# И это все о нем. О сексе.

Руслан Альбертович Белов

В сборнике представлено все, что я написал о сексе.

Это запоминается

Однажды в Каракумах, в развалинах древнего города, занимался я любовью со студенткой. Ближе к завершению акта глаза у нее выкатились, она стала кричать, энергично поддавая задом. После того, как я кончил, выяснилось, что в такой ее реации мои мужские достоинства были не замешаны - просто со стены на мое плечо спрыгнула заинтригованная, видимо, фаланга с кулак.Интересно, что в следующий раз (конечно, уже не в развалинах, а в половодье маков) тоже вышла групповуха, но уже с парочкой скорпионов, втихаря заползших на подстилку.

Эдгар и Теодора

Симпатичную кошечку и дочь шеф-повара итальянского посольства, Эдгар терминировал в одну неделю. Я с любопытством наблюдал их межвидовую борьбу со стороны.

Теодора была женщиной хоть куда, однако оба мы, весьма непохожие, твердо знали, что являемся друг для друга временным явлением. И, более того, никто из нас не сомневался, что связь наша, являясь лишь плотской, телесной, лишает нас возможности найти душе пару, найти человека, с которым приятно идти к горизонту жизни

На третий день жительства кота в моем расположении, после того, как расплакавшаяся Теодора ушла, едва появившись - новосел пометил ее туфельки за триста пятьдесят долларов, после чего их можно было лишь выбросить (сомневаюсь, что кто-то решился бы к ним приблизиться без швабры с длинной ручкой) - он уселся предо мной, горестно общавшимся с бутылкой вина, и выдал руладу: "тяя у кятяярой яя укряяден в отмяястку тяяже стяянет кряясть". Что я мог сделать с котом, цитировавшим Евгения Евтушенко? Только плеснуть ему портвейна в блюдечко, дабы поговорить по душам, уровнявшись хотя бы в содержании алкоголя в крови.

Теодора позвонила через неделю. Скороговоркой, как все итальянцы, сказала, что с утра изнемогает от нежности ко мне и тоскует по моим непосредственным достоинствам. И оттого придет лечить аналогичное мое изнеможение и тоску, в физиологическом наличии коих не сомневается, зная мой темперамент и тонкий вкус (она намекнет, так намекнет - коту понятно), придет, если я одену на это милое животное... памперс.

Посмеявшись, я согласился. Если кот хочет описать вашу девушку, он совершит это, помести его хоть в банковский сейф, совершит на расстоянии, сделав обоняние, столь важное в чувственной любви, невыносимым. А памперс - это надежная штука, особенно если надежно закрепить его с помощью пассатижей достаточно толстой медной проволокой.

В назначенное время зазвонил колокольчик, я приоткрыл дверь, и тут же в квартиру проникла изящная белая ручка Теодоры, элегантно сжимавшая памперс для младенцев среднего возраста. Едва я принял его, дверь со стуком захлопнулась.

Кот лежал на кровати и смотрел на меня пристально, как на существо несмышленое и собирающееся совершить тяжкий грех.

- Понимаешь, я должен это сделать, - сказал я, приближаясь к нему, как к зверю, схваченному ловушкой, но, тем не менее, дееспособному. - Ты же кот, ты должен меня понимать. И вообще, мужская солидарность - не пустой звук. Тебе еще предстоит в этом убедиться в марте, а он не за горами.

Эдгар молчал. Я повертел в руках памперс, прочитал надписи и воскликнул: - Эдик, милый! Так это ж памперс для кошек! Понимаешь, для кошек, то есть лично для тебя!

Эдгар отвернулся. Подозреваю, ему, несомненно, ищущей натуре, хотелось походить в приятно шуршавшем памперсе с красивыми голубыми цветочками, лишь потому он дался мне в руки и почти не дергался, когда я плоскогубцами закручивал проволоку.

Теодора в тот день превзошла саму себя. Видимо, ей, раскрепощенной уроженке Запада, нравилось, что за нашими играми внимательно наблюдает живое существо мужского пола (я оставил кота в спальной, чтобы вовремя пресечь попытку освобождения - в том, что он ее предпримет, сомнений у меня не было).

И зря оставил, надо было запереть его в изоляторе: в самый волнующий момент Эдгар молнией запрыгнул на плательный шкаф, стоявший у самой кровати (видимо, для того чтобы видеть лучше наши камасутры), и ваза, теткин подарок на тридцатилетний мой юбилей, дорогая старинная фарфоровая ваза времен императрицы Цыси, стоявшая на нем, упала. Меня спасло то, что я был снизу, а вот Теодору слегка контузило.

Очувствовавшись минут через сорок, она ушла с перевязанной головой, ушла, проворковав, что так хорошо ей никогда не было, и потому в следующий раз она непременно принесет с собой точно такую же вазу.

Услышав это, я прямодушно подумал, что ударное воздействие вазы усилило оргазм (о чем-то подобном я читал - в журнале для мужчин или Спид-инфо, не помню), - но потом сообразил, что коту объявлена война, и у меня появилась возможность насладиться ее перипетиями. Вожделенно потерев руки, я, кликнул кота; когда он притащился, шурша памперсом, освободил его от последнего (накопитель урины увеличился в размерах раза в два), и за злостное хулиганство и неуважение к частным памятникам старины приговорил к часовому заключению в холодных краях, а именно в холодильнике (после появления Эдгара в доме в нем вешались мыши).

Через день Теодора появилась с подгузником, кипрской фаянсовой вазой с амурами и аппетитным антрекотом в красивой хрустящей упаковке, перевязанной кроваво-красной ленточкой. Упаковав Эдгара в первый, я впустил девушку в квартиру. Расцеловав меня, она презентовала коту антрекот, который на самом деле, - я сразу догадался, - был ни чем иным, как антикотом с сильным запахом валерьянки, напичканным небольшими тончайшими иголочками. Принципы не позволяли девушке требовать изгнания домашнего животного на безжалостную улицу, однако ничего против его умерщвления по месту жительства они не имели.

Убедившись, что Эдгар начал жадно есть, Теодора побежала устанавливать вазу на плательный шкаф. Я же принялся с любопытством наблюдать за трапезой и через три минуты крикнул в сторону спальни: - Федя! - А сколько иголок было? - к тому времени на котином блюдечке их лежало пять.

- Восемь... - ответила Теодора, то есть Федя, появившись на кухне в новом белье.

От ее вида у меня, естественно, "в зобу дыханье сперло". Когда дыхание восстановилось, и глаза нарадовались, мы уселись на диван рядышком и с любопытством уставились в самозабвенно умывающееся животное. Оно казалось воплощением здоровья и долголетия.

- Ты уверена, что восемь? - спросил я, устав обозревать довольную кошачью рожу. - Смотри, он и не думает колеть.

Эдгар, обидевшись грубому слову, ушел.

- Ну, не восемь, а восемь предметов. Не хватает трех ежиков, по совету моей приятельницы из "Гринпис" мне их скрутили в металлоремонте из тонкой стальной проволоки.

- Ну ты даешь! Кошек так не изводят, только собак.

- Но он же съел их! И вообще, тебе не кажется, мы не тем занимаемся?

Она подняла грудь, повела ее кругом, и мне, мгновенно прозревшему, явилось ее лакомое нежное тело, приправленное дезодорантами и изысканным бельем. Мгновенно зажегшись, я схватил девушку на руки, побежал в спальню, бросил на кровать - она взвизгнула - и упал сверху.

Теодора вновь превзошла себя. Глаза ее, наполнившиеся влагой, блестели, она кричала что-то по-итальянски, совершала такие бешено-согласованные движения, что я кончил в три минуты.

Потом она плакала, а я чувствовал себя законченным суперменом. Чувствовал, пока не понял, что девушка плачет не от счастья, а от боли.

Догадка сверкнула в голове искристым электрическим разрядом. Еще не веря ей, я перевернул Теодору на живот и увидел три ежика, изготовленных в металлоремонте для мучительного внутрикишечного убиения моего кота. Я вешу килограммов восемьдесят пять, и ежики вошли в нежное девичье тело намертво, как таежные клещи.

- Бог не фраер - он все видит, - только и мог я сказать, направляясь в ванную за пинцетом.

Служебный роман (история, рассказанная на пляже)

Смирнов достал сигарету, закурил. Солнце закрыло большое облако, и стало совсем хорошо.

- Это долгая история... - начал он, расположившись удобнее. - Как вы уже, наверное, догадались, я не женат, уже который раз не женат. Нет, я, наверное, женился бы, если бы не Жанна Сергеевна...

- А кто она такая? - не смог вытерпеть паузы Роман Аркадьевич.

- Жанна Сергеевна - начальник химической лаборатории нашего института. Вы не представляете, какая это выдающаяся женщина...

- Красивая?..

- Красивая - это мало сказать... Красивая, породистая, сексапильная, умная, добрая, остроумная, находчивая, строгая... Прибавьте ко всему этому еще родинку над правой грудью, интимную такую, малюсенькую родинку... И крохотный изюмистый шрамик точно там, где брахманы себе кляксу ставят. Все у нее, короче, по теме, хоть и одевается безвкусно и бижутерию копеечную любит. Короче, вцепилась она в меня своими этими клешнями, ну, кроме бижутерии и желтых штанов, конечно, и ни туда мне, ни сюда. Как почувствует, что у меня на стороне интимные отношения образуются, так сразу цап-царап. Пригласит к себе в кабинет, к груди прижмет, поцелует жарко, нальет коктейля из своей органической химии, запрется на ключик, и час я на облаках... Да таких облаках, что неделю после них ни о чем и мечтать невозможно. После нее любая женщина на полдня как воздух невидимой становилась...

- Ну и женились бы, если она такая...

- Конечно, женился бы... Но она замужем, и муж - инвалид. Представляете, на собственной свадьбе позвоночник сломал и обездвижил навеки. Спускались они из ресторана к машине с куклами на капоте, так он то ли запутался в ее шлейфе, то ли нога в бантик на подоле попала, то ли просто в глазах ее утонул своим жениховским вниманием - и бряк на ступеньки. Жанна Сергеевна всегда навзрыд плачет, когда об этом рассказывает. Они даже не спали не разу, представляете?

- А втроем жить не пробовали?

- Как же не пробовали! Пробовали... Неделю я продержался...

- А почему всего неделю?

- Ну, вы же знаете, у человека, если одно чувство отключается, то другое обостряется...

- Да, знаю, - грустно покивал Роман Аркадьевич.

- Так у Владислава Андреевича слух и обоняние обострились... Он своим носом все слышал. Разденется Жанна в соседней комнате - он слышит. А как не слышать - запах-то у нее ой какой! Божественный...

Смирнов, недавно прочитавший "Парфюмера", прикрыл глаза, медленно втянул в легкие воздух. Ноздри его трепетали от вожделения.

- И все по-своему пахнет, - продолжил он мечтательно. - Ручка, животик, груди... Да, груди... Одна, знаете ли, лесной земляникой чуть-чуть, а другая вовсю майским вечером. А как все остальное! Вы понимаете, что я имею в виду... Полуобморочно, сладко полуобморочно... О, Господи, что же я так разоткровенничался? Я вас не шокирую своей открытостью? Не кажусь беспринципным?

- Да нет, - пожал плечами Роман Аркадьевич, немного недовольный тем, что Смирнов завершил свои интимные реминисценции. - Вот только я не пойму, как вы от этих запахов ушли? Не хотели мучить инвалида?

- Инвалида... - повторил Смирнов, неприязненно скривив губы. - Однажды утром, когда она его на утку сажала, этот инвалид, желчно улыбаясь, рассказал, что между нами в прошедшую ночь было. Куда я ее целовал, куда она меня, что она делала, что я, и сколько. Да так подробно и с деталями, как будто своими глазами все видел. А ведь от нашей с Жанной спальни до его спальни - метров десять с тремя поворотами и тремя дверьми... Короче, не смог я интимной жизнью под наблюдением жить, не смог на него, несчастного, смотреть - на ужин она ведь его выкатывала, и он ел меня, глазами ел, - не смог жить жалостью, и ушел, малодушный и сам себе противный.

- Я вас понимаю... - проговорил Роман Аркадьевич, находясь мыслями и обонянием в доме Жанны Сергеевны. - Но вы все время уходите от истории с крабами.

- Ничего я не ухожу. После ухода от Жанны, я взял отпуск и уехал в Железноводск водички минеральной попить от такой нервозной жизни. И там познакомился с саратовчанкой Ларисой. Они с Жанной были как лед и пламень, как плюс и минус, в общем, были диаметрально разными. Нет, не подумайте, Лариса тоже была красива, сексапильна, породиста, умна и добра, но как-то по-другому. Жанна, знаете ли, больше снаружи красива была, а Лариса вся изнутри светилась...

- Почему вы говорите о них "была"? Они умерли? - округлил глаза Роман Аркадьевич.

- Да... Одна фактически, а другая виртуально, - почернел Смирнов и, торопливо закурив, продолжил:

- Короче, влюбился я до потери твердости голоса. Вы не представляете, как мы гуляли по окрестностям Железноводска. Целовались на скамеечках, лицо к лицу вино вкусное в кафешках пили... Пили, пьянея от любви, в чащи уходили, кизил кушали из ладошек, рука в руке шли, решали, сколько мальчиков заведем, сколько девочек, куда отдыхать будем ездить... Потом в Москву я ее увез. В свое Люблино. Вы не представляете, как моя холостяцкая квартирка преобразилась! Она вмиг все переставила, с моей помощью, конечно, занавески повесила, все вычистила. Я и вообразить не мог, что мое гнездышко может превратиться в Эдем, тем более, я, честно, говоря, считал его весьма уютным и хорошо приспособленным, как для умственной, так и фактической жизни...

- А как Жанна Сергеевна?

- Когда отпуск кончился - в науке он длинный, тридцать шесть рабочих дней - и я пришел на работу, все счастье мое прекратилось. Жанна Сергеевна увидела меня и, сразу все поняв, потащила в свой кабинет и там сказала, что отравится ядом, если я от нее уйду. И мужа своего отравит, чтобы в богадельне не жил.

- Да, запахи там, не позавидуешь...

Смирнов покивал замечанию и продолжил:

- И стали мы опять втроем жить - я, Лариса и Жанна...

- Втроем?!

- Ну да. Лариса, правда, об этом не знала. Ничего, справлялся, тем более, в химической лаборатории с этими короткохвостыми раками работы стало много, и Жанна Сергеевна большую часть себя отдавала банкам, склянкам и прочим ретортам... Я уже говорил, что в тот самый момент наш институт вплотную занялся изучением особенностей памяти короткохвостых раков, то есть крабов. Навезли их - вагон и маленькую тележку. Они по всем коридорам и комнатам туда-сюда лазали, в шкафах одежных на рукавах висели, сухари и печенье с чайных столиков воровали и даже в холодильники залазили. Короче, везде они были - маленькие и большие, серые и коричневые. И как-то в пятницу я одного маленького домой в кейсе принес. Он как таракан в него заскочил, я не заметил и принес. И зря, надо было его в сугроб вытрясти, чтоб замерз до смерти...

Смирнов замолчал, закурил сигарету и сразу же о ней забыв, напряженно уставился в горизонт.

- А что он у вас наделал?

- Ничего он не наделал. Ел мясо, как лошадь, бегал туда-сюда, на занавесках висел. В ванну прыгал... И смотрел, паразит, смотрел. А нам с Ларисой хорошо было, мы часто этим самым занимались. На полу, на кровати, на диване, в прихожей, в ванной... А он сядет удобно так, чтоб все видно было, и смотрит, смотрит, глазками своими крутя. Иногда я даже кончить из-за этого никак не мог...

- Ну, краб тут, скорее всего, не причем. Если вы по три раза на дню этим занимались, да еще, хм, в лаборатории на полставки, то, скорее всего, дело именно в этом.

- Воможно...

- Дак что было дальше?

- Дальше крабы в институте начали один за другим дохнуть от какой-то неизвестной аденовирусной болезни. А мы как раз вплотную подобрались к решению задачи съема информации с памяти короткохвостых, точнее, эта задача была уже решена и решена, как ни странно Жанной Сергеевной. Это она придумала помещать крабов в атмосферу, содержащую пары этилового спирта, да, да, этилового спирта, не смейтесь - все великое просто, а иногда и вульгарно. Короче, задача съема информации была решена, как всегда, случайно - мензурка со спиртом разбилась, и капелька его попала в камеру цифрующего датчика, и оставалось только научиться записывать ее и выводить на периферию.

И тут такое дело - сплошной падеж всех подряд короткохвостых. И надо же - зимой! Отечественные крабы все окоченели в зимней спячке, а купить зарубежных мы, сами понимаете, не могли - институт, хоть и номерной, но долларов в кассе не было ни одного. И надо же было дернуть меня за язык! Представляете, на Ученом совете я предложил коллегам пожертвовать науке своих домашних крабов - к тому времени они уже у всех сотрудников жили, и даже у их родственников и соседей.

Вы не представляете, какая буря поднялась - многие уже сжились со своими короткохвостыми меньшими братьями, имена им дали, своего я Гошей назвал. А один научный сотрудник, как сплетничали в коридорах, даже разводил их на продажу, то бишь на мясо - представляете, всю кухню аквариумами сверху донизу уставил и разводил. Не знаю, сколько он там зарабатывал - жадность - это жадность, ей деньги в принципе не важны, но отслюнил он одного дохлого крабика без одной клешни. Но все остальные принесли вполне приличных, некоторые, конечно, со слезами на глазах, но принесли, после дезинфекции институтских помещений, естественно. К вечеру следующего дня целых сто девяносто семь штук набрали...

- Вы опять уходите от темы...

- Да вот, ухожу... Хотя, что уходить - сто слов осталось сказать... А может, и меньше.

Смирнов замолчал. Он скорбел по системе Станиславского.

- Ну, говорите же, не томите! - взмолился Роман Аркадьевич.

- Через три дня Жанна Сергеевна покрылась пятнами и перестала меня замечать. А еще через день ее нашли мертвой в запертом кабинете - его пришлось взламывать. Она такую дозу цианистого калия приняла, что была вся синяя и в пупырышках. И представьте картинку: стоим мы все вокруг нее, кто в трансе, кто всхлипывает, кто бледный, как хлористый натрий, кто спиртом халявным в порядок нервы приводит, а этот научный сотрудник, ну, тот, который крабов на дому коммерчески разводил, Грум-Грижимайло его фамилия, между прочим, весьма известная научная фамилия, подходит к видеомагнитофону, нажимает кнопку...

- Ну и что? Почему вы замолчали?

- Потому что через десять секунд после этого я чуть не умер от разрыва сердца...

- А почему? Я ничего не пойму, - растерянно проговорил Роман Аркадьевич.

- Что же тут непонятного? На экране телевизора пошел трехчасовой, не меньше, порнографический фильм...

- Порнографический фильм!?

- Да. И главные роли в этом фильме играли я и Лариса.

- Как это?

- Да так! Жанна Сергеевна все вытащила из мозгов Гоши. Представляете - все. И фильм, как вы, по-видимому, подумали, был отнюдь не черно-белым, а цветным и очень хорошего качества. И это еще не все. Фильм, как я говорил, был трехчасовым, и, пока мои коллеги, раззявив рты и забыв о холодеющем трупе заведующей лабораторией, смотрели, какие мы с Ларисой выделываем коленца и позиции, я поехал к Жанне на квартиру. Дверь была заперта, но я не стал звонить, стучать, кричать, просто вызвал службу спасения, и в пять минут они вырезали замки...

- И что? Мужа она тоже убила?

- Да. Он тоже был синим и в пупырышках... Но лицо у него было довольное. Жанна, наверное, ему сказала, перед тем, как яд дать, что на том свете у них все тип-топ будет, там ведь хребтов позвоночных нет, они душам ни к чему. Увидев его труп, я бросился назад в институт с единственной целью утопить в царской водке подлейшего из подлейших короткохвостых раков. Однако ничего не вышло. Я узнал, что Жанна Сергеевна за день до смерти отправила Витю Ященко, своего лаборанта, на черноморское побережье Кавказа с приказом выпустить Гошу на волю. Зачем она эта сделала? - вы можете спросить. Не знаю. Может, потому что в его рачьей памяти был я, любимый ею человек?

Минуту они молчали, переживая драму. Роман Аркадьевич смотрел в сторону.

- Вы что затихли? Глаза отводите? - спросил, наконец, Смирнов. - Считаете меня виновником смерти Жанны и ее мужа?

- Ну, может быть, косвенным...

- Нет, вы считаете...

- Бог вам судья, - натянуто улыбнулся Роман Аркадьевич. - А что случилось с Ларисой? Вы говорили, что она умерла виртуально?

- Жадной она оказалась, и дурой к тому же, потому и умерла, для меня умерла. Больше всего на свете не люблю жадных дур, с тех пор не люблю...

- А что случилось?

- Смех и грех, а как вспомню, внутри все вянет и чернеет от злости. Представляете, через пару недель после этой истории мы с ней решили устроить праздник. На Госпремию, полученную за крабов, я купил Лоре новое белье, туфельки на высочайших каблуках, шампанского, естественно. И вот, только мы выпили по бокалу и в постельку легли, она мне говорит, вместо того, чтобы прижаться:

- Ми-и-лый, у меня для тебя сюрприз!

И давит на кнопку пульта... Вы все поняли?

- Нет...

- На наш интимный праздник она купила лицензионную кассету с порнографическим фильмом. Теперь вы поняли?

- Что-то доходит.

- Ну ладно, слушайте по буквам. Этот тип, Грум-Грижимайло, ну, который крабами торговал, никому ничего не сказав, за большие деньги продал кассету Жанны Сергеевны в видеофирму, и эти беспринципные торгаши размножили ее огромным тиражом. И надо же было такому случиться, что Лариса купила именно нас.

- Из-за этого она ушла?!

- Да. Она меня бросила.

- Вот дура...

- Почему дура? Напротив... Увидев себя на экране, она, невзирая на мою принципиальную позицию и моления на коленях, в ту видеофирму работать пошла, порнографическая звезда она теперь по всей Европе и прочей Швеции. Меня приглашали ей в пару, по всей Москве преследовали, многомиллионные контракты предлагали, но я категорически отказался. За деньги задницу показывать? Не-е-т, не то у меня воспитание.

- Мне кажется, вы правы... Я бы тоже не показывал...

Некоторое время они молчали, потом Роман Аркадьевич засобирался:

- Ну ладушки, Евгений, до свидания. Я, пожалуй, пойду, час уже с вами беседуем, жена, наверное, уже сердится...

- Да, да, конечно. И знаете, что я вам скажу на прощанье...

- Что?

- Ваша жена - я это чувствую, - в тысячу раз лучше Жанны Сергеевны. Лучше, потому что у нее есть вы и ваши дети. Любите ее больше, доверяйте, и вас минуют жизненные трагедии. И еще, вы, наверное, поняли, что я несколько привирал... описывая достоинства своих женщин. Они, конечно, были заметными, но прекрасными их делала моя любовь...

Роман Аркадьевич благодарно заулыбался. Когда Смирнов рассказывал о красоте Жанны Сергеевны и Ларисы, он испытал соблазн и вожделение несупружеской любви, ибо жена его была обычная по наружности женщина. Пожав руку Смирнову, он ушел, ни разу не оглянувшись.

- Счастливый человек, - думал ему вслед Смирнов. - А счастливому не надо ничего выдумывать - у него все есть.

Роковая женщина.

От Геленджика Смирнов шел не спеша. После ночи, проведенной в злополучном коттедже Бориса Петровича, после игры на жизнь спешить никуда не хотелось, потому что жизнь была везде.

Она, выигранная, была впереди, по сторонам и сверху, она была позади.

Он шел, наслаждался ее теплом ее красками и дыханием.

Он вспоминал, как мог переспать с двумя прелестными женщинами и получить пулю в лоб, но как все хитро повернулось боком.

Он шел и представлял гладкие бедра Валентины, ее губки бантиком, ее милую родинку, ее доверившиеся глаза.

Он видел, как они лежат рядышком, глядя в потолок на отстрелявшихся амуров, лежат после всего, лежат и думают, что делать дальше. Смирнов, продолжая шагать, мысленно обращался к ней, стоявшей, нет, лежавшей перед глазами, говорил разные слова, но они его не удовлетворяли, и ее тоже, и он начинал думать о Серафиме.

С Серафимой получалось лучше. "О, я вас хочу, мужчина!" О, Господи, чем он лучше ее? Тем, что передает этот первичный позыв другими словами? "О, сударыня! Как вы так милы, как обаятельны!" - ведь фактически это то же самое.

Нет, как не крути, она - лапушка, прямодушная и простая!

Как она целовала его!

Как стремилась получить удовлетворение, удовлетворяя. Как приклеивалась бедрами, как ласкала ими и всем другим...

Такие мысли, изливаясь в природу три дня подряд, конечно же, не могли не материализоваться. И они материализовались в декорациях газпромовского пансионата, обнесенного оборонительным рубежом в виде обстоятельной металлической ограды, буквой "П" воткнувшейся в море. За оградой неторопливо паслись новенькие с иголочки еврокоттеджи. Они, вкупе с повсеместными счастливыми рощицами, райскими цветниками, задумчивыми дорожками и многообещающими беседками и павильонами, выглядели сказочными и казались только что протертыми Божьей фланелевой тряпочкой.

Обходить сказку Смирнову не захотелось, тем более в гору до дороги, вившейся высоко в горах, пришлось бы тащиться не менее получаса. Морской конец ограды был капитально обвит ржавой колючей проволокой, но она его не остановила. Через три минуты, вспотевший, взлохмаченный, с поцарапанной щекой, он шел по вычищенному до песчинки пляжу, с интересом разглядывая простые лица низшего и среднего управленческих звеньев "могущественной естественной монополии (высшее до российских пансионов не опускается, это известно всем). Лица низшего и среднего звеньев были сосредоточенными, и лежало на них что-то божественно-простое. Смирнов не успел определить, что - его остановили два охранника в униформе. В руках у них играли дубинки.

- Как вы сюда попали? - спросил один из них, постукивая резиной по ладони.

- Как, как! Через забор перелез, - буркнул Евгений Евгеньевич, пытаясь продолжить путь.

Его грубо остановили:

- Пойдешь с нами, турист. Посидишь в подвале, может, научишься уважать права частной собственности.

- Это вы научитесь уважать законы. Это я вам обещаю.

- Какие это законы?

Смирнов без натуги выдал:

- Согласно указу Президента номер тринадцать тысяч пятьсот сорок два дефис бэ слэш восемь от третьего сентября двухтысячного года береговая зона шириной сто метров не подлежит отчуждению и может использоваться по назначению любым гражданином России, так же как и иностранными гражданами, законно находящимся в стране.

- Засунь этот указ себе в ...!

- Он давно уже там в трех экземплярах. Первый засунули на даче Ткачева, краснодарского губернатора.

Охранники заржали.

- Ну ладно, иди, остряк. Только осторожней - у того забора ротвейлер на цепи. И иди вон по той дорожке, а то на нашего Кравченко напорешься - он шуток с рождения не понимает.

Смирнов прошел полсотни метров и остановился, как вкопанный - сзади послышался сдавленный голос, показавшийся ему знакомым:

- Женя, стой!

Это был голос Ксении. Голос любви, голос женской плоти.

Приятное тепло разлилось по телу Смирнова.

Он понял - если сейчас в горах над пансионатом начнется эксплозивное извержение вулкана, если, как в греческой Помпее, западают раскаленные вулканические бомбы и посыплется пышущий жаром пепел, то все это не сможет ничего изменить. Никакие катаклизмы не смогут отменить то, что уже выстроились необходимостью от этой вдруг ожившей минуты до завтрашнего утра.

Он обернулся. Ксения, напряженно-стройная, стояла в красном, ничтожным по видимости купальнике, стояла меж двумя кипарисами, несомненными символами грядущих событий. В бездонной проруби ее глаз искрились и играли всеми оттенками черного страх, радость, будущее, озорство, неприязнь.

- Господи, неужели это ты? Глазам своим не верю!

Смирнов шагнул к ней. Она отпрянула.

- Ровно в половине двенадцатого будь у того угла ограды, там калитка, - показала рукой. - Погостишь у меня. И не надо, чтобы нас видели. И побрейся - как можно так ходить?!

Евгений Евгеньевич не успел ответить - Ксения резко повернулась (как оторвалась) и пошла по дорожке к морю. Было видно - ей нелегко уходить. Она уходила, как привязанная невидимой тягучей нитью.

Преодолев забор - банальная ржавая колючка на этот раз зацепила рубашку, - ну и черт с ней! - он уселся на горячий песок и принялся обдумывать создавшуюся ситуацию.

Предстоящая ночь с Ксенией его воодушевляла.

Воодушевляла ночь в сказочном, нет, волшебном домике.

Ночь, после который влиятельный газпромовский чиновник появиться на людях с очаровательными рожками.

Вот только обошлось бы... Один сказочный домик с коньяком и нимфами уже вышел боком.

Чуть не вышел.

Хотя, чего бояться? Дважды в одно место снаряд не попадает.

А она совсем не изменилась...

Совсем...


Когда они познакомились, Ксения служила заведующей магазином модной французской одежды и парфюмерии. Он до сих пор помнил, как она произносила слово парфюм. "Парфююм". С каким-то значением произносила, с подтекстом. С уважением к тому миру, где говорят "парфююм", и где, услышав слов "парфюмерия" морщатся, как от запаха чеснока или квашеной капусты. Прожили они около года, потом она поскользнулась на гололеде, и встать ей помог один из тогдашних принцев одной из так называемых естественных монополий. Со временем она ушла к нему. Высокая, стройная, умеющая одеваться со вкусом и чуть вызывающе, она нравилась многим мужчинам.

И не только из-за этого нравилась. В глубине ее глаз бездонно чернели самоубийство первого мужа и трагическая гибель второго.

Она похоронила всех своих мужчин, всех, кроме Смирнова.

Похоронила красотой, независимостью, твердостью, четкой определенностью чувств и моральных установок. Лишь только взяв ее под руку, лишь прикоснувшись, они теряли самообладание.

В первую их ночь, уже после всего, после всего с хвостиком, она, вся такая роковая, нависла над Смирновым:

- А ты не боишься?

- Чего не боюсь?

- Все мои мужчины умерли...

- Нет, не боюсь. Ты уж прости.

- А почему? - роковой взгляд женщины потускнел.

- Не люблю ходить строем, - улыбнулся Евгений Евгеньевич.

Со временем он понял - Ксения полагает, что смерть всех ее мужчин образует вокруг нее своеобразную ауру, которая придает ей некую мистическую экстрапривлекательность. Она пыталась заворожить ею Смирнова, но ничего не получилось - не взирая ни на что, он продолжал жить с ней как с женщиной, земной женщиной, хотя и удовлетворявшей его почти по всем параметрам. Жил и спрашивал, спрашивал, факт за фактом выуживая причины гибели двух мужей, так и не достигших зрелости.

И вот встреча.

Преисполненная значения, несомненно, устроенная свыше. Ведь только Всевышний мог организовать эти две встречи.

Сначала со Светой, а теперь с ней.

С Ксенией...

Со Светой еще понятно - он знал, что она будет в августе в Архипо-Осиповке.

А Ксения? Как она очутилась на Черном море? Ведь даже пяти-звездную Турцию и Египет она глубоко презирает?

Нет, Господь Бог, видимо, перечел их роман, и решил кое-что добавить. Для занимательности. Или что-то назидательное. Ну, а если он Сам принимает участие в текущей сцене, то можно ничего не бояться. В крайнем случае, результаты будут по заслугам.

Удовлетворенный итогом размышлений, Смирнов нашел рядом с ручьем укромный уголок, вымылся, побрился, переоделся и расчесался (первый раз за двое суток). Солнце почти уже проплавило горизонт, ждать оставалось лишь пару часов. Перекурив, он решил оставить потрепанный свой рюкзак в палаточном лагере, раскинувшимся неподалеку от места его стоянки.

Лагерь населяли студенты биологического факультета МГУ; устроив рюкзак под навесом, они напоили Смирнова зеленым чаем и накормили макаронами по-флотски. В одиннадцать он был у заветной калитки. Походив вдоль ограды, сел в траву.

Стал смотреть.

Фонари светили скупо.

С берега эпиграфом гремела Аллегрова.

"Все мы, бабы, стервы; милый, бог с тобой - кто у нас не первый, тот у нас второй".

Светлячки занимались своим делом. Мотались туда-сюда.

Замок на калитке был магнитным.

Звезды пробивались одна за другой.

Море шумело мерно.

Озиравшаяся Ксения появилась ровно в половине двенадцатого.

Увидев нежное личико женщины, насквозь пропитанное ожиданием, Смирнов решил, что изнасилует ее, как только они окажутся в прихожей.

Как только она закрыла дверь, он взял ее на руки, осмотрелся, увидел в углу прихожей кушетку, пошел к ней.

- Не надо - тут охранник спит. Сволочь он. Неси в дом.

Смирнов огорчился.

Он уже видел ноги Ксении, поднятые в сторону-верх.

Видел себя, снимающим штаны.

Видел ее влажные внешние губы. Чувствовал их томление.

Все было так хорошо, а она вставила во все это охранника с резиновой дубинкой в руке. Охранника, постукивающего дубинкой по ладони.

Да еще сволоча.

Она поцеловала его в губы. Показавшееся бесконечным приближение уст, приближение пылающих врат плоти запечатлело действительность. Яркая, приятно пахшая помада, духи, эфирными набегами требовавшие признания, легко перебивавший их запах чистого тела, наполняли замкнувшееся вокруг пространство смыслом таинства, и Смирнов выполнил просьбу.

Открывая ногой дверь в комнаты, он подспудно опасался, что гостиная и спальня окажутся такими же, как в коттедже Бориса Петровича.

Такими же, как там, где ничего не получилось.

Опасения оказались напрасными. Все вокруг было домашним. Все было, как у Ксении дома.

Оказавшись на широкой кровати, покрытой красным ворсистым покрывалом, она притянула его к себе, вжалась грудями. Весь пропитавшись алчным ее теплом, Смирнов вырвался, стал бешено раздеваться.

Она его опередила.

- А как ты здесь оказалась? - спросил он, когда они уселись за журнальный столик и закурили.

Как в былые времена.

- Миша умер, - темно посмотрела Ксения.

- Как умер?! Ему же лет сорок пять всего было? И сибиряк...

- Он застрелился.

В комнате возник дух Бориса Петровича. Он был с пистолетом. Смирнову захотелось выпить.

- Там, в холодильнике, любимый твой портвейн, а в грелке - свиные отбивные. Принести?

Отбивные он готовил, когда к нему приходила Ксения. Значит, она его ждала!? Получается так.

- Принести.

Пока женщины не было, Евгений Евгеньевич думал, зачем Ксения его отловила.

Чтобы он умер? Ну да. Два мужа погибли, теперь третий. Один он, Смирнов, портит картину. Или, научно выражаясь, статистику.

Но ведь он не был мужем?

Пузатая бутылка португальского портвейна (он терпеть его не мог - не было в нем душевной российской невыдержанности), горячие свиные отбивные изменили его настроение к лучшему.

- А почему ты не сделал мне предложения? - неожиданно спросила она, когда он отложил нож с вилкой. - Я ждала его на Новый год.

- Я знаю. Понимаешь, я был первый раз в твоей квартире, первый раз увидел твоих сыновей, французского бульдога... Все было непривычно, а в непривычной обстановке душа молчит. Я хотел об этом поговорить на Старый Новый Год, но ты уже была другая.

Французский бульдог был неприкаянным. Он влюбился в Смирнова, как только тот к нему прикоснулся, и рвался к нему всю ночь. Она его привязала

Он знал: если чья-то собака тянется к чужому, ее не любят, ее используют по назначению. Как собаку. Как всех.

- Да, я разозлилась. Я ведь уже считала тебя мужем...

Смирнов торопливо налил вина, выпил. Поморщился.

"За эти деньги можно было купить ведро замечательного прасковейского портвейна. Все сходится однако. Она считала меня своим мужем, а я - вот казус! - не умер. Черт, у Бориса Петровича было легче. У него, так, легкий психиатрический насморк, а у этой в сорок два, похоже, маразм чудным цветком раскрылся. В виде премиленькой мании.

Чепуха!

Почему чепуха? Она ведь знала, что в августе я собираюсь пройтись от Адлера до Ялты. Да, знала. И поэтому приехала в пансионат, хотя российский отдых, даже такой роскошный, ей противнее капусты.

Вот попал! И смотрит как! Как кошка на мышь. А как здорово изобразила при встрече удивление!

Надо взять себя в руки и все спокойно обдумать".

Смирнов попросился в туалет. Ксения рассказала, где он находится.

"Значит, клиническая картина такова, - усевшись, сжал он голову руками. - После смерти второго мужа ей пришло в голову, что она - уникальный сакраментально-мистический жизненный персонаж. Появился стержень, выпрямивший спину, стержень, поднявший подбородок. "Я - роковая женщина. Я - Смерть. Я беру их за руки и веду к краю, и они идут, как крысы под дудочку, и умирают, как крысы". Потом появился я. И не умер, и не погиб. Тогда этот факт моей биографии ее не озадачил - началась блестящая жизнь с бриллиантами, "Мерседесами", Ниццей и Монте-Карло. Меня она вспомнила, когда Миша умер. Вспомнила, что я жив. Ей, конечно, это не понравилось - кому охота из-за какого-то там научного сотрудника становиться нормальным смертным? И она, как вполне грамотный человек придумала, что они, ее мужчины вовсе не обязаны умирать друг за другом. И потому я не умер. Пока не умер. Потому что она, выпустив мою руку - а ведь шел я за ней к пропасти, шел - занялась Мишей. И, чтобы все поправить, чтобы восстановить свой имидж, взяла путевку в этот пансионат, через территорию которого незамеченным не пройти.

Нет, ты, Смирнов, параноик. Женщина просто по тебе соскучилась, а ты напридумывал. Хотя она действительно что-то. Эти черные колдовские глаза. Они точно ввергают мужиков в параноическое состояние.

Ладно, будь что будет. Ведь не отравит она меня? Она ведь никого прямо не убивала, только доводила?

Да, только доводила.

Черт! Даже интересно. Доведет или не доведет? Это сколько всего надо проделать по женской части, чтобы я застрелился как Борис, и пропал, как Глеб?

Он спустил воду.

Она унесла все его страхи.

Он вернулся в спальню.

Ксения возлежала обворожительною Клеопатрой, ждущей Цезаря. На ней было новое белье.

Он снимал с нее черное, а теперь все пронзительно алое.

Совсем другая женщина.

Он набросился.

Она целовала его, как сладкое прошлое.

Он вошел в нее, как в будущее.

Она, вонзив в его плечи красные длинные ноготки, закричала.

Он сдавил ее и почувствовал маленькой и беззащитной, полностью ему отдавшейся.

Потом он лежал на ее груди и слушал.

- Когда умер Миша, я вспомнила тебя. Они все отдавались мне, они делали все, чтобы я была, а ты - нет. Ты любил, ты спрашивал, ты отдавался, ты даже унижался, но что-то оставалось только твоим. И это только твое, эта твоя зарытая кость, тянула меня, до сих пор тянет. Я часто вижу ее во сне. Я вижу себя черной стройной сукой, которая лежит тенью в пустом, да, совершено пустом углу, лежит и грызет в мыслях эту твою кость...

- Ты хочешь, чтобы я умер от любви к тебе? - поцеловал женщину Евгений Евгеньевич. Было уже утро, новое доброе утро, и умирать для статистики ему совсем не хотелось.

- Да... Все женщины хотят, чтобы их мужчины умирали от любви к ним.

Смирнов понял Ксению.

Он тоже хотел бы, чтобы его женщины умирали от любви к нему.

В абстрактном смысле.

А у нее ум конкретный...

Concrete mind = бетонный ум.

- А с кем ты сейчас живешь? - решил он не будоражить себя рефлексиями. - С кем ты здесь?

Вложил ей руку меж ног. У коленок. Медленно повел вверх, пока мизинец не вошел во влагалище.

- С Мишиным заместителем, Александром Константиновичем. - На похоронах он сказал, что занял его место в Управлении. И хотел бы...

- Занять его место в твоей постели...

Мизинец наслаждался безнаказанностью. Ребро ладони голубило клитор. Он был огромным. Пальцы ласкали шелковое бедро.

- Да, примерно так. Он хороший, но немножечко жмот. Миша тратил на меня деньги направо и налево, и ему это нравилось.

Потрогала его. Как булочку. "Черствая, не черствая?"

Булочка была свежей. Мягкая, дальше некуда.

- А как ты его прикончила? - убрал руку.

- Дурак, - равнодушно констатировала. - Я же сказала - он застрелился.

- А за что прикончила?

- Еще до замужества, я еще к тебе ходила, он дал мне тысячу баксов и оставил в своей квартире с N.

Изумленно оглянул с ног до головы.

- Ты спала с ним?! - N был известен каждому россиянину, имевшему глаза и уши.

- Да. Если бы я отказалась... Да ты знаешь.

Она безучастно смотрела в потолок.

- Как здорово! - голос Смирнова стал подчеркнуто ровным. - Оказывается, я с самим N сметану месил.

- Если бы он узнал про это... Я так боялась, что ты станешь ходить за мной и умолять вернуться. За тебя боялась.

Она лгала.

- Так ты Мишу из-за этой тысячи баксов до самоубийства довела? За то, что продал?

- Не за тысячу баксов, а за семь. N спал со мной семь раз. И семь раз Миша меня бил.

- Любил, что ли?

- Да. По-своему.

Продолжала лежать безучастно. Он развел последний мостик. Отклеил бедро от ее бедра.

- Так как он все-таки умер?

- После второй тысячи и второй пощечины, я собрала вещи и уехала к себе, в Балашиху. Тебе звонила, ты сказал, что подумаешь. Не успела трубку положить, как он явился. Миша... Сказал, что застрелится, если с ним не поеду, если не вернусь. А я злая была, из-за твоего Руслика-Суслика. И, положив ногу на ногу, сказала: "Зачем стреляться? Сыграй лучше в рулетку" - у него револьвер был. Он, не говоря ни слова, выщелкнул из барабана все пули, кроме одной, крутанул и в висок стрельнул сходу. Ну, я, конечно, поехала с ним. Поспали, конечно, перед отъездом, по-особенному поспали, как в первый раз. Через месяц N пришел опять. Миша увел меня на кухню, и сказал три слова, только три. Он сказал полувопросительно: "На тех же условиях?" Ты просто не представляешь, какая тугая жизнь вокруг встала! И для меня, и для него. У меня сердце забилось, я вся прозрачная сделалась, матку даже свело, сладко так. И он тоже весь дрожал. Глаза сумасшедшие, улыбка дьявольская. Пожал мне руку неживыми пальцами - вся жизнь, видимо, в голову ему ушла - и выскочил на улицу, двери не закрыв. Ты знаешь, если бы не этот уговор, N больше бы не пришел, я ему холодно отдавалась, и спал он со мной только лишь затем, чтобы Миша свое место знал. А в тот раз, в третий, я такая была, что он сначала даже испугался. "Что это с тобой? - спросил. - Влюбилась, что ли?" Я не ответила, набросилась, целовать стала и все прочее, а видела только Мишины глаза, и как он поднимает револьвер, прижимает к виску, и стреляет. И знаешь, когда я видела, как двигается курок, я всем сердцем хотела, чтобы выстрела не было, чтобы был щелчок, как в прошлый раз. Я хотела, чтобы был простой щелчок, хотела только из-за того, чтобы это повторялось снова и снова...

- И это повторялось еще пять раз?

Он был тронут рассказом, и его рука легла на бедро женщины.

- Да. Видимо, я очень сильно хотела, чтобы это продолжалось.

- А N? Он отстал потом?

- Да. Испугался. Он знал, что Миша - третий мой покойник.

Его рука соскользнула в самое приятное в мире ущелье. Направилась к верховьям. К источнику наслаждения. Мизинец, оказавшись в нем, опьянел.

- А где он сейчас?

- Миша? В чистилище, наверное. Он был далеко не ангел, скорее наоборот.

- Нет, Александр Константинович.

Потрогала. Булка черствела на глазах.

- Его срочно вызвали в Москву, приедет только вечером. Ты сможешь остаться у меня до обеда. Но если кто-нибудь увидит тебя здесь или даже рядом с коттеджем, он тебя закажет.

Булку как распарили.

- В самом деле?

- Не сомневайся. Люди, у которых десятки миллионов, с такими, как ты, особо не церемонятся.

- Черт... Мне это нравится. Сладостно спать с такой женщиной и вдвое сладостнее делать это под высоким напряжением. Так, наверное, Миша с тобой спал после очередного выстрела в висок.

- Почему ты меня не любишь? - она не слушала.

- Я тебя люблю, очень люблю... - смешался он. - Но мне не хочется становиться твоим идеалом, не хочется, потому что не смогу. И еще я - нищий. А ты дорого стоишь.

- Ты просто боишься.

- Стать четвертым?

- Да.

- Вряд ли. Просто я другой человек. Я не стану испытывать оргазм из-за того, что кто-то там будет из-за меня стреляться, ну может, раз другой. Понимаешь, - ты только не смейся, - я чувствую себя мессией. Чуть-чуть Христом, чуть-чуть Буддой, чуть-чуть скрытым имамом шиитов. Короче, я чувствую обязанность что-то сделать. Я совершенно не знаю, что, но чувствую - придет время, когда я один, только я один поимею возможность сделать что-то очень хорошее, что-то спасительное. Что-то такое, что спасет и меня, и кучу других людей. Из-за этого, наверно, у меня нет семьи, нет рядом детей, из-за этого я хожу, неприкаянный.

Сказав, подумал: "Господи, что только человек не скажет, когда у него не стоит!"

- Обними меня, скрытый имам...

- У меня полный штиль.

- Быть этого не может, - глаза у нее засверкали. - Спорим, через две минуты ты, опрокидывая мебель, будешь бегать за мной по всему коттеджу?

- С веслом между ног?

- Да. С твердым веслом.

"Да" Ксения сказала, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Через десять минут обнаженный Смирнов, хохоча и опрокидывая мебель, гонялся за ней по коттеджу. Настиг он женщину в ванной комнате.

И тут зазвонил телефон.

Ксения слушала минуту.

Положив трубку, прошептала Смирнову, целовавшему ее груди:

- Звонил охранник. Александр Константинович будет здесь через четверть часа. Уйти без осложнений для меня, да и для себя, ты не сможешь - в это время дворники убирают территорию, а садовники считают наросшие за ночь травинки. И еще кругом телекамеры. У тебя есть десять минут на меня и пять, чтобы спрятаться.

Ровно в восемь утра за Смирновым закрылись тяжелые створки дубового плательного шкафа, стоявшего в спальной. Ключ повернулся на два оборота и исчез в кармане Ксении.

Слава богу, отделение было просторным и вдобавок женским. Он, вытянув ноги, сел на ворох белья - на трусики, чулки, бюстгальтеры, пояса. Сверху свисали комбинации, пеньюары, халаты и халатики.

Все это пахло райски.

Пеньюар, струившийся по лицу, пах ландышами.

Смирнов вспомнил Трошина. "Ландыши, ландыши, ландыши - светлого мая привет".

Вынутый из-под ягодицы бюстгальтер пах поздними фиалками.

"Нет, я все-таки фетишист". Надо почитать, что это означает. Или просто в прошлой жизни был женщиной. Нет, чепуха. Просто мама одевалась так, что все смотрели на нее раскрыв рот. И я в том числе".

Когда он вдыхал новомодный французский синтетический запах, пропитавший соскользнувшую на колени ночную рубашку, в дом вошел Александр Константинович.

Евгений Евгеньевич расположился удобнее и стал слушать приглушенные голоса и звуки.

- Здравствуй, милый! - чмок, чмок. - Что случилось?

- Все в порядке. Просто убежал от дня рождения Павла Степановича. Ты же знаешь, я не люблю дней рождения, не люблю думать о подарке, думать, подойдет ли он по цене и тому подобное... Это так тягостно.

"Жмот", - подумала Ксения и проворковала.

- Завтракать будешь? Ты, наверное, проголодался. Там, в грелке, отбивные.

- Нет, пошли спать, я по тебе соскучился.

- Иди, милый, я сейчас приду...

- Пошли... - поканючил Александр Константинович

- Мне надо заглянуть в ванную.

- Только недолго.

- Я мигом, милый.

Смирнова потянуло в сон. Он уже дремал, когда в голову пришла мысль:

- А вдруг захраплю!? Вот будет кино!

Александр Константинович вошел в спальню, встал посередине. Понюхал воздух. Сморщился.

- Фу, как с утра накурила.

Разделся. Лег в кровать.

- За что ее люблю, так за то, что у нее всегда свежее белье.

Несвежее мятое белье, с пятнами плотской любви, лежало в ногах Смирнова.

Вошла Ксения. Легла. Они обнялись, стали целоваться. Потом раздались характерные звуки. Дует согласованно двигающихся тел, в сопровождении соло матраца.

Через минуту симфония оборвалась.

- Прости, родная...

- Милый, ты же всю ночь не спал... Тебе надо отдохнуть.

- Нет, я хочу. Поцелуй его.

- Милый, я не выспалась... Видишь, круги под глазами...

- Почему не выспалась?

- Как только заснула, приснилось, что с тобой плохо. Что у тебя сердечный приступ. У тебя действительно все в порядке? Сердце не болит?

- Жмет немного...

- Так поспи, а утром все получится.

-Ладно, давай спать. И не отодвигайся, я хочу чувствовать твое тепло. Ты мне как мама.

Стало тихо. Смирнов заскучал. Попытался думать о постороннем. И увидел себя со стороны. Стало противно. "Дожил. Сижу в шкафу, как в анекдоте".

Вспомнив соответствующую историю, заулыбался.

Двое встречаются в пивной напротив входа в чистилище.

- Привет, я - Саша.

- А я - Дима.

- Ты как сюда попал?

- Да уехал в командировку. И на следующий день получил телеграмму от мамы: "Машенька тебе изменяет". Ну, сел на самолет и домой. Приехал поздним вечером совершенно озверевший - Землю бы перевернул, влетаю в прихожую - шарах дипломатом по зеркалу, влетаю в спальню, налетаю на шкапчик, и вон его в открытое окно, потом - в гостиную, а там жена, вся такая домашняя, носки мои штопает. Ну, я и умер от радости. А ты как загнулся?

- Да я в том шкапчике сидел...

Потом явился другой анекдот.

Еврей пришел вечером домой. Пошел к шкапчику переодеваться. Открыл. Стал вертеть плечики, рассматривая домашнюю одежду: "Это я не одену. На этом пятно от вчерашнего ужина. Привет, Мойша. А вот самое то".

Александр Константинович закряхтел:

- Дай мне снотворного, без него не засну.

Она поднялась, пошла на кухню.

Вернулась.

Он попил.

Стало тихо.

Через пять минут в скважину вошел ключ.

Повернулся два раза.

И явилась Ксения.

Если бы лицо ее было тревожно, или требовало прощения, он бы удрал. А оно заговорщицки улыбалось.

Она предлагало выкинуть фортель.

Поставить галочку в биографии, которая долго будет греть сердце. Совершить то, чем согреется старость.

Он схватил ее за руку, рванул к себе.

Она оказалась на нем.

Дверца сообщником закрылась.

Они почувствовали себя в гнездышке. В шалаше.

Шкаф был дубовым, и потому не трясся.

Через час Александр Константинович проснулся.

- Ксюша, где ты?

Никто не ответил.

Смирнов и Ксения спали - ночь была бессонной.

Шкаф стоял стеной. Он был мужчиной и не открыл бы дверец и бульдозеру.

Александр Константинович встал, подошел к окну. Посмотрел в окно.

- Она в это время купается... Ну да ладно. Пойду к Ивану Ивановичу, он ждет новостей. Надо его порадовать.

Оделся, ушел.

Дверца шкафа распахнулась.

Свет разбудил любовников. Они стали целоваться. Сначала сонно, потом как в последний раз. Оторвавшись, она сказала:

- Ты иди. Сейчас все на берегу. И живи. Пусть умирают они.

- Договорились.

Смирнов попытался покинуть шкаф.

- Подожди. Ты ведь любил меня? Скажи: "Я любил тебя".

- Я любил тебя, когда мы спали. Тогда ты становилась моей, и я любил. А потом, когда мы садились, ты на диван, я в кресло, я видел другую женщину...

- Да, я другая. Но с тобой я становилась не собой. И этой женщины мне часто не хватает.

- Ты и в самом деле хотела, чтобы я умер?

- Да. Я и сейчас хочу. С тобой трудно жить. Даже если ты далеко.

- Твои слова так противоречивы...

- Ты меня сделал противоречивой. Ты меня сделал грешницей. Я жила, все происходило, как у всех, а ты пришел, все выведал и сказал, что мои мужчины умирают оттого, что меня не любил отец, не любили родители и я не научилась любить. И еще ты говорил... да что говорить, ты - жесток...

- Я это говорил, потому что у тебя есть сыновья... Чтобы ты поняла, что в детей надо вкладывать душу, а то ее не будет.

- И между ними и мной ты влез...

- Как это?

- Помнишь, что ты сказал на Новый год, узнав, что из года в год я дарю им одни и те же подарки?

- Помню.

- Так вот, они все слышали. Убирайся, - вытолкнула из шкафа.

Он картинно упал на ковер.

Она не посмотрела.

Он встал, постоял, глядя на женщину, продолжавшую сидеть среди ночнушек.

Оделся.

- Ты знаешь, что должно было случиться с тобой за то, что ты променял меня на свою свинку? - раздалось из шкафа. - Я все продумала до мелочей.

Он присел перед ней. Отодвинул голубой пеньюар, чтобы увидеть лицо.

Она плакала.

Он вытер ей слезы.

- Что-то я тебя плохо понимаю. Что-то должно было случиться, ты все продумала, а я променял.

- Не дурачься. Ты ведь догадался...

- Я догадался? О чем?

- Да у тебя на лице все было написано, что ты догадался...

- Что ты хочешь со мной что-то сделать?

- Да! Ты ушел с этими мыслями в туалет, а вернулся на что-то решившимся.

- В туалете мне пришло в голову, что я - параноик. А что ты хотела со мной сделать?

- О, многое! Ты заслужил! Ты догадался, как и почему умер Борис, хотя я врала тебе, много врала. Ты понял, что привело Глеба к гибели, но не стал относиться ко мне с уважением. Я фактически убила двух человек, нет, трех - потом Димон повесился - а ты смотрел на меня как на женщину, которую приятно трахать, и которой нравиться с тобой трахаться. А потом и вовсе променял на морскую свинку. Если бы ты ее выкинул...

- Да, я многое из твоей жизни понял, даже на повесть хватило...

- Как ты ее назвал?

- "Руслик-Суслик и другие".

- "Другие" - это я?

- В основном - да. Ты должна понимать, что ты для меня одновременно и женщина, и человек. С женщиной я спал, а человека старался понять. И уразумел, что и Борис, и Глеб, и Димон все равно погибли бы. И потому ты - не хладнокровная убийца, а орудие судьбы. И более того, я пришел к мысли, что и Борис, и Глеб и Димон были по отношению к тебе орудиями судьбы. Вы все жили в своем своеобразно искривленном пространстве, Танатосом искривленном, и потому потихоньку друг друга истребляли...

- А ты не в этом пространстве живешь?

- Нет. В моем пространстве нет отцов, дающих согласие на убийство сыновей, нет женщин, убивающих мужей, в моем пространстве есть поэты с дынями в руках, поэты, которые ночью о тебя спотыкаются и падают на кулеш, оставленный на завтрак. В моем пространстве есть женщина Ксения, почти есть, потому что она проникла в него одним лишь влагалищем и чуть-чуть левой грудью, под которой я иногда чувствовал сердце...

- Трепач! Ты все превращаешь в слова.

Голос был нежным. Точки соприкосновения их миров были определены верно.

- А что ты собиралась со мной сделать? - поцеловал в губы.

- Почему собиралась? Я и сейчас собираюсь.

- Я не секс имею в виду.

- Я тоже.

- Ну так что?

- Я собиралась выдать тебя Александру Константиновичу.

- Выдать?!

- Да. Я помнила, что в августе ты собираешься пройти пешком от Адлера до Ялты. И придумала поймать тебя здесь. Наняла пляжных боев, чтобы не пропустить, если появишься, когда обед или еще что. И ты попался. Все получилось, как я хотела...

- Что получилось?

- Все. Охранники тебя видели. А придумала я вот что: на пляже ты увидел меня, воспылал и решил изнасиловать, дождался вечера, проник в дом, спрятался в шкафу... Вы бы оба умерли. Ты и Александр Константинович.

"Черт, опять изнасилование шьют! Что ты с ними поделаешь!" - подумал Смирнов и спросил:

- А почему не так все получилось?

- По глупости. Сначала захотелось побыть с тобой, потом понадеялась, что ты выскочишь из шкафа, когда он начнет меня трахать.

- А у него не получилось, и вместо трагедии получилась комедия.

- Да... И нет. Хочешь, я стану, как ты любишь?

Сердце Смирнова застучало.

Ксения поднялась на кровать, стала на четвереньки. Он не заставил себя ждать.


Через двадцать минут они прощались.

- Я рад, что ты у меня была.

- Я не была. Когда мне захочется лечь с тобой или убить, я тебя найду. А теперь уходи - сейчас явится Александр Константинович.

Она дала ему магнитную карточку и желтую куртку дворника.

Надев ее, он ушел.

Экстремальный секс

После мяса с красным соусом я размяк - такое оно было нежное, - я посмотрел, наконец, на Надежду. Глаза девушки горели откровенным огнем, огнем, обещающим тепло и сердечные ожоги, и этот огонь тщился превратить мое сердце в пепел, послушный воле ветра, то есть ее воле.

- Ночью опять полезет,- подумал я. - Набраться, что ли, под завязку, чтобы на звук, цвет и женский бюст не реагировать?

- Вы так двусмысленно на меня посмотрели, - грациозно поправив белокурые волосы, сказала она кокетливо. - Смотрите, я девушка слабая, еще растаю прямо сейчас.

Пара фужеров вина благотворно подействовали лишь на ее личико, расслабив его. Остроумию же они, судя по высказыванию, нанесли непоправимый ущерб.

- Опять ночь не спать, - вздохнул я, укоризненно глядя в глаза своей беды. - Что ты будешь делать!

- В любом случае, этой ночью нам не спать, - двусмысленно улыбнулась беда. - О, господи, если бы знали, как меня к вам тянет, как вожделею я то, что задумала проделать с вами!

- Что?

- Я хочу секса с вами. Но не тривиального секса, а секса экстремального.

- Экстремального секса?! Погодите, погодите... Кажется я начинаю понимать, почему вы в который раз незамужняя... - пробормотал я, поняв, что передо мной сидит не маркиза де Сад, а маркиза де Сад в одном стакане с графиней Дракулой.

- Вы догадливы, - угадала мысль? - Именно из него я четвертый раз вдова.

- Но ведь я не муж вам? И, невзирая на все ваше очарование, никогда им не стану, ибо сердце мое принадлежит другой, и принадлежит безраздельно.

- Вам не обязательно жениться. Я давно уже не выхожу замуж...

- Дураков нет?

- Да. Ну так как?

Я подумал и сказал: - Вряд ли я пойду на соглашение с вами. Ведь что вы мне предлагаете? Замок на два месяца в обмен на мучительную смерть! Зачем мне замок на том свете? Не понимаю.

- Ну, почему смерть? Многие мои партнеры живы, некоторые из них вполне дееспособны.

- В пределах определенной категории инвалидности?

Надежда звонко рассмеялась, закивала. Я смотрел кисло. Мне вспомнилась Клеопатра, менявшая свое красивое тело на мужские жизни. Вряд ли она была красивее Надежды. Клеопатра, как Надежда была пресыщенной.

Мне стало неловко, я спросил:

- Расскажите хотя бы, как дошли до жизни такой.

- До какой это жизни? - щелкнула она пальцами, и слуги, стоявшие позади нас, налили нам вина.

- До экстремального секса, до скуки.

- Да все само собой получилось, как, впрочем, все в жизни получается.

Надежда задумалась. Глаза ее то блестели от навернувшихся слез, то искрились неистово иссушающим огнем. Я, отметив, что девушка как никогда хороша, закурил сигару, предложенную слугой. Она откинулась на спинку кресла и, глядя поверх моей головы, стала рассказывать: - У нас был медовый месяц. Его звали Михаил, Миша, Мишенька. Вон он, висит за вашей спиной...

Мне стало нехорошо: я представил, что сейчас обернусь и увижу мертвяка - рожа красно-синяя, - висящего на мясницком крюке - в этом доме ожидать можно всего.

Надя презрительно улыбнулась страху, овладевшему моим лицом, и я, храбрясь, осторожно посмотрел себе за спину и увидел на стене большой портрет в тяжелой золоченой раме. На нем скептически скалил зубы человек средних лет, видимо, с неуемным воображением и прошедший через огонь, воду и медные трубы. Рассмотрев его обстоятельно, я вернулся в прежнее положение и стал слушать.

- Он был майор внутренней службы, настоящий мужчина, - отстранено говорила Надежда. - Воевал в Приднестровье, в Югославии, на стороне сербов. Несколько семитысячников покорил и даже один восьмитысячник в Гималаях, на Северный полюс в одиночку ходил. Как и ты, несколько книжек о своих приключениях опубликовал. Я так ему завидовала! Везде побывал, все знал, а если не знал - с пол-оборота придумывал. Например, как с Ниагары в бочке прыгал. А как говорил, как рассказывал! Красочно, с картинками и правды от вымысла не отличить. Выдумщик был! Медовый месяц предложил провести в горах Алтая... Все едут на Канары, на Сейшелы, в Турцию, наконец, а он - на Алтай. Я пожала плечами, согласилