мати" стало нецензурным,

наказуемым, запрещенным еще до татар, в период становления христианства - в качестве языческой ереси.

За свою долгую историю старое "Ети твою мати" - видоизменилось и обросло

множеством "родственников".

Это и Ёксель-Моксель и Ёлки-Палки и Ё-Маё и мой любимый Ёкарный Бабай.

Другой образ - оплодотворенная Мать Земля - "ядрена мать", оброс такими выражениями как, "ядрен батон", "ядрена вошь", "ядрены корень", "ядрить твою"...

Выяснилось, что фантазия человека поистине неистощима.

Почти все "родственники" мата - вызывают смех.

И это уже другая форма употребления мата, и другая история: место мата в смеховой русской культуре.

И тут уж главные герои это, конечно, "кукуй" и "катманда".


3. "Кукуй" и "Катманда". "Уд" и "...Уди"


Откуда взялся этот "кукуй" - главный герой российских заборов, многие уже в курсе.

Да, по-монгольски это значит "бык".

Монголам русские подарили кириллицу, и поэтому в советские годы люди с

удовольствием покупали и показывали друг другу продающийся у нас монгольский

журнал "Животноводство".

"Слово с забора", напечатанное на обложке большими русскими буквами, вызывало у взрослых людей не меньший восторг, чем у меня эта "жепа" блинщицы.

Это еще один пример того, что в каждом взрослом прячется ребенок.

Татаро-монгольский "бык", пришедший к нам вместе с игом, стал обозначением

мужеского детородного органа.

В английском есть множество названий, одно из них, например "кок" - Петух, Петушок. А у нас, стало быть, сделался Бык, Бычок.

На каком этапе слово это стало неприличным - я не знаю.

Но знаю, что стало.

Приличным хотя и все равно "низким" оставалось старое "уд".

А уж для высокого языка - всегда имелись наготове греческие "фаллос" и "пенис".

В животноводство уводит нас и слово-спутник - "...уди".

И здесь забавная история.

При советской власти было положено печатать буквари на родном языке для всех, даже самых крошечных народов, населяющих СССР.

Это был одна из кормушек для

художников. Мой отец рисовал очень много этих букварей.

И если букварь был цветной - я помогала, раскрашивала картинки.

Там часть текста была специфическая, с учетом северного быта: нарты, юрты, олени, но все, что касалось идеологии, по всей стране было

общим и незыблемым - столько-то Ленина, столько-то партии.

Тут Гагарин, там Папанин...

Значит, прикиньте, буквы русские.

Язык свой - у всех разный, но достаточно странный на русское ухо.

Если бы вы видели, что там получалось!

А видели это немногие - только художники, редактора и Главные Проверялы, всякие специальные люди из Обком, Горкома, Гороно.

И вот, если такие перлы как "Гагарин буй-туй!" или "КПСС- мормошко!" проверялы еще могли снести, то на тексте "Ленин - мудэк!" разразился дикий скандал.

- Это что такое!?! Под суд захотели!?!

А составители отвечают:

- Но здесь положено написать "Ленин - мудрец!". По всей стране, во всех букварях, вот на этой странице должен быть такой текст. А "мудрец" по ихнему - "мудэк" будет. Что делать то?

Проверялы долго думали, совещались. Додумались:

- Не пишите "Ленин- мудрец!". Напишите просто, скромно: "Ленин - умный!".


Слово "мудрый" - когда-то относилось к животному. Быку, барану.

Так назывался тот, у которого особой крупностью отличалось его вспомогательное детородное хозяйство. Вот тот, у которого "яйцы до полу висят".

То есть, те самые "...уди"

Он и был "мудрый". То есть, особо отличившийся своими "...удями"

И для быка, козла, барана - это и означало что он - самый могучий, самый вообщем крутой.

Потом это слово перешло к человеку и смысл крутизны не утратило, но крутизна

неожиданно перекочевала снизу вверх.

"Мудрость" стала означать особую башковитость.

И в то же время родилось слово "...удак", являющееся "околоматерным", ставшее синонимом слова "идиот". И производные от "...удака" - "...удила" и "...удозвон".

Идея была в том, что вот у человека в башке "...уди" вместо мозгов.

И "...удак" это вообщем-то злое слово.

Потому что если "идиот" может быть и просто блаженный - например князь Мышкин, то "...удак" - это всегда агрессивный, недобрый дурак.

Слова "...удила" и "...удозвон", в принципе - уже не злые. Вполне добродушные.

Такое можно сказать ласковым тоном приятелю в глаза.

В отличие от слова "...удак", которое говориться обычно за глаза, а в глаза - только когда ты хочешь человека серьезно оскорбить.

Вот так - пара бычьих и бараньих "подвесков" выдала нам сразу два слова - одно означающее человека умного, а другое - полную ему противоположность.


"Ленин - мудэк!" - это казус с северными языками.

А попробуйте- ка сказать скромной чешской девушке: "дай мне спички" и увидите, как она зальется краской.

У чехов "пичка" - это вот та самая "катманда".

Совершенно неприличное слово.

Корни "катманды" мне неизвестны, но именно основываясь на этом чешском созвучии, можно предположить, что это славянское слово.

Кукуй и Катманда, символизирующие мужчину и женщину, стали главными героями русской "низовой смеховой культуры".

Философ Бахтин в своей знаменитой книге о Рабле называет эту культуру "карнавальной".

Но в чисто русском варианте лучше назовем ее "ярмарочной".


4. Ярмарочная культура


Ярмарка была стихией - скоморохов и петрушечников.

И Петрушка, и скоморох

говорили особым стилем - народным русским стихом.

Он назывался "раешник".

Скоморохи и петрушечники - это были "профи".

А рядом пышным цветом цвела любительская смеховая культура: пословицы, поговорки, присказки и, конечно же, королева всего этого языкового царства - русская частушка.

Низовая смеховая культура есть у всех народов. Помните, прибалтийские сувениры: забавных чертиков. У прибалтов черт - один из главных героев такой культуры.

На Украине, мы это знаем из Гоголя, черт, ведьма - тоже активные участники смешного.

А Шотландии, например, Смерть - повод для веселья. Вот такая - с косой.

Она у них при этом мужеского полу. Называется что-то вроде "Старина Ник " и является отличным поводом для смеха и шуточек.

Отсюда, из шотландской, ирландской традиции происходит и Холуин со всеми этими привидениями и скелетами, от которых народ веселиться и прямо таки покатывается с хохоту.

В России не так.

Все эти ужасы так и остались темой для ужаса - страшных ночных сказок.

А в центре смеховой культуры оказались, обозначенные непристойными именами,

символические образы Мужа и Жены, и все что между ними происходит.

Мне это очень нравиться.

А почему мы, собственно говоря, должны стыдиться?

По-моему можно городится: вместо того чтобы смеяться и веселиться над такими

грустными, или неприятными вещами, как смерть, черти или привидения, мы

традиционно веселимся и смеемся на тему, в конце концов, располагающую к

радости: соитие мужчины и женщины, зачатие нового живого существа.

У них черный юмор.

У нас светлый!

Хотя и в большей степени непристойный.


Частушка - это огромная страна. Невероятно талантливая и остроумная. Матерные и нематерные частушки спокойно соседствуют в той стране рядом. Частушки никогда не делились на матерные и нематерные.

Пристойные и непристойные - это да.

Но непристойность частушки испокон веков строилась не только на мате.

Я щажу ваши уши и страницы нашего журнала, так что обойдемся без примеров.

К частушкам примыкают пословицы и поговорки.

Когда читаешь сборники устного народного творчества, просто диву даешься от кладезя литературного таланта и остроумия, заложенного в гуще народной. Очень многие пословицы и поговорки имеют два варианта и, скорее всего, первым всегда появлялся вариант "со словами".

Вообще выражение "неподцензурная частушка" - это абсурд.

Почти вся частушка - неподцензурная.

Говорят, при Сталине этот жанр почти совсем заглох.

То, что печаталось в те годы в официальных сборниках, отличается от настоящей частушки примерно как бройлерная бескрылая курица от голубя или воробья.

В те годы за частушки сажали.


..."Семеновну" на Руси поют

За "Семеновну" да десять лет дают!"...


При Хрущеве частушка снова расцвела пышным цветом, благо Никита Сергеич был персонаж совершенно "частушечный", дающий неистощимое количество поводов для смеха.

Христианская церковь традиционно не признает всю эту народную смеховую культуру уходящую корнами в язычество.

Теоретически любой православный священник должен осуждать скоморошество. Но практически, бывало и до сих пор бывает, по-разному.

Арсений Тарковский в своем великом фильме "Андрей Рублев" - наряду с высоким образом иконописца Рублева выводит и "низкий" персонаж - Скомороха, созданного Роланом Быковым.

Речь Скомороха - раешник, густо пересыпанный матом и забавными

непристойностями.

Но в какой то момент Скоморох превращается в героя - ему отрезают

язык за насмешки над злодеем князем.

Изувеченный Скоморох не сдается и продолжает еле ворочая обрубком языка, обличать князя изувера.

"Низкий" персонаж превращается в высокого.

Андрей Рублев, в первой части фильма, с любопытством и радостью смотрит

петрушечное представление Скомороха, а во второй, откровенно сопереживает ему.

В битве добра и зла Иконописец и Скоморох оказываются на одной стороне. Молитва и раешник, казалось бы несовместимые, неожиданно звучат рядом.

Так бывает и на войне.

Один и тот же солдат, и молиться, и поет, и материться.

Все это различные формы выражения его эмоций.


Вообще главное достоинство мата и секрет его непотопляемости - чрезвычайная

метафорическая насыщенность.

Поэтому мат - любимая форма общения пьяных людей.

Проблема пьяного человека - то, что ослабленный алкоголем артикулярный аппарат, не в силах угнаться за, наоборот обостренным, тем же алкоголем, эмоциональным и образными внутренним миром пьяного.

Внутри все бурлит - все ярче сильнее, чем обычно, а язык плохо ворочается.

И вот на помощь приходит мат - короткий и невероятно емкий.

Иногда он звучит как стихи: "ети твою мати"

Или вот этот "кукуй" - произносимый как выдох, легкий, так и не смирившийся с тем, что небо навсегда потерянно.

Как будто все еще пытающийся туда взлететь.

И противовес ему: "катманда" - широкое, плоское слово.

Оно как бы припечатывает к земле.

Я много раз слышала, как люди говорят матом - красиво.

Не только смешно, но и красиво.


Однако для того чтобы правильно, к месту и красиво говорить матом, нужно очень

хорошо знать и чувствовать народный язык.

А в современном обществе этому нигде не учат.

В школе есть "Репка" и пара пословиц по теме "Устное народное творчество". Потом обрыв.

Потом сразу "Слово о полку Игореве" и более ничего.

Скудная школьная программа еле-еле справляется со своей главной задачей: научить "высокому" русскому - грамотно писать и культурно говорить.

Это - обед. И до такого филологического десерта, как народный язык, естественно руки не доходят.


В результат, мат на улицах звучит, ну как если бы вдруг объявили моду на игру на скрипке, но не предупредили бы, что этому учиться надо.

И каждый горожанин купил бы себе скрипочку, вышел бы на улицу и заиграл бы, кто как может.

Вот был бы Праздник Увядших Ушей!

Именно такой "праздник" и создают в современном городе, желающие употреблять мат.

Вместо смешной, яркой, образной речи из их уст доносятся фальшивые и уродливые звуки.

Мне очень нравиться идея штрафования за мат.

Это просто отлично, штрафовать за плохое знание собственного языка.

Кроме того, чтобы тебя оштрафовали, ты должен нарушить первое правило мата: Как любое заклинание, он употребляется в интимном кругу.

Экстремальные ситуации - это исключение.

А если все тихо-спокойно, а человек идет и громко материться на улице, что

получается?

Мы вынуждены его слушать, получается, что он заклинает, шаманит.

Но мы то не выбирали его себе в шаманы или заклинатели!

Вообщем проблема не в мате, а в общем незнании народной культуры и народного языка.

Мат - лишь часть этой Атландиты.

В конце моей импровизированной "методички":


5. Маленькая инструкция к использованию мата.


Если вы хотите добавить в свой лексикон мат, то во-первых,как следует, изучите русский фольклор.

Песню, сказку, былину, частушку.

Потом прочитайте какие-нибудь исследования на тему мата.

(Хотя, если вы добрались до этого места в статье, можно считать, что одно мини-

исследование вы уже прочитали).

Дальше наступает черед словарей - посмотрите словари мата.

Выучите всякие разные интересные слова и выражения.

И только после всего этого, вы можете блеснуть этими словами и выражениями в

интимной компании друзей и близких, предварительно твердо убедившись, что они разделяют вашу любовь и интерес к этой части русской культуры.

Мат - это язычество, и потому не прощает небрежного и невежественного отношения.

Относясь к мату небрежно и невежественно, вы рано или поздно попадете впросак: вас оштрафуют злые менты или в вас разочаруется любимая девушка.

И наступит в вашей жизни полный Екарный Бабай...


"Петербург На Невском"2004


СЛЕДУЮЩАЯ телега на тему мата, написана для моего собственного неподцензурного Живого Журнала и посему, все слова в ней - настоящие.

Так что, кто не любит такие слова - лучше эту телегу, груженную всяким неприличием, пропустите.

Пусть она едет себе мимо.


УД И ЕГО БРАТЬЯ


"...язык мельчает, стертый как обмылок..."

из моей песни "Орфей"


У нас лет десять назад объявили Свободу Слова.

Обернулась эта свобода частично Девальвацией Слова.

Стало можно, наконец, писать ПРО ЭТО, и литературу наводнили похожие на обмылки старо-советского хозяйственного мыла - мокрые, кашеобразные, дурнопахнущие медицинские термины.

Нет, в учебниках и пособиях они выглядит по-другому, я говорю о том, как они выглядят в литературе.

Значит у нынешних россиян внизу живота, там, где раньше были ХУЙ и ПИЗДА

по умолчанию, а вслух - гладкое место от пупка до коленки, теперь угнездились всякие страшные ВЛАГАЛИЩЩА, ВАГИНЫ, ВУЛЬВЫ, ПОЛОВЫЕ ОРГАНЫ и вершина, король современной русской словесности - пресловутый ЧЛЕН.

Понятное дело, что, как справедливо заметил Дмитрий Горчев, эти ВУЛЬВЫ с ПЕНИСАМИ не ЯБУЦЦА, не ЛЮБЯТСЯ, не СОТВОРЯЮТ ЛЮБОВЬ, а СНОШАЮТСЯ и СОВОКУПЛЯЮТСЯ.

Вот, словечки, одно лучше другого.

Уникально то, что этот ЧЛЕН паганый уже плотно вошел в литературу.

Его успешно начали пользовать все писатели, в том числе и хорошие.


Нужно совсем не чувствовать язык, чтобы произнеся это слово, не ощутить - какое оно не только вялое и мокроватое (в конце концов, вялый и мокроватый может быть и у какого-нибудь бесконечно любимого, родного пьяницы), нет, оно еще и чужое и нелюбимое.

В башке по прежнему первая ассоциация - ЧЛЕН ПАРТИИ, ЧЛЕН ПРОФКОМА,

ЧЛЕН ПОЛИТБЮРО... И ЧЛЕНСКИЕ блядь ВЗНОСЫ!

Ну-ка произнесите вслух:

ЧЛЕН...

Во гадость то...


Особенно если учесть, что наш вот этот русско-тюркский ХУЙ - слово гениальное.

В нем есть все что надо. Ну, произнесите громко:

ХУЙ!

Это и ХУК - из бокса и возглас ХУ! из всяких там карате.

Это и индейское ХАУ - "я все сказал, больше уж ни прибавить, ни убавить".

Это и ВЫДОХ, ВЕТЕР.

ПРЯМАЯ НАВОДКА В НЕБО.

У Хвоста одно стихотворение начиналось так:

"Простой и ясный выстрел в небо..."


В низовой культуре - слов полно.

Вослед за ХУЕМ - идет череда низовых прозвищ: феня и все прочие виды жаргонов и сленгов.

Можно назвать его и БОЛТ, и ХРЕН, и просто ВАСЯ - люди поймут.

Нет, конечно, не ВАСЯ - ВАСЕК.

Я лично, когда нельзя мата, машинально заменяю ХУЙ - БОЛТОМ.

Мне БОЛТ нравиться, потому что он:

Раз - толстый,

Два - у него есть шляпка и

Три - он не вбивается с размаху, а ввинчивается.

Ну, это мои сугубо личные пристрастия.

ХРЕН МОРЖОВЫЙ - тоже хорошая вещь.

Я этот предмет помню с детства - папа привез его то ли с Камчатки, то ли с Чукотки. Его отдали играть собаке.

Потому что морховый хрен - это кость!

Такая кость диаметром примерно в руку, а длиной - в полторы.

И действует он по принципу телескопа!

То есть, когда моржу приспичит - он выдвигается.


РУЖЬЕ и ПУШКА тоже слова хорошие.

А все ли в курсе, что название игрушки - ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

происходит тоже от ХУЯ?

Это языческие игрушки: МАТРЕШКА - беременная, ЯДРЕНА МАТЬ.


Можно переводить с иностранных, тогда выйдет ПЕТУШОК, ДРУЖОК, МАЛЬЧИК...

Но все-таки американский ЛИТЛ МЭН - лучше нашего МАЛЬЧИКА.

Это ж не МАЛЬЧИК, а МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК. Другое.


Еще любят пользовать эту кошмарную ПИСЮ.

ПИСЯ, блин!

Так вот с детсада, с шести лет, как будущему писателю объяснили в его хорошей интеллигентной семье, что "на ХЕ" - нехорошо говорить, а надо говорить ПИСЯ, так вот он, послушный ребенок, хоть и дорос уже до 30-и, 40-а, 50-и, по-прежнему верен заветам матери - ПИСЯ и ПИСЯ... а хули?

ПИСЯ - это такое, что есть у девочки до 7-и лет. И она из нее ПИСАЕТ.

У мальчика до семи лет, во всех случаях должна быть, не ПИСЯ, а какая-нибудь ПИПКА что ли.

Все равно лучше ХВОСТИК.

Мне даже тут писать все это стыдно и неловко.


А чем они наделяют женщин!

ВЛАГАЛИШШО - омерзительная хлюпающая субстанция.

ВУЛЬВА - эта не иначе как с зубами.

ВАГИНА- родная дочь всяких там ВАГИНАТОРОВ, ВАГИНАЛЬНЫХ ВЫДЕЛЕНИЙ, ВАГИНАЛЬНЫХ РАСШИРИТЕЛЕЙ и прочей около-медицинской дряни.

ПОЛОВЫЕ ГУБЫ, блядь.

ПОЛОВЫЕ КОНТАКТЫ и КОЖНО-ВЕНЕРИЧЕСКИЙ ДИСПАНСЕР вот что сразу представляется.

И венчает все это великолепие - КЛИТОР.

Этакая мерзкая помесь КЛИРОСА с ТУМБЛЕРОМ.

КЛИТОР это точно из области механики.

Кончательная машинка.

Тут еще и РЕГУЛЯТОР читается... (скорости и интенсивности прикосновения).


У Даля всякие старые слова, хорошие.

КЛИТОР мне все равно не нравиться - там он называется ПОХОТНИК.

Правильно, но некрасиво.

Зато АНАНОВ ГРЕХ, как чудесно у Даля называется - РУКОБЛУДСТВО.

Можно осовременить: РУКОБЛЯДСТВО.

Есть еще хорошие ДУНЯ КУЛАКОВА, МАША КУЛАКОВА, СОЮЗ С КУЛАКОМ.

До хрена всего придумал остроумный народ.

Нет же, зачем же - голову ломать - вот написано в учебнике анатомии ОНАНИЗМ - так и будем шпарить.

Удивительно, что эти ЧЛЕНЫ и ВЛАГАЛИШША заблевали нашу словесность широким охватом - от высокой до низкой..

Свобода Слова обернулась ленностью и беспомощностью.


Если нужен высокий стиль - можно же и самому придумать.

Я вот придумала себе НАВСКИДКУ.

Это переводное, из Койна: "DON,T GO HOME WITH YOUR HARD ON...".

HARD ON - перевела в НАВСКИДКУ.

Получился такой хороший персонаж НАВСКИДКА.

Петрушечный вполне.


У женщины там внизу - ЛОНО.

Можно НОРА.

Старое хорошее воннегутовское "НОРКИ НАРАСПАШКУ!"

Можно ЧРЕСЛА - ЧРЕСЛА, кстати, у обоих.

Можно развлекаться и с высоким метафорическим стилем - тут легше - всякие там НЕФРИТОВЫЕ ЖЕЗЛЫ и ПЕРЛАМУТРОВЫЕ ОРХИДЕИ.

Ну, это понятно.

А между тем - если у тебя обыкновенный бытовой язык в романе - ты туда не зафигачишь никаких ОРХИДЕЙ и НЕФРИТОВЫХ СТОЛБИКОВ.

То есть можно - но вместо эротики сразу юмор получается.

Хотя у Набокова: "...ЕЕ КОРИЧНЕВАЯ РОЗА ОТДАВАЛА КРОВЬЮ...".

Но мы не может воровать у Набокова его КОРИЧНЕВУЮ РОЗУ.


У Довлатова есть хорошее, как Бродский объясняет ему, что есть низкая метафора и что есть высокая:

"Высокая - ТВОИ ГЛАЗА, КАК БИРЮЗА.

Низкая - ТВОИ ГЛАЗА КАК ТОРМОЗА."


По мне так - низкая всегда сильнее. Но это опять же вопрос вкуса.

Я все-таки поклонник фольклорного стиля во всем и в рисовании и

в собственных песнях.

Есть красивые старо-русские УД и ЯР

Почему их ПОТЕРЯЛИ?

Хвост, если не хотел говорить ХУЙ - всегда говорил УД

Невозможно себе представить, слово ЧЛЕН на губе у этого человека.

И внизу живота у него тоже росло что-то совсем другое.

ХУЙ или УД. Может ЯР...


Если вся наша Свобода Слова обернулась вялым сморщенным ЧЛЕНОМ, а также накрылась зубасто-половастой ВУЛЬВОЙ, если дать этой парочке свободно СНОШАТЬСЯ и СОВОКУПЛЯТЬСЯ в нашем языке, то скоро у них пойдут детки - следующее поколение языковых уебков механическо-медицинского характера - какие нибудь ТРИППЕР-КИБЕРЫ.

Вот на хрена ж такое нужно?

Язык это все-таки шаманство. Не зря из-за него столько крови льется.

Точно - шаманство.

Особенно в таких делах - в любовных.

Можно ЕБАТЬСЯ, ЕБСТИСЬ... это кстати, совсем другое!

Ритм другой! И интенсивность

...ТРАХАТЬСЯ, ЖАРИТЬСЯ, ПИЛИТЬСЯ...НАТЯГИВАТЬ НА ЛЫСОГО!

Но насчет СНОШАТЬСЯ и СОВОКУПЛЯТЬСЯ - это безобразные занятия - недостойные здорового человека. Опять же см. у Горчева.


А у Лескова было просто: "ПОЙДЕМ, МАТУШКА, СОТВОРИМ ЛЮБОВЬ..."

Я это запомнила с отрочества.

Или вот в "Аскалонском злодее" жена говорит мужу:

ДРУГ МОЙ - ИДИ. ЧАС БЛАГОСКЛОНЕН...

Вот он - высокий язык, краше не придумаешь.

Я так всегда и говорю, когда нужно говорить об этом без хулиганства.


Но вернемся к низкой метафоре

Представьте себе, девушки, внутри себя ЧЛЕН: скользкий, нерадостный.

Но и неагрессивный при этом.

Ни страсти, ни нежности.

Каждому воздастся по вере его.

Втом числе и писателям, которым лень отдать ХУЮ ХУЕВО...

Так вот и останутся: одни с ЧЛЕНАМИ внутрях, а другие сами внутри у всякой там ВУЛЬВЫ и прочей неприятности.

Правильно мама говорила в детстве:

Следи за своей речью, иначе придется тебе ВЫМЫТЬ РОТ С МЫЛОМ.

Мы уже взрослые, мама нам уже ничего не говорит.

Но у тех, кто не следит за своей речью - рот полон МЫЛА.

Вот этих самых СЛОВ-ОБМЫЛКОВ.

ХАУ.


ДЖУЛЬЕТТА И ДУХИ

мемуары


Мемуары лучше всего писать о поэтах.

Опыт показывает, что такие мемуары как-то ходче.

Лучше всего, конечно, загодя устроиться вдовой к какому-нибудь известному поэту.

Но тут я явно мимо пролетаю.

Недавно меня, правда, вызвали на совещание Комитета Почетных Вдов Алеши Хвостенко и предложили должность Последней Вдовы.

Я говорю:

- Она ж занята уже Еленой Наумовной.

Они говорят:

- Наумовна - толстая. И крашенная блондинка. Такого вида вдову, знаешь, можно на худой конец допустить у великого художника. Есть примеры - Рубенс там, Кустодиев... Или вот Дина Верни - опять же нашенькая российская подруга, поперек себя шире - отлично устроилась во вдовы к Майолю. Но поэту, да еще и питерскому, извини, такую вдову никак невозможно допустить. Питерскому поэту уместнее иметь вдову элегантную брюнетку, худую, черноглазую и с несколько бесноватым взором. Можно еще - нервный тик и шрамы на запястьях. Одним словом, ты подходишь практически идеально.

Я говорю:

- Не, ребята я так не могу. Все ж знают, что бедный наш воробышек умер

у толстой Ленки на руках. И если учесть, что помимо поэзии Хвост был еще и скульптором, то все вообще нормально встает на свои места.

Вообщем - отказалась.

В результате, они какую-то другую брюнетку с бесноватым взором назначили. Кажется, вообще малознакомую ему женщину - но зато чрезвычайно подходящую по экстерьеру.

Но я правильно сделала, что отказалась.

Я еще вполне молода, и у меня есть реальный шанс, что может еще какой собственный отельный великий поэт отломится.

А на случай если все же не отломится, я все свои мемуары стараюсь сочинить еще при жизни своих знакомых поэтов

Вся моя книга "Бедная девушка" - это мемуары о моих знакомых поэтах.

Все поэты, в пору написания книги были живы-здоровы, и все, как один, страшно ругались на эти мои мемуары.

Не ругался только один Хвост, которому как раз этот мемуар понравился.

Остальные поэты после выхода книги со мной поссорились.

И спас меня критик Саша Вознесенский.

Он написал первую рецензию на мою книгу.

И там были такие слова: "...как же она их всех любит..."

После этого поэты поверили, что я их люблю, и помирились со мной.

А сами без критика Вознесенского не могли догадаться, что я их люблю.

Критик Вознесенский их убедил, наверное, потому что он сам хороший поэт.


Вообщем главные мои мемуары - там, в "Бедной девушке".

А тут такой небольшой довесочек.


ВИЛЛА БАНЯ


Хвост и Кузьма - короли русского андерграунда.

Короли - паханы.

Да нет - все же короли, ибо коронованы были неоднократно.

Не зарубежного русского андерграунда - а вообще русского андерграунда.

А живут они где?

А живут они - нигде.

То бишь, везде.

То бишь, и здесь тоже.

Андерграунд.

Аутсайдерство.

"Аут" - вне.

Но как же вне, когда "андер" - под?

Значит - они живут под тем, что наверху.

Наверху - на слуху.

На слуху - на плаву.

Живут они в сарае, в овине, в хлеву.

Под полом.

Над пошлостью - ибо первоначальное значение этого слова: то, что пошло.

Короли неправильные - кривые.

Лешие, водяные, домовые.

Короли - тролли.

Те, что не в доле.

Не подпущены к пирогу, к пайке, к кормушке.

В ветхой избушке, на опушке.

На обочине -

В скособоченной...

С большой надписью "БАНЯ".


Вилла "Баня"...

А рядом - четыре сломанных джипа, пулемет и яхта "Эмма Подберезкина".

Яхта - справная. Ее можно спускать на воду.

Избушка Кузьмы стоит на реке Делавер.


Кузьма - обломок Питерского Серебрянного Века.

Не петербургского - не путайте, питерского - это другой век.

Обломок - Обмылок. Неприкасаемый.

Даже известный злодей и уголовник Витька-Топор ссыт его трогать.

Вдова Питерского Серебрянного Века, итальянская красавица, графиня Бродская-Трубецкая недавно уговорила Кузьму вынырнуть из реки Делавер в большой город Нью-Йорк - на поверхность Истории Русской Литературы.

За это Кузьме положили магарыч в тыщщу зеленых.

Время от времени - так положено, но это не гарантированная буханочка с довесочком, а спонтанная языческое жертвоприношение: от князи - в грязи.

От истеблешмента - андерграунду, от нашего стола - вашему.

Прими, батюшка, пожелай нам удачи в бою, пожелай нам удачи...


Кузьма живет на вилле "БАНЯ" не один.

У него есть Эммочка.

Та самая, цинцинатовская, с мячиком и в матроске.

Эммочка - детдомовская.

В Блокаду ее, грудную, взяли из детдома добрые люди.

На грудного ребенка давали молоко.

Эммочка выжила, но как только война кончилась, добрые люди сдали ее обратно в детдом. Никакие они не добрые оказались, а просто ... люди.

Но у этих простолюдинов была бабушка.

Бабушка, увидев все это, не захотела больше с ними жить, разменяла себе комнату и снова взяла Эммочку.

Бабушка дотянула Эммочку до архитектурного техникума и померла.

Эммочка одна осталась.

Идет она однажды зимой по улице и видит: лежит в сугробе роскошный розовый мужчина. Совершенно ничей.

Эммочка подняла его, прислонила к столбу и говорит:

- Держись за столб - так дойдем до дому.

Дошли до дому, Кузьма сразу - плюх на старый бабушкин диван.

Постепенно завели хозяйство - двух русских борзых.


С тех пор Эммочке приходится таскать диван с Кузьмой за собой по свету.

Вена, Рим, Техас, Нью-Йорк...

Наконец диван приплыл к берегам реки Делавер.

Тут давно стоял ДОМ-МУЗЕЙ КОНСТАНТИНА КУЗЬМИНСКОГО.

Стоял, бедняга и не знал, что он - ДОМ-МУЗЕЙ.

Думал - просто дом, одинокий, заброшенный, никому не нужный.

Дом-детдомовец...

Взяли его - взяли, не посмотрели, что нет ни стен, ни пола - сплошное "пятница тринадцатое".

Целых три этажа непонятных развалин.

Все же нашли маленький кусочек пола и поставили туда диван с Кузьмой.

Потом уже начали вокруг дивана строить все остальное.

Постепенно образовалась вилла "БАНЯ" с настоящей баней и двумя ваннами. Одна - великолепная старинная ванна - на втором этаже.

Там гостевая комната.

К Кузьме - королю андерграунда - паломничество русских поэтов.

Еврейские юноши с горящими глазами, бедняги, вместо модильяневской красавицы Анны Андревны, им достался толстобрюхий, розовый, кудрявый Кузьма.

Как когда-то Марине - ей тоже достался, там - на Черном море, толстобрюхий, розовый, кудрявый...

Еврейские девицы с огромными грудями и черными косами - это поэтэссы.

Я - тоже с грудями и косами. И девица вполне еврейская.

По всему выходит, что я тоже поэтесса.

Иногда приезжает Шевчук со товарищи.

Тогда Кузьма выгоняет всех во двор с криком:

- Нам надо поговорить!

Если на дворе лето - никто не возражает.

Не слезая с дивана, Кузьма насадил сад и огород, повесил гамак и развел золотых рыбок, в собственноручно вырытом пруду.

Но зимой - во дворе скушно и холодно, так что - полное свинство.

Он совсем зазнался этот Кузьма.

Ну, им - королям, так и положено.

В гостевых комнатах наверху лежат матрацы - в ряд.

А на них русские поэты ШТАБЕЛЯМИ.

Интересно, чему он их учит?

Кузьма, выпивший сто вагонов водки.

Кузьма, бросивший бухать лет десять тому назад.

Кузьма, построивший свой Дом-музей на реке Делавер.

Кузьма, разместивший на трех этажах дома-музея, огромную коллекцию русской живописи, графики и скульптуры.

Кузьма, еще бухаючи, написавший "Голубую Лагуну" - книгу о русской поэзии в девяти томах.

Девять томов истории, фотографий, писем, правды и вымысла, вымысла , который придуман Кузьмой, не хуже правды.

Чему он учит?

Ну не стихам же.

Это - как газовая колонка.

Тут уж - Бог либо дунул в тебя - либо нет.

Ежели он не дунул - огонь не пойдет.

И Кузьма не поможет.

А учит он тех, в кого, ясное дело, что дунуто.

Жить так - чтобы раз уж дунуто, не погасло.

Это - почти как газовая колонка.

Но второй раз - не зажигают...


ПУШКИН И КОГАН


Мне кажется что стихи Саши Когана и Саши Пушкина когда-нибудь будут собирать по крохам, по каплям, по случайным бумажкам-обрывочкам.

В них разбросаны крупицы гениальности.

Да - крупицы, но - гениальности.

Прошу учесть при вынесении приговора.

О стихах - все.

Умри, Топор, лучше не скажешь!

И в конце- концов, я не литературовед, а с понтом, "культовая личность", то бишь тусовочная девица, старательно занятая саморекламой, к тому же известная сплетница.

Так что приступаем к сплетням.

Их тоже когда-нибудь будут собирать по крохам, по каплям.

Какие то воспоминания, каких-то современников.

- А вы действительно их знали?

Будут спрашивать у культовых личностей, редакторов модных журналов, знаменитых поэтов с собраниями сочинений, про этих двоих - с их маленькими книжечками, случайно изданными, просто потому что друзья уговорили и вообще надо же что-то девушкам дарить.

Да, мы действительно их знали.


Личность первая. Коган.


Вообще неизвестно, где бы он находился сейчас, если бы мои потерянные документы не нашли в домовой конторе и не заставили бы меня наконец платить за квартиру.

Одна я, естественно, за квартиру платить не могла и поэтому спросила у Кузьминского:

- А где кстати Коган?

Мне уже однажды довелось жить с Коганом в Квинсе, и воспоминания об этом периоде остались самые чудесные: я целыми днями работала, потом пила в "Русском Самоваре", а 26-летний Коган и моя 16-летняя дочь Поля сидели дома и как-то самовоспитывались, в мое отсутствие.

По крайней мере, когда я, пошатываясь от пьянства, возвращалась домой, меня всегда радовали обрывки их неторопливых бесед:

- Да твой Декарт, вообще ничего не понимает!

- Ну, знаешь, у Бердяева еще и не такое можно обнаружить!

Вообщем было ясно, что их духовное развитие в их же надежных руках.

Правда, образование они оба получили несколько отрывочное.

Однажды, например я пришла домой и застала Когана потрясенным.

- Слушай, я тут у тебя такого писателя нарыл! Полный абзац!

- Кто такой?

- Лесков фамилия. Читала?

Потом Коган уехал в Россию. Я в Париж...


- Он где-то в Колорадо. Можно найти телефон.

Телефон быстро нашелся.

В Америке не принято давать чужие телефоны, но когда я объяснила когановским друзьям, для чего он мне нужен, телефон сдали почти без боя. Я позвонила.

- Саня! Хватит сидеть в Колорадо. Давай рви в Нью-Йорк, а то мне рент одной не потянуть. Я тебе дам светлую светелку. Будешь называться Молодой Нью-йоркский Поэт, а не какой-то там Жук Колорадский.

Саня сразу согласился.

Дом художников, в котором он сейчас живет, подробно описан в моей "Бедной девушке", и Саня там описан и даже помещены два его стихотворения.


Какую я вчера лису

Поймал за волосы в лесу!


Это - эротическое, а есть и гражданское:


Воробей - некрупное двуногое

Но таким его задумал Бог,

Вероятно - также и убогое,

По причине слишком тонких ног...


В Доме художников, на старой табачной фабрике Джерси-сити, Коган нашел друзей, среду обитания.

В Нью-Йорке нашел Настоящую Большую Любовь - Прекрасную Полячку.

Полячка - тоненькая, как тростиночка. И беленькая, как березынька. Коган похож на врубелевского Демона. И глаза - как яхонты горят.

Оба они, и Коган и Полячка люди без фаса, бывают лица, такие узкие и тонко очерченные, что называется это Человек-профиль. Надо же, нашли друг-друга. Два профиля.

И тихо живут в светелке на краю большого города.

Саша пишет мало.

Но зато время от времени ... см. о стихах. Что еще?

Родился Коган в Пятигорске - на могилке Лермонтова.

Это как раз повод для плавного перехода к следующей личнсти.


Личность вторая. Пушкин.


Настоящий!

Не то что наш - любимый, но сомнительный Володя Толстой.

Честно, пра-правнучатый племянник.

Это всем хорошо известная старая московская семья.

Непонятно, как их всех занесло в Америку.

Саша Пушкин - лысый, но у него есть кудрявый парик с бакенбардами и, приходя на поэтические сьебища, он непременно надевает этот парик.

На Пушкина он не похож даже в парике.

Он худой и длинный.

И в очках. И с прозрачными голубыми глазами.

Похож на Рассеянного с улицы Бассеянной в иллюстрациях Конашевича.


Пушкин периодически работает таксистом - в лучших традициях Русского Парижа.

Пушкин - пьющий.

Когда была презентация его книги "Второй завтрак", Костя Кузьминский попросил меня придумать что-нибудь интересное, потому что Пушкин читает тихо.

Я сделала из его стихов несколько песен и пела их. Громко.

А мне нравится, как Пушкин читает.

Просто его надо слушать не в зале.

Вот идешь по Восьмой авеню, встречаешь Пушкина, вы заходите в Макдональдс.

Макдональдс - это нью-йоркский Синий Троллейбус.

Там Пушкин вынимает из карманы всякие маленькие бумажки и читает стихи. Очень хорошо его слушать зимой на Восьмой в Макдональдсе.

И поскольку он живет на Восьмой, а я там долгое время днем работала, а вечерами гуляла, то не один раз приходилось так слушать Пушкина.

Еще Пушкин работает в "Новом журнале" - есть такой в Нью-Йорке.


А Коган работает на разных смешных и неожиданных работах, которые находит прямо в Доме Художников.

Недавно он клал мозаику для станции метро в Южном Бронксе.

Получил кличку Метростроевец Коган.

Сейчас у японцев что-то красит на страшной высоте в Манхэттэне.

Там высокохудожественная работа - ее должен был делать питерский узбек живописец и многодетный отец Файзула, но он боится высоты, и отдал эту героическую работу Когану.

Коган еще и талантливый художник, но рисует он так же редко, как пишет стихи. То есть иногда.

А постоянно Коган пишет Любовные Письма.

Это правильно. Главное устроить свою жизнь так - чтобы всегда было, кому писать Любовные Письма.


ЕВГЕНИЙ МЯКИШЕВ


Евгений Мякишев изо всех сил старается быть поэтом.

Поэтами ведь, как известно, назначают.

Можно войти в поэзию с Парадного входа.

Для этого нужно смолоду посещать ЛИТО какого-нибудь известного поэта, в связи с этим, смолоду же начать печататься в периодических изданиях, ходить на семинары молодых поэтов и конференции на тему "Поэзия в нашей жизни", дружить с критиками и литературоведами.

Этот путь - скушный.

Есть другой вариант - войти в поэзию с Черного хода.

Этот путь более тяжелый для здоровья, но гораздо более развлекательный,

по крайней мере, для окружающих.

Для этого надо периодически пробегать по периметру города Питера, вдрызг пьяным, преследуя любовницу, с топором в руках.

Потом красиво упасть в белой горячке.

Лучше в окно, и чтоб этаж - не ниже шестого.

Конечно же, Мякишев выбрал этот второй путь в русскую поэзию.

Он немного даже запутался, под кого ему закосить - под Маяковского или под Есенина? Хотелось, конечно, под Есенина - там водка, бабы, еще и Родина в виде березы.

А у Маяковского - только какая-то пигалица Брик и коммунистическая партия.

Тоска.

Но двухметровому, бритому наголо Мякишеву - все таки лучше удавался Маяковский, чем светловолосый крошка Лель - Есенин.

При этом еще хотелось закосить под самого Пушкина - чтобы не просто от водки умереть, а все-таки от любви и ревности.

Мякишев долго искал подходящий объект для смертельной любви и ревности, нашел прекрасную Елену - многодетную мать.

Вообщем закосить под Пушкина тоже почти получилось.

А еще, над каждым питерским поэтом, гадко хихикая и воруя остатки сладкого пирога, вечно носится тень Мандельштама.

Косить под него - непонятную недотыкомку, с нелепой смертью, не хочется никому.

А писать как он, именно почему-то как он, хочется абсолютно каждому питерскому поэту мужеского полу.

Мякишев все делал, как положено.

Пил как лошадь. Ругался как извозчик от этой лошади.

Бегал с топором и падал на улице.

Сердился на могучее здоровье, не позволившее откинуть копыта в какой- нибудь приличный для русского поэта тридцатник.

Злился на Елену, которая, не оправдывая своего имени, оказалась какой то каменно-верной Пенелопой, и не давала организовать смерть от ревности.

Но недавно Мякишев, похоже, сообразил: живем мы в такое подлое время - что умирать то нельзя!

Умершего сразу скидывают.

Погребают, да так чтобы уж не откопать.

Часто ли вспоминают наших - ушедших?

Башлачова, Янку, Борю Рыжего?

Ну, разве иногда, в Сети, на форумах, какой нибудь стареющий эмигрант, навеки застрявший в "Сайгоне" имени 1974 года.

А здешние - быстро сдвинули ряды.

Талантливые мешают.

Они мешали, пока были живы и мертвыми тоже мешают.

Посредственности мешает все.

И нынче талантливым людям рання смерть - непозволительна.

Умрешь - все переиграют.

Пересчитают гамбургский счет по-своему.

Нынче не мертвые - живые не имут сраму.

Поэтому Мякишеву надо жить.

И это очень важно.

Важно чтобы иногда на сцену выходил настоящий поэт - живьем.

И давал нужный камертон.

Нужный уровень для этого самого гамбургского счета.

Потому что у Мякишева не вышло закосить ни под Есенина, ни под Пушкина, ни под Маяковского.

Он построил совершенно свою страну - не похожую вообще ни на кого.

Свой мякишевский метафорический ряд, свой синтаксис.

Словом - свой русский язык.

Пожалуй, тень Мандельштама все-таки махнула над Мякишевым облезлыми вороньими крыльями, и какие то крошки от краденых пирогов полетели на мякишевские строчки.

Кажется что крестная мамаша Мякишева в поэзии эта та самая мандельштамоская "Кума".

"...А она мне соленых грибков

наливает ковшом из-под нар

А она из ребячьих пупков

подает мне горячий отвар..."

Вот и готов поэт - крещеный отваром "из ребячьих пупков".

Живи подольше, Мякишев.

Они идут, плотно сдвинув свои маленькие серенькие ряды, как войско Мышиного короля.

Не дезертирствуй...


"Петербург На Невском" 2006


ТУТ МЕМУАРАМ - конец.

Дальше уж будут истории о разных людях давно умерших.

Или о таких, которых и вовсе никогда не существовало.


КОМСОМОЛЬСКАЯ БРИЛЬЯНТОВАЯ...


Смешные все же времена.

Прошла очередная революция - слава богу, реформистская и посему стыдливо именуемая Перестройкой - язык вновь встряхнули и перемешали.

И вот уж чудесно соседствуют на одной книжной обложке два прилагательных, совершенно из разных слоев русской речи.

"Брильянтовая" и "комсомольская".

"Брильянтовая" - это если не ювелирное (брошь, пыль), то, конечно же, цыганское: изумруд ты мой яхонтовый, дай погадаю, брильянтовая...

А "комсомольская" - юность, правда...

Да именно она, "Комсомольская Правда" - в просторечии "Комсомолка" - вероятно, имеет непосредственное отношение к серии "Брильянтовая коллекция" издательства

"Мир книги", первые книги которой уже появились на прилавках.

Элегантные темно-синие книги в твердых переплетах.

На обложках снизу имена и портреты авторов, большей частию усато-бородатые физиономии, хорошо знакомые, тем, кому выпало счастливое советское дореволюционное детство. А сверху как раз и соседствуют мирно: "Брильянтовая коллекция",

а под ней:"Самая популярная газета России - Комсомольская Правда".

"Комсомолка" - газета точно нескушная.

А идея издать серию избранных произведений - русских и мировых классиков, в твердых переплетах и продавать это сокровище по 49 рублей - поистине брильянтовая.

Рекламный плакатик в магазине "Буквоед" гласит:

"Классики по смешной цене!"

Я купила немедленно все, что там было - Чехова, Лескова и Джека Лондона, невзирая на то, что у меня дома есть эти книги.

Нет, это не смешная, а воистину благословенная цена.

Серия еще только начинается. Но все книги, которые выйдут в ближайшее время перечислены на задней обложке.

Там такие ребята!

Чисто, брильянтовые.

Шекспир, Марк Твен, Куприн, Достоевский, Лев Толстой, Джонотан Свифт...

Выпускать классику в твердом переплете, на хорошей бумаге - это, безусловно, благотворительная акция.

Кто благодетель - "Комсомолка" ли, издательство "Мир книги"?

А может и само государство подключилось?

Или новый Горький явился?

Я купила книги, думая подарить кому-нибудь.

Но когда я их раскрыла - идея дарить отпала.

То есть для подарка куплю еще по одному экземпляру, а эти оставляю себе.

Потому что каждая книга снабжена интереснейшим предисловием.

В случае Чехова - это предисловие можно смело назвать маленькой повестью об Антон Палыче, прочесть которую было чрезвычайно интересно.

Книгу Лескова предваряет замечательная статья Льва Аннинского.

Кроме того книги снабжены подробными и очень интересными комментариями.

Я думаю, что данное издание, прежде всего, адресовано подросткам.

Появление этой серии можно назвать официальным начало борьбы с неграмотностью - тяжелой издержкой очередной русской революции.

Есть надежда, что почин издательства "Мир книги" поддержат и другие.


Дешевая библиотека классики. Это слишком важно, чтобы быть смешным.

Тираж - 100 000. Сто тысяч человек купят Лескова и Чехова, Шекспира и Даниэля Дефо за 49 рублей, принесут домой, откроют, дадут своим детям...

В нашем детстве все эти книги были. Совсем дешевые. По 49 - копеек.

Человек растет - и все эти бородатые и усатые, наши и не наши - становятся друзьями и советчиками. Ты проживаешь с ними важную часть своей жизни - с Робинзоном и Гулливером, с Гамлетом и Лиром, с Алешей Карамазовым и Наташей Ростовой...


Милые мои, золотые брильянтовые...

Бесценные.

И посему - любая цена для вас смешна.

Вечные книги. Без них - никуда. Но вот они лежат на прилавке, и как будто невидимый доктор, вытирая лоб, произносит русскому языку и русской культуре долгожданный приговор: "Будет жить".


"Петербург На Невском" 2004


НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ НАСТАСЬИ ФИЛИППОВНЫ.


Главное, не волнуйтесь, я неисправимый оптимист, эта история, как и все прочие мои истории, кончится голливудским хэппи-эндом.


Нынешнюю телевизионную версию "Идиота" я не смотрела.

Критики ругали. Родители написали, что чудный фильм и очень современный. Родителям больше верю, но все это - не о том.

Потому что Федор Михалыч, он все не о том, он все про деньги, про Дореволюцию, про извечный выбор: в прачки, или в проститутки, про уже совсем непонятные современной девушке выражения "падшая, подлая".

Федор Михалыч ничего не понял про Настасью Филипповну.

Все понял - Розанов и все рассказал...


- Мама, ну как она могла! От Достоевского! К тенору-итальянцу!

Мне было пятнадцать. Я выбежала на кухню с книжкой в руках.

Мама всегда была на кухне. Готовила, или мыла посуду.

Умница, красавица, писатель... Моя офигительная мама. Она очень цинично ответила:

- Ну чего ты не понимаешь-то? Ну, Достоевский... Вот представь себе: пальцы желтые от табака, перхоть, изо рта пахнет. А тут - тенор. Роскошный жгучий брюнет А она - молодая девушка. И ты бы сбежала на ее месте.

- Никогда! Я бы - никогда!!!

Я бы - никогда. Но мама - она тоже ничего не поняла во всей этой истории.


Читая эту книжку, "Дневник" Аполлинарии Сусловой, нельзя было понять,

что все же случилось в Европе с русским писателем Достоевским, продвинутой девушкой Аполлинарией и, абсолютно неинтересным нам с вами, итальянским тенором.

И уж совсем нельзя было с помощью этой книги разобраться в истории князя Мышкина, купеческого сына Парфена Рогожина и, вот уже пару веков, будоражащей воображение мужчин всей планеты роковой истерички Настасьи Филипповны.


"...Среди знакомых ни одна

В огонь не бросит денег пачку

Не обернется, впав в горячку

В дверях, бледнее полотна...


...Я так и думал бы что бред

Все эти тени роковые

Когда б не туфельки шальные..."


Нет, и Кушнер - лирический поэт, не знал всей правды, не понимал Настасью, ошибочно принимая за ее современную ипостась, какую-нибудь милейшую истерическую эротоманку своих времен, например Нонну Слепакову с ее мундштуком и хриплым голосом.

Шальные туфельки - разве это она, Настасья?

Нет, это моя мама, похожая на всех итальянских кинозвезд 1960-го года сразу, или русская китаянка Жанна Ковенчук, или может быть юная докторша Оля - немыслимая блондинка, встречающая на питерской улочке усатого брунета - Булата - московского жениха с гитарой:


"...Продолжается жизни движенье,

Вдоль по улочке, век непочат,

Продолжается листьев круженье

Каблучки по асфальту стучат..."


Улочки, туфельки, каблучки - все это приметы нежного существа, которому я придумала общее кодовое название "Бедная девушка".

Разгадка в том, что никакого отношения к этому существу Настасья Филипповна и ее предтеча Аполлинария Суслова не имеют.


Я смутно помню Настасью из старого телевизора, сыгранную Юлией Борисовой - она была редкостно отвратительна.

Настасья была правильная - настоящая.

И это был абсолютный Театр Абсурда.

Мышкина там играл такой розовый, прямо пышущий физическим и ментальным здоровьем Юрий Яковлев, он был совсем не из Достоевского и ясно было, что Настасья ему глубоко противна.

Настасью "от Смоктуновского" я вообще не помню.

Обе мои визуальные Настасьи - японки.

Великий "Идиот" Куросавы и постмодернистская перекличка с Куросавой - "Идиот" Анджея Вайды, польский фильм по русскому роману с японскими актерами и русским оператором.

Вот это - дважды, лицо - застывшая маска театра Кабуки.

Ни на минуту не удается себе представить, что эту женщину можно потрогать. Правильно, ее нельзя потрогать, она рождена не праматерью Евой, а дьяволицей Лилит.

- Ты что не понимаешь, почему он ее зарезал? Все не резал, не резал, а тут вдруг зарезал? Ведь это классическая садо-мазная пара. Такие годами живут вместе, рыдают, дерутся, никто никого не режет.

Ну, ты-то про саду-мазу все понимаешь!

Мы сидели с приятелем в кафе "Дядя Ваня" на Восьмой улице.

Там ли не говорить о Русской литературе - там, где за каждым столиком она: Грушенька, Настенька, Бедная Лиза...

Все без права на работу, но все как-то пристроены, кто поломойкой, кто стриптизеркой...

Кругом давно уж, года с 89-го, сплошная Дореволюция, мир чистогана, что дома, в России, что на чужбине, в Америке, кончился советский Детсад, и никто тебе не поможет, если ты - Бесприданница.

Самой надо пахать - вот они и пашут: проститутки-прачки - святые наши грешницы, бедные наши девушки.

Я всегда пишу о них. Но сегодня - я не о них.

- Почему зарезал? Ну, достала она его. Она ведь ему ни разу не дала за все

это время.

- Правильно, ни разу! А почему? Ведь он был нормальный мужик.

Да, Парфен Рогожин везде красивый, во всех спектаклях, фильмах, он роскошный мужик брутального типа.

Красив и Мышкин, вот у французов его Жерар Филипп играл - первый Фанфан Тюльпан - не кто-нибудь.

- Ты понимаешь, что в тот день случилось? Она дала ему наконец!

И тут я начала все понимать. Дальше мы уже расследовали ли эту историю вместе.

- Ну конечно, дала! И он понял, что она - Пустота! Что ее - нет! Она ненавидела секс, да? Ненавидела плоть. Поэтому она все время убегала к больному, внеплотскому, блаженному Мышкину.

Вот сейчас я все понимаю. Она - девочка. Приезжает барин-растлитель. Красавец! Ей двенадцать-тринадцать. Первая детская сексуальность. Он ее не обижает.

Он добрый. Это Лолита и Гумберт. И ей противно. Ей все время противно.

А Лолите не было противно. Ее разборка с Гумбертом шла совсем на другом уровне. И сбежала она потому, что влюбилась в Куилти. А потом еще и замуж вышла за угреватого Хорошего Парня. А Настасью - все время от мужчин тошнит.

И Аполлинарию Суслову тоже.

Федор Михалыч все время сетует, что противен ей.

Розанов, пишет об этом.

О том, как она ненавидела физическую любовь, мужчину, его тело, запах.


Молодой Василий Розанов женился на Аполлинарии Сусловой, когда той было уже под сорок. Она все еще была дивно хороша.

Для Розанова это была Женщина Достоевского.

Прикасаясь к ней - он прикасался к Великому.

Они как-будто в перевернутом виде повторили ту пару:

Вася Розанов - Аполлинария,

Поля Суслова - Федор Михалыч.

Ситуация была перевернута дважды - потому что Аполлинария, став в этой схеме старшим, по-прежнему осталась мучителем, она по-прежнему ненавидела секс, ненавидела Фаллос, а проще сказать, ненавидела Мужчину.

При этом страстно желая владеть его душой.

Владеть душой, не приемля тела, и в ответ, не давая, ни тела, ни души.


Это - классическая Лилит.

Вот так она и любилась с Адамом, до появления Евы - простой нашей Бедной Девушки, несчастной благословенной дурищи, доверчиво протянувшей Адаму свою Яблочную Серцевину.

Бесстыжий, честный Розанов - был первый русский писатель, всерьез заговоривший о сексе, попытавшийся что-то исследовать в этой, намертво закрытой для тогдашнего русича, области.

Объектом исследования, Розанов, в лучших традициях Фрейда, который был сам себе Главный Сумашай, и Павлова, который был сам себе Главная Собака, выбрал самого себя.

Свою адамову историю.

От Лилит к Еве...

Дочь провинциальных мещан. Нигилистка и вместе с тем монархистка, мечтающая о революции в России и ожидающая реставрации Бурбонов во Франции.

Розанов пишет - что была она нерусская душою.

Называет ее раскольницей и хлыстовской богородицей.

Все время поминает ее стиль. Немыслимый аристократический стиль.

"... Ума среднего, скорее даже небольшого..." но "... все заливал стиль..."

В воспоминаниях Розанов называет ее Суслихой, пишет о том, что в семейной жизни - во всем, что касалось основы семейной жизни: телесной, физической любви - она невозможна и невыносима.

Вместо радости, вместо ласки - сплошная истерика и отвращение.

- Ты мне мерзок - говорила она когда-то Достоевскому, и он покорно

принимал это, осознавая себя таким - мерзким, с желтыми от табака пальцами, в заношенном сюртуке, с немытыми волосами.

Потом, через двадцать лет, эти же слова услышал от нее Васенька Розанов, который так страдал из-за своей неромантической внешности, писал сам о себе: "Женщина меня никогда не полюбит, никакая."

Васенька тоже покорно принимал все происходящее.

Достоевский считал Суслову чрезмерно чувственной, женщиной, ищущей немыслимых, райских телесных наслаждений, которые он - вот такой, типа никчемный парень, попросту не мог ей дать.

А какой-нибудь итальянский тенор - тот - конечно.

Рыжий Васенька, он уже чего-то в этом деле соображал и понял, что тенор тут непричем, что и тенор был мерзок этой женщине.

В которой отлично уживались красота, стиль, сильная личность, и не было только одного - Женщины.

Розанов пишет что она совокупления не любила, семя презирала, называла "грязь твоя", детей никогда не хотела.


Да уж действительно - нерусская по стилю души.

Наши женщины, как известно, на весь мир прославились свой непомерной женственностью и готовностью если и не любить, то принимать каждого мужика, таким, какой он есть, и радоваться тому, что он - есть.

Иногда глянешь, такой, прости Господи, обгрызок, и спросишь: Ну чего ты с таким то ?

А она тебе ответит, что он, или богатый, или умный, или вот, любовник хороший - да, в каждом наши бабы умудряются найти что-то, за что возможно с ним лечь.

Суслова любить не умела. Зато умела ревновать.

И - влюблять в себя.

Однажды у нее случился облом: она увлеклась приятелем своего молодого мужа, и узнав, что он любит другую, написала на него донос в жандармское управление.

Бедного парня посадили.

Розанова тоже на допросы таскали, они ж в ту пору все были диссиденты, вся интеллигенция, ну вот, как у нас еще совсем недавно, в 70-80-е.

Вот такая Настасья Филипповна, не зарезанная в двадцать с лишком лет, а продолжающая свою славную жизнь.

Замуж за Достоевского она бы вышла с удовольствием - тенор был тому не помеха.

Помехой была жена Федор Михалыча, в ту пору, умирающая от чахотки.

Пылкая Аполлинария требовала, чтобы Достоевский развелся с умирающей женщиной немедленно, он отказался.

Между ними произошел разрыв.

Это было уже после тенора, тенора - он ей простил, таким - многое прощают. Жена умерла через полгода.

Но Достоевский уже не желал видеть Суслову.

Расставшись с Сусловой, он никогда больше не прельщался физическою красотою женщин, похоже что получил комплекс на всю жизнь.

Это обидно, потому что последняя жена у него была уж какая-то чересчур невзрачная девушка.

А ведь красота ни в чем не виновата, вот например, красавица Вележева, только что сыгравшая Настасью, в жизни - полная ей противоположность: замечательная жена и любящая мать.

Что касается юного Васеньки, он был просто раздавлен тем адом, в который Суслиха превратила их семейную жизнь, но ей все же не удалось убить в нем мечту о Женщине.

Поиздевавшись над юношей-мужем некоторое время, Аполлинария бросила его, уехала жить в другой город, но никогда, до самой своей смерти, не дала ему развода.

Розанов через некоторое время полюбил снова, женился гражданским браком и родил пятерых детей.

Но оттого что Суслова не дала ему развод, церковный брак был невозможен,

дети числились незаконнорожденными, и новая жена - Варвара Дмитревна, дочь священника, глубоко верующий человек, всю жизнь невероятно страдала от этого двусмысленного положения.

Страдал и Розанов.

А продвинутой нигилистке Сусловой - вся эта интрига очень нравилось.


Аполлинария прожила долгую жизнь.

Похоже, что жила она, ничем не мучаясь, в свое удовольствие.

На старости лет, устав от одиночества, взяла себе воспитанницу.

Завела - как собачонку.

Поживши с ней некоторое время, девочка утопилась.

"Такая злая, прямо ужас... Страшный характер..." - так рассказывали ней соседи по Нижнему Новгороду, одному из ее многочисленных мест проживания.


Все, что получили от нее мужчины, в течении всей ее жизни, это издевательства, истерики, слезы, крики, и почти каждого, она сумела убедить в том, что он именно этого и заслуживает.

Редкая тварь, если вдуматься...


В "Идиоте" Вайды, в конце - князь Мышкин входит в темную комнату, склоняется над постелью и видит... пустое подвенечное платье.

Внутри нет женщины, нет человека.

Вот таким - Пустым Платьем и оказались тело и лицо, прекрасная оболочка Настасьи-Аполлинарии, внутри - нет Души, стало быть, нет Человека.


Недавно я рассказала про Аполлинарию Суслову одной милой девушке в галерее "Борей".

Эмоциональная девушка, выслушав ее историю, вскричала:

- Если это все правда, то ее убить мало!

А я ответила:

- Ее и убили. Рогожин зарезал. В "Идиоте".

Занавес. Хэппи-энд.


"Петербург На Невском" 2004


ДЕЛО ГРАЖДАНИНА БЕНДЕРА


Я почти десять лет прожила без телевизора, и поэтому, нынче, не теряя пресловутой "духовности", смело могу себе позволить иногда часами глядеть в него бессмысленно и завороженно. Я с отвычки до сих пор удивляюсь, как это в нем картинка - движется.

На днях важная информация прервала мой заколдованный сон: оказывается главная звезда нашего театра и кино, Олег Меньшиков снимается сразу в двух сериалах.

Один по мотивам пастернаковского "Доктора Живаго", а другой - "Золотой теленок" Ильфа и Петрова.

Обе вещи уже имеют свою кинематографическую историю.

Остапом Бендером успели побывать уже две звезды, Юрский и Миронов, а также свежий артист Гомиашвили и какой то неведомый француз, ибо была прошедшая незаметно французская экранизация.

Что касается Доктора Живаго - то кто ж его не знает!

Кто ж не покатывался со смеху, глядя на сладкого Кларка Гейбла, с прилизанными усиками, окруженного оперетошными "руски казак".

При этом, посреди развесистой голливудский клюквы "а ля рюсс" существовала абсолютно настоящая Лара - великая Джули Кристи. Лара очаровала всех, как некогда Одри Хебберн - Наташа Ростова, тоже настоящая, посреди бутафорской чепухи на тему "Войны и мира".

Вообщем можно сказать, что Живагу и не играли, а Бендера поиграли, дай Боже.

И, тем не менее, я совершенно уверена, что Меньшиков справиться с обеими ролями.

Ведь обе роли - это его главная и постоянная тема, тема русского интеллигента. Когда-то эта тема была заявлена его дебютом - "Покровскими воротами", и он никогда с ней не расставался.

То, что роман "Доктор Живаго" рассказывает о страданиях русского интеллигента - это ясно всем. Что касается дилогии про Остапа, то жанр книги это, конечно же, классический "плутовской роман".

Даже и сам вопрос о причастности Остапа к интеллигенции никогда не возник бы, если бы "злая старуха" Надежда Мандельштам в своих "Воспоминаниях" не обвинила бы эту книгу в наезде на русскую интеллигенцию.

Она утверждает, что книга полна издевательств над замученным Революцией и Советской властью интеллигентом, и апофеозом этого издевательства является порка Васисуалия Лоханкина на коммунальной кухне.

Надежде Мандельштам, естественно, начали возражать.

Сначала просто писали, что Васисуалий - это карикатура на некоего бездельника и альфонса, хоть и называющего себя интеллигенцией, но имеющего к ней весьма отдаленное отношение. И что в книге есть настоящие, чистые и светлые образы интеллигенции, например инженер Треухов с его мечтой о старгородском трамвае, или та же Зося Синицкая - студентка.

Но потом нашелся храбрец, который впервые осмелился заметить, что сам герой романа - плут Остап, тоже является интеллигентом, что "Остапиада" - самая, что ни на есть интеллигентская книжка, и именно поэтому она так любима всякими "физиками и лириками".

Храбреца этого немедленно заклевали разные критики и литературоведы.

Конечно же, москво-питерские, они просто не могли позволить объявить русским интеллигентом - двухсотпроцентного одессита Остапа.

А я тогда, живя в Америке, в тесном соседстве с южнорусской, в том числе одесской общиной, имея возможность наблюдать ее нравы и манеры, согласилась с москво-питерским вердиктом: книжка, безусловно, не анти-интеллигентская, но Остап к слову "интеллигент" не имеет никакого отношения.

Но давеча, услышав о двойном проекте Меньшикова, я снова задумалась над этим вопросом и, сняв с полки дилогию, перечитала ее очень внимательно, пытаясь найти ответ.

И теперь я, конечно же, твердый и убежденный адвокат Остапа Ибрагимовича Бендера.

Для произнесения защитной речи - мне в первую очередь пришлось сформулировать само понятие "интеллигент".

Чем оно отличается от понятия "интеллектуал".

Или "человек умственного труда".

Мне помог Эдуард Лимонов, сказавший в интервью:

"Я интеллектуал, но я не интеллигент. Для меня нет табу".

Да, это ключ к формулировке. "Интеллигент" это три составляющие:

Во-первых - высокое "ай-кью".

Во-вторых - хорошее, систематизированное образование

И в третьих - некий моральный кодекс, система запретов, то, что в старые времена называлось словом "порядочность".

Стало быть, умный, образованный и порядочный человек - это "интеллигент".

И не только русский - интеллигент любого народа попадает под это определение.

Заметьте, среди этих трех необходимых и достаточных - нет понятия "культурный".

То есть хорошие манеры - чудесно, если они присущи интеллигенту, но их может и не быть. Интеллигент может быть грубоват, он может быть, до некоторой степени, хулиганом или клоуном. Он может свалиться пьяный в канаву или, например, по "иронии судьбы" (а так же водки, смешанной с пивом) улететь в невменяемом состоянии из Москвы в Ленинград, и при этом остаться интеллигентом. Такой вот парадокс.


Вот теперь, когда есть четкая формулировка, я начинаю свою речь.

Судите сами, господа присяжные заседатели - проходит ли мой подзащитный по всем трем категориям.

Для начала придется рассказать вам про детство и юность героя.


Как известно, прообразом для Остапа, то есть для его словечек, шуточек и внешности служил некий одесский человек - по имени Остап.

Он был страшим братом поэта символиста, с которым дружили Ильф и Петров.

Насколько я понимаю, этот реальный Остап в начале двадцатых работающий в отделе борьбы с бандитизмом в Одесском Угрозыске, был абсолютным кумиров юных Ильфа и петрова.

То есть, это был такой Глеб Жеглов одесского разливу.

Остап был знаменитый романтический Рыцарь Революции, а брат его был начинающей поэтической знаменитостью.

Кто знает, может из него вышел бы еще один Багрицкий, или Светлов, но в начале двадцатых его убили бандиты, перепутав со старшим братом Остапом, с которым давно хотели поквитаться.

Эта была история, всколыхнувшая всю Одессу.

Настоящий жестокий романс.

В последнем "куплете" глава одесских налетчиков, чуть ли не сам Мишка Япончик, якобы похоронивший бедного поэта, за свой счет, под многократный салют из бандитских наганов, поздно ночью пришел к безутешному брату Остапу, просить прощения, за чудовищную ошибку.

Остап его простил, и они пили всю ночь и читали наизусть стихи погибшего символиста. Вот такие сюжеты иногда лихо закручивает жизнь.

Недавно я рассказ, с точно таким сюжетом, обнаружила у раннего Селинджера.

Правда, там убивают вместо брата композитора, проигравшегося в карты, брата поэта, случайно севшего, раз в коим веке, за рояль.

Реальный Остап уехал в Москву примерно в одно время с Ильфом и Петровым, Катаевым, Олешей и всей этой бражкой.

Какое то время он работал в Московском Угрозыске, а к концу тридцатых, когда каждому кто не дурак, стало "кое-что ясно", ушел оттуда и стал чем-то не вполне понятным - то, что называется словом "хозяйственник".

Вообщем, "лег на дно".

Вынырнул лишь однажды, когда началась война - пятидесятилетний Остап ушел добровольцем и провоевал всю войну, до самого Берлина.

А потом опять жил так, чтобы о нем не вспоминали.

Когда-то в конце двадцатых, он охотно давал интервью.

Ильф и Петров не скрывали что он - прообраз Остапа, но к середине тридцатых книга была негласно запрещена, изъята из библиотек и пробыла в полуподполье около двадцати лет.

Все эти годы Остап-прообраз жил тише воды, ниже травы, благодаря чему уцелел, прожил очень долгую жизнь и умер где-то в восьмидесятых.

С наступлением "ттепели" и возвращением дилогии в "любимые народные книги", эта история снова всплыла, вместе с нею всплыл и тот, реальный Остап. Снова были какие-то рассказы о нем журналистов, и сам он, с удовольствием рассказывал об одесской юности, о дружбе с Ильфом и Петровым, и о свой причастности к рождению Остапа Бендера.

Вот такая история.


Но это история человека, подарившего Остапу имя, внешность, лексикон и манеры.

Между тем мне удалось вычислить, внимательно читая книгу, биографию Остапа - литературного персонажа.

Она отнюдь не совпадает с биографией прообраза.

В первую очередь, возраст. Он указан вполне точно.

В 1927-м году в уездный Старгород входит "молодой человек лет двадцати восьми". Слегка округлив, мы получаем тот факт, что Остап Бендер - ровесник века.

Из этого следует, что он точно не воевал на Первой Мировой войне, а к семнадцатому году, когда все полетело в тартарары, благополучно успел окончить гимназию.

Гимназия, как раз и была одним из аргументов того, заклеванного столичными критиками защитника Остапа. Он писал, что если Остап произносит фразу:

"Из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?"

И когда Васисуалий признается, что из пятого, Остап говорит:

"Значит до физики Краевича вы не дошли".

Из этого следует, что сам-то Остап дошел до этой "физики Краевича", то есть до выпускного класса. Далее, тот защитник писал, что любой человек, окончивший царскую гимназию - автоматически, хорошо образованный человек, стало быть, интеллигент.

Да, по всему выходит, что Остап благополучно успел окончить гимназию.

Вполне конкретную, в книге она несколько раз упоминается - это известная одесская гимназия Илиади.

Русская гимназия, дающая классическое образование.

Ну, теперь у многих дети ходят в гимназию, и что там за образование, все примерно знают. В плане гуманитарном, выпускник гимназии подкован примерно на уровне дипломника университета советских времен.

Так по образовательному цензу - мой подзащитный смело проходит в интеллигенты.

Я думаю что в его "ай-кью", тоже сомневаться не приходится.

Котелок у Остапа явно варит - дай Бог каждому.

Остается третье - моральный кодекс.

Именно на отсутствие которого, у героя, а в первую очередь у авторов дилогии, как раз и наехала Надежда Мандельштам.

И вот тут я смею выразить свое глубокое несогласие.

Для начала попробуем вычислить социальное и этническое происхождение Остапа.

Ясно, что Остап - одессит. Там в книге есть хитрый трюк - "отстранение".

Одесса, как бы раздваивается: с одной стороны упоминается реальная Одесса, из которой Остап безусловно родом, и отдельно от нее существует мифический Черноморск, на самом деле все а же Одесса, но этот город не фиксируется, как родина Остапа. Ну, это обычный литературный прием.

Значит - все-таки одессит, окончивший гимназию Илиади.

Гимназия Илиади - была заведением не для бедных. И заведением, глубоко светским.

Ясно, что Остап - еврей.

Особенно это, ясно всем видам антисемитов, еврейское происхождение Остапа, одна из причин неприязни патриотически-настроенных интеллектуалов к этой книге.

С перестройкой была развернута целая компания, по борьбе с народной любовью к бедному Остапу.

Народу долго пытались объяснять, что "не наш" он, и недостоин нашей любви.

С особой злобой упирали на то, что ажиотаж вокруг "Остапиады" раздули физики.

Слово "интеллигент" для юдофоба, еще до семнадцатого года стало, во-первых, ругательным, а во-вторых, синонимом слова "еврей", а вот слово "физик" приобрело эта два качества несколько позже.

Я лично не раз слышала, как человек говорит: "Ильф, Петров, Багрицкий там всякий - все это херня, это все эти ваши "физики" придумали. Тьфу!"

Физики...

А у меня вот двойка по физике всю жизнь.

И до физики Краевича я никогда не дошла.

А Остап - дошел!

Тем не менее, то, что Остап - "еврей евреич" ясно лишь одним антисемитам.

Они нас в этом и убедили. А сами Ильф и Петров в этом никого не пытаются убедить.

Для них это вообще не важно. Для них важно то, что Остап - одессит.

То есть, человек одесской, "южанской" культуры.

Но - русскоязычной при этом. Остап разговаривает на очень хорошем русском литературном языке. И это - не случайно, это отражение некоей тенденции, традиции воспитания, которая возникла в среде богатых одесситов в начале прошлого века, невзирая на их этнические и религиозные корни.

На самом деле, я нашла некое доказательство того, что наполовину он еврей, точно.

Вот это странное словосочетание: "Папа - турецко-подданный".

Современному человеку оно ничего не говорит, но в те годы Палестина находилась под турецким протекторатом, и все живущие там евреи, автоматически оказывались турецко-подданными.

То есть, это нам кажется, что "папу турецко-подданного" Ильф и Петров сочинили для смеху, но в старые времена, одесский еврей - турецкий подданный, было обычное и совершенно не смешное явление.

В той старой, дореволюционной Одессе, жизнь которой была завязана на хлеботорговле, жило множество ближневосточных евреев - хлебных маклеров.

И отец Остапа, похоже что, не врач, не адвокат, не владелец аптеки, а именно - хлебный маклер, выходец из Палестины, возможно, и во втором уж поколении.

Отсюда - русскоязычность и русскокультурность Остапа.

Его отец - космополит и ассимилянт, как многие торговые люди.

Остап не привязан ни к какой религиозной конфессии.

Он - атеист, язычник, это как раз подходящий вариант для ребенка из смешанной семьи, особенно в те сумасшедчие времена. Так что мать его может быть и русской, и полькой и гречанкой.

Для чистого еврея у него слишком уж решительный подбородок.

Вообще такая замечательно "медальная красота" - очень свойственна полукровкам.

С уверенностью можно сказать одно: никаким евреем Остап себя не считает, русским - тоже.

Он, похоже что, потомственный космополит, и, пожалуй, это единственная точка, в которой он сходится с Советской властью: космополитизм буржуйского сына Остапа вполне совпадает с интернациолизмом победивших коммунистов.

Во всем остальном Остап, как известно, с Советской властью расходится.

Как вы помните, в оба романа Остап Бендер входит пешком - абсолютно нищим.

То есть, не просто жулик или авантюрист, но в обоих случаях - пешеход.

Человек, обладающий недюжинным "ай-кью", отличным образованием, по неведомой причине в первом романе, к двадцать седьмому году, имеет в своем активе - подержанную астролябию и яблоко.

И никто не задается вопросом, а почему собственно?

Вот тут важен факт еврейского, хотя бы наполовину, происхождения Остапа.

Ведь это происхождение давало ему, сыну богача торговца, право на вход в "наш новый мир", построенный Революцией.

Дети русских купцов, промышленников, дворян - все они были "лишенцы", парии. Им требовались особые заслуги для приема в новую жизнь.

А евреи после революции, все как один, проканали как "пострадавшие от царизма".

Это похоже на американских негров, которые, все как один, числились у нас за "пострадавших от американского расизма", следовательно, они были для Советской власти "родные".

Благодаря этому, еще при Сталине до нас доехал "о мен ривер" - Поль Робсон, а при Хрущеве первыми американскими ласточками, перелетевшими через железный занавес стали "пострадавшие" звезды джаза.

Вот это получалось и с евреями, они поголовно числились "жертвами царизма", то бишь своими-нашими и, невзирая на социальное положение, имели возможность вступать в партию и успешно подвизаться во всех начинаниях молодой Советской власти.

Правда была и вторая сторона медали: пока шла Гражданская война, для белых точно так же, все поголовно евреи считались сторонниками красных, когда приходили белые или зеленые евреев били, опять же, невзирая на социальное положение, то есть "мочилово" шло чисто по этническому признаку.

Но в результате, победили красные, и вот такому Остапу, мальчику из хорошей семьи, оснащенному прекрасным гимназическим образованием, в этой новой России были открыты все дороги.

Новая власть протягивала к нашему герою свои ласковые, окровавленные руки и с удовольствием нашла бы применение его хорошему образованию и блестящему "ай-кью". Получается, что при переделе страны такой вот парень с остаповским "беграундом" вполне подходил в "наследники".

Почему же он, мой подзащитный, отказался от наследства?

Почему месит ногами пыль с яблоком в кармане и астролябией под мышкой? Почему он не едет в роскошном автомобиле?

Почему он не работает в угрозыске?

Или комиссаром?

Или одним из многочисленных деятелей и управителей культуры?

Почему Остап - не управленец, хозяйственник?

Почему, в конце концов, если уж он жулик, он сам не стал Корейкой - авантюристом высокого масштаба?

Ответ на этот вопрос только в одном.

Вспомните первый выход героя.

Он дает яблоко беспризорнику.

Он говорит про ключ от квартиры, где деньги лежат.

Денег у Остапа на тот момент нет ни копейки.

У него есть астролябия, которую он мечтает продать, чтобы поужинать и вот это яблоко.

Яблоко он отдает голодному ребенку.

Это - мелкий штрих, но имеено такими штрихами и написан образ моего подзащитного.

Читая дилогию, как "Дело Бендера", я обнаружила множество маленьких незаметных поступков, из которых следует что плут и авантюрист Остап Бендер, абсолютно благородный и порядошный человек.

Вот это и есть его основное расхождение с Советской власть - неблагородной и непорядошой.

Тут конечно, незримый обвинитель может сразу напомнить мне про дутый золотой браслет и ситечко, украденное у вдовы.

Вот что я на это отвечу.

Помимо всего прочего красавец Остап еще и не альфонс.

Он об этом лишь тихо мечтает, но природная порядочность мешает ему реализовать эти мечты.

Вдову - богатую старую распутницу, молодой красавец Остап одарил некоторым количеством любви и ласки, спер у нее в виде компенсации, считай ерунду, и при этом его мучает совесть!

Он говорит Кисе - что это конечно "пошло", ссылается на безвыходное положение комиссионеров, сам у себя пытается просить прощения.

Вообщем - вполне реальный комплекс вины.

При этом вдова - это единственная реально некрасивая история - на всю дилогию.

Что касается основных сюжетных линий обеих книг, то в первом случае Остап помогает Воробьянинову вернуть свое собственное имущество, а во втором наезжает на крупного преступника Корейку с просьбой немного поделиться.

То есть, он никого не грабит и не обманывает - все честно.

Несмотря на то, что "Остапиада" - классический плутовской роман, Остап, срисованный со следователя, работника Одесского Угро, в обоих книгах ведет своего рода расследование.

В первом случае, это поиск стульев, а во втором, собирание досье на Корейку.

При этом по всей ткани дилогии разбросаны бесконечные остаповские "луковки" - мелкие поступки, характеризующие его, обладателя не самых лучших манер, как человека доброго и благородного.

Вспомните, он велит притормозить машину и взять убегающего от толпы Паниковского.

На хрена ему, спрашивается, старый идиот, укравший гуся?

А просто - жалко.

Он, вобщем-то по-матерински забоится о другом малосимпатичном старике - Кисе Воробьянинове.

И конешно же, он искреннее привязывается к "экипажу Антилопы".

Там в "Золотом теленке" посреди всего этого смеха есть сцена, у большинства людей вызывающая слезы - смерть Паниковского. Удивительным своим талантом, Ильф и Петров, великолепные стилисты, достигают в этой сцене поистине гоголевской "шинельной" ноты.

За сценой похорон следует другая почти незаметная - Остап садится в поезд, а потом выскакивает, догоняет уходящих антилоповцев и сует в руку Козлевичу весь их общий, на тот момент, капитал - пятнадцать рублей. Как мамаша, пихающая деньги детям. За себя он не переживает, переживает за, ставших своими, охламонов.

В середине "Теленка" Остап говорит, что он никогда никого не убивал.

Сейчас, слава Богу, такую фразу может сказать о себе большинство молодых мужчин, но в "Теленке" то на дворе примерно тридцатый год.

И Остапу - тридцать.

В его семнадцать началась Революция, Гражданская война, и соответственно, у любого из его ровесников мужеского полу, было множество различных возможностей кого-нибудь убивать. Или самому быть убитым.

Остап ни в каком месте не заявлен трусом. Более того, он явно не хлюпик физически.

Но видно, что он сильно не любит драться.

Его метод - все таки, если можно, убегать.

Тот факт, что Остап периодически дает по шее кому-то из своих подопечных, или соратников, именно по шее, а не по морде, это он просто выполняет добровольно возложенные на себя функции "мамаши", то есть кормит, поит, обеспечивает ночлег, а в случае непослушания награждает оплеухами.

И Киса и антилоповцы - при Остапе на положении детей.

Остап не просто благородный и порядочный.

Он человек с аллергией на запах крови, на все виды насилия.

Получается что Остап - абсолютная плоть от плоти своих создателей, одесских, "южанских" м не менее, русских интеллигентов Ильфа и Петрова.

Вот она русская интеллигенция, которую интеллектуал Ленин определил как "жидкое дерьмо".

Остап - чистоплюй.

И никакой живой ум, никакое хорошее образование и природное обаяние не поможет ему стать богатым и успешным в той, послереволюционной России.

Сын Ильфу и Петрову, племянник другим представителям южной школы - Олеше, Булгакову. Вообщем то три великих "южанских" романа: наша "Остапиада", "Зависть" Олеши и "Мастер и Маргарита" Булгакова.

"Зависть" выпадает, она не стала всенародно любимой книгой, потому что в ней не оказалось никого, кого можно было бы полюбить.

Читая "Зависть" можно полюбить только талант писателя Олеши.

Олеша взял реванш на детях: "Три толстяка" полны героями, в которых мы влюбляемся с детства и на всю жизнь.

У Булгакова - да. Но Булгаков был потом.

А сперва - вот эта народная мистерия. Сказание об Остапе.

Я рассказала вам его прошлое.

Там есть, какие-то пробелы.

Что же он все таки делал там, в Одессе во время Революции и Гражданской войны?

Я сообразила что - тусовался с творческой интеллигенцией.

И не обязательно в Одессе.

Прекрасно образованный мальчик начал вариться в этом красочном борще, в котором варились тогда мальчики и девочки, и в Киеве, и в Одессе, и в Москве, и в Питере, неоднократно пересекая страну из конца в конец. Перетекая из одной тусовки в другую.

Можно легко представить его себе - в любой их этих тусовок.

И в коммуне Дома Искусств, и на чердаке у Цветаевой, и в "ванной-спальне" у Есенина с Мариенгофом...

Все мемуары о тех годах полны вот такими - бойкими, ни к чему, "не пришей к губе рукав", южанами.

Все они красавцы, все они таланты, все они поэты...

Остап как вы помните, совершенно не умеет рисовать, но литературный дар у него безусловно имеется. И, конечно же, склонность к режиссерскому осмыслению пространства.

Есть еще одно подозрение.

Мало кто замечает, что Остап не бесконечно одинок.

У него, если приглядеться, есть друзья.

Это - бывшие студенты химики Коля Калачов и, не появляющийся в романе, Пантелей Иванопуло, судя по фамилии - остапов одесский земеля.

Отношения Остапа с Колей и незримым Иванопулой - явно близкие.

Запросто можно предположить, что в какой то момент, Остап успел побыть и московским студентом-химиком. Вот такое стопроцентно интеллигентское прошлое.

Сочинять будущее Остапа даже и не хочется, до того безрадостно и безнадежно оно выглядит.

Убежать не удалось.

Представить себе вот такого Остапа выжившим тридцатые, сороковые и пятидесятые - нереально. Парень - явно не жилец. Не выживет.

Как не выжили и его отцы - Ильф и Петров. От лагерей Ильфа и Петрова с их шуточками и поездочками в Америку, спасла одного - болезнь и ранняя смерть, другого - война и гибель на ней.

Остап, я думаю и до войны бы не дотянул.

Впрочем, есть ровно один вариант голливудского конца, и этот вариант стоит того чтобы, чисто по-американски, написать продолжение любимого романа.

Единственный шанс Остапа, чтящего Уголовный кодекс, но все таки, являющегося по профессии мелким жуликом, это сесть в начале тридцатых по уголовке.

Сесть как "социально близкому" - но, скажем, за хищение какой-нибудь государственной собственности - надолго.

Как "социально близкому" уголовнику попасть в "придурки".

Я отчетливо вижу Остапа, например, режиссером или актером какой-нибудь гулаговской самодеятельности.

Вот так наш герой, пожалуй, что и смог бы дотянуть до середины пятидесятых, и в цветущем возрасте пятидесяти пяти лет, выйти за лагерные ворота... кем?

Ну конешно, писателем!

С его то наблюдательностью, ярким языком и несомненным литературным даром, он не выдержал бы и взялся за мемуары.

Что-то успели бы "протащить" в "Новый мир" или в какую-нибудь "Звезду востока".

На Запад пуганый Остап конешно ничего бы не дал.

Вообще я думаю, от Москвы он бы в какой то момент шуганулся и вернулся бы в родную Одессу.

И там устроился бы куда-нибудь... Ну, скажем, в театральные критики.

Приобрел бы социальный статус - члена какого-нибудь Литфонда.

И годам к семидесяти скорее всего, умер бы - люди его поколения и его судьбы, как то не зажились на этом свете.

Сердце у них - чаще всего пошаливало.


"...И не то что бы, с чем то за сорок - ровно семьдесят, возраст смертный

И не просто какой то пасынок - член Литфонда покойный смертный..."


Это - не о нем.

Это Галич написал на смерть Пастернака - отца другого русского интеллигента - "Доктора Живаго".

Доктор Живаго - тоже не жилец, несмотря на свою фамилию.

Он умирает в середине двадцатых - Остап в это время еще скачет бодрым козликом.

На Остапа у его создателей рука сначала поднялась, а потом, дрогнула.

У Пастернака, писавшего в пятидесятых - не дрогнула.

Ему было абсолютно ясно, что ждет Живагу, и он не захотел его дальше мучить. Хотя и у Живаги был шанс - он доктор. Тот же шанс - придурком, в больничку. Но великий выживатель Пастернак к этому моменту уже сам так сам измучился, сам так устал выживать, что решил избавить своего героя от этой тяжкой работы: жить в неправильное время, в неправильном месте.

Да, они могли умереть одновременно - выживатель Остап и выживатель Пастернак.

А Живаго умер раньше, почти одновременно с Ильфом.


Чуть позднее умер Петров - этот умер самой лучшей смертью, на войне, защищая это неправильное, но бесконечно любимое место.

Все вы врете, Владимир Ильич, насчет жидкого дерьма - дерьмо, как известно не тонет.

А интеллигенция тонула - еще как, тонула.

Полны братские могилы, полны выгребные ямы, всюду вперемежку с крестьянством, пролетариатом и служащими лежит прослойкою, интеллигенция. Вместе с остальным народом, ее долго и упорно косили.


Не знаю, убедительно ли позвучала моя защитная речь.

Итак, резюме, господа присяжные заседатели.

Мое мнение, что оба они, и Остап Бендер, и доктор Живаго - родные братья, русские интеллигенты. Они по одну строну.

Правильные ребята посреди неправильного места и времени.

Их непохожесть друг на друга - это непохожесть Буратины и Пьеро.

Один - бойкий весельчак, другой грустный нытик.

Один в пудре, другой в румянах, но оба они пытаются не позволить Карбасу Барабасу дергать себя за нитки.

И мечтают о Волшебной стране.

Далеко, далеко, далеко...

И никакого тебе папаши КарлО.


Куда не плюнь, всюду были сплошные Карабасы.

Потом их сменили Дуремары.

Потом - Коты Базилио и Лисы Алисы.

На этом, мы кажется, стоим и по сей день.

Единственное, что утешает - наша изрядно покошенная интеллигенция, непонятно с какого хрену все время возрождается.

Ну, все наше неправильное место - это некий Ванька-Встанька.

В том числе, и интеллигенция.

И вот опять под крик о том, что кругом сплошь Коты да Лисы, что русскому интеллигенту пришел конец, что опять его, беднягу обманули и не дали порулить, (а когда это ему давали рулить, не его это, чистоплюйское, дело), в России по-прежнему культ интеллигенции.

Вот в чем разница.

Интеллигенция, безусловно, есть повсюду, но в культ она возведена именно у нас.

У нас велико число людей, которые хотели бы, чтобы так могли называться их дети.

Актер Меньшиков сказал в интервью, что увлеченный своей работой в театре вообще не собирался возвращаться в кино, но есть роли, от которых не отказываются.

Главный Супермен и Мувистар страны - Лицо Швейцарских Часов, почитает за честь стать двуединым ликом русской интеллигенции, в обеих ее ипостасях - и в "рыжей" и в "белой".

Интеллигент по прежнему, наряду с храбрыми разведчиками, остается нашим главным героем нашего кинематографа.

Полностью изгнанный из него в первой половине Двадцатого века, он выскочил во время "оттепели", аксеновскими врачами, баталовскими физиками, он въехал в нашу жизнь на ослике, очкастым Шуриком из "Кавказкой пленницы", и наконец, вернувшись из всех геологических и археологических экспедиций, куда предусмотрительно загнала его, с глаз подальше, советская власть, окончательно осел в бесконечных рязановских НИИ.

Каждую Новогоднюю ночь к взрослым приходят свои, "взрослые", Дед Мороз и Снегурочка.

Это Женя и Надя - врач и учительница.

Наследники тех, земских врачей и учительниц.


На них, на старых интеллигентов, все больше и больше оглядываются. Аксеновский роман "Московская сага" - стоит около двадцати баков.

Дорого. При этом роман - сильно средний. Но его раскупают - лихо раскупают.

Потому что его герои, семья потомственных интеллигентов превратились в героев популярного сериала. И тем, кто покупает эту книгу, значит, нравятся такие вот - чистоплюйские герои.

И вот пришла очередь Бендера и Живаго.

Бендера и так любит и знает вся страна.

А Живаго пока что был сугубо интеллигентским достоянием, но понятно, что вослед за "Идиотом", явившийся к народу из телеэкрана - русский доктор Юрий Живаго, станет, как и прочие герои любимых сериалов, каждому близким родственником. Станет востребован и в бумажном виде - издан, переиздан, прочитан и, смею надеяться - понят.

И все это, как сказал бы русский интеллигент старинных времен: весьма похвально и утешительно...


"Петербург На Невском" 2004


О БРАТЬЯХ КАРАМАЗОВЫХ


Адаптация классики - это серьезная тема.

Раньше адаптация происходила в двух случаях:

Во-первых, адаптация для школьников, то бишь, детей и подростков.

Во-вторых - адаптация при переводе.


На Западе существую просто короткие пересказы.

Когда из толстой книжки сделана брошюра.

Существуют комиксы на тему классики.

И при этом существуют просто адаптированные издания.

Для взрослых. Своей родной классики.

В данном случае, это адаптация для людей с рассеянным вниманием.

В современном мире все больше и больше людей с таким диагнозом.

Обилие информации, оказывается непосильным для все большего и большего поголовья человечьих голов.

Наши головы - это те же компы. И у нас там какие-то диски.

И на них память.

Места на дисках не хватает, и мы начинаем зависать.

И реакция на это у людей со здоровыми инстинктом самосохранения -

не читать все, что читать оказывается сложно.

Ну, у кого-то - не читать вообще.

Но этим уж ничем не поможешь.

Многие современные люди с трудом продираются сквозь классику.

Сквозь тот самый "листаж", который гнали наши гении, зарабатывающие себе на жизнь литературой.

Когда ежемесячно в журнал сдается глава.

Дальше деньги получены, потрачены - и надо срочно писать следующую главу.

При этом платят за количество страниц.

И гений пишет огромные монологи, пишет многостраничные описания природы.

При этом никакая рука редактора никогда всего этого не касалась.

Русский роман 19-го века - это девственные джунгли.

И какие-то люди, с детства приученные читать, конешно же смело входят в эти джунгли и нормально там ориентируются.

Я прочла "Братьев Карамазовых" в шестнадцать лет.

Несмотря на рассеянное сознание.

Честно говоря, для меня это было достаточно сложное чтение.

Но в моем поколении, эту книгу читали все окружающие меня ровесники.

Стыдно и невозможно было не прочитать "Карамазовых". Ограничиться только "Преступлением и наказанием", включенным в школьную программу.

Поэтому я взялась и прочла.

И всю жизнь с тех пор - это моя любимая книга.


Но вот - наши дети. Те самые девяностики. Компьютерное поколение.

Они загружены информацией по самые макушки.

И их настольной книгой - неожиданно оказывается "Мастер и Маргарита".

Книга замечательная и легко читаемая.

Но если говорить о нравственном содержании - это книга лукавая, в ней зыбкие границы между добром и злом. В ней смещенные акценты.

Это, собственно говоря, разборка писателя Булгакова с окружающей

его литературной тусовкой. С обижающей его тусовкой, в которой спасителем явился дьявол - Сталин.

Об этом отлично написал Дима Быков в своей книге "Блуд труда".

Так что нет смысла повторять. Там - полное попадание.

И вот эта телега становится главной книгой средне-читающего русского подростка.

А Достоевский, "Карамазовы" - оказались достоянием современных "монахов", то есть элитарных, специально читающих интеллектуалов.

Так не должно быть. Так неправильно.

И поэтому я согласилась, когда мне предложили поработать над адаптацией "Братьев Карамазовых".


Это было похоже на нейрохирургическую операцию.

Прозрачный оранжевый фломастер был в моей руке скальпелем.

Самое главное было не потерять основную мысль книги.

А для этого нужно было в ней разобраться.

Еще я старалась не потерять ни одной крупицы юмора.

Юмор у Достоевского рассыпан редким мелким жемчугом по всей книге.

Оказалось, что легче всего убрать часть фирменной достоевской "говорильни".


Той самой говорильни, из-за которой Лимонов пишет о Достоевском вот такое например:

"...Ему платили за лист, как Бальзаку, так что писал много, длинно.

Порой - слишком длинно. В его квадратных метрах рассуждений много въедливой русской абстрактной дотошности. "Что лучше: миру провалиться или мне чаю не пить?" ...В монументальных произведениях Достоевского море слез, тысячи истерик, колоссальное количество бесед за чаем, водкой и без ничего, бесед о душе, о Боге, о мире... Герои его упиваются беседами, самоистязаются словами и истязают других.

...На Западе считают, что Достоевский лучше всех сообщил в словах о русской душе и изобразил русских. Это неверно.

Истеричные, плачущие, кричащие, болтающие без умолку часами, сморкающиеся и богохульствующие - население его книг - достоевские.

Особый народ: достоевцы,

С русскими у них мало общего. Разве только то, что они живут в русских городах - Санкт-Петербургах и прочих, на русских улицах, ходят по Невскому, и только.


Русский человек - это прежде всего северный хмурый житель.

Он невесел и неразговорчив, как скандинав.

Потому ему и требуется какое-то количество водки, чтоб разогреться, развязать язык и стать доступным. Оттого он идет к водке и цыганам, потому что в нормальном состоянии русскому не хватает тепла.

Не таковы достоевцы. Они всегда под неким градусом истерики, готовы болтать, плакать, рассуждать и днем и ночью...

Нерусские достоевцы, живущие на скорости 16 метров в секунду, - такова загадка Достоевского...

...Запад любит Достоевского и его якобы русских...

В западных постановках пьес Достоевского актеры ведут себя как умалишенные.

Ибо умалишенными видят они достоевцев, принимая их за русских.

Эта ошибка, может быть, много стоит России, но мы не знаем.

А вдруг в своих стратегических вычислениях и планах Запад

исходит из посылки, что достоевцы - это русские?

Болтовня у Достоевского растягивается на сотни страниц.

На самом деле, как это часто бывает с классиками, Достоевского лучше читать в изложении, чередующемся с хрестоматийными отрывками.

Нерелигиозному человеку вообще скучно с Достоевским.

Сегодня побледнели и уменьшились такие места в Достоевском, как "Легенда о великом инквизиторе".

Карикатура на революционеров "Бесы" - тоже не впечатляет и даже кажется заказом..."


Нет, достоевцы - русские, и трудно себе представить более русских.

Истерическая говорильня происходит по двум причинам.

Во-первых, Достоевский рассматривает этих "невеселых и неразговорчивых северных жителей" в специальные моменты их жизни и судьбы.

В моменты экстремальные.

И поэтому ведущие к экзальтации, к нервному срыву, к той самой истерике.


Например, ситуация Мити Карамазова - без денег, с долгами, и при этом запутавшись сразу в двух любовных треугольниках, из которых один включает родного отца - это уже повод для вполне истерического состояния.


А у Достоевского все время такое.

Бедность, долги и несчастные любви разлетаются по его книгам в разные стороны.

Он - именно что, исследует истерику. Конечно же, русскую истерику.

А еще Достоевский исследует "прелюбодейство мысли".

Исследует экзальтацию на ровном месте.

Вот ту загрузку друг друга пустыми телегами и ложными идеями,


Нет, "Бесы" - не заказ.

Постояв в юности на эшафоте за демократические убеждения, Достоевский, в результате, стал убежденным государственником и консерватором.

То есть, антиреволюционером.

Он стал человеком, считающим, что христианская идея любви, а вовсе не революция спасет Россию.

И он не только революционеров-террористов, выведенных в "Бесах", а вообще всех либералов-западников - реально не любил.

Он считал, что они топят Россию в пустых разговорах.

И об этом он нам, читателям рассказывает в своих книгах.

И приводит километровые примеры вот этого самого "пиздежа неуемного".

Он пытается нам показать эту тухлую вату которую герои суют друг другу в уши.

Но вата эта раскатана им на километры.

И читателю становится тяжело.

И можно эти страницы сокращать.

Но отнюдь не всегда.


Вот, например, глава, посвященная адвокату Фетюковичу, так и называется "Прелюбодей мысли".

И там, конечно, нельзя было убирать говорильню.


Потому что Достоевский как раз показывает, что этот знаменитый модный адвокат, для начала Митю "конкретно отмазал".

То есть, лихо убедил присяжных и прочих слушателей, в том, что не было ни кражи, ни убийства вообще.

Что ни то, ни другое не доказано.

И присяжные совершенно уже собирались вынести оправдательный приговор.

Но эта первая часть речи вызвала такой восторг у местных дам, что Фетюковича "понесло".

Ему захотелось пиздеть дальше.

И он прогнал телегу насчет того, что такого папашу, как Карамазов, и за отца то считать нельзя.

И стал рассказывать, какая сволочь был этот Карамазов-папа.

Что он всю жизнь пил, блядствовал, изменял женам и не занимался детьми.

И что такого папашу даже и убить то не грех.

Слушая эту его телегу, присяжные, люди разного социального положения, но все как один, пьющие, блядующие и мало занимающиеся своими детьми, обыкновенные вообщем люди - все больше и больше мрачнели.

А потом, на смену обаятельному столичному адвокату вышел занудный местный прокурор и сказал, что вот, мол, господин адвокат назвал тут желание судить за убийство отца "жупелом московской купчихи", так может нам и вообще уж пора за отцеубийство стипендию давать...

Ну и понятное дело, присяжные вынесли обвинительный вердикт.


Всю эту словоблудную речь Фетюковича, конешно убирать было нельзя.

Она чрезвычайно важна для книги.


И так же важна тухлая вата, которую пихает в уши Ивану дьявол, явившийся к нему в виде эдакого образованного приживала.

Тут обязательно нужно, чтобы читатель, так же, как Иван в какой-то момент просто почувствовал, что не может больше этого слышать, что у него голова гудит, и уши сейчас отваляться.

А вот такой эффект достигается только большим количеством страниц именно пустой болтовни.


Но вот, например, автор хочет нам показать, что госпожа Хохлакова - тип женщины под названием "идиотка с золотым сердцем".

Для того чтобы читатель это понял, она говорит часами и страницами.

Но, то что она идиотка становится ясно через пару абзацев.

И ее телеги можно было немного урезать.


Трем персонажам ни разу не пришлось "урезывать язык".

Это старец Зосима, Алеша Карамазов и Грушенька.

Вот эти три персонажа ни разу на протяжении романа не говорят ни одного лишнего слова.


Адаптированный вариант сохранил в себе всю любовно-детективную линию.

И при этом не потерял всю философскую - христианскую мистическую линию.

То есть, историю, связанную со старцем Зосимой и историю мальчика Илюшечки и семьи капитана Снегирева.


Вообще в этой работе у меня было и есть одно оправдание:

Рядом с адаптированным изданием на полке любого книжного магазина и на полке любой библиотеки всегда будет стоять полное.

Кроме того, полный текст всегда будет существовать в электронных библиотеках.

Имеется в виду, что человек, увлеченный этой книгой, конечно же, захочет взять с полки и прочесть неадаптированный вариант.

И кто же ему помешает это сделать?

Для меня адаптированные "Карамазовы" - это движение не от Достоевского, а наоборот - к нему.

И взялась я за это сужение текста, ради расширения аудитории.

Я уверена, что кому-то мой адаптированный текст поможет сделать первый шаг в сторону Достоевского.

И это важнее всего прочего.

Для того чтобы не дай бог, не потерять основную мысль книги, мне пришлось очень старательно в этом разобраться.

И разобравшись, я написала свое толкование этой книги.


САМАЯ ГЛАВНАЯ КНИГА


Недавно я услышала от парня-музыканта, что ему очень стыдно, оттого что он никогда не читал "...Самую главную книгу".

Название не мог вспомнить. Все время повторял:


- Ну, там еще кошка бегает. Черная такая... да все ж читали!

Ну, без этого нельзя. А я ... вот дурень то... так и не прочел...

- Кошка, черная... может Эдгар По?

- Да нет, РУССКАЯ главная книга. Там баба еще, на метле летает...

И еще одна - на свинье...


Это оказалась "Мастера и Маргарита".

Значит на сегодня Большая Русская Книга - это "Мастер и Маргарита".


А до этого в моде был "Доктор Живаго".Это, конечно же, хорошие книги.

Так же как и "Три Мушкетера". Здорово написанные. Увлекательные.

Но только это совсем-совсем Не главные книги.

Неважные! И Небольшие.

Большая Русская Книга - это "Братья Карамазовы".

И это моя любимая книга. В ней действительно есть - все.

Все, кроме богемства героев. Ее герои - они не писатели, не художники.

Никаких Мастеров и Маргарит.

Митя Карамазов - офицер-пьяница, просто пьяница, не художник.

Иван - не писатель. Он, правда, журналист - он пишет статьи.

Но "Великого инквизитора" в голове сочинил.

Не записал на бумажку. Лень... Просто пиздежник российский, классический.

Алеша и вовсе - в ряске.

Ну да.

Браться Карамазовы - это не разборка автора с собратьями по перу.

Или там с властями.

Это - религиозная христианская книга.

И, в отличие от Льва Толстого, Достоевский не пытается выкраивать из христианства кафтан по себе.

Нет, он честно влезает в тот, изначальный. Неудобный?

Да нет - он вполне удобный.

Но просто, во-первых - тяжелый. А во-вторых... шутовской.

То есть, одевши его, человек становится смешон. Алеша Карамазов - смешон.


Достоевский не похож на французов. Он похож на моих любимых англичан.

Сколь бы ни казались русские и англичане антиподами - есть общее.

В литературе есть сильно общее.

Вот все эти писатели - верующие христиане.Чехов, Достоевский...


А потом всю жизнь скрывающие свою религиозность- "толстовец" Маршак, Чуковский, Шварц... Наши - детские.

И как отчетливо это заметно в их творчестве

Что-то они пронесли, сквозь бесовщину вокруг. Многое пронесли. Да - детские.

И вот, "Дракон" и "Бибигон" - родня "Хроникам Нарнии".

А Старец Зосима, на самом деле, родной брат честертоновскому Фазе Брауну.

И романы Грэма Грина похожи на Достоевские.

Основная догма похожа.

Простая идея: человек изначально слаб, грешен и СМЕШОН.

И посему нужно, во-первых, иметь к нему снисхождение, к ближнему.

А во-вторых, стараться стать получше. Всю жизнь стараться.

И осваивать территорию добра. Ну, хоть по миллиметру в день.

Как мыши осваивают новую территорию.

Так вот за жизнь накопиться хоть на одну луковку.

К этому призывают своих героев английских писателей, вот этих, которых я люблю.

К этому призывает и Достоевский.


Про него очень любят пиздеть, как он тех не любил, этих не любил... поляков там, евреев...

Кого он там лично не любил, будучи слабым грешным человеком - какие гнал телеги в дневниках, в письмах, в личной жизни - это не важно.

Но в книгах Достоевский очень, как сейчас сказали бы, заботился о политкорректности.

Он сам про себя знает, про свои фобии, и старается их не обнаруживать.

Это даже забавно порою наблюдать. И трогательно.

Но в результате "Братья Карамазовы", "Преступление и наказание" -

это книги полные любви, а вовсе не фобий.


"Идиот" я, честно говоря, не понимаю.

"Идиот" это, по-моему, все-таки некая личная разборка с Аполлинанрией Сусловой

Вообщем, со своей личной драмой. То есть, это запутанная книга.

А "Карамазовы" и "Преступление" - абсолютно ясные. Ясные, христианские книги. Но и "Бесы" - тоже! Все о том же. На этот раз о бесах. О зле.


О чем говорит Достоевский в "Братьях Карамазовых"?

Много страниц. И трудно вообще продраться.

Я вот еще тогда, в ранней юности, ну в 16 лет, когда первый раз прочла -

И все-таки прорубилась. Поняла и еще тогда запомнила, про что эта книжка.

И, наверное, потом всю жизнь старалась ей следовать.


Она вот про что:

Про то, что не надо никогда ругать Бога, погоду и правительство.

Не надо ругать папашу.

Вообще, Человека - как несовершенное творение, тоже ругать не надо.

Потому что, если только начнешь всем этим заниматься - то это путь бесконечный.

И очень увлекательный. Увлекательное занятие - поносить, разоблачать.

Обличать. Резать правду матку. И благодарное занятие!

Потому что в основном - погода - плохая.

И в Питере и в Гватемале. Погода - то жара, то холод.

Ну, есть места. Вот в Москве погода в основном хорошая.

Но это - редкое место. И поэтому там столько Понаехавших.

Правительство всегда - плохое.

Еще не бывало в истории человечества хорошего правительства.

Ни разу, ни у одного народа.

Папаша часто бывает нехорош.

Человек в целом... НИКУДА НЕ ГОДИТЬСЯ

Помещик затравил мальчика борзыми щенками.

Турки. Опять же стреляли младенцев.

Это Достоевский все сочинял еще до, например, Освенцима.

У него - главная телега по младенцам - турки.

А уж Бог - то! Который все это терпит... Бог-Терпила.

Ну как такого не ругать?

И вот этим как раз занимается Иван Карамазов.

Там есть еще мелкие сошки - Ракитин, Миусов. Те ударяют по погоде и правительству.

А Иван - сразу по верхам. По Богу.

И говорит, говорит... Часами.

Потом там есть еще черт.

Это такой приживальщик - Иваново видение.

То есть, его голос - это все тот же Иванов голос. Он тоже говорит часами - страницами, километрами.

Великий Инквизитор - тоже Иваново творение, говорит десять страниц,

Десять, бл, страниц!

Десять страниц он объясняет что человек - дерьмо и свободы недостоин.

Ну то, что мы уж сто раз потом видали в американском кино.

Читали в Антиутопиях. В Оруэлах, Замятиных, Хакслях.

Все эти ребята вышли из десяти страниц Великого Инквизитора.

Из этой телеги.

Только она - местами трудно читаемая

А ребята пересказали своими словами - вполне популярно.


Вообщем, все вместе, они там наговаривают как минимум треть книги.

А если еще с адвокатом Фетюковичем!

Про него глава так и называется "Прелюбодей мысли".

Вот все это, вместе взятое, и есть Прелюбодейство Мысли.

Потому что все эти мысли, телеги и теории - не стоят ломаного гроша.

Ибо мы тут, на этой земле. С этой погодой.

С этими принятыми формами государства.

С родителями, которых не выбирали.

Слепоглухонемые. Хромые и горбатые. Бредем почти в темноте.

Но почти - один тонкий луч нам светит.

Только один. И никаких других вариантов.

И начиная ругать погоду, ты непременно перейдешь на правительство.

Оттуда уж на несовершенство человека, а там уж непременно прейдешь и на Бога.

И вот тут то, ты, разойдясь в своем красноречии - идешь по нарастающей.

Обличение все интересней и интересней.

Хули там погода, тут уж - само мироздание.

Ты говоришь, заводишься, ты уже в азарте, брызжет слюна изо рта и раз...

Вот эта твоя ораторская слюнка взяла и потушила тот, еле-еле мерцающий огонек.

Ты его заплевал. И он погас.

Сделал на прощание так: "ш-ш-ш-ш-ш..."

И погас.

И дальше ты идешь в темноте. В полной уже дезориентации.


Что же происходит с Иваном в результате его могучей обличительной деятельности?

Он подбивает своего сводного брата-лакея убить ихнего папашу. Зачем?

Это ведь Иван подбивает, не Митя! Между Иваном и папашей никакая Грушенька не стоит. Никакого рокового треугольника.

Подбивает убить папашу, чтобы тот случаянно не успел на Грушеньке жениться.

И отписать ей наследство.

Чтобы папаша быстро умер и оставил трем братьям по двадцать тысяч.

И чтобы он, Иван спокойно поехал в Европу.

Не на свои жалкие две. А на вот эти нормальные двадцать.

То есть, человек заплевал фонарик и немедленный результат:

Он вообщем то организовывает убийство собственного отца - из-за денег.

То есть, подобного рода обличитель становится таким уже дерьмом - которое сильно хуже погоды и правительства.

Он уже становится на дорожку, которая ведет его прямо к тем туркам, к тому помещику. Вообщем - Туда.


Забавно сейчас, задним числом, осознать, насколько же мы совецкие - ничего вообще в русской классике не понимали.

О чем там?

Почему Трисестры не едут в Москву?

Все время говорят: "В Москву, в Москву!", а сами не едут?

Да потому что им нечем в Москве платить за квартиру!

И чего там дядя Ваня переживает насчет продажи имения?

А все то же.

У Чехова всякая пьеса про то, что герои работать не могут и за квартиру им платить нечем. Только и есть вариант - дожить в старом помещичьем доме.

А для нас, тогдашних все это - имения, закладные, наследства, было чем-то не из нашей жизни.

Как-то странно казалось - убить отца ради денег.

Не, ради любовного соперничества - это нормально.

Любовь, как источник всех пороков, у нас как раз декларировалась.

Но деньги? Это как-то неинтересно...


А там, на Западе, всегда русскую классику понимали.

А теперь вот и у нас, наконец, пришло для нее время.


Там есть два главные антипода в книге.

Иван и Алеша. Это их спор.

Митя - обаятельный, увлекающийся дурачок, нужен для того, чтобы показать, как его тянут все, кому не лень в разные стороны.

И как Алеша перетягивает.

Но там, в книге - Алеша и Ивана перетягивает.

Я думаю, что за последней страницей - Алеша идет в мир. Достоевский хотел сделать из него потом разочарованного. И кажется, революционера.

Хотел, но не сделал. Потому что это было бы ложь.

Алеша абсолютно цельный и сформировавшийся человек.

Если он пошел в мир, то выйдет из него... ну на ту пору, какой-нибудь активный земец. Земский деятель.


А вот Иван - совсем другая история.

Из Ивана то, за последней страницей - может выйти новый старец Зосима.

Потому что Иван, пройдя этот путь - все понял.

Чуть не спятил. Чуть концы не отдал, свалился в горячке. Но - понял.

И он, конечно же, станет очень верующим человеком.

У него у Ивана - опять зажглось.

Тот, заплеванный фитилек. Как в газовой колонке.

Вообщем то Иван Карамазов и Родион Раскольников - это одна история. Достоевский рассматривает с двух сторон один случай.


Остальные герои Карамазовых:

Митя - это символ страстей, слабостей человеческих.

Отсюда - любовь к нему у автора и снисхождение.

Грушенька - недаром ее фамилия Светлова, она очень добрая.

Хулиганка конечно. Но - бесконечно и действенно добра.

Двое - Грушенька и Алеша - на протяжении всей книги не говорят ни

одного лишнего слова. Они вообще говорят сильно меньше других.

Они все время что-то делают.


Потому что альтернатива - одна.

Не заморачиваться - несовершенством погоды, правительством, Бога и человека.

Жить только идеей действенной любви. А проще - действенного добра.

Увеличение территории добра.Ну хоть насколечко. Ну хоть на миллиметр.

А завтра - выйдет еще на два.

А послезавтра выйдет, что вообще не продвинулся, но главное - не сдавать позиции. Стоять твердо.

На следующий день - глядишь, и опять продвинулся.


И не надо мне говорить, что легко вещать о доброте с Большой Конюшенной улицы.

Я все, что надо прошла.

На войну не ездила, потому как бабе ездить контрактником - не принято,

а Отечественной, Бог моему поколению не приготовил.

Насчет всех прочих видов дерьма: нищеты, боли, чисто физической...

Все что я могу сказать: "Извините, что не умерла!"

И когда я слышу фразы типа: "А поездила бы ты в метро!" - мне смешно.

Потому что пишущий, явно не в курсе, что бывает, когда и на метро нету.

Когда и метро - дорого.

И ты просто идешь пешком три часа. Совсем не по прогулочным ландшафтам.

И у меня есть свой опыт потери ощущения тыла за спиной.


У Карамазовых - папа плохой.

Но и вообще, в детстве братьев отсутствует положительный пример.

Там их предают с рук на руки какие-то невнятные, почти необозначенные тети.

И только Алеша, неведомо как, помнит и любит неведомую мать.

Ни у Мити, ни у Ивана - никакой любви, ни к какой родне - нету.


А в моей жизни - все это было. Вечный тыл за спиной.

И, наверное, сколько себя помню, был "старец Зосима".

Это были родители. Молодые и красивые, но они являлись эталоном нравственности.

Они были хулиганы. Как Грушенька.

Но при этом с точки зрения вот этого самого добра - совершенно правильные.

Просто - порядошные люди. С полным набором правил и табу - присущим порядошным. Кажется что это простые правила и запреты, но часто выполнение их спряжено с неудобствами и беспокойством.

Простое воспоминание детства:

Мы жили в далеком новом районе. От метро еще полчаса на трамвае.

Добраться до магазина ДЛТ занимало полтора часа.

И вот мы с мамой едем в это самое ДЛТ полтора часа, делаем какие- то покупки и, в том числе, маме украшение, такую бижутерию - хрустальную слезку.

Потом едем домой и доезжаем почти до самого дома. Уже в трамвае мама открывает эту коробочку и видит что там этих слезок - две.

То есть, продавщица нечаянно положила вторую. Перепутала что-то.

Я так обрадовалась! Я запрыгала просто от счастья.

- Вторая мне будет, да?

Я радуюсь, а мама сидит мрачная и тихо расстраивается.

- Господи... Надо ж назад ехать...

Дальше мы едем назад - возвращать эту лишнюю слезку.

По дороге мама мне объясняет, что иначе у продавщицы вычтут цену этой слезки из зарплаты. И польются слезки уж не хрустальные.

Вообщем, потратили лишние три часа. Вместо того чтобы получить на халяву лишнюю цацку.

Так я росла.

И многие из моих друзей и знакомых так росли.

Выросли мы с идеей что по-другому - нельзя. Невозможно.

Разные люди. С разным "этническим прошлым".

С разным социальным окружением. Из разной среды и из разных частей России.

Объединенные, лишь вот таким детским опытом.

И этим, с детства усвоенным набором правил.


И в какой то момент по всем по нам как следует ебнуло.

Это был - ужас. Это были - Девяностые.

Вокруг все сдвинулось и поплыло. И родители наши растерялись.

И чувство тыла за спиной исчезло.

И тогда тылом стали Братья Карамазовы.

И мы справилась.


Я говорю "мы".

Потому что это и есть мое "мы".

Мое "мы" - люди Родом Из Детства.

Вот с такими детскими историями...

То есть, с раннего возраста "заряженные" обаянием добра и честности.


Это мое "мы", но отнюдь не всем так повезло с детством.

Многие люди вырастают без четко расставленных вокруг нравственных ориентиров.

И медленно, с трудом, но все-таки приходят к идее добра.


"Братья Карамазовы" это как раз история детей заброшенных, детей, лишенных поводыря.

Братья выбредают к свету каждый в свой черед.

У Алеши есть старец Зосима.

Остальных братьев, в результате, выводит Алеша. Но и Грушенька тоже.

Алеша и Грушенька это вообщем то метафора Христа и Магдалины...


С Иваном все будет хорошо. Он научиться любить.

С Катериной Ивановной - нет.

У нее гордыня. И она, кажется, неисправима. Есть деньги - она ими сыпет.

Она семье Снегирева дает. Она Мите на побег собирается дать.

Но все это - ее разборки с Митей и Иваном, а вообщем со своей красотой и гордостью. Она вся - поза, театр. И там просвета не предвидится.

Потому что она бесконечно самой себе нравится.

И только лишь самою собою занята. Катерина Ивановна - это повторение все той же, когда-то поразившей Достоевского мерзавки Аполлинарии Сусловой. Такая вот Лилит.


А вот маленькая девочка Лиза Хохлакова - это такой маленький Иван.

Она "проходит случай Ивана" в свои четырнадцать лет. И пройдет.

И тоже из нее выйдет человек.

И в конце, все эти мальчики на могиле Илюши. Все эти Алешины птенцы.

Вот в них Достоевский верил. Они его - надежда.


А дальше были две революции, две войны.

Все они умерли?

Нет. Кто-то выжил.

Даже если в революциях и войнах умерли все лучшие мужчины.

Да, в войнах и революциях всегда гибнут лучшие мужчины.

Потому что лучшие первыми поднимаются в атаку.

И не умеют пригнуться.

Но женщины - умеют пригнуться и спрятаться.

Женщинам часто удается выжить.

Даже если выжили только женщины.

Все равно - они были уже с начинкой.

Они снова кого-то родили.

Все возвращается на круги своя.

"Русские школьники", поправляющие карту звездного неба.

И "русские профессора", так похожие на "русских школьников".

И все те же достоевские "русские вопросы".


Достоевский не кончается Пелевиным и Сорокиным.

Стебом и приколом.

Он вообще, еще только начинается.


УЛИЦА ЛЕСКОВА


" ...Мы к своей родине привержены"

Н. Лесков "Левша"

" ...Единственное средство писателю остаться честным в наше трудное и нелитературное время - это быть скромным в своих требованиях к жизни..."

Н. Лесков


Улица Лескова есть в Киеве, в Ярославле, в Нижнем Новгороде, в Орле.

В Санкт-Петербурге нет такой улицы.

Николай Семенович Лесков прожил в нашем городе тридцать четыре года.

В книге Лидии Чудновой "Лесков в Петербурге" я обнаружила все его питерские адреса.


Моховая, Невский, Владимирская, Литейный, Коломна, Кузнечный, Фурштадская, Захарьевская, снова Кузнечный, Невский, снова Литейный, Сергиевская, снова Сергиевская, Фурштадтская...

Началась питерская география Лескова на Моховой в квартире профессора Вернадского.

Потом за тридцать лет он сменил тринадцать адресов.

Все это - съемные квартиры.

Последний питерский адрес писателя Лескова - Литераторские мостки на Волковом кладбище.


В моей жизни Лесков впервые возник "Левшою" в телевизоре.

Это был знаменитый мультфильм, и взрослые его тоже смотрели.

Потом появился набор открыток по мультфильму, и там, на обратной стороне - подписи. Такие наборы открыток заменяли нам, советским детям комиксы.

Я прочла подписи на открытках, и мне показалось, что это очень интересно.

И тогда узнала, что вот есть такой писатель - Лесков.

И что самое удивительно, он же сочинил еще двух, известных мне из телевизора героев: страшную женщину Катерину Измайлову, которая поет, кутается в шаль, а потом бросается в реку, да не одна, а еще за ноги схватив какую-то девицу; и цыганку Грушеньку, которую играет главная в ту пору блондинка советского кино - Татьяна Доронина.

Опера "Катерина Измайлова" - это тоже был телефильм. Измайлову играла и пела Галина Вишневская, совсем еще никому тогда неизвестная.

А "Зачарованный странник" - телеспектакль, и в нем странника Иван Северяновича играл великий Симонов, князя-гусара - Стрижельчик, а Грушеньку, Доронина, первый и последний раз в своей жизни одевшая черный парик.

Я запомнила фамилию "Лесков".

И спросила в школьной библиотеке. Там оказалась дна тоненькая книжечка.

Из серии "Библиотека школьника", с черно-белыми картинками.

Называлась она "Тупейный художник".

Мне было двенадцать лет, и это сразу стала моя любимая книжка.

Там было все, что нужно в двенадцать лет - роковая любовь, актриса,

граф-злодей, храбрый красавец возлюбленный.

История была душераздирающая, и все время казалось, что есть, какая-то надежда... Но в результате конец получился совсем плохой, и я плакала.

Над "Левшой" я тоже плакала, хотя взрослые говорили, что это смешно.

Ну какое смешно, когда бедный Левша умирает от простуды, брошенный всеми, и в последую минуту думает не о себе, а о Родине и просит предать государю что

"...у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то храни бог войны - они стрелять не годятся".


Тем же летом я оказалась на даче в Усть-Нарве и спросила про Лескова в тамошней русской библиотеке. Эта усть-нарвская русская библиотека была кладезем познания для множества ленинградских детей. Во-первых, там был просто невероятный выбор книг, а во-вторых, библиотека была общая, взрослая и детская, и нам выдавали любые книги, невзирая на возраст.

В усть-нарвской библиотеке оказалось полное собрание Лескова в одиннадцати томах.

За три летних месяца я благополучно осилила почти все. Двенадцать лет - такой возраст, когда девочки читают запойно. И родители ругаются, бояться, что испортишь глаза.

Я погрузилась в огромную страну по имени "Лесков".

До этого мне уже приходилось так путешествовать: в домашней библиотеке были полные собрания Чехова и Джека Лондона.

И вот еще один мир открытый мною - Лесков.

Конечно, я читала только художественную прозу.

Письма и разного рода статьи пропустила.

И еще точно помню, что не сдюжила печально известный роман "Некуда"...


Лесков выпустил его сразу вслед за "Что делать?"

К этому времени он жил в Питере уже два года.

Детство Лескова прошло под Орлом, где его родители приобрели во владение хутор и маленькую деревеньку.

Отец его был выходец из духовенства, но стал чиновником и выслужил дворянство. Лесков поступил в гимназию в Орле, но так и не закончил курса.

В пятнадцать лет он пошел работать в орловскую Уголовную палату штатным чиновником. В Уголовном суде - он проработал около трех лет.

Потом Киев - там Лесков работал в Казенной палате, осуществляя набор рекрутов. Одновременно он посещал как вольнослушатель Киевский Университет.

Выучил польский и украинский.

После этого Лесков переходит на коммерческую службу, к мужу своей тетки англичанину Шкотту.

Он становится доверенным лицом английской фирмы "Шкотт и Вилькенс".

От этой фирмы ездит по всей стране.

По делам фирмы впервые приезжает в Санкт-Петербург и останавливается у профессора Вернадского, знакомого ему по Киеву.

Для Вернадского Лесков пишет свои первые статьи, в журналы "Экономический указатель" и в "Экономист". Статьи соответственно тоже - экономические.

В этот же свой приезд он знакомится с издателем "Отечественных записок" и публикует там "Очерки винокуренной промышленности"

На публикации делает пометку: "1-я проба пера".

Второй раз Лесков приезжает в Питер уже как профессиональный журналист, корреспондент московской газеты "Русская речь".

Поселяется сперва снова у Вернадского, но вскоре снимает собственную квартиру на Невском и полностью погружается в журналистику.

Он вовсю пишет в "Экономический указатель" и в "Отечественные записки", в "Искру", "Иллюстрацию", "Русский инвалид". Знакомится с братьями Достоевскими. Федором и Михаилом, которые начинают выпускать журнал "Время". Лесков успел напечатать там две статьи.

В 1862-м в Петербурге открывается альманах "Северная пчела"

Первый номер выходит с передовицей Лескова "С Новым годом, с новыми счастьем!"

Лесков тех лет - настоящий "журналюга".

Это время расцвета тогдашних "шестидесятников".

Вокруг "Северной пчелы" и "Современника" группируются два различных течения: "постепеновцы" и "нетерпеливцы".

"Нетепеливцы" призывают к немедленной революции, а "постепеновцы" стоят за реформы.

"Современник", естественно - нетерпеливцы, а "Северная пчела" - постепеновцы.

За Лескова в какой то момент начинается борьба - "нетепеливцы" пытаются сманить его к себе. В дальнейшем такая ситуация в жизни Лескова будет еще несколько раз - талантливый и плодовитый автор нужен всем.

В это время в Питере начинаются непонятные поджоги-пожары.

До сих пор есть версия что это - провокация охранного отделения.

Толпу натравливают на студентов.

Их бьют на улицах, даже пытаются бросить в огонь.

Чернышевский арестован и водворен в Петропавловскую крепость.

"Современник" закрыт.

Лесков в это время уезжает заграницу. Литва, Белоруссия, Украина, Польша, Париж.

В Париже он поселяется прямо напротив "Ротонды".

Ходит туда читать "Колокол".

Но удивительным образом, не интересуется русской богемой и эмигрантами, а вместо этого изучает быт французских рабочих и проблемы женского равноправия.

По возвращении в Питер, Лесков со своим другом Артуром Бенни делает реальную попытку внести свой вклад в дело женской эмансипации.

Вместе с Бенни они организовали артель женщин - типографских наборщиц.

Лесков по-прежнему востребований журналист и пишет повсюду.

В 1963 выходит знаменитый роман "Что делать?", написаный Чернышевским в Петропавловской крепости.

Лесков положительно отзывается в прессе об этом романе, но тут же выпускает свои несчастные "Некуда", которые писались параллельно с бестселлером Чернышевского.

И тут начинается дикий скандал.

Для Лескова роман "Некуда" довольно средний. Хотя рядом с бездарным "Что делать?", он выгладит вполне талантливой книгой. Ниже своей планки не прыгнешь.

Но в центре романа, рассказывающего о проблемах молодежи, не желающей жить по старому - некое молодежное общежитие, коммуна "Дом согласия".

Тогда впервые стали появляться вот такие попытки молодежных общежитий.

Особенно важным явлением они стали для женщин и девушек. Ведь получить самостоятельность женщина могла в России, только оказавшись вдовой.

А до этого она плавно переходила из-под власти родителей под власть мужа.

Ну, понятно, что вокруг этих общаг с девушками, сбежавшими от родителей, да еще и с девушками, которые уже "оступились", да еще и с женщинами, сбежавшими от мужей, клубился рой сплетнен.

Бедняга Лесков знал жизнь этих артелей, общаг и коммун не понаслышке.

Все это был мир его друзей и знакомых. И он честно его описал.

То есть описал все, что он видел и слышал. И все, чувствовал по поводу виденного и слышанного.

И вышла картинка, совершенно неприглядная.

По Лескову выходило, что в этих коммунах, где постоянно ведутся разговоры о честном труде, никто не работает, и все неимущие которых большинство, живут за счет нескольких деток из богатых семей, которым жалостливые родители присылают содержание.

Кроме того, мужчины заняты "социальным развитием" женщин исключительно в одну сторону - ровно противоположную законному венчанию в церкви.

То есть, вся эта светлая чистая молодежь занята болтовней и распутством,

а редких идеалистов, которые попадают в эту среду, ждет глубокое разочарование.

Положительная героиня романа Лиза Бахарева с горечью констатирует, что идти некуда, но с этими людьми тоже идти некуда, потому что с ними - никуда не придешь.

Эта вещь выходит сразу после "Что делать?".

Никакому Проханову не снилась та обструкция, которой Лескова подвергли шестидесятники - передовой отряд тогдашней русской интеллигенции и прогрессивной общественности.

Лесков был мгновенно отлучен от всех питерских толстых журналов.

Это ему "организовал" критик Писарев, написав статью о том, что интересно ему будет теперь поглядеть на журнал, который решится печатать у себя Лескова, и на литераторов, которые решаться отдать свои тексты в журнал, который печатает Лескова.

И именно в этот момент закрывается "Северная пчела", с которой Лесков еще как-то связан.

Закрываются и "Отечественные записки" еще одно, некогда дружественное Лескову место.

И второй журнал братьев Достоевских "Эпоха".

Печататься становится негде.

Лесков, поживший уже к этому времени на Невском, на Владимирской и на Литейном, переезжает в Коломну, то есть, меняет жилье на более дешевое.

В это же время он просит ссуду в Литературном фонде.

Сохранилось его жалостное письмо о том, что дочь не на что обучать в пансионе.

Это дочь Лескова от первого брака. Лесков молодым женился в Киеве - очень неудачно. Довольно быстро они с первой женой расстались.

В ссуде ему литературный фонд отказал. Потому что не нашлось желающих за него поручиться.

Отлученный от толстых журналов Лесков начинает писать в городские газеты.

"Биржевые ведомости", "Русский мир", "Вечерняя газета".

В 1864 году он снова женится. На Екатерине Бубновой.

У нее четверо детей от предыдущего брака, и вскоре у них рождается общий сын Андрей. Семья поселяется сперва на Кузнечном, а потом на Фурштадской.

В это время Лесков принимает предложение от московского журнала "Русский вестник".

Почти десять лет Лесков живет семейной жизнью, в квартире на Фурштадской.

Проблемы с деньгами при такой огромной семье - у Лескова постоянные.

Большая съемная квартира в центре Питера. Квартира, в которой должны помещаться Лесков, его жена, пятеро детей и прислуга.

В эти годы Лесков жалуется, что завален поденной журналистикой и редакторской работой, что не может полностью отдаться литературе.

И тут ему решают помочь влиятельные знакомые, близкие к правительственным кругам. В 1974 - Лесков причислен к министерству народного просвещения.

Служба длится девять лет. Раз в неделю - Лесков должен являться на заседание Комитета народного просвещения. Еще по делам службы он много читает и пишет отчеты рецензии.

Платят в комитете немного. При этом, министр просвещения Д. А. Толстой не любит Лескова без всякой на то причины.

Правда, позднее сам Лесков причину назвал: "Он не любил людей со своим мнением".

Лесков периодически "выступает". Лезет к циничным политикам со своими советами по "обустройству России". Не понимая, до какой же степени им это все неинтересно и неважно.

Получается, что отлученный от либералов-шестидесятников Лесков был, как бы пригрет официозом, но, попав официозу под крыло, он там довольно быстро всех настроил против себя.

Его отношения с проправительственным "Русским вестником" постепенно портятся.

Денег все время не хватает. Писать некуда...

Лесков по-прежнему пишет - в маленькие питерские газетки.

В 1875 семья переезжает раз. На Захарьевскую 19, в квартиру подешевле.

Но это не спасает тонущую семейную шхуну, и в 1877 - наступает развод.


Лесков на всю жизнь остается в нежной родственной дружбе с Екатериной Бубновой и ее детьми.

После развода он начинает жить вдвоем с сыном Андреем, которому в ту пору одиннадцать.

Отец с сыном поселяются сперва на Коломенской, потом на Невском.

Впоследствии Андрей Лесков станет биографом своего отца.

Через некоторое время Лесков вновь оказывается пригрет властью, он назначен чиновником особых поручений при министре государственных имуществ.

У него, наконец, как-то утрясается материальное положение.

А затем в его жизни происходит следующая неприятная история.

В 1978 в питерской газете "Новости" он начинает публикацию "Мелочей архиерейской жизни".

В те годы Лесков, по его собственному выражению, "разладил с церковью".

"Мелочи архиерейской жизни" - цикл очерков, рассказывающих о жизни церковных верхов и церковных низов.

И те, и другие представлены Лесковым во вполне негативном свете.

Лесков писатель вообще, совсем не злой. Но чрезвычайно остроумный.

Он смолоду профессиональный фельетонист и постоянный автор питерского юмористического журнала "Осколки".

Про Лескова нигде нельзя сказать что он "злобно издевается".

Нет, он скорее иронизирует. Но при его владении словом - ирония иногда выходит убийственная.

В результате, "Мелочи архиерейской жизни" попадают в список неблагонадежных произведений и запрещены в России вплоть до 1905-го года.


Именно из-за "Архиерейских мелочей" сразу после убийство "царя-освободителя" Александра Второго, с началом стране реакции, Лескова увольняют из Ученого комитета по народному просвещению.

Причем его просят уйти "по собственному".

Он отказывается. После объявления в прессе о его увольнении, начинается скандал. Потому что до Лескова - единственный прецедент, когда человека уволили, был всвязи с реальным взяточником. И в данном, случае публика находится в глубоком недоумении.

Лесков печатает в прессе объяснение. Объясняет что, он уволен не за взятки или нерадивую работу, а за инакомыслие.

То есть, на этот раз "ретроград" Лесков превращается в диссидента.

Его ненавидит высшее церковное начальство - Синод.

Все это происходит в стране, где церковь не отделена от государства.

"Разцерковление" Лескова все больше и больше сближает его со Львом Толстым.

Сам Лесков пишет что "...совпал с Толстым".

Оба они заняты не богоискательством или богоборчеством, а именно идеей борьбы с "книжниками и фарисеями", идеей жизни по Евангелию, не через православную церковь, идеей реформации этой церкви.

В те же годы Лесков начинает цикл рассказов о праведниках.

Это разные по жанру вещи.

Там есть и старинные легенды из греческой и римской жизни, и сказки, и сказы, и просто совсем бытовые истории мемуарного типа.

В эти годы происходит, наконец, перемена отношения к Лескову прогрессивной интеллигенции.

Лесков вновь превращается в одного из властителей дум.

Он начинает писать в московскую "Русскую мысль".

В Питере его печатают газеты "Новости, "Новое время", толстый журнал "Исторический вестник".

Кроме того, он пишет для "Петербургской газеты".

"Петербургская газета" - дешевое издание, "желтая пресса".

Тогда это называлось "серый листок".

Все удивленны его неразборчивостью. Но Лесков пишет туда не ради мизерных гонораров. Он пишет туда, потому что эту газету читает в дворницких, в трактирах, и в прачешных, ее читают городские низы.

Лесков пишет что, предпочитает "вести свою линию по кукушечьи, кладя яйца в чужие гнезда".

" Я привык слоняться, где бы только просунуть то, что считаю честным и полезным"

Продолжая реализацию своей мечты, "достучатся" до народа, Лев Толстой и Чертков открывают издательство "Посредник".

Книги для народа по копейке за штуку.

Их разносят офени. Лесков примыкает к этому начинанию.

Цензура в это время злобствует и, например сборник "Братина", придуманный Толстым так и не вышел по ее милости.

В это время Лесков переезжает на свою последнюю квартиру - снова на Фурштадской.

Там он опять проживет целых девять лет - до самой смерти.

Сын Андрей уже вырос, но Лесков живет не один - при нем опять ребенок сиротка Варя Долина, которую он взял на воспитание пятилетней.

В 1888 журнал "Новое время" объявляет подписку на полное собрание сочинений Лескова. Ему в ту пору пятьдесят восемь лет. Возраст уже подходящий.

Один за другим выходят первые пять томов.

И снова скандал - Шестой том запрещен цензурой. Из-за антицерковных вещей. Там "Архиерейские мелочи" и прочая непочтительность и неблагонадежность.

И тут у Лескова происходит первый сердечный приступ.

Сердце схватило прямо в типографии, когда узнал о запрещении 6-го тома.

Вест тираж был тогда арестован.

В 1893 - наконец завершен выпуск полного собрания сочинений.

Выходит дополнительный 11-й том...

Лесков уже тяжело болен - астма и сердце.

В 1995 - Питер готовится торжественно отметить 35-летия литературной деятельности Лескова, но писатель умирает, не дождавшись чествования.

Перед смертью он успевает поставить свою подпись под петицией литераторов новому царю Николаю Второму - просьба о прекращении цензурного произвола.

Лесков просит похоронить его скромно. Не ставить памятник.

А только деревянный крест.

И вот последний переезд Лескова, четырнадцатый по счету - с Фурштадской - на Литераторские мостки Волкова кладбища...


Я так подробно пересказала биографию Лескова, потому что меня она поражает своей современностью.

Если просто поменять в каждой дате восьмерку на девятку - поменять век, получиться "шестидесятник" нашего века.

Из самых лучших, из неудобных, из негибких.

Из таких, к которым не подходит знаменитое ленинское определения:

"наша интеллигенция - дерьмо, но, слава богу - жидкое".

Жидким Лескова не назовешь.

Он всю жизнь шел своей дорогой - никуда не сворачивая.

Вокруг него неоднократно менялись моды и вкусы. Общество менялось,

и менялись общественные пристрастия и приоритеты. Люди, склонные к групповому мышлению, и в официозе и в оппозиции, дружными стаями поворачивались то влево, то вправо, сворачивали в разного рода переулки.

Лесков шел прямо.

Он тоже менялся, но менялся в свою, одному ему известную сторону, менялся так чтобы нечаянно не свернуть. Его путеводной звездой было Евангелие - биография Иисуса Христа.

Решив однажды по мере сил и возможностей, хоть бы и черепашьими шагами, но двигаться именно в эту строну, Лесков не разу не отклонился от курса.


..."Исправляли меня и раскольники, и католики, и другие... и всякий из этих "справщиков" смело уверял и нагло доказывал, что истина во всей ее полноте ужилась только с ним и лежит в его жилетном кармане, а я этому не верю и не поверю, потому что имею большое почтение к истине..."

Это писано Лесковым по поводу его общения с разного рода проповедниками и искателями духовных практик, которым "разладившие с церковью" всегда мнятся легкой добычей.

Вокруг Лескова шумела и гудела общественная "мозгомойня".

Демократы, аристократы, министры, "новые люди", разночинцы, спиритисты...

Лесков не поддавался зомбированию. Он четко и беспристрастно вел свою линию.

Написав свою галерею праведников Лесков, конечно же, не вставил в нее себя.

Но он - один из самых светлых и добрых русских писателей.

Лесков удивительно терпим к человеческим слабостям. Многое готов оправдать.

Его герои, в основном, праведники и мученики.

Но Лесков не бьет на жалость и не поучает.

Он просто рассказывает.

Часто добродушно смеется. Реже, убийственно иронизирует.

В годы реакции, когда в России в очередной раз расцвел пышным цветом институт доносительства, Лескова отдает должное этой теме.

В его хронике "Соборяне" есть два персонажа - дьякон Ахилка и учитель Варнавка.

Персонажи вполне комические, петрушечные.

Между собой они на протяжении книги находятся в непрерывном конфликте, который можно обозначить как "конфликт науки и религии": учителю, лекарь и урядник "для научных целей" подарили утопленника, он сварил его и сделал себе учебный скелет. Дьякон принять такого не может и требует, чтобы мертвеца похоронили, как положено. Ситуации, возникающие по этому поводу достойны любой кинокомедии. И, до поры до времени, непонятно на чьей стороне симпатии самого автора.

Но вот из Питера приезжает ревизор и при нем отвратительный тайный филер, который предлагает и Ахилке, и Варнавке стать доносчиками.

Оба - отказываются. Не гордо, не героически, все в той же стилистике комического уличного театра. Но совершенно ясно, что, по Лескову, вот она, граница, отделяющая совесть от бессовестности.

И что антагонисты, Варнавка и Ахилка, на самом деле, находятся на одной стороне, и там же - сам Лесков, а мелкий штатный стукачок из бывших "либералов" - по другую сторону.


Лесков проживает жизнь, не утонув в "фирменном" российском словоблудии.

Слова в его жизни не девальвированы. Они подкрепленными делами.

Вот он неоднократно пишет о том, как это хорошо и правильно брать на воспитание сирот.

И вот он, вырастив сначала четверых детей Катерины Бубновой и одного их общего сына, уже пожилым человеком берет на воспитание девочку Варю.

Растит ее, как отец или дедушка. Вот кстати и разгадка появления его полного собрания сочинений в Усть-Нарвской библиотеке. Он каждое лето вывозил Варю все из того же Питера, все в ту же Усть-Нарву.

Лесков - один из знаменитых усть-нарвских дачников.

В завещании Лескова Варя Долина получила ровно ту же часть наследственных прав что и остальные его дети.


Вообще бедные дети - их судьбы, всегда занимали Лескова.

Он первым поднял тему жесточайшей эксплуатации деревенских сирот

отданных в лавки, учениками.

Чеховский знаменитый Ванька Жуков, написавший письмо "на деревню дедушке" появился на свет, благодаря лесковским газетным очеркам на эту тему.


Еще удивительная черта: Лесков, самый русский из всех русских писателей,

какой-то даже "двухсотпроцентно русский", всегда открыт для иного, для другого, чужого.

Поляки, украинцы, северные язычники-самоеды, питерские немцы-ремесленники -

все они оказываются героями его произведений.

И у всех он находит своих праведников.

Особенно необычно его отношение к англичанам.

Кажется, русские бесконечно далеки от англичан. Настоящие антиподы.

Но Лескову англичне оказываются родней.

И вовсе не в переносном смысле: сперва одна из его теток выходит замуж за англичанина, а потом ее примеру следует и вторая.

Лесков долгие годы работает в английской фирме у своего дяди Шкотта.

Он внимательно наблюдает нравы огромного семейства Шкоттов - протестантов квакеров, и в результате, проникается уважением к "английскому характеру", к английской твердости и принципиальности, именно к тем антиподным чертам, которых так не хватает в России.

Он, как и его герой Левша, переживает за свою страну - за то, как многое нам не удается из-за нашей расхлябанности, несобранности.

Полтораста лет назад происходило все тоже, что и ныне, главный диагноз болезни, поражающей страну - "преступная халатность".

Лесков, смолоду узнавший, что можно и по-другому, не может смириться с этой болезнью и вовсе не считает ее той частью "загадочной славянской души", которой мы должны дорожить.

По мнению Лескова у англичан русским есть чему учиться.

Наверное, живи Лесков сегодня, он не вписался бы в общий хор американофобии.

В те годы, на фоне очередной патриотической моды - возмущаться наглыми "пшеками", буянящими на краю Империи, Лесков не может не признать отчаянную храбрость и благородство помыслов польских повстанцев.

Не испытывая ни малейшего пристрастия к евреям и умиления по их поводу, Лесков, которому поручено по долгу службы, подать докладную со своим мнением по поводу черты оседлости, то есть, "пущать или не пущать", скрупулезно исследует вопрос и приходит к выводу, что "пущать". И никакого вреда не будет, а только лишь польза.

Вообще по Лескову выходит, что "пущать" в Россию можно всех, и ей всяк пойдет впрок и придется впору.

Лесков - классический пример того, чем отличается реальный патриот, полный любви к своей стране, радеющий за ее процветание, от националиста, занятого удовлетворением собственных комплексов и заботой о личной выгоде.


Страстная христианская позиция сделала Лескова неудобным для церковной верхушки времен правления Александра Третьего - государя невежественного и недоброго, окруженного невежественными и недобрыми соратниками во всех сферах.

ЭТА ЖЕ позиция, в какой-то момент, превратила его в отверженного - для артистическо-художественной петербургской тусовки.


Не надо думать, что кто-нибудь и вправду умеет "хулу и похвалу приемлить равнодушно". Конечно же, Лесков расстраивался и переживал.

"...душевное состояние мое самое мучительное... печатать мне негде, на горизонте литературном я не вижу ничего кроме партийной или лучше сказать направленской лжи, которую я понял и служить ей не могу..."

Это кусочек из его письма Аксакову, писаного весной 1875 года.

И опять кажется, что на сто лет позже.

Писатель Лесков прожил шестьдесят четыре года.

Подобно Диогену, он вышел однажды с фонарем "искать человека".

И так шел и шел ... пока не разорвалось сердце.


В Питере нет улицы Лескова...

И все-таки она существует.

Я, например, давным-давно живу на этой улице.

Потому что в нашем городе, городе прямых улиц, улица Лескова - самая прямая.


МОЙ ЕСЕНИН


Фантастическая повесть


"...И не жалость - мало жил,

И не горечь - мало дал, -

Много жил, кто в наши жил

Дни, все дал, кто песню дал"

Марина Цветаева "Памяти Сергея Есенина".


Сергей Есенин был моим первым взрослым поэтом.

Сразу после Маршака, Чуковского и Агнии Барто я, в шесть лет, не умея еще читать, выучила наизусть "Песню о собаке".

Я помню, потом уже, лет в двенадцать, слушала старую запись. Такой магнитофон с крутящимися бобинами, шорох, и я, шестилетняя читаю с жутким насморком, но таким замогильным, нечеловечески грустным голосом: " ...а вечером, когда куры обсиживают шесток, явился хозяин хмурый, семерых уложил в мешок", и в конце, не выдержав, уже плачу вместе с собакой...


ВВЕДЕНИЕ


Милан Кундера в романе "Бессмертие" пишет: "...хотя бессмертие и возможно заранее моделировать, манипулировать им, подготавливать его, оно никогда не бывает таким, каким было запланировано..."


Недавно был снят сериал "Есенин".

Люди сидели у экранов, глядели на непристойно кривляющегося уголовника "из опущенных" в плохо сидящем рыжем паричке, возмущались, огорчались...

Фильм снят по роману.

Роман - вещь совсем больная.

Там две модные темы: Порнуха и Еврейский заговор.

В кино такие славные политкорректные Ослиные Уши русского Голливуда: все еврейские злодеи, ничтоже сумняшись, переделаны в русских, дабы не разжигать излишнюю национальную рознь, а все многочисленные эротические сцены, любовно выписанные автором в стиле "Луки Мудищева", заменены поцелуями и многозначительно закрытой дверью: сериал должен быть семейным достоянием.

То есть предлагается смотреть это издевательство над памятью одного из самых любимых и самых важных для русской словесности персонажей - всем вместе, с детьми и старушкой бабушкой.

Дети, наверное, веселились вовсю.

А бабушки... я уверена, что расстроились.

Есенин - неканоническая икона.

Иван -царевич или Иван-дурак, пророк... звучит дико, но с легкой руки Пушкина у нас принято поэтов принимать в пророки.

Бабушки, наверное, помнят это есенинское Бессмертие.

Именно такое, о котором он и мечтал, которое строил всю свою короткую жизнь, так старательно.

Вообщем- все вышло по плану: нелепая загадошная смерть, потом короткий всплеск славы... и негласное запрещение, на долгие годы.

И вот при Хрущеве - Есенин возвращается.

Чуточку раньше, чем прочие убиенные собратья.

Есенин вернулся первым. Но он и не уходил.

Снятый с библиотечных полок, он все это время жил в песне.

Есенина пели всегда.

В городе. В деревне. На войне.

В лагерях:

"...Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочем ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах..."


У Бориса Васильева в знаменитой повести "Завтра была война", Есенин - один из героев, именно из-за его книжки, наконец сходятся и сдруживаются две героини, поначалу кажущиеся антагонистками. Тогда, в сороковом году чтение вслух Есенина - еще некая тайная месса.


И вот Есенин вернулся. Вернулся к простому народу, для которого он писал.

К молодым...

Я помню смешные стихи начала шестидесятых, кажется Юлии Друниной, про девчонку-стиляжку. Насчет того, что не стоит, походя осуждать ее шпильки-лодочки, юбку колоколом и модельную сумку:

"... а в сумке модельной впритирку лежат: пельмени, Есенин, рабочий халат..."

Вот такая примета шестидесятых. Легких и целомудренных, с внезапным сквознячком свободы.


Потом, в брежневские времена, Хулиган Есенин вместе с Охальником Пушкиным, и славным Охотником Некрасовым - главные герои букварей и хрестоматий.

Все мы бесконечно повторяем про то, как белая береза понакрылась, роща отговорила, а забота залегла...

А потом случилась очередная революция.

Хорошая, буржуазная, реформистская, почти вегетериянская...

Революция это всегда свобода. Свободы бывают разные.

При этом, если о свободе убивать, грезит сравнительно малая часть населения, то уж о свободе блудить беспрепятственно, естественно мечтают почти все.

И даже если Революции и ее главной дочери Свободе удается обойтись малой кровью,

то уж вакханалия непристойности, сооружение на всем пространстве революции, одной большой метафизической Оргии - это революционная неизбежность.

Наступили непристойные времена, и вот тут то Есенин - попал под раздачу по полной.

Безобразный сериал - это логическое завершение издевательства над одним из самых прелестных персонажей русской литературной сцены 20-го века.

Да именно это слово, которое вроде и не вяжется с образом Есенина, усиленно создаваемым с двух разных, враждующих сторон.


Первым, еще в брежневские времена, вновь обретенного Есенина, прибрали к рукам националисты самого дурного толка.

Живого Есенина, националистам прибрать к рукам, все же не удалось.

До последней минуты, уважая и почитая одного из первых своих учителей - "мужиковствующего" Клюева, Есенин так никогда и не стал его апологетом.


Через много лет воскресшего Есенина - окружили плотным кольцом и, наконец, взяли. Националистами была создана первая легенда Есенина.

" Есенин - это Белая Лебедушка Русь - зверски убитая злобным жидовским вороньем".


Вообщем, нормальная такая сказочная легенда. Странным в ней кажется лишь образ вот этой самой Лебедушки - она почему-то у националистов получилась пьяная, пошатывающаяся, норовящая то в грязь грохнуться, то в морду кому-то дать.

При этом непрерывно матерящаяся, и с мутным взором.

Именно таким Есенин выписан в двух самых знаменитых мемуарах: у Мариегофа в "Романе без вранья" и у Катаева в "Алмазном венце".

"Патриоты" радостно приняли вот такую версию Есенина из рук мемуаристов-завистников.

Это загадка, которую я, наверное, никогда не смогу разрешить - почему радетелям за Русскую Народную Душу поколения наших отцов, всегда больше всего подходил именно вот такой образ - мутного пьяницы. Ну, с гармошкой. Ну, в красной рубахе.

Но непременно пьянь. Еще и драчливая. Что это за любовь такая к собственному народу, выражающаяся в выпячивании его недостатков?

Если бы я была русским националистом, я бы непременно попыталась доказать что все это о Есенине - неправда.

То есть - гиперболизированная грязь, притянутые за уши факты и порою просто бесстыдная ложь. Мне бы такой народный идеал не сгодился.

А этим - нормально. Подходит.

Объяснение этому есть. Фашиствующий национализм всегда нуждается в люмпенизированном уголовном элементе. Пьяный и морды крошит - отлично.

Врагам в устрашение. Упал и в луже лежит. Тоже хорошо - бабам в жалость.

Вообщем наши националисты легко и спокойно взяли марингофовско-катаевскую версию Есенина для своей воронье-лебяжьей легенды.

Меня эта легенда оскорбляет. Наверное я и есть русский националист.

Без всякого "если бы"...


При этом, какие там Есенин писал стихи - для них оказалось как-то вообще не важно.

- Какие стихи? Песни. Ну, вот под гармоху. Клен и там всякая береза.

Главное что под гармошечку. И глаза наши, рязанския, синияяяяя...


Поразительно, что эту же легенду - этот же образ Пьяного с гармохой, радостно взяли и оппоненты патриотов - общелиберальная, вообщем-то хорошая и чистая душою русская интеллигенция.

Да, и хорошая и чистая. В чистоте своей и хорошести - сама себя обожающая и уважающая, слитая в единую группу, как дворовая команда, и очень свято соблюдающая все дворовые законы:

Свои - чужие.

Набор икон.

Набор табу.

Наверное, в такой интеллигенции на сегодняшний день - наше спасение.

Потому что фашики, они, на радость нам, разрозненны, каждый дудит в свою дудку.

А мы чистые и светлые - все вместе. Передовой отряд. И под пионерским горном.

Только Есенина жалко. Есенин к нам в иконы не попал.

Именно потому, что его первыми успели прихватить фашики - к себе в Лебедушки.

Интеллигентский иконостас - неведомо кем, впервые названый обозначился на долгие годы. Их было четверо.

Вы их прекрасно знаете.

Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак.

Я никогда не приняла этого иконостаса.

У меня годам к пятнадцати сложился свой. У меня сложилась троица:

Цветаева, Мандельштам, Есенин.

Просто по любви. Просто по стихам. В первую очередь.

Но и по легенде - поэт в России, это всегда художник-концептуалист, создавший, в большей или меньшей степени талантливое, произведение, под названием Жизнь Русского Поэта в очередное Смутное Время.

Тут Ахматова конешно преуспела более чем Пастернак.

Но ни она, ни Пастернак все же не попадают в Мученики Русской Словесности.

Моя же троица - все, как ни крути, убиенные. Включая Цветаеву.

И, конечно же, Есенин, в самоубийство которого я, так же, как наши фашики, не верю.

А либералы как раз поверили. Да им вообще и не важно.

Стихи Есенина они, они, естественно, тоже мало знают. Он им попросту неинтересен.

- В школе проходили. И, понятное дело, про клен поем. Если уж пьяные очень...

А так... Даже Маяковский и тот интереснее: Ну, Есенин... мужиковствующих свора....

А послушаешь - да это же из хора - бабалаечник!

В результате получается что легенда - одна. Обчая.

Суммируем:


"Некий поэт. Из крестьян рязанской губернии. Хоть с небольшой, но ухватистой силой... Блондин. Кудрявый. С балалайкой.

В красной рубахе. Всю дорогу пел частушки. Сначала пел у себя в деревне.


Потом Зинке Гиппиус по салонам. Потом аж царским дочерям в Царском селе.

Потом революция случилась. Балалайку сменил на гармонь.

Рубаху на цилиндер.

Связался с хулиганами. Организовали какой-то там имажинизм.

По-прежнему пел непристойные частушки. Матерился...

Написал какие то непристойные поэмы с непроизносимыми названиями.

Что-то там: "Отчарь", "Октоих"... чего это такое?

"Отчаль", "А кто их?"

Ну, я ж говорю - матершинник!

А уж бабник - пробы ставить негде. Донжуан рязанского разливу

Женился на богатой старухе. Знаменитой балерине Асейдоре Дункан.

Она полюбила его последней любовью

Повезла показывать в Европу-Америку. Но там он не прижился.

Понятно, из крестьян, хоть и в цилиндре. Скандалил везде. Много дрался.

Вернулся. Дрался и скандалил еще больше. То в Москве, то в Питере.

Пил как лошадь. И писал все больше про кобыл. Простой был.

Ну, полуграмотный такой... но душевный.

Пил, да и заболел белой горячкой...

Потом поехал в Персию отдохнуть. Там встретил Шаганэ.

Это что-то такое женское и, безусловно, персиянское.

Написал ей много стихов.

Вернулся. Снова "белочка".

Да забыл, забыл - дети у него были. От Мейерхольда..."


Дальше легенда раздваивается.

У либералов коротко:

"Снова "белочка". Поехал в Питер. Там в гостинице Англетер сначала перерезал

себе вены, а потом самого себя повесил на трубе.

Послесловие:

Любил и воспевал русскую природу.

Ее Осень, Весну, Лето и Зиму.

Был певцом деревни.

Ее Мужика, Бабы, Коровы и Кобылы.

Обширно представлен в букварях и хрестоматиях по литературе.

Любимец простого народа.

Для интеллигенции особого интереса не представляет".


У "патриотов" конечно - интереснее.

Тянет аж на сериал.

И уж точно на хорошую блатную балладу из тех, что я коллекционирую.


"- Сережа - наш. Р-р-р-р-р-р-уский он, понимашь? Со всех сторон они, ж-ж-ж-жиды обсели его!

- Как мухи, обсели, да?

- Не. Как вороны!

- Ах, как вороны?

Ну, тогда понятно, почему вам так нужен Серега-Пугало Огородное.

Вот такой, в цилиндре, в поддевочке драной.

Из прорех солома торчит. И волосы в разные стороны, тоже - чистая солома.

Глаза голубые - пуговицы. Руки-ноги из старой метлы. А вокруг вор-р-р-роны...


- Девками своими они его привадить хотели. Всего его девками своими обсадили.

Зинка Райх. Галя эта Бени...слаская. Эта еще... Абрамовна. Еще Надя Вольпин. Женя Лившиц. Рита, сестричка ее. Шаганэ...

- А Шаганэ то?

- Тоже, тоже, не сумлевайся. Персиянская еврейка.

- Но она же армянка!

- Армяне это и есть персиянские евреи. Не знаешь штоль?

- Теперь знаю.

- Он от них рвался, Сережка то наш. Он р-р-р-р-рускую женщину любить хотел.

- Асейдору?

- Не. Исидора - американка. С еврейской кровью!

Он сначала Августу Миклашевскую полюбил. Артистку. Потом еще Соню Толстую.

На Толстой женился.

И уж тут жиды поняли, что ушел от них Сережа. Ушел к нашей настоящей русской девушке. К внучке Льва Николаича.

Не польстился на ихних-то. Сколь не подсовывали.

Поняли, что не взять им Серегу. И решили его кончить.

Троцкий его люто ненавидел. За любовь к простому русскому мужику.

Он то приказ и отдал. Чтобы убить значить Сережку Есенина. Душу нашу русскую. Лебедушку.

Там, в Англетере - трое на него накинулись. Долго били. Убили. Потом уж повесили.

И за самоубийство выдали.

Сталин то не успел тогда Иудушку Троцкого скинуть, сам на царство стать.

Сталин то Сережку понимал. Любил его. Жалел...

Вот умер Сережка, а поют его. По всей России поют. И про клен и про рощу...

- А стихи?

- Стихи писал. А как же!

Любил и воспевал русскую природу.

Ее Осень, Весну, Лето и Зиму.

Был певцом деревни.

Ее Мужика, Бабы, Коровы и Кобылы.

Любимец простого народа.

Обширно представлен в букварях и хрестоматиях по литературе.

Являет собою исконную Душу Русского Народа, а так же вечную Загадку Славянской Души".


Вот так.

Что бы не писал Кундера, но над этим его, Гете так не глумились.

Да и Пушкину Бессмертие далось полегче.


Я попробую рассказать о Есенине из своего угла.

Из того самого угла, в который Есенин смолоду попал, и в котором провел всю свою не слишком долгую жизнь.

Из артистической тусовки. Из богемы. Я в этом углу родилась и живу.

С детства многое и многих повидала.

Я знаю богему. Я знаю ее нравы и традиции. Знаю, как там пьют.

Как там любят и ненавидят.

И для меня это ключ к собственной версии гибели Есенина.


1. КРЕСТЯНИН? МУЖИК?


По рождению - да.

Но отец - Александр Никитич - всю жизнь в городе. В Москве работает в мясной лавке. Начинает мальчишкой на побегушках, к революции - старший продавец.

Мать - Татьяна, тоже почти все детство Есенина работает в городе.

При этом родители в полу-разводе.

Мальчика растят дед и бабка по матери, а также дядья и тетки.

Знаменитое "Письмо к матери" - на самом деле, обращено к бабушке.

Это она - старушка в ветхом шушуне, стоящая на дороге.

Татьяна Есенина - при жизни сына не успела стать старушкой.

Поглядите в любой книге на ее фотографии до 1925 года. Это молодая женщина.

В 9 лет Есенин поступает в начальную земскую школу.

По воспоминаниям одноклассников был заядлым книголюбом.

На уроках декламировал Некрасова, Кольцова.

Любимый друг- сын учительницы Коля Ардановский.

Закончил начальную школу с почетной грамотой.


Дальше, два года - интернат, Спасо-клепиковская учительская школа.

Там готовили учителей для начальных земских школ.

Священник, отец Иван - близкий друг семьи Есениных, настоял на продолжении учебы.


В 1911 году Есенину шестнадцать.

Он впервые едет в Москву.

Читает стихи в литературно-музыкальном кружке писателей их народа.

Был такой. И получает свое первое "Браво, Есенин!"

В Спасо-клепиковском интернате появляется первый серьезный друг - Гриша Панфилов.

По прежнему дружит с Николаем Ардановским. Влюбляется в его сестру Анну.

Потом в Машу Бальзамову - дочь дьякона.

Дружит с семьей константиновского священника отца Ивана.

Проводит в его доме почти все свободное время.

Там собирается компания сельской образованной молодежи.

В это же время Есенин знакомится с местной молодой барыней Лидией Кашиной, впоследствии ставшей прототипом главной героини в поэме "Анна Снегина".

Есенин ходит в гости к Лидии Кашиной в дворянскую усадьбу, при этом он с головой погружен в настоящие "эпистолярные романы" с Машей Бальзамовой и Гришей Панфиловым.

Кашина- дворянка, Ардановские - учительские дети, Маша Бальзамова, Гриша Панфилов - дети священнослужителей. С Машей и Гришей Есенин ведет активную переписку.

Все окружение Есенина - сельская интеллигенция.

Сам он готовиться в сельские учителя.

Можно подвести итог:

Есенин - классический разночинец.

Не мужик. Не крестьянский поэт, а именно это - разночинец.

Этим словом называлась возникшая в 19-м веке русская интеллигенция недворянского происхождения. Неважно, откуда поднимались эти "полевые цветы" - из ремесленного сословия, из духовенства, из семей зажиточных крестьян, или из купечества - поднимались разно, потому и названы одним общим словом - разночинец.

Разночинец мог родится в городе у сапожника, портного, и оттуда рвануть в деревню учителем или врачом. А мог и наоборот: - из деревенской интеллигенции податься в город искать счастья.

Есенин поехал в Москву. К отцу.

С отцом у них началась классическая такая ругань поколений - отец настаивал, чтобы Сергей учился дальше, а Есенина учиться ломало.

И он уже вовсю писал стихи. Напечатал первое стихотворение и получил гонорар.

Дальше он соскакивает, поссорившись, от отца и поступает грузчиком в типографию Сытина. Там, в ту пору, печаталась чуть не половина всех русских книг.

И дальше Есенина, из разночинцев, стремительно сносит в рабочий класс - он сходу вписывается в какие-то партии, группировки, подписывает воззвания, помогает распространять эсдековский журнал "Огни". Попадает на заметку Охранки.

Вообщем кажется, что он по уши в революции, в рабочем движении.

То есть разночинец из крестьян Есенин увлеченно играет в пролетария.

В революционного пролетария!


В это же время у Есенина появляется первая жена. Гражданская.

Анна Изряднова - образованная девушка, работающая в той же типографии.

Они начинают жить вместе. Анна рожает сына Юрия.

И тут Есенину все эта рабочая-революционная тема надоедает и он, бросив все, срывается в Питер.

Все это происходит в 1914 году. Есенину девятнадцать.

То есть он по прежнему мальчик.


2. ПИТЕР. СТОЛИЧНЫЙ СЕЗОН.


В Питере Есенин приносит свои стихи Блоку.

Блок был единственным, кто действительно прочитал эти стихи и всерьез сообразил, что стихи то хороши.

Вообщем то с легкой руки Блока начинается есенинский светский сезон в столице.

Блок посылает его к Городецкому. Городецкий - педрильствующий эстет.

При этом крестьянствующий.

Городецкий знакомит его с Николаем Клюевым.

Клюев, во-первых, влюбляется в Есенина.

Во-вторых, тоже вполне оценивает его стихи.

Есенин попадает в салон к Гиппиусам-Мережковским.

У Есенина появляется любовница - модная поэтесса Любовь Столица, впоследствии совершенно канувшая в Лету.

Дальше Есенина, что называется, принимают в компанию: то есть, он в круговороте тогдашней богемной жизни.

Башня Вячеслава Иванова.

Михаил Кузьмин.

Бродячая собака...

И всюду Есенин выступает востребованным в роли.... Самородка из крестьян.

В эту игру его втягивает Клюев. Эта игра в ту пору модная и многообещающая.

Ведь это пора Распутина и "распутинщины". То есть в моде - мужик.

Хитрый и умный Клюев отлично это понимает.

И вот Есенин с гармошкой, в стилизованном русско-народном костюме вместе с Клюевым и Городецким гуляет по буфету - из салона в салон, распевая частушки

и читая свои стихи крестьянские стихи. Теперь он входит в группу "крестьянских поэтов".


При этом мир тогдашней богемы - это мир расцвета нетрадиционной половой ориентации. Она вдруг входит в моду, ну как в 80-е, в каком-нибудь Гринич-Вилледже.

Российские моды начала прошлого века, помимо моды на социализм, были вот каковы:

Во-первых - мода на Русь.

То есть, художники и литераторы вдруг как будто впервые открывают доля себя свои собственные корни - старую дохристианскую языческую Русь. Иконы, былины...

Во-вторых, непонятно каким ветром занесенная мода на Грецию и Рим, которая всегда тащит за собою - бисексуальную тему.

Это не был расцвет примитивного мужеложства - но начиналась свободная любовь, начиналась первая сексуальная революция и, конечно же, над всем этим нависал такой плотный влажный пар эротизма однополой любви.


С одной стороны, за прелестным мальчиком Есениным начинают ухлестывать Городецкий и Клюев, люди с известными предпочтениями, имеющие любовников.

Но они Есенину на хрен не нужны. Они оба ему просто-напросто не нравятся, они оба не

сильно красивые. Вообще, с такой заурядной внешностью.

И он не вписывается.

И даже всем рассказывает, как он обоих дядей шуганул.

И как они "пристают".

Именно это слово, которым пользуются, и по сей день, произносит Есенин.

Помимо учителей крестьянской поэзии, к Есенину естественно пристают все как один "юрочки" из кружка Кузьмина, из салона Гиппиус, из вячеславивановской Башни.

И всех их Есенин бодро отшивает.

Включая Рюрика Ивнева, оставившего мемуары с невнятными намеками на то, что Есенин его любил и вполне был готов...

Нет, ни малейшего интереса такого рода Рюрик Ивнев у Есенина не вызвал.

Потому что тоже не отвечал Есенинским очень высоким эстетическим запросам.

У Есенина было совершенно специальное чувство красоты.

И его всегда тянуло к красоте, в любом ее проявлении. К природе, к животным, в том числе и просто к физически красивым людям.


К этому времени Гриша Панфилов уже умирает от чахотки, и у Есенина появляется следующий друг сердешный, то есть молодой человек, с которым Есенина связывают очень близкие и глубоко интимные отношения.

В данном случае, и во всех последующих, это не означает примитивно гомосексуального романа. Я думаю, что при тамошней моде на такого рода, романы, случись он у Есенина - не было бы особой нужды его скрывать.

В ту пору бисексуальность являлась еще и дополнительным понтом.


У Есенина вообще были достаточно запутанные отношения с плотской любовью.

Будучи человеком повышенной чувственности и человеком, распространяющем вокруг себя эротическое облако, Есенин побаивался этого своего таланта. Внушать любовь и именно желание - всем вокруг. И мужчинам и женщинам.

Ему, как истинному поэту очень хотелось не утонуть с головою в "чувственной вьюге".

Ему хотелось наряду с низкой телесной любовью - сохранить в своей жизни и любовь высокую. Высокая любовь - всегда есть платоническая. И склонность к платоническому роману - это в большой степени прерогатива поэта.

То есть личности высокоорганизованной и обладающей сверхчувствительной психикой.

Поиски высокого часто приводят поэтов к чисто менестрелевской влюбленности в недоступную замужнюю даму, и горе той даме, которая вдруг откроет к себе доступ.


Бывали и чудаки, влюбляющиеся в совсем маленьких девочек - именно "антигумбертовской" любовью. Таким был автор Алисы Льюис Кэрролл.


Средневековый культ Девы Марии, в сочетании с культом Прекрасной Дамы - отлично прижился в поэтической среде начала прошлого века.

Достаточно вспомнить есенинского крестного отца Блока.

И его друга-врага Андрея Белого.

Всем известно, как эти двое измывались над бедной простой женщиной Любой Менделеевой, категорически не желая вступать в ней в простую телесную связь и при этом, с утра до ночи, вешая ей на уши лапшу о своей великой любви к ней, Прекрасной Даме. В результате, они ее довели до легкого умопомешательства.

Она была - их Высокое.

Низкого у них тоже навалом - Незнакомки со всех вокзалов, мелкие актриски и простые горнишные.


Есенин, в данном случае, поступил благороднее: обнаружив, что его непонятные, почти экстрасенсные чары действуют не только на девушек и женщин, но и на юношей, он решил что для высокого юноши подходят гораздо лучше девушек.

Именно гетеросексуальные юноши.

Табу - на реальное соитие тела с телом.

И при этом декларация нежнейшей, интимнейшей дружбы, без стеснения называемой любовью, подкрепляемой объятием, прикосновением руки к руке иногда и братским поцелуем.

Вот такая феерия отношений в древнегреческом стиле - для поэта, для художественной личности, для играющей души - все это очень привлекательно.

И всю дальнейшую жизнь Есенина сопровождали вот такие трепетные, глубоко интимные дружбы-любови с различными юношами.

Общее в этих юношах было одно - телесная красота и привлекательность.


Первый есенинский сердешный друг - Гриша Панфилов, это сущий ангел, который

по-быстрому и был призван ангелами в их компанию, подальше от нашей грешной земли.


Еще одно об этой есенинской страсти к любви высокой.

Кроме вот этой древнегреческой традиции любви-дружбы между юношами, Есенин в полной мере отдал дань традиции средневековых менестрелей, о которой я уже писала - культу Девы Марии.

В есенинской поэзии Богородица с младенцем на руках, как возлюбленная поэта, образ встречающийся постоянно...


Вторым есениским сердешным другом стал Леонид Каннегисер.

Питерский разночинский принц - сын Иоакима Каннегисера, известного

инженера- кораблестроителя.

Каннегисеры были некрещеные евреи, при этом богатые.

Но дом Каннегисеров - не банкирский дом, а чисто интеллигентский.

Там радостно принимали богему. Там происходили чтения и концерты.

Вот маленький набросок этой есенинской дружбы, оставленный Мариной Цветаевой, в эссе "Нездешний вечер".

".... Леня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь

разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира.

Сошлись - через все и вся - поэты.

Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лени не выходил.

Так и вижу их две сдвинутые головы - на гостиной банкетке, в хорошую

мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту.

... Ленина черная головная гладь. Есенинская сплошная кудря, курча.

Есенинские васильки, Ленины карие миндалины..."


Но и этого сердешного друга Господь быстро забрал - видно и этот был слишком хорош для нашей земли.

Революционная кровавая каша сделала из Каннегисера героя.


Оба друга были связаны с эсеровским движением, но в какой-то момент разошлись в разные стороны.

Есенин - разночинец из небогатых, стал близок к левым эсерам.

Канегиссер - инженерский сын - к правым.

Все эсеры активно участвовали в революции, но с приходом к власти большевиков, правые эсеры сразу оказались у победителей во врагах.

Это политическое расхождение никак не отразилось на личной дружбе молодых людей, но такому чистому и романтическому мальчику как Каннегисер, не долго довелось при большевиках походить в живых.

В ответ на начало красного террора Каннегиссер застрелил одного из большевистских министров Моисея Урицкого и был казнен.

Есенин же в ту пору был с левыми эсерами, которые, как известно, вошли в первое большевистское правительство. Гонения на них начались чуть позже.


Итак продолжается веселый и успешный есенинский столичный сезон.

Хотя тонкий и чрезвычайно душевно умный Есенин, очень быстро соображает, что многим принимающим его с радостью, нет никакого дела до того, что он пишет.

Для многих он - дань моде, хорошенький русский сувенир, эдакая ученая обезьянка с гармошкой. Ряженый.

Вообщем то, они и были в ту пору ряженые, Есенин с Клюевым.


Война уже идет.

Есенин откашивает от службы и попадает санитаром в Царское село.

Там, в госпитале он знакомиться с царицей и царевнам.

Все это продолжение светского сезона.

Всем известно, что царица очень любит разного рода "рюсски мужик", и вот пытаются подсунуть Есенина чуть ли не на роль Распутина.

Это, конечно, полный бред, потому что Распутин поднялся так высоко благодаря, в первую очередь, своему реальному врачевательному дарованию.

У Есенина был талант поэта и талант очаровывать, но талантом врачевания он, ни в коей мере, не обладал.

Есенин в Царском селе в какой то момент встречается с Распутиным, но особого впечатления они друг на друга не произвели.

Распутин, конечно, волновали красивые мальчики, но желательно - княжеского роду.

Например, его будущий убийца Феликс Юсупов.


Что касается Есенина, то ни в каких учителях и наставниках из народа, он не нуждался. Потому что у него в ту пору уже был свой гуру - все тот же Клюев.

Отвергнув клюевскую любовь, Есенин отнюдь не отверг его дружбу, и всю жизнь числил его в своих учителях.

Я думаю, что он всегда серьезно относился и к самому Клюеву и его поэзии, и известные есенинские строки, которые так любят цитировать:

"...И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи, как телогрейка.

Но я их вслух вчера прочел -

И в клетке сдохла канарейка..." следует признать шуткой.


Пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый годы - Есенин проводит весело. При этом, четко осознавая себя в качестве русского сувенира и дрессированной обезьянки. То есть, осознавая что он, "вонючий разночинец", никогда не станет для этих - дворян и богатенькой высокой богемы, своим.

В этот период Есенин - это Лимонов нью-йоркского периода.

Периода "Эдички" и "Палача".

Он рвется вверх - ему надо завоевать этот мир.

Стать там своим - богатым и знаменитым.


То есть, вместо того чтобы активно включится в революцию, пытаться этот мир перевернуть вверх дном и, благодаря этому, оказаться наверху, юный Есенин честно продирается наверх в этом, существующем обществе.

И впоследствии никогда не забывает то чувство обиды и унижения, которое его неоднократно посещало в этот период.


Но вот наступает Семнадцатый год.

Другие представители нижних классов, совсем лишенные шанса на успех в самодержавном российском обществе, и посему расшатывающие его со страстью лишенных шанса, все-таки перевернули мир вверх дном.

Не только для себя, но и для таких как Есенин.


3. РЕВОЛЮЦИЯ. ЛЕВЫЕ ЭСЕРЫ.


Разночинец Сергей Есенин не делал революции.

Но революцию делали разночинцы.

Вся наша революция, состоящая из двух частей: одна, февральская - вроде поприличнее, другая большевистская - уж совсем некрасиво получившаяся, затеяна, задумана и реализована разночинцами. То есть, русской интеллигенцией из низов.

Они - вот эти базаровы, есть ее ядро и движущая сила.

Я думаю, что сегодня всем уже известно, что никаких рабочих в революции не было вообще. А что касается солдат и матросов, которые сильно помогали, то есть явились тем, что нынче принято называть "охранное предприятие" - зубами и рогами этого зверя под названием Революция, то все они вышли из крестьян, но тоже, вышли в нечто от крестьян, да и вообще от всего начисто оторванное.

Я люблю вот это слово "оторванцы". Я, собственно говоря, сама его сочинила. Сложила из нецензурного существительного "пиздорванцы" и цензурного глагола "отрываться".

То есть разночинцы - голова, душа и сердце революции, а разного рода оторванцы - ее силовая поддержка.

Есенин к тому времени уже успел поиграть и в рабочего и в крестьянина.

Рабочих и крестьян убеждали, что это их революция.

Те из них, что поумнее, довольно быстро заметили, что чегой-то в ней не так.

Особенно в ее завершительной второй половине.

Но для Есенина, мгновенно бросившего все игры и вернувшегося в свою привычную истинную группу - к разночинцам, было совершенно очевидно, что эту революцию сделали именно они. Сделали вообщем - для себя. Себе.

Те, кто и олицетворяет для него понятие свои.

Свои. Поднявшаяся снизу разнородная русская интеллигенция.

В том числе и евреи.

Евреи, особенно те, что успели ассимилироваться в русский язык и в русскую культуру - являлись лишь одной из составляющих все того же русского разночинства.

Грамотные. Дико активные, обиженные Самодержавием никак не меньше, а возможно и больше прочих разночинцев, они, конечно, работали на раскачивание лодки дружно и очень продуктивно.

Насчет обид: как известно, в царской России были два вида людей, не имеющих гражданских прав, избирательных прав, права передвигаться по стране по своему усмотрению, и при этом, призываемых в армию на срочную службу - это крестьяне и евреи.

Крестьяне составляли примерно 80% всех жителей страны, но были в целом неграмотны, Евреи не помню, но что-то вроде 3 %. Но эти три процента все были поголовно грамотны. Читали книжки и в большей степени, чем в массе своей неграмотные крестьяне, осознавали, что так нечестно.

Это осознавали не только они.

О том, что так нечестно, а кроме так опасно, осознавали многие из окружавших трон.

Тот же Столыпин неоднократно подавал по этому поводу докладные записки государю.

Кто знает, что было бы, если бы евреи не отличались такой быстротой в жестах и в реакциях, таким порывистыми движениями и таким патологическим отсутствием терпения.

Крестьяне может еще и потерпели бы. Русская интеллигенция, вообще плохо умеющая совершать завершенные действия, больше склонная к разговорам и созерцанию, может тоже дотерпела бы до революции реформистской, то есть спущенной сверху.

Такой которая сдыдливо называется перестройка.

Но вот выскочили эти ассимилировавшиеся евреи.

Отказавшиеся на нашу, (то есть нынешнюю нашу - уже общую голову), от идеи сионизма, то есть отваливания отсюда в родные Палестины.

Выскочили и стремительно привели рычаг в действие.

Я отлично понимаю, как это произошло.

Это такая нетерпеливая истерическая страсть к поступку. Чтобы скорей.

Русская пословица гласит: " Ждать и догонять - хуже нет".

Для еврея - догонять нормально. В погоне есть какой-то азарт, адреналин.

Но ждать - невозможно.

Для меня вот нет ничего страшней в жизни, чем состояние ожидания.

И сколько я себе в своей личной жизни всего испортила, сколько всего разрушила, вот этим неумением ждать ... я сегодня рассказывать не стану.

Просто моя маленькая жизнь это капля, отражающая всю огромную жизнь огромной страны.

Юрий Трифонов назвал роман о народовольцах - "Нетеперние".

Да, это были вот такие люди, еще до евреев, многими своими качествами похожие на них. Нетеперливые, повышенно эмоциональные. Истероидные. И - действенные.


И точно такой же тип личности представляет из себя Сергей Есенин.

Совершенно нетипичный для славянина рязанской губернии.

Есенин слишком подвижен. Слишком истеричен, слишком нетерпелив, повышенно эмоционален.

Я так подробно остановилась на евреях, потому эта тема - проходит по жизни Есенина красной ниткой ... красной тряпкой. Ну той, что для быков...

Еще и потому, что на радость всем националистам, я тоже уверена что да - Есенина убили. И да, его убил еврей. Еврей и чекист.

Но все было совсем не так.


Сейчас я пытаюсь просто объяснить вот эту замеченную всеми непонятную страсть Есенина окружать себя евреями - юношами и девушками.

Это не они кружились над ним воронами или обсели его мухами.

Это был безусловно его выбор.

Есенин окружен евреями - смолоду.

До превращения его, еще при жизни, в легенду русской поэзии.

Он окружен ими еще, будучи никому неизвестным мальчишкой из типографии Сытина.

Он чувствовал себя комфортно с молодыми и привлекательными внешне, еврейскими юношами и девушками, потому что они были наиболее похожи на него типом характера.

Есенина их могилевский акцент не шибко смущал. У него был свой рязанский.

По социуму - эти разночинские дети были ему вполне свои.

Деревня и местечко - родня куда большая, чем им обоим город, или барская усадьба.

Вот эта есенинская кобыла. Она общая у деревни и местечка.

Дворняга - пес, корова, коза, курица...

И желание отрываться от родного дома. Завоевывать города.


И вот город взят. Первая часть революции - Февраль 17-го

И молодая разночинская интеллигенция валом в него валит.

Для Есенина - революция полностью своя.

Молодые ассимилированные евреи, выплеснутые революцией в Москву и Питер - свои дважды.

И по разночинству.

И по вот такому, необычному для русского северянина, типу личности.

Вот так он оказывается в среде, которую можно, наверное, обозначить как русско-еврейская. И первыми делом, он оказывается у левых эсеров.

Не у правых конешно же, куда двинул его друг Каннегисер - мальчик из хорошего небедного петербуржского семейства, а у левых - там, где разночинство победнее, там, где разночинская голь и шваль.

В семнадцатом Есенину двадцать два.

Он в Питере, он с головой погружается в революцию.

Активно сотрудничает с левоэсеровскими изданиями.

Общается с прелестными левоэсеровскими барышнями.

Из них наиболее сильно ему нравятся две - Зина Райх и Мина Свирская.

Похоже, что со Свирской у него сделался роман.

Свирская умудрилась, проведя в тюрьмах и лагерях 25 лет, все-таки выжить и оставить воспоминания о Есенине, но она там как-то очень по-ахматовски темнит.

Тем не менее, он оставил Мине любовные стихи.

Но дальше Мину перевесило увлечение ее подружкой - Зиной.

Зинида Райх в то время была невестой Алексея Ганина, одного из есенинских приятелей. Есенин эту невесту - вот так взял и отбил.

Ну, это в таком возрасте дело обычное.

Не станем за это называть Есенина безнравственным.

Есенин и Райх венчались.

С Ганиным Есенин не раздружился, но Ганин никогда не был есенинским сердешным другом. После гибели Каннегисера, это место пока пустовало, дожидаясь появления Мариенгофа.


В биографии Есенин пишет: "...В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему с крестьянским уклоном".

И тут же цитирую, его биографов отца и сына Куняевых "...он был бы более точен, если бы написал с эсеровским уклоном...".


Вообще, на фоне вакханалии непристойности, развернутой вокруг Есенина в последние годы - книга поэта Станислава Куняева и его сына литературоведа Сергея Куняева - меня удивила своей пристойностью.

Куняевская версия: да конечно убийство. И убийство, санкционированное Троцким, оказавшимся в ту пору после смерти Ленина у власти.

Не как евреем, стремящимся угандошить вот эту русскую душу.

Просто, как красным дьяволом. То есть, по Куняевым, Есенин оказывается в славном ряду убиенных кровавой советской властью.

Славный ряд этот велик. Так что таковую идею трудно назвать шизофренической.

Общая идея трагической смерти Есенина, по Куняевым звучит как "Доигрался!"

То бишь, с красными дьяволами.

Так погибли многие - тот же Бабель, тот же Мейерхольд.

Но именно в случае Есенина - я не согласна.


Итак, в 17-м году Есенин по уши влюблен.

И по уши в работе.

Он пишет, пишет как никогда, вдохновленный этой своей революцией.

И очень много общается с левыми эсерами.

Именно тогда Есенин знакомится с Яковом Блюмкиным, знаменитым террористом, убийцей немецкого посла Мирбаха.

Вместе с Петром Орешиным сотрудничает в газете "Земля и Воля"

Пишет "Поэму о 36" про побег левых эсеров из Шлиссербуржской крепости.


4. ЕСЕНИН И ХРИСТИАНСТВО.


В это же время Есенин пишет ряд поэм, с языческими и христанско-мистическими названиями: "Отчарь", "Октоих", "Инония", "Иорданская голубица", "Успение", "Преображение"...

Все эти вещи, которые почему-то принято считать кощунственными,

богохульными - на мой взгляд, написаны глубоко верующим человеком.

Вообще то, что Есенин всю свою недолгую жизнь прожил глубоко верующим человеком - это абсолютный и легко доказуемый факт.

Для того чтобы поверить в искренность есенинского христианства достаточно просто прочитать все его стихи.

Вера Есенина после революции не пошатнулась. Пошатнулась его воцерковленность.

В ранних стихах Есенин очень сильно отдает дань любви и уважению именно русскому православию. Миру монастырей, священников, богомольцев.

Да, этот мир в поэмах 17-18 года рушиться.

Рушиться русская православная церковь в стране, рушиться она и в самом Есенине.

Но вера в Иисуса, преклонение перед Богородицей - это остается в его стихах.

И никогда из них не уходит.

Во всех есенинских "богохульных" поэмах я нашла лишь одну строчку из "Инонии", которую всерьез можно обозначить, как богохульную, ее то повсюду и цитируют:

"...Я кричу, сняв с Христа штаны:

Мойте руки свои и волосы

Из лоханки второй луны..."


Да, для верующего человека это, конечно, звучит сильно....

Но я думаю, эта странная строка про штаны - на самом деле является метафорой, вовсе не богохульной. Это просто какой-то сложный поэтический наворот.

При этом, в есенинских поэмах тех лет много трепетных строчек о Богородице,

о младенце Иисусе:


"...Месяц синим рогом

Тучи прободил.

Кто-то вывел гуся

Из яйца звезды -

Светлого Исуса

Проклевать следы..."


"Инония"


"О Дево

Мария! -

Поют небеса.-

На нивы златые

Пролей волоса..."

"Октоих"


Есенинские поэмы этого периода - все тот же блоковский:

" ...В белом венчике из роз - впереди Иисус Христос".

Но у Есенина Христос вставлен не в частушку, а в тексты вполне библейского характера, не по содержанию, но и по стилю и по пафосу.

Поэмы Есенина звучат как какие-то диковатые апокрифы.

И сам себя он в одной из них объявляет пророком.


"...Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей,-

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.


Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело,

Выплевываю изо рта.


Не хочу восприять спасения

Через муки его и крест:

Я иное постиг учение

Прободающих вечность звезд..."


"Инония"


Блок умудрился разглядеть Христа во главе отряда громил-красноармейцев, только что зарезавших проститутку - современную Магдалину, и выглядит это действительно бредом и кощунством.

У Есенина Иисус спускается в обновленную Россию и благословляет восставших рабов на создание счастливой Инонии (иной земли) - Царства Божьего на земле.


"...Господи, я верую!..

Но введи в свой рай

Дождевыми стрелами

Мой пронзенный край.

За горой нехоженой,

В синеве долин,

Снова мне, о Боже мой,

Предстает твой сын.

По тебе молюся я

Из мужичьих мест;

Из прозревшей Руссии

Он несет свой крест..."

"Пришествие"


Сам Есенин, как человек выросший в строгом православии, безусловно, ощущал себя в этот момент отступником, богохульником и вообще хулиганом.

Но, поглядев из нашего времени, мы увидим вполне обычное для верующего молодого человека, живущего в смутные времена, богоискательство и богоборчество, остающиеся в той старой ветхозаветной "иаковлевой" традиции .

Это не атеизм и не язычество.

Обычное сектантство, поиски новых форм.

Тогда после революции - это все тоже расцвело. Появилась обновленская церковь. Поиски новых форм явления людям Бога.


Вот что Есенин говорит Блоку: "...Я выплевываю Причастие не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия..."

Есенин того времени убежден, что Революция - есть святое дело и приведет она Русь в Царство Божие на земле.

Впоследствии его отношение к Революции неоднократно меняется, но его отношение к христианству остается неизменным.

Есенин всю свою жизнь проживает верующим христианином.


"...Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной,-

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать..."

Эти строки написаны двадцативосьмилетним поэтом за два года до смерти, в 1923-м году.


5. МАРИЕНГОФ.


Не успел умиленный революцией Есенин написать свой вот этот трогательный цикл, как тут-то его любимая греховная, но прекрасная Магдалина - Революция оставила всякие церемонии и начала крушить народ направо и налево.

Наступила эпоха Красного Террора.

Не заметить ее было трудно.

Не в чем неповинных людей гребли в заложники и расстреливали без всякой вины.

Это было чистое злодейство, незамутненное никакими красивыми наворотами.

В это же время у Есенина казнят его сердешного друга Каннегисера.

Но Есенин в ту пору уже живет в Москве.

И уже встречает свою следующую привязанность мужеского полу - Анатолия Мариенгофа.

К началу террора Есенин и Мариенгоф живут вместе, снимая комнату.

Весь этот период как раз известен многим из небольшой, талантливой повести Мариенгофа , полной вранья, озаглавленной им "Роман без вранья".

То есть вранье начинается прямо с названия. Около полтораста страниц - это несерьезно для романа.

Мариенгофа очень любят превращать в некоего Сальери при Моцарте-Есенине.

Подчеркивая его бездарность и завистливость.

Мариенгоф завистлив, но по-моему, отнюдь не бездарен.

"Циники" - замечательная вещь.

Да и "Роман без вранья" отнюдь неплох.

Но из обеих этих вещей, и из всей поэзии Мариенгофа -хорошо ясно одно: не бездарен, а бездушен Мариенгоф.

Бесконечно занят собою, бесконечно циничен и совершенно лишен умения любить. Желания тоже.


Есенин-то, по моему мнению, никогда бы не покончил с собой.

Есенин убит.

А вот мальчик Кирилл, сын Мариенгофа, действительно покончил с собою в шестнадцать лет, и то, что эта трагедия случилась именно в семье Мариенгофа, кое-что говорит об этом человеке.

Мариенгоф пишет, что в дневнике сына нашел пустяшную причину.

И мог бы ее устранить, если бы знал. При этом декларирует тот факт, что отношения с сыном были близкие. Но вот вдруг сын замкнулся.

Мариенгоф все время понемногу привирает, создавая нужный ему эффект.


То что, Мариенгоф оказался одним из немногих соратников Есенина, вообще выжившим сталинщину, тоже о чем-то говорит.

Сталин, как человек мстительный, никогда не забыл тот факт, что Есенин был любимец Троцкого, и очень аккуратно, придя к власти подгреб вокруг Есенина практически всех.

Там мемуары то писать, если уж честно, некому было.

Вот разве что Мина Свирская, благополучно сидевшая еще с начала двадцатых.

Вокруг Есенина - в общем-то выжженная земля.

Остались в живых и написали свое видение этого человека....

Ну, скажем, не лучшие ребята.

Мариенгоф - не бездарен. Но он завистлив, лжив и вообще душою нехорош.

А красотой он Есенину чрезвычайно нравился.

И Есенин бросился в эти отношения, в это "дружбы счастье оголтелое".

Вы помните, как он разговаривает с Мариенгофом в своих стихах:


"...Возлюбленный мой! дай мне руки -

Я по-иному не привык, -

Хочу омыть их в час разлуки

Я желтой пеной головы..."

"Прощание с Мариенгофом"


В данном случае, Есенин бросается не к похожему на себя типу человеку, а к полной противоположности.

Эмоциональный к холодному, страстный к равнодушному.

Ну да, Моцарт к Сальери. Вот тут я соглашусь.

Но и Сальери говорят, вовсе не был бездарен.


Молодые люди живут вместе.

Вместе голодают, холодают...

Жена Есенина Зина Райх в это время рожает дочь Татьяну у матери в Орле.

Вообще всех кругом разметало. Все застряли по разным концам России.

Клюев в Вытегре.

Тоже голодает.

Все голодают.

В это время уже вовсю идет террор.

Уже вовсю громят есенинских друзей левых эсеров.


Но Есенин абсолютно как будто не замечает - он полностью погружен в свое новое увлечение Мариенгофом, в общение с ним, в очередной творческий подъем, вызванный этим общением, в новые проекты, главными из которых стало создание Имажинизма.

Слово придумал Мариенгоф. Из французского "имаж" - образ.

Но это все подробно можно найти в его же романе - который без вранья.

А на первый взгляд, там и нет вранья.

То есть там все, типа - правда.

Но в каких то случаях - часть правды утаивается, в других случаях - затушевывается, а в третьих - напротив выпячивается непропорционально.

Например, история якобы внезапной ссоры Есенина с Мариенгофом, по возвращении его из заграничного турне.


По Мариенгофу, он сидит в кафе. Грустит потому что дождь, у одной официантки флюс, другая вот даже губы не потрудилась накрасить...

Вдруг с улицы заходит Есенин и почему-то злобно говорит ему: "Я тебя съем".

Без малейшего повода!

При этом он мутно-пьяный. Да, по Мариенгофу, белая горячка налицо.

Рядом с Есениным какая то женщина и какой-то "поэтик".


Но, во-первых, там были еще какие то люди вокруг.

И в результате осталось несколько различных воспоминаниях об этой встрече.

И они-то как раз совпадают. И по этим воспоминаниям выходит вот что:

Мариенгоф сидит в кафе.

Но это ЕГО кафе - которое он открыл недавно.

И он не просто переживает по поводу ненакрашенных губ официантки, он делает ей выговор.

Дальше приходит Есенин. Поговорить о деньгах.

Оказывается, уезжая за границу, он договорился с Мариенгофом, что тот будет выдавать деньги, получаемые от их совместных с Есениными предприятий: имажинистского издательства и имажинистского кафе "Стойло поэтов" - есенинской сестре Кате.

Для меня и тот факт, что Мариенгоф и Есенин владели "Стойлом Пегаса" и небольшим издательством - уже была новость.

Но потом я обнаружила упоминание об этом много у кого.

Стало быть, Есенин приходит и спрашивает Мариенгофа, почему же он все это время Кате денег не давал?

Мариенгоф отвечает, Есенину мол, хорошо известно, что кафе и издательство обанкротились и их пришлось продать.

Есенин говорит: Ну так где же моя доля от продажи?

Мариенгоф говорит, что это банкротство, и никаких денег нет.

И тут Есенин спрашивает, на какие же шиши Мариенгоф тогда открыл это свое новое кафе?

А дальше Мариенгоф ему, типа ничего не отвечает.

То есть он говорит что-то вроде:

" Сядь, покушай, потом поговорим, спокойно..."

И только после этого Есенин произносит свое знаменитое: "Я тебя съем".

И вообще после этого прекращает надолго с Мариенгофом общаться.


Мы не будем разбираться в этой истории.

Может Мариенгофу прислали деньги родители.

Но история выглядит как-то нечисто.

И уж точно, непохоже на ту, что в "Романе без вранья".


И главное, что многократные утверждения Мариенгофа о том, что вернувшись, Есенин был уже тяжело болен белой горячкой, главный симптом которой - мания преследования, что Есенину все время казалось что его кто-то обкрал, выглядят как-то странно.

Что значит к а з а л о с ь?

Вполне можно предположить что Мариенгоф, есенинскую долю благополучно тяпнул - считая что Есенин, женатый на богатой Айседоре, и не заметит.

Но Есенин то, вернувшись, решил разводиться, и вот так, мягко, попытался с Мариенгофа получить.


Еще один момент, и этот момент общий у Мариенгофа и второго, совсем уж необьективного мемуариста и еще более омерзительного человека - Валентина Катаева.

Оба они, и Мариенгоф и Катаев - известные щеголи и красавцы, и оба они, совершенно ненормально педалируют в своих мемуарах - физиологические особенности есенинского алкоголизма.

Что такое алкоголизм - я думаю, многим известно.

Хотя так, как пьют в богеме...

Так пьют еще в деревне, так пьют в люмпенизированном пролетариате, может у шахтеров так пьют? Может ломовые извозчики так прежде пили?

И также пьют актеры, поэты, художники...


Но точно я знаю одно: у просто читающей средней российской интеллигенции, именно у основного потребителя культуры - так пить не принято.

И вероятно, поэтому рассказы о есенинском пьянстве, снабженные вот такими яркими словесными подробностями физиологического плана, читатель - не пьющий так и не много видевший так пьющих, воспринимает гиперболизировано болезненно.

Что у Мариенгофа, что у Катаева - одни и те же эпитеты.

Глаза-волосы - мутные. Грязно-серый, свалявшийся. Пена на губах, блевотина, запах...


Знаете, я то много видела плохо пьяных.

Да, и пена, и блевотина, и запах, и муть...

Так пил и Высоцкий, и Довлатов, и Олег Григорьев...

Так вероятно пил знаменитый гусар Денис Давыдов.

Так и Твардовский пил.

Но почему-то ни о ком из них не оставлены мемуары, где вот именно это - выписано с таким, каким-то специальным иезуитским наслаждением.

Для Катаева и для Мариенгофа отчего-то очень важно, чтобы нам стало противно.

Читать и вообще, типа, вспоминать про этого Есенина.

И я, кажется, догадалась, почему это так.

Оба они, красавцы, щеголи, средне-одаренные литераторы, не получившие своей доли славы, завидуют Есенину не только за его поэтический успех.

Оба они страстно завидуют еще и вот этому, второму есенинскому таланту - таланту очаровывать. Вот этому эротическому облаку, которое окружало Есенина. Тому, что он мог увести из компании любую девушку, любую женщину. Что он мог вписать к себе в ученики, влюбить в себя любого юношу.

И когда Мариенгоф пишет про рыжую девушку, что принесла им грелку: "...девушка любила кого-то из нас, сейчас уже не помню кого...", он опять врет.

Отлично помнит кого - конечно же, Есенина!


Есть воспоминание о том, как девицы, пытаясь завладеть есенинским галстуком, чуть не придушили его, когда он спускался со сцены, после очередного чтения.

Это история из жизни "Биттлз" или Элвиса Пресли...

Есенин был гений очарования.

Такой вот, мужеского полу - "чистейшей прелести чистейший образец".


Если бы он при этом не писал замечательных стихов, они ему может и простили бы.

Ах, если бы он только был бездарностью!

Он был бы просто прелестной куклой - золотым херувимчиком.

Но он то был при этом, одним из самых сильных, именно как поэт. Он писал серьезнейшие, умные и тонкие теоретические статьи. Вот например кусочек статьи Есенина "Быт и искусство"1920-го года:

"...Северный простолюдин не посадит под свое окно кипариса, ибо знает закон, подсказанный ему причинностью вещей и явлений. Он посадит только то дерево, которое присуще его снегам и ветру.

Вглядитесь в календарные изречения Великороссии, там всюду строгая согласованность его с вещами и с местом, временем и действием стихий. Все эти "Марьи зажги снега, заиграй овражки", "Авдотьи, подмочи порог" и

"Федули сестреньки" построены по самому наилучшему приему чувствования своей страны. У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласовано все. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния.

У Анатоля Франса есть чудный рассказ об одном акробате, который выделывал вместо обыкновенной молитвы разные фокусы на трапеции перед Богоматерью.

Этого чувства у моих собратьев нет. Они ничему не молятся, и нравится им только одно пустое акробатничество, в котором они делают очень много головокружительных прыжков, но которые есть не больше, не меньше как ни на что не направленные выверты.

Но жизнь требует только то, что ей нужно, и так как искусство только ее оружие, то всякая ненужность отрицается так же, как и несогласованность..."

Да, именно этим мыслил себя Есенин - Жонглером Богородицы.

Сам он называл себя Божьей Дудкой.

Золотой херувимчик давал им всем сто очков вперед.

И это, по мнению Катаева и Мариенгофа, получается уже слишком жирно.

Надо что-нибудь одно.

Но стихи - вот они налицо. Их не подделаешь.

И посему оказалось так важно залить блевотиной именно вот этот его талант - талант очарования, заглушить вонью перегара эротическую ауру, распространяемую вокруг себя Есениным.


Но меня мало волнуют эти завистливые двое.

Я сейчас пытаюсь вытащить этот есенинский талант из-под из их вонючей рогожки, потому что в моей версии смерти поэта, именно этот талант играет важную роль.

По моему мнению, Есенин умер смертью не политической, а поэтической, то есть вполне богемной.

Но об этом позже.

Сейчас дальше про жизнь.


6. ПЬЯНСТВО И СУИЦИДНЫЕ НАСТРОЕНИЯ.

ЖЕНЩИНЫ.


Есенин был классический истероид.

По-простому - истерик.

То есть человек, непрерывно дающий волю своим эмоциям. Такие очень любят кричать, что они покончат собой, резать вены, когда кругом много людей, вскакивать на подоконник, иногда даже прыгать в окно, если это окно не выше второго этажа.

То есть шантаж окружающих своим возможным самоубийством - это часть истероидного театра. Но истероиды никогда не кончают с собой. Зачем?

Их депрессия или меланхолия всегда находят выхлоп - выход.

Если человек непрерывно затевает драки, лупит кого-то по роже, опрокидывает столы, в нем не скапливается гнев, горечь...

Все - как накопится, так и выходит в пьяном скандале. То есть душевные нарывы легко лопаются.

Конечно, бывают исключения. Любой человек может попасть в ситуацию, когда самоубийство кажется ему всерьез, единственным выходом.

Вот я думаю, что Марина Цветаева оказалась именно в такой ситуации - затравленная, обложенная со всех сторон и при этом непрерывно унижаемая и оскорбляемая всеми, начиная с собственного сына.

У Есенина ничего подобного в жизни не происходило. Есенин всеми вокруг был бесконечно любим и ласкаем. Он был дитя у семи и семидежды семи нянек.

В первую очередь, у женщин.


Женщин у знаменитого распутника и повесы Есенина было около пятнадцати.

Они практически все известны.

Есенин имел манеру афишировать свои романы.

Очень, каждой из своих избранниц гордился и, будучи публичной особой, честно предъявлял их публике.

При этом никаких случайных связей у него не было - он, как огня, боялся проституток и вообще случайных знакомств.

Единственные тайны, которые могли быть у Есенина в ту пору и остаются тайнами по сей день, это возможно какие-то нежные отношения с замужними женщинами, изображающими верных жен. И попросившими Есенина держать их связь в тайне.

Но, похоже, что такой вариант Есенину был неинтересен.

Ведь он творил свою легенду.

Своей жизнью он писал и ставил пьесу "Русский Поэт Сергей Есенин", в которой

все действующие лица должны были выходить на сцену.

Так что верных чужих жен могло и не быть.

Слишком велик был выбор, преложенный Есенину.


Получаются у него женщины вот какие:

1. Лидия Кашина - молодая помещица.

2. Анна Изряднова - первая жена

3. Загадочная Любовь Столица - питерская поэтесса

4. Может быть Мина Свирская

5. Зина Райх - вторая жена

6. Галина Бениславская

7. Женя Лившиц

8. Рита Лившиц

9. Надя Вольпин - родившая Есенину сына Александра...

10. Айседора Дункан - третья жена

11. Августа Миклашевская - актриса

12. Шагане Тальян - бакинская подруга

13. Может быть Ольга "мисс Олли" - там же, в Баку

14. Анна Берзинь - влиятельная покровительница

15. София Толстая - последняя жена


Вот такой, с понтом, могучий Эротический Список.

Двое: Мина и мисс Олли - неизвестно.

С Анной Берзинь было что-то короткое и быстро перешло в ее дружескую заботу.

Возможно, я потеряла еще нескольких провинциальных еврейских барышень.

У Куняевых есть еще какая-то Агнесса Рубинчик.


Но при вот таком, небольшом количестве женщин, Есенин ими не разбрасывался.

То есть, ни с одной не поссорился. И периодически со всеми встречался.

Ну, с теми, кто был в реальной досягаемости.

В период Айседоры - он был верен.


Более того, он был верен и весь свой недолгий брак с Зиной Райх, он был настолько увлечен Мариенгофом в ту пору, что ему было не до измен.

Зинаида приезжала из Орла, он с ней спал, потом отправлял ее в Орел обратно и снова с головой бросался в "дружбы счастье оголтелое" и зарождающийся Имажинизм.


Потом уже, после разрыва с Зинаидой, Есенин развел свою Девичью Клумбу.

Состоящую из Гали, Нади, Риты, Жени....

И может еще пары-тройки. Это были его Девушки.

Вообще у Есенина в жизни были Девушки, Женщины и Юноши.

Девушки, в основном, любили его. А он лишь принимал любовь.

И это касается не только Галины Бениславской, но и всей остальной Клумбы.

В Женщин Есенин влюблялся.

Он был влюблен в Лидию Кашину. Потом в Зинаиду Райх.

Потом совершенно по-настоящему в Айседору.

Айседора совсем не была старухой в свои сорок четыре.

Она была богатая, ухоженная, при этом не худая - без морщин.

Конечно, она ему поначалу просто очень нравилась.

Потом получается, что еще одна последняя серьезная любовь Есенина - это актриса Августа Миклашевская.

И больше он уж никого не успел полюбить.


А Юноши ...

С юношами, по моему мнению, у Есенина были вполне чистые платонические отношения.


7. ВОЛЧОНОК


Я думаю, что он мечтал бы и с некоторым количеством девушек иметь именно такие отношения. Но девушки ни за что не удерживались на этом уровне - они падали.

Прямо в койку, и тащили туда за собою Есенина.

Особенно если учесть, что ему нравились вот такие, все больше - брюнетки, или роковые женщины с прошлым.

Вокруг была Революция - свобода любви и плоти.

Так что устроить с какой-нибудь девушкой или дамой платонический роман Есенину попросту не удавалось.

А между тем, по мере того, как он все больше и больше погружался в пьянство, физическая сторона любви стала казаться ему чем-то нехорошим.

Низким, грязным. Греховным.

И это понятно: он падал в эти постели, к этим, вобщем-то милым и чистым своим барышням - пьяным, мало чего соображающим...

Вот этот алкоголический пьяный секс - иногда он бывает очень бурным и может возникнуть вот такое ощущение: падение, дьявольщина, животность... разные варианты принижения любви телесной.

В такой ситуации человек, в данном случае Есенин, начинает еще больше мечтать о любви-привязанности, максимально оторванной от плоти.

И вот опять на сцену выходят Юноши.

На этот раз уже не соратники, а ученики.

В 1924-м году двадцатидевятилетний "гуру" Есенин создает в Питере

"Орден воинствующих имажинистов".

Члены ордена числят себя в есенинских учениках.

Это, переселившийся в Питер, старый есенинский ученик Иван Приблудный,

Владимир Ричиотти, бывший матрос с "Авроры", а также питерские поэты Григорий Шмерельсон, Семен Полоцкий и Вольф Эрлих

Мальчики, все как один, очаровательные.

На всех фотографиях команда выглядит совершенно "голливудской".

Исключение, наверное составляет Шмерельсон, исполняющий роль комика, он - очкарик и как вспоминают "тщедушный и маленький".

Ну, в голливудской компании один такой, должен быть непременно.

Есенин, стало быть, обучает эту компанию писать стихи.

По-современному такое называется ЛИТО.

Из всей это команды - на каждой фотографии, помимо Есенина как-то сразу выделяется Вольф Эрлих.

Именно своей совсем уже киношной, такой прямо итальянской красотой.

Его физиономия сразу приковывает к себе взгляд, про такого мальчика на любой фотографии сразу спрашивают:

- А кто это?

- Это ВОВОЧКА!

Так ласково называл Вольфа Эрлиха Есенин.

Сам же себя в романтических своих стихах Эрлих, конечно же, называл Волком.

Иногда Волчонком.

Эрлих - один из главный свидетелей в деле Есенина.

Он считается последним человеком, видевшим поэта живым.

Об этом существует подробнейший отчет в следственных бумагах и, кроме того, мемуары самого Эрлиха - "Право на песнь".


Я напомню еще общепринятую, то есть принятую тогда, по горячим следам, официальную версию смерти Есенина.


8.ОФИЦИАЛЬНАЯ ВЕРСИЯ.

РАЗЛИЧНЫЕ КОНТРАРГУМЕНТЫ.


Есенин решает перебраться в Питер.

Москва ему надоела, он запутался в очередном дурацком браке.

История этого брака такова:

Есенин мирно живет себе с Галей Бениславской, у нее в квартире.

Галя - не любимая, но именно такая, какая нужна любому художнику - жена-мать.

Она же Росинант и Санчо Панса.

Помимо Гали - при Есенине благополучно существует весь его гарем - Рита, Надя, Женя...

Но это так - цветочки, а серьезное романтическое увлечение Августой Миклашевской постепенно угасает и, хотя роман продолжается, Есенину становится скушно.

Это ж понятно - нужна новая влюбленность.

Все эти Гали, Риты... это все как в анекдоте: "жена... ты бы еще бабушку вспомнил!"

Он поэт. Артист.

Ему надо что-то для вдохновения. Но влюбиться как-то не удается.

То есть пару месяцев всего лишь не удается влюбиться, но не забывайте Есенин - по типу личности " истероидный еврей", то есть пленка его крутиться в совершенно убыстренном темпе и любое ожидание для него невозможно: день кажется годом, а месяц вечностью.

И вот Есенин придумывает себе новую игру - он будет жениться на внучке Льва Толстого!

Чисто, для крутизны.

Софья Толстая-младшая, которую он отбивает у писателя Пильняка, женщина совсем не в есенинском вкусе. То есть, упасть с ней в пучину телесной любви Есенин не хочет - ну совсем.

И, типа, не может - настолько она ему никак.

Но он уже успевает бросить верного Росинанта Бениславскую и переехать в музейный дом Толстых. Там ему совсем не нравится. Он жалуется друзьям, что кругом борода, а на него никто и внимания не обращает.

Брак быстро разваливается.

Галя конечно зовет его назад - но ему скушно.

Ничего не происходит. Какая- то тормозня.

Вот это слово "ску-у-у-шно" - его запомнили все мемуаристы.

Ску-у-у-у-шно - говорит Есенин. Но это так понятно. Так просто. Если помнить, что Есенин - поэт. Культуролог, создатель направления. Это не есть суицидное "скучно".

То есть скучно - тоскливо жить. То есть тоска - которая гложет душу.

Откуда, почему это трактуется так? Это обыкновенное "скушно" - ребенка.

С таким "скушно" мотаются между Москвой, Питером, Киевом, Ебургом - поэты, художники, рокеры.

Вот с таким "скушно" - к нам припилил из Москвы Курицын.

Замутить что-то новое.


И вот Есенин придумывает что бы ему такое замутить - развеять скуку.

Он решает переехать в Питер.

Там у него друг и учитель Клюев.

Там его ЛИТО, его мальчики- "Орден Воинствующих Имажинистов".

Там куча еще всяких друзей-товарищей.

При этом в Питере свои издательские дела, наклевывается журнал.

При этом на носу Рождество

Вобщем грядут различные "приятные хлопоты".

Может и надежда на новые встречи и новые влюбленности.

Ситуация классическая: брак развалился, Все достало, Есенин при этом, только что вышел из нервного санатория, где ему сняли очередную "белочку" и хочет сменить обстановку, оторваться от старых связей.

Он посылает Эрлиху телеграмму с просьбой снять 2-3 комнаты.

Он собирается жить вместе с Эрлихом, как когда-то жил с Мариенгофом.

Сказочно прелестного Эрлиха, Есенин безусловно наметил себе в питерские сердешные друзья. Эрлих выделен из всех учеников.

Он становится любимым учеником.

И именно он проводит рядом с Есениным все есенинские последние загадочные четыре дня.

И именно ему, Эрлиху, Есенин днем 27-го дарит свой предсмертный стишок.

В котором написано так:


"До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.


До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, -

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей".


Написано кровью.

Потому что не нашлось чернил.

Это уже что то холуинское. Но опять же Есенину вполне свойственное.

Во-первых Есенин и прежде очень уважал красные чернила, а во-вторых он уже написал однажды стихи кровью. В гостинице. Это было стихотворение "Поэтам Грузии".


Но я попытаюсь изложить официальную версию - по порядку.

Вот что происходит в эти дни:

Эрлих комнаты не снял.

Думаю, просто не успел.

Есенин приезжает 24-го поздно вечером.

Его, по блату, устраивают жить в роскошную чекистскую гостиницу Англетер.

Не прописывая.

Там уже живет его приятель, журналист Устинов с женой Лизаветой.

Дальше 25-е, 26-е, и 27- проходят в бесконечно веселой рождественской колбасне.

Есенин наносит визиты.

Но, как всегда бывает, когда из Москвы приезжает кто-то и останавливается в хорошем номере хорошей гостиницы, вся бедная питерская тусовка со своими коммуналками и кухнями, норовит все-таки переместить центр веселья именно в номер к приезжему. Может сейчас, когда питерцы ощутимо забогатели, это не так, но во времена моей юности, так же как и в середине двадцатых, это было точно так.

При этом, в распоряжении честной компании оказываются даже два номера - один есенинский, а другой устиновский.

Все эти дни и Есенин и Устиновы принимают гостей.

Гости у них в основном общие - и вся команда все время перемещается из одного номера в другой.

Три дня проходят в бесконечных чаепитиях, разговорах, чтении вслух стихов, поедании рождественского гуся.

Двадцать пятый год. Вокруг НЭП.

Все персонажи - обласканы властью. И отнюдь не бедны.

Эдакий Пир Победителей.

Им хорошо и весело. Несмотря на то, что все эти посиделки - трезвые.

Пьют только понемножку пиво.

Воспоминатели пишут, что не могли достать спиртное. Может и так.

Хотя звучит странно.

Я думаю, может они грузили Есенину такую телегу, что не достать.

А сами вот радовались возможности общаться с ним трезвым и просто не хотели, чтобы тема бухла даже возникала.

И такое нам всем хорошо знакомо: когда все в компании согласны не пить, лишь бы не сорвался только что подшитый, или вышедший из больницы алкоголик.

Общество Есенина, даже вдрызг пьяного, очень ценили.


Эрлих пишет в мемуаре, что вот мол - сидим с Сергеем, он пьян, все нервничают - что же он сейчас выкинет, ждут чтобы он ушел.

И вот, наконец он уходит... "И ВСЕ СРАЗУ СТАНОВИТСЯ БЕЗДАРНЫМ...".


В первую ночь он просит Эрлиха у него остаться.

Во вторую Эрлих уходит, и Есенин сидит до шести утра в холле гостиницы, а в шесть утра стучит к Устиновым и просится ночевать к ним. Он говорит, что не хочет быть в номере один.

Из этого потом выводят обе версии:

1. Самоубийство - боялся себя, своей депрессии.

2. Убийство злыми злодеями - боялся злодеев.


Но почему никто не вспоминает, что Есенин никогда не мог быть один?

Начиная с его рождения в деревенской избе, Есенин, кажется не провел один в комнате ни одной ночи.

Нет, одну провел - это когда Чагин запер его в своем кабинете, и Есенин написал балладу о 26-и бакинских комиссарах. Это - знаменитая история.

Но в основном, он всегда жил с кем-то. И известно, что одиночества не переносил. Особенно ночью.

То есть, вот это желание попроситься ночевать в знакомым, имея свою комнату, для Есенина - совершенно стандартное. Тем более, если учесть что Устиновы "жировали" в двухкомнатном люксе.

Дальше наступает 27-е число.


Вот что говорят воспоминатели:

27-го Есенин, Эрлих и Устинов сидели в номере у Есенина до шести вечера.

В шесть вечера гости разошлись. Есенин собирался поработать - из издательства пришли гранки.

Это был уже третий день тусовки, и они могли подустать друг от друга.

Кроме того, на завтра у Есенина и Эрлиха была запланирована много дел.

Дальше - остается голос лишь одного воспоминателя - Эрлиха:


Дойдя до Невского, он вспомнил, что забыл портфель и вернулся.

Тут уже непонятное эрлихово вранье - он пишет что, дойдя до Невского, вспомнил про портфель и вернулся в номер, около 8-и вечера.

То есть, от гостиницы "Англетер" шел до Невского два часа.

Это интересно... От "Англетер" до Невского - минут десять пешего ходу.


Есенин мирно сидел за гранками.

Они немного, еще буквально десять минут, поболтали, и Эрлих быстро ушел, потому что Есенин захотел спать.

Вот такая версия.


Дальше, в начале десятого, Эрлих приходит на вечеринку к другу.

Это, вроде правда - там его видит много народу.

Утром Эрлих приходит к Есенину.

Есенин не открывает.

Вызвали коменданта, он открывает дверь ...

Есенин висит.

Найден в петле и моментально объявлен самоубийцей.


И дальше короткое странное следствие, которое многих не устроило.

И по сей день, с разных сторон люди роют эту тайну.


Версия национал-шизофреников:


Убит евреями за антисемитизм, то есть постоянные попытки разоблачать дьявольские еврейские козни.

По приказу еврейского дьявола Троцкого.

Сталин-душка хотел спасти - не успел.


Версия националистов поздоровее:


Убит евреями-чекистами по приказу чекиста Троцкого за нелюбовь к существующему строю, к чекистам вообще и отдельно к Троцкому, в частности.

Троцкий де никогда не простил ему свой образ, издевательски выведенный в поэме "Страна негодяев".

Есть и демократическая версия убийства:

Убили чекисты.

Да, троцкисты - Есенин попал в жернов борьбы за власть между Троцким и Сталиным.

И был смолот!


При этом есть и четвертая версия:

Да - самоубийца.

По этой версии существуют книги, претендующие на психологический разбор есенинской личности, именно как личности, склонной к суициду.

И вот тут происходит полный крах.

Это даже хуже, чем крах всех следственных документов.

Потому что звучит еще более неубедительно.

Детство, отрочество... Бабушки, дедушки... Алкоголизм...

Я прочла пару толстых книг - вот никак не попадает Есенин под тип самоубийцы.


Вспомните, Маяковский:

Провал творческого вечера.

Воспоминатели описывают сильную сцену - после этого самого вечера Маяковский приготовил стол на пятьдесят человек.

А пришли пятеро.

И вот они сидят за огромным, уставленным едой и питьем, пустым столом и пытаются как то Маяковского утешать.

И двое из пятерых все же не выдерживают и сбегают.

Представьте себе, насколько это сильное потрясение для эгоцентрика Маяковского, живущего собственным тщеславием.

Еще у него на тот момент:

Любовница отказывается уйти от мужа.

Скандал с РАППом.

Перессорился практически со всеми.

И... Лилички с Осичкой, заменивших ему маму с папой, нет в стране.

По головке погладить реально некому.

И вот неврастеник Маяковский - стреляет.

Маяковский, конешно слабак.

То есть, для нормального человека, ну человека посильнее - не было повода.

Но все-таки понять можно. Типа, все кругом плохо.


Еще пример: Цветаева.

Затравленная со всех сторон.

Убили мужа. Взяли дочь.

Писатели издеваются.

Вот эта тема, как она пришла проситься в писательскую столовую судомойкой, и ее не взяли.

А ведь она просто пыталась донести до их сведения, что не может жить там, в Елабуге одна. Что хочет быть вот тут, в Чистополе, куда эвакуированы все остальные московские писатели. Не взяли. "Оверквалифайт".

Есть еще серьезная версия, что за несколько часов проведенных в Чистополе, Цветаеву попытались завербовать в стукачи, шантажируя последним, что у нее оставалось - сыном.

Я очень в эту версию верю.

Марина Ивановна была сильным человеком.

Ее действительно загнали в угол.

И вот она возвращается в Елабугу, и там сын, с которым тоже война.

Сын, любимейший и тяготящийся ее любовью и заботой.

А вокруг нищета, война, смерть.

Это называется - не выдержала.

Слишком много.

Я бы, наверное тоже, вот в такой ситуации не выдержала. Хотя я не из слабых.

Вообщем обе эти ситуации - худо-бедно понятны и объяснимы.


И вот - Есенин:

Истерик, постоянно дающий выход отрицательным эмоциям.

При этом, любимый, всеми заласканный, и обществом и властью.

Постоянно слышащий в свой адрес, слова одобрения, восхищения.

Постоянно получающий чисто физическую ласку: женщины, мужчины его обнимают, гладят по голове, хлопают по плечу.

Ведь это все дает ощущение себя любимым. Нужным.

Объективные события жизни на тот момент:

Переезд в Питер, где его любят и ждут.

Ждет Клюев - учитель.

Ждут мальчики из Ордена - ученики.

Ждет издатель.

Ждет журнал, который Есенин затевает со своим затем Наседкиным.

Кругом радость - Рождество.

Гусь, гости...

Планы, мечты...

Нету ни причины, ни повода для самоубийства.


Еще важный момент:

Воспоминатели утверждают, что у Есенина в ту пору был револьвер.

Его видели и там, в номере Англетера.

После смерти Есенина револьвер исчез.


Значит, представьте себе - нарцисоман Есенин.

Творящий свою легенду.

Постоянно заботящийся о том, как он выглядит.

Известно, что перед встречей с Троцким побежал мыть голову, и вообще своими волосами скрупулезно занимался в любые периоды жизни.

Холил и лелеял кудри золотые - свой брэнд.

Есенин вырос в деревне - то есть легко предположить, что ему довелось видеть в детстве удавленников.

Как они висят обоссаные, с вывалившимся языком.

Ну, представьте себе - имея пистолет, даже, предположим, решив сыграть вот такую последнюю сцену в пьесе "Жизнь русского поэта Сергея Есенина" - ну нежели он стал бы вешаться?

Разве по всему не выходит - что пустил бы красивую пулю в висок?

Галя Бениславская застрелилась на его могиле - красиво.

Все они были позеры.

И мы, их последователи - позеры.

Нынче принято еще говорить "перформеры"

Никогда не было такого, чтобы повесился перформер, имеющий пистолет.

У Цветаевой пистолета не было - вот и примерила к себе крюк...


Вообщем, в случае Есенина, вся психология - против версии самоубийства.

И логика тоже против.


Значит, возвращаемся к трем первым версиям. Все-таки убийство.

Надо сказать, что Волчонок Эрлих благополучно участвует во всех трех версиях об убийстве.

Еще бы, после таких мемуаров!

А особенно, после вот такого "ответного" стишка Есенину, написанного Эрлихом незадолго до собственной смерти. Эрлих был расстрелян в 1937.


"...Я ничего не жду в прошедшем,

Грядущего я не ищу

И о тебе, об отошедшем,

Почти не помню, не грущу.


Простимся ж, русый! Мир с тобою!

Ужели в первый вешний день

Опять предстанет предо мною

Твоя взыскующая тень!"


Взыскующая тень? Что может означать эта строчка? Многое...


Но по всем трем версиям, Эрлих - некая незаметная мелкая сошка, якобы открывшая убийцам дверь.


Всюду почему-то фигурируют хоть и разные виды убивцев, но непременно помимо шестерки Эрлиха - еще двое или трое.

То есть выходит, что на убийство не сильно могучего Есенина в гостиницу, где

вообще-то любой новый человек заметен, была выслана такая небольшая группа захвата.

При этом она пришла незамеченной и ушла незамеченной.

Сторонники версии, что все это санкционировано властями, утверждают, что такое возможно: громыхая кованными сапогами вошли трое убийц убили, вышли, и с легкостью удалились.

Утром все это выдается за самоубийство.

По-моему бред.

Власть в ту пору была хоть и по-прежнему кровавой, но уже и еще - до некоторой степени стыдливой.

Военный коммунизм уже кончился

Сталинщина еще не наступила.

То есть, желая выдать убийство за самоубийство, власть не стала бы так лажать.


Я естественно, не буду разбирать тут "национал-шизофреническую" версию.

Это удел докторов, а не публициста.

Хотя если бы это не было так грустно, то конечно можно было бы нарыть много смешного.

Вот например, в поэме "Сорокоуст" Есенин рассказывает про жеребенка, бегущего за поездом. В конце поэмы есть такой образ, Есенин обращается паровозу, вытесняющему лошадь:


"...Черт бы взял тебя, скверный гость!

Наша песня с тобой не сживется.

Жаль, что в детстве тебя не пришлось

Утопить, как ведро в колодце..."


У национал-шизофреника, как раз у того, по роману которого, мы имеем счастье получить сериал, написано, что Есенин кидает эти строки в лицо евреям-захватчикам.

Ну да - скверный гость. Незваный. Хуже татарина. Все сходится....


Существует "демократическая" версия, насчет того, что Есенин пал жертвой в борьбе роковой Сталина с Троцким.

Да, именно в этот момент уже вовсю шла эта борьба, но именно по этому - не до Есенина было обоим.

Сталин на тот момент вообще Есенина мало замечал.

Как впрочем, и остальных деятелей культуры.

Он в ту пору был всецело поглощен подготовкой - своего решающего прыжка, последнего штурма.

Это потом уже, получив власть, Сталин стал спокойно разбираться с поэтами и прочими художниками.

И всем все вспомнил.

В том числе и Есенину .

Вспомнил, что Есенин, в его сталинском понимании, был человеком Троцкого.

И аккуратно, по-сталински подгреб вокруг Есенина практически всех.

Убит старший сын Юрий.

Убито множество друзей и соратников Есенина.

И по эсерам, и по имажинистам, и по мужиковствующим.

Убит учитель Клюев.

Убит ученик Эрлих.

Убита Зинаида Райх.


Насчет Райх есть версия, что она убита по есенинской линии, а не по меерхольдовской. Можно в это поверить, потому что эта женщина написала за два года до смерти совершенно сумасшедшее письмо Сталину, что она де хочет рассказать ему правду насчет того, как троцкисты угробили и Есенина и Маяковского.

Что кроме нее ему никто правды не скажет.

И версия, что ее убили вот так, зверски, в квартире, потому что не хотели, чтобы она вообще попадала на Лубянку, потому что ее языка боялись в любом виде - вполне резонна.


Но все это случилось потом.

А тогда, в момент решающей схватки, ну какой на хрен Есенин?

Сталин был занят подготовкой перехвата власти.

То есть готовил очередной небольшой переворот.

А Троцкий, который несмотря на весь свой, с понтом, интернационализм, за год до этого сказал Ленину, еще находящемуся в здравом уме, что он не может встать в случае чего, во главе государства, потому что во главе России официально должен стоять русский человек, мне кажется, вообще не подозревал что Сталин сделает все так быстро и так просто.

Троцкий думал, что будет борьба группировок, что в результате наверх поставят кого-то не очень важного, а реально править будет нечто вроде брежневского Политбюро- то есть команда. Состоящая все из тех же ребят.

И бороться надо за то, чтобы твоих ребят в новой команде было больше чем чужих.

Так что по большому счету и ему было на тот момент не до Есенина.

Не до Есенина, которого он то - Троцкий, по моему мнению, искренне ценил и уважал.


9. ЕСЕНИН И ТРОЦКИЙ.

О МУЖИКЕ


Версия личной ненависти Троцкого к Есенину - общепринята и достойна рассмотрения.

Радетели этой версии вечно приводят один отрывок из поэмы "Страна негодяев" и доказывают что один из героев поэмы - Чекистов, это Троцкий.

И конечно же, он это читал, и конечно же, Есенина возненавидел и вот - взял и ухлопал.

Вот какой кусочек из поэмы очень любят цитировать:


"... Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что...

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы Божие...

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Ха-ха!..."

Это могучий отрывок. Особенно если оторвать его именно вот так.

Но послушайте, что он там дальше говорит, этот Чекистов. И что говорит перед этим.

Как вообще они мирно беседуют ночью на станции, комиссар Чекистов и красноармеец Замарашкин. Вот вся сцена:


Снежная чаща. Железнодорожная будка Уральской линии.

Чекистов, охраняющий линию, ходит с одного конца в другой.

Чекистов


Ну и ночь! Что за ночь!

Черт бы взял эту ночь

С ...адским холодом

И такой темнотой.

С тем, что нужно без устали

Бельма парить

...................................

Стой!

Кто идет?

Отвечай!..

А не то

Мой наган размозжит твой череп!

Стой, холера тебе в живот!

Замарашкин

Тише... тише...

Легче бранись, Чекистов!


От ругательств твоих

Даже у будки краснеют стены.

И с чего это, брат мой,

Ты так неистов?

Это ж... я... Замарашкин...

Иду на смену...

Чекистов

Черт с тобой, что ты Замарашкин!

Я ведь не собака,

Чтоб слышать носом.

Замарашкин


Ох, и зол же ты, брат мой!..

Аж до печенок страшно...

Я уверен, что ты страдаешь

Кровавым поносом...

Чекистов


Ну конечно, страдаю!...

...............................

От этой проклятой селедки

Может вконец развалиться брюхо

О!

Если б теперь... рюмку водки...

Я бы даже не выпил...

А так...

Понюхал...

...............................

Знаешь? Когда эту селедку берешь за хвост,

То думаешь,

Что вся она набита рисом...

Разломаешь,

Глядь:

Черви... Черви...

Жирные белые черви...

Дьявол нас, знать, занес

К этой грязной мордве

И вонючим черемисам!

Замарашкин


Что ж делать,

Когда выпал такой нам год?

Скверный год! Отвратительный год!

Это еще ничего...

Там... За Самарой... Я слышал...

Люди едят друг друга...

Такой выпал нам год!

Скверный год!

Отвратительный год

И к тому ж еще чертова вьюга.

Чекистов

Мать твою в эт-твою!

Ветер, как сумасшедший мельник,

Крутит жерновами облаков

День и ночь...

День и ночь...


А народ ваш сидит, бездельник,

И не хочет себе ж помочь.

Нет бездарней и лицемерней,

Чем ваш русский равнинный мужик!

Коль живет он в Рязанской губернии,

Так о Тульской не хочет тужить.

То ли дело Европа?

Там тебе не вот эти хаты,

Которым, как глупым курам,

Головы нужно давно под топор...

Замарашкин

Слушай, Чекистов!..

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты

Настоящий жид.

Фамилия твоя Лейбман,

И черт с тобой, что ты жил

За границей...

Все равно в Могилеве твой дом.

Чекистов

Ха-ха!

Ты обозвал меня жидом?

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысчи лет,

Потому что...

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы Божие...

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Ха-ха!

Что скажешь, Замарашкин?

Ну?

Или тебе обидно,

Что ругают твою страну?

Бедный! Бедный Замарашкин...

Замарашкин

Черт-те что ты городишь, Чекистов!

Чекистов

Мне нравится околёсина.

Видишь ли... я в жизни

Был бедней церковного мыша

И глодал вместо хлеба камни.

Но у меня была душа,

Которая хотела быть Гамлетом.

Глупая душа, Замарашкин!

Ха-ха!


А когда я немного подрос,

Я увидел...

Слышатся чьи-то шаги.

Тише... Помолчи, голубчик...

Кажется... кто-то... кажется...

Черт бы взял этого мерзавца Номаха

И всю эту банду повстанцев!

Я уверен, что нынче ночью

Ты заснешь, как плаха,

А он опять остановит поезд

И разграбит станцию.

Замарашкин

Я думаю, этой ночью он не придет.

Нынче от холода в воздухе

Дохли птицы.

Для конницы нынче

Дорога скользка́, как лед,

А с пехотой прийти

Он и сам побоится.

Нет! этой ночью он не придет!

Будь спокоен, Чекистов!

Это просто с мороза проскрипело дерево...

Чекистов

Хорошо! Я спокоен. Сейчас уйду.

Продрог до костей от волчьей стужи.


А в казарме сегодня,

Как на беду,

Из прогнившей картошки

Холодный ужин.

Эх ты, Гамлет, Гамлет!

Ха-ха, Замарашкин!..

Прощай!

Карауль в оба!..

Замарашкин

Хорошего аппетита!

Спокойной ночи!

Чекистов

Мать твою в эт-твою!

(Уходит.)


Вот такая сцена...


Ну и что мы видим?

Значит, стоит на посту вот такой комиссар.

Коченеет от стужи.

Жрет помои.

Селедку с червями.

Это он из Веймара приехал ради такого удовольствия?

Из Веймара он приехал ради идеала.

Чекист-идеалист, он за идеал согласен терпеть все эти, мягко выражаясь, бытовые неудобства. То есть, нормальную собачью судьбу гражданской войны.


При этом он ругается, как ломовой извозчик.

Просто потому что ему хреново, и он зол.

От злости, он нарочно говорит гадости, дразнит Замарашкина.

Сам же понимает, что несет околесину.

Сам же смеется на собой, Гамлетом могилевского разливу.

Такой абсолютно типичный портрет еврея-комиссара, отнюдь не из самых подлых.


Эта поэма - вообще потрясающая вещь, по моему.

Именно своей, непонятно за счет чего, современностью.

Просто персонажи - современны.

Ну вот как у Шекспира - все они всегда - наши современники.

Так вышло у Есенина и в "Пугачове". И вот в этой вещи тоже.


Куняевы пишут что в поэме "Страна негодяев" нет положительных героев.

У меня другое мнение.

Если посмотреть не из 2005 года, не нашими глазами, не после

уже всего что было, если глядеть из тех, есенинских лет глазами Есенина - признавшего и принявшего революцию, в этой поэме нет ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ героев!


Могилевский Гамлет - Чекистов.

Красноармеец Замарашкин - совершенно уже запутавшийся между красными и зелеными.

Странный комиссар Никандр Рассветов, проведший десять лет в Америке.

Он ее все время ругает, и все время говорит, что у нас надо все сделать точно так же, как у них, в этой Америке поганой.

Звучит вполне современно.

И наконец главный герой - прообраз Махно, бандит-анархист Номах.


Схватка происходит между зелеными и красными.

Белых нет - белые уже неактуальны.

Там есть два бледных образа бывших офицеров, ныне кокаинистов, которые ни в чем не участвуют, лишь просят все кабатчицу сыграть им какой то вальсок.


Замарашкин изображает в поэме - замороченный простой народ.

Чекистов, Рассветов и Номах произносят свои монологи о революции.

О том, как все выходит трудно и криво. И каждый из них по-своему прав.

Лично, автор более всего сочувствует Махне-Номаху.

Номах тоже числит себя в Гамлетах.

Обвиняет во всем рассветовых и чекистовых.

Не надо забывать, анархист Махно приютил при своем штабе все остатки столь любимых Есениным левых эсеров.

Для Есенина Номах наиболее свой.

И он это не сильно скрывает.

Но в образах и Чекистова и Рассветова Есенин выводит странных, немного двинутых, но вполне достойных идеалистов, борцов за свое понимание правды в революции.

Люди верят в свой идеал. Не предают его.

Ради него, бросив сытую жизнь, стынут на морозе и жрут помои.

Ну, да, при этом матерятся. Это - всего лишь дань правде.

Чего ж тут стыдиться?

Да, безусловно, Чекистов писан с Троцкого.

И конечно, Троцкий это читал.

Может быть, ему это даже понравилось. Может быть, он над этим засмеялся.

Узнав в этом Гамлете могилевского разливу себя и собирательный образ многих своих собратьев.

Но обидеться? На что ж тут обижаться?

Стыдиться и обижаться на такой портрет станет ханжа и лицемер.

Времена ханжей и лицемеров пришли позже.

Троцкий ни тем, ни другим не был.

Троцкий был классический лжепророк.

Но он не опадает под определение фарисея.

Троцкий в своих безумных замыслах был абсолютно честен.

И никогда не пытался выдавать себя за кого-то другого.

У Троцкого с есенинским Чекистовым не могло возникнуть антагонизма.

И Есенин ему просто-напросто нравился.


Уже после всех этих поэм, уже когда было написано все, и о левых эсерах и о махновцах, и после "Пугачева", в котором явственно слышны отголоски тамбовских крестьянских бунтов, Троцкий вызывает к себе Есенина, долго с ним беседует и прелагает ему руководить современной российской поэзией.

То есть, титул главного поэта, и любые должности, с этим связанные.

Журнал так журнал, свое издательство - так издательство.

Есенин - то, что называется "Троцкий-с чойс".


Почему такой выбор?

Почему он не выбрал кого-то, например, из пролетарских поэтов?


Троцкий, как известно, прослыл интернационалистом.

"Интернационалист" не есть синоним слову "космополит" - то есть человек без родины.

И даже не есть антоним слову "патриот".

"Интернационалист" всего лишь антоним слову "националист".

Троцкий действительно мечтал о слиянии всех народов земли в одну дружную пролетарскую семью.

Поскольку эксперимент по установлению счастья в человечестве он начал со своей родины России, то для начала ему мечталось увидеть слитыми в одну семью, все народы населяющие Россию.

В пролетарскую семью народов.

В РУССКУЮ пролетарскую семью

Троцкий сам изумительно владевший русским - языком был классическим ассимилянтом и именно к полной ассимиляции в русскую культуру стремился привести Россию.

Такой вот американский вариант. Растворение. Плавильный котел.

И он имел в виду не только евреев или цыган - людей, которым вроде и положено ассимилироваться.

Нет, Троцкий хотел ассимиляции и казаков, и узбеков и Кавказа.

И чтоб все спокойно взяли себе вот этот русский язык.


Он же Троцкий взял его. И, типа, нормально.

Троцкий знал еще, как минимум, три языка

Но именно русский был для него основным.

И писал и говорил он на нем просто великолепно.

Я тут, по поводу написания этого текста, влезла в Троцкого, просто почитала его статьи и его речи, попыталась их оценить, ну, как литературный критик.

Владение языком, понимание языка, чувство языка - просто великолепное.

И со вкусом все хорошо.

Вот почему - Есенин.

А не кто-то из пролетарских поэтов.

Они по гамбургскому счету не проходили у Троцкого

Я думаю, что там случилось и еще нечто.


Я думаю, что Троцкий говорил с Есениным именно вот об этой своей идее - ассимиляции всех кругом в русский язык.

И он, как бы, вручил Есенину метафизический мандат на внедрение России, как главного бренда , или если хотите, как главной идеи, именно в среду нацменов-инородцев.

В малые народы России.

Для начала, в еврейскую среду, как в наиболее активную.


Он мог так сказать:

- " Ну что вы, Сергей Александрович, всё жиды, жиды. Какие теперь жиды?

Все мы теперь русские. Да, дети местечек, голота... Говорят безобразно.

Пишут - чудовищно. Мы-то с вам понимаем. Ну дык, научите их. Вы то можете.

Возьмите их. Как Дзержинский - беспризорников.

Это ж те же беспризорники.

От еврейской культуры оторвались, к русской не пришли.

Придумали какую-то свою - пролетарскую... а нету ее. Есть русский язык - русская культура. Учиться им всем надо. Вот вы, Сергей Алексаныч, ими и займитесь..."


Я думаю что дальний прицел у него был не только по поводу евреев.

Последняя есенинская поездка на Кавказ - могла быть частью все той же программы Плавильного Котла.


Троцкому нужен был кто-то именно для такой работы.

А кто мог быть еще?

Из талантливых и явно сочувствующих, получалось что есть еще только Маяковский.

Но Маяковский - навороченней, труднодоступней.

Да и послабее, как поэт.

Есенин - получается на тот момент, самый талантливый и самый народный.

То есть, народу внятный.

Пишущий замечательно - но просто.

И явно, сочувствующий революции.

И явно, любящий Россию.


Россия, как постоянно повторяемый бренд, вот этот слово, Россия, как именно вербализированная главная идея, появилась у Есенина как раз после той самой встречи с Троцким.

Версия националистов: " насмотревшись на инородца, ставшего у власти, Есенин с еще большей силой стал скорбеть о подгибающей России"

А я вот думаю, что именно Троцкий именно в этой беседе и вложил Есенину Россию - уже не просто как свою личную любовь, а как задание.

Как некую серьезную революционную миссию.

Как дальнейшее дело жизни.

Нынче все как то подзабыли - что Сука Троцкий, был абсолютный имперец.

Он категорически выступал против Брестского мира. Против раздачи территорий.

Отпускания прибалтов...

Есенин вышел из этого кабинета, как известно, очень даже вдохновленным.

Известно, что они расстались вполне довольные друг другом.

Была еще одна вещь, которая их роднила.

Это сильная нелюбовь в российскому крестьянину.

К тому самому многострадальному Мужику.

Поглядите внимательно, в дореволюционной лирике, мужик, крестьянин - у Есенина вообще не появляется.

Природа. Кобыла. Танюша - портрет матери в юности, есть еще старики, есть калики перехожие... но никакого мужика.


Потом, в поэмах послереволюционного цикла, есть некий Отчарь, богатырь - сказочный, былинный персонаж.

Но, по-прежнему, никакого реалистического мужика, в стиле передвижников - нету.


Мужика Есенин впервые, как следует, описывает в "Анне Снегиной".

И мужик этот - Прон Оглоблин.

Персонаж, прямо скажем, неутешительный


"...У них там есть Прон Оглоблин,

Булдыжник, драчун, грубиян.

Он вечно на всех озлоблен,

С утра по неделям пьян.

И нагло в третьёвом годе,

Когда объявили войну,

При всем при честно́м народе

Убил топором старшину.

Таких теперь тысячи стало

Творить на свободе гнусь..."


А вот оттуда же - абстрактный собирательный образ:


"...За хлеб, за овес, за картошку

Мужик залучил граммофон, -

Слюнявя козлиную ножку

Танго себе слушает он.

Сжимая от прибыли руки,

Ругаясь на всякий налог,

Он мыслит до дури о штуке,

Катающейся между ног..."

.........................

"... Фефела! Кормилец! Касатик!

Владелец землей и скотом,

За пару измызганных "катек"

Он даст себя выдрать кнутом..."


Да, крестьянский поэт Есенин, друг и соратник мужиковствующих, хорошо знал мужика...

Троцкий знал мужика не меньше Есенина.


У Троцкого необычная родословная.

Его отец в биографиях иногда называется "зажиточный крестьянин".

Отец Троцкого был очень богат. И в реальности, он был самый настоящий помещик.

Что невозможно для еврея в ту пору.

Поэтому он числился просто богатым крестьянином-арендатором.

А работающие на него мужики, числились батраками.

Есть версия, что именно насмотревшись на то, как папаша плохо обращается с батраками Троцкий и попер в революцию.

Но на самих батраков-мужиков Троцкий тоже насмотрелся, и ни малейшего умиления по их поводу не испытывал.

Он считал русского крестьянина носителем рабской психологии, то есть несознательным элементом, мечтающем лишь о том, чтобы стать на место хозяина и завести рабов самому.

И это - частично правда о мужике. Есенин эту правду тоже знал.

После революции эта правда стала еще заметнее.


Есенин в своей поэме "Анна Снегина" описывает в основном, два вида мужиков

1. Пьяный люмпен-голота, желающий все громить.

2. Кулак, совсем не мечтающий об идеалах революции - свободе, равенстве и братстве, а мечтающий быстро подмять под себя поболе. И снова нанимать батраков.


Вообще то вот этот второй вид мужика - вполне себе нормальный человек, фермер.

Но идеалисту Есенину, так же как идеалисту Троцкому, такой мужик был не нужен.


И вполне возможно, нарисованная Троцким картинка Сельскохозяйственной Трудармии Есенину вполне подошла.

Потому что все, что Есенин действительно любил: природа, березки, рощицы, коровки лошадки и русские народные песни - все в этой картинке осталось.

Троцкий рисует такой сельскохозяйственный завод:


Абсолютно общее ВСЕ - каждая курица.

Утром труженики Сельскохозяйственной Трудармии стройными рядами, точно как на завод, со своим народными песнями идут на работу.

Туда, к курям, к коровкам.

На поля тоже...

При этом, все механизировано. Трактора, доилки.

Работа в две смены.

Люди начинают нормально спать. Как в городе.

Руки у баб отходят от доильных трещин.

Вообще перестают так стариться к сорока годам.

Удивительная картина.

Вобщем такой пейзанский рай.


Что вы смеетесь? Или возмущаетесь?

Смеяться или возмущаться можно отсюда - из 2005-го.

Но эти два человека разговаривали в 1923-м.

Они еще не знали, что эксперимент не удастся.

Он еще только начинался.

Первые коммуны.

У того же Махны.

Такой же эксперимент в этот момент начинался и в Палестине.

Первые кибуцы.

Махновские идеологи - эсеры, и люди Троцкого- большевики, и те и другие, ездили тогда в Палестину перенимать опыт. Вот в эти самые кибуцы.

Чтобы понимать тех людей, их мысли и чувства, надо хотя бы на минутку попытаться встать с ними рядом, в их времени.

То есть, не зная всего того, что уже знаем мы.

Открутить кино.


Есенин, с юности возмечтавший о пушкинском месте в русской поэзии, о месте Первого Поэта, вышел от Троцкого окрыленный.

Первого Поэта он получил.

И дальше он Первым Поэтом и живет.

Поглядите, как его принимают на Кавказе:

Он живет на ханских дачах, во дворцах.


Пишут о том, что никогда ему так и не дали жилья.

Но он толком никогда не занимался своим жильем.

Сестре Кате - купил квартиру. А себе не нужно было.

Он все время живет у кого-то с кем-то.

Он все время при деньгах.

У него при жизни готовится "Полное собрание сочинений".

При этом, именно в это время он уже сильно пьет и непрерывно буянит.


Почему он добрый и нежный по природе своей человек вообще так буянил и ругался - тоже можно объяснить.

Говорят, если человек спьяну нехорош и злобен - этому есть два объяснения: или он сам - дерьмо, или вокруг, в жизни его происходит какое то дерьмо.

Есенин человек трудный, истеричный, но всю жизнь стремившийся к чистоте, к хорошести.

И я думаю, что он с какого-то периода своей жизни стал спьяну нехорош, оттого что слишком много дерьма было вокруг.


Идеалист Есенин, приняв революцию как свою, любимый и обласканный этой самой революцией, научился оправдывать пролитую ею жертвенную кровь,

Но при этом, он не мог не сопереживать агнцам, положенным на революционный алтарь.

Да, у него не убили ни отца, ни матери, ни жен, ни детей.

Но у него убили Каннегисера.

У него убили Ганина.

У него посадили многих друзей.

Заступаться за кого-то, просить за кого-то - ничего этого Есенин, инфантерибль, сам непрерывно попадающий в ментовку за хулиганство и сам нуждающийся в заступничестве, конечно не мог.

Вокруг крутились жернова, вокруг рубили лес, и летящие щепки, отравленными занозами вонзались его сердце.

Есенина плющило и колбасило, несмотря на его личное благополучие.

И это настроение выходило наружу в его бесконечных пьяных скандалах.

Скандал следовал за скандалом, суд за судом, и каждый раз, обходя существующий уголовный кодекс, Есенина отмазывали.

Ему было можно то - чего другим нельзя

Это еще раз доказывает, что Есенин никак не стоял поперек горла тогдашней власти, то бишь, Троцкому.

И незачем ей было Есенина убивать.


10. МОЯ ВЕРСИЯ


Я убеждена, что Есенина все-таки убил его сердешный друг и любимый ученик Волчонок Эрлих.

Удивительно, но я так гордилась своим открытием: Эрлих - главный и единственный убийца, но вдруг выяснилось что в комментариях к одному из Живом журналов - уже существует эта версия.

И там она - чисто гомосексуальная:

Эрлих - любовник бисексуала Есенина и убивает его, чтобы у него украсть роман.

Ведь есть странная история с романом - Есенин всем рассказывает, что пишет роман.

И после его смерти никогда никто никакого романа не находит.


Но, во-первых, укравши роман, почему же Эрлих его не напечатал?

Эрлих был расстрелян в 37-м году.

Времени до 37-го было много.

Никаких романов за Эрлихом не числится.


Во-вторых, я уже писала, что если бы Есенин имел реальные гомосексуальные связи, мы бы безусловно об этом знали, ибо в тусовке начала века - все это было в моде, и абсолютно не скрывалось.


Моя версия подразумевает именно не первую в жизни Есенина, привычную для него, часто платоническую, глубоко интимную, романтизированную и экзальтированную связь.

Такую вот дружбу-игру.

В Платона, в Сократа, в гуру...

В первую очеред, в красоту.

"Простимся, русый..."

Круг замкнулся.

Снова Питер. Снова светлый Есенин и тот другой, темноволосый.

Есенину тридцать. Эрлиху двадцать три.

Что происходило между ними, когда они оставались вдвоем?

Какие разговоры?

Этого мы не знаем и никогда уже не узнаем.

Можно лишь предполагать.

Эрлих был странный мальчик.

Одно его стихотворение "О свинье " чего стоит:


"Когда, переступив все правды, все законы

И заложив полвека под сукно,

Свои медлительные панталоны

Ты выведешь перед мое окно,

И улыбнутся вдруг тебе свиные рыла

Багровой свиткою несожранных чудес,

И ты внесешь лысеющий затылок

И жир на нем под холстяной навес,

И наконец, когда войдешь ты в лавку

И хрюкнешь сам, не подобрав слюны,

И круглый нож, нависший над прилавком,

Тебе нарежет стопку ветчины,

Припомни друг: святые именины

Твои справлять отвык мой бедный век.

Подумай друг: не только для свинины -

И для расстрела создан человек"


Странных мальчиков тогда, после революции было много.

Хотя это - уже зрелый Эрлих.


Моя версия: Эрлих ушел в шесть вместе с прочими гостями и вернулся не через два часа.

Он вернулся очень быстро.

С бутылкой.

Он был все-таки отправлен Есениным на поиски бутылки.


Другой вариант: с бухлом было там действительно трудно, и Эрлих действительно ушел, но, неожиданно купив бутылку, вернулся.

Порадовать учителя.


Но мог и Есенин послать его именно за бухлом по-тихому.

Сказать: " Слушай, ну я уж неделю - сухой. Давай хлопнем, а? Ну сил нет!"

Сколько же раз мы все такое слышали.

И Эрлих идет.

Приносит.

Дальше они начинают выпивать.

Есенин, как положено алкаголику, пьянеет после первой.

И еще неизвестно, что за бормотуху Эрлих принес.


Там есть еще один штрих: Есенина якобы видел этим вечером еще и швейцар в гостинице. Есенин спустился и попросил никого к нему не пускать.

Это может быть.

Чтобы не видели, как он пьет. А может просто он хочет пообщаться с Эрлихом лишь вдвоем.

Ну, вот они и общаются.

И в какой то момент начинается драка. Нормальная пьяная драка.

Как разговаривают порою, пьяные поэты и просто пьяные люди - все мы знаем.


Вот при Союзе художников никогда не было ресторана, потому что однажды один пьяный художник убил в драке другого.

Ресторан закрыли.

Через пятнадцать лет снова открыли.

И ровно через неделю после открытия снова один пьяный художник убил другого!

У писателей рестораны всегда были.

И они там тоже периодически убивали друг друга.

Одного знаменитого поэта брежневской эпохи, как известно, убили вилкой.

Другой знаменитый поэт брежневской эпохи.


Одним словом, что-то они друг другу сказали.

Возможно, Есенин начал первым.

Да, почти наверняка.

Что он мог сказать Волчонку, тоже нетрудно себе представить,

Вариантов немного. Примерно два.

Ни на каких "жидов" Эрлих, как и прочие есенинские друзья, давно не реагировал.

Есенин мог сказать Эрлиху что он - бездарь.

И типа все его стихи - дерьмо.

Есенин мог сказать Эрлиху, что он - пидар.

И типа лезет к нему, Есенину со своей пидарской жопой.

Ну после такого рода телег - обычно начинается драка.


Все версии убийства включают в себя тот факт, что в

номере была драка.

Но для драки не нужно пятерых. Просто два мужика.

Один деревенский, хоть и разночинец, а другой местечковый, но уже успевший в повоевать в Гражданскую. Такой, типа, Гайдар.

Легко представить себе, как они дерутся.


И известно, что у Есенина в номере был револьвер, бесследно исчезнувший.

И есть версия, что он убит изначально ударом рукоятки в лоб.

Конечно, Эрлих не хотел его убивать. И не планировал.

Но можно предположить что он вот так, в драке, двинул его по лбу рукояткой револьвера.


И дальше уже как в "Записке" Сомерсета Моэма, убил, а в тюрьму не захотел.

Дальше начинается инсценировка самоубийства.

Мог ли он его подвесить на трубу в одиночку?

Теоретически мог. Он был здоровый. Крупнее Есенина.

И потом в такие минуты у людей говорят, сил прибавляется.


Подвесил и пошел на вечеринку, делать свое алиби.

Револьвер унес - улика.

Вобщем-то нормально, что он не побежал с христианским покаянием.

Ничего христианского в Эрлихе не было.

Он был еще и с 18-и лет осведомителем ГПУ.

То, бишь, чекист. И Есенин знал это прекрасно.

Вокруг него таких было полно.

И Ричиотти и Приблудный.

Опять же, сейчас это кажется диким.

Мы применяем на тогдашнее слово сексот - нашенское стукач.

Нет - не лезет. Они становились сексотами в Гражданскую.

У них, у этих мальчиков, русского Приблудного, еврейского Эрлиха - у детей голоты, у поднявшихся снизу, в Революции и Гражданской войне была четкая своя сторона.

Четче, чем у Ленина и Троцкого, вместе взятых.

И вся эта ЧЕКА-ГПУ им была мать родная.

И не надо фарисействовать и делать вид, что это не так.


Но естественно, вот такая "мамаша" вела к сильному смещению нравственных ориентиров.

И поэтому довольно легко представить себе, как такой вот юноша убивает и дальше, не бежит, протянув руки, с криком: "Вяжите меня, убивца!", а начинает хладнокровно заметать следы.

И это не значит, что он Есенина не любил.

Нет, героиня моэмовской "Записки" безумно любит своего уже мертвого возлюбленного. Но убив, освободившись от своей любви, не хочет умирать сама.


В какой то момент, через много лет Эрлих рассказывает девушке, что в ту ночь они с Есениным договорились совершить двойное самоубийство. Но он вот не пришел.

Это звучит таким странным бредом. Но этот странный бред тоже характеризует Эрлиха - такого вот, ну не гумилевского уже, а багрицко-киплинговского жестокого романтика.


Почему власти не вывели Волчонка на чистую воду?

Да попросту поверили в версию самоубийства.


Истерикующий пьяный Есенин столько раз кричал: "Я покончу с собой!".

У истериков это ж любимая, можно сказать, телега: "покончу с собой".

Истерики любят и вены порезать и снотворное могут заглотить - только при одном условии, чтобы вокруг было полно народу.

Они и на подоконник вспрыгивают.

Вены Есенин вроде не резал, но на подоконник при большом скоплении народу выпрыгивал.

Истероида, который в первую очередь ассоциируется у людей с образом ебанатки и воообще, человека с неуравновешенной психикой, очень легко, убивши , выдать за самоубийцу.


А как же Троцкий, так, по моей версии, обожающий Есенина?

Троцкий, твердо зная, что Есенина некому убивать - благополучно во все это поверил.

Самоубийство поэта-алкоголика, неоднократно угрожавщего самоубийством.

А чего ж тут не верить то?

Троцкий написал некролог.

Националисты называют этот текст "крокодиловыми слезами" убивца.

Но когда читаешь своими глазами - там все так не пафосно, даже немного и цинично

Основная мысль этого некролога та же, что и у меня, пару страниц назад: Есенина де плющило и колбасило, потому что лес кругом рубят, и летящие щепки впивались смертельными занозами в нежное его сердце.

Крокодил - да, в наличие. Но слез не наблюдается.

Не склонный к сантиментам крокодил, вообщем, довольно сухо отметил тот факт, что умер, по его мнению, лучший лирический поэт, не выдержав окружившей его антилирической эпохи.


Вот собственно и вся история...


"...Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож..."


ЕСЕНИНСКИЙ ПРИЗЫВ


Я пишу, что Есенин умер "богемной смертью".

Ну да, убит спьяну каким-то загадошным полу-учеником полу-возлюбленным.

Почти как Пазолини.

Но может быть и не стоит считать эту смерть богемной?


Волчонок Эрлих - мальчик из есенинского ЛИТО.

Духовный беспризорник.

Есенин научил русских евреев - любить Россию.

Получается, что был вот такой есенинский призыв.

Я то конкретно происхожу из вот этих "есенинских" евреев.

Меня растил дед, именно у Есенина научившийся вот такой страстной любви к Родине.

Слову этому - "Россия", звучащему, наверное, как "Бог", в те годы, когда слово "Бог" и вовсе не звучало.


Мы все - вообщем-то "есенинцы".

Вся современная русская интеллигенция - новые разночинцы.


Можно и так воспринять мою версию есенинской смерти: убит на посту.

Выполняя свою функцию - поэта, как пророка. На нелегком пророчьем посту...

..............................................................................................


Последнее письмо, написанное Есениным, было адресовано комсомольскому поэту из города Николаева Яше Цейтлину. Вот кусочек из него:


"...Я очень рад и счастлив тем, что мои стихи находят отклик среди николаевцев.

Книги я постараюсь Вам прислать, как только выйду из санатории, в которой поправляю свое расшатанное здоровье. Из стихов мне Ваших понравилась вещь о голубятне и паре голубей. Вот если б только поправили перебойную строку и неряшливую "Ты мне будешь помощником хошь", я бы мог его отдать в тот же "Прожектор". Дарование у Вас безусловное, теплое и подкупающее простотой, только не упускайте чувств, но и строго следите за расстановкой слов. Не берите и не пользуйте избитых выражений.

Их можно брать исключительно после большой школы, тогда в умелой рамке, в руках умелого мастера они выглядят по-другому. Избегайте шатких, зыблемых слов и больше всего следите за правильностью ударений. Это очень нехорошо, что Вы пишете былИ, вмести бЫли..."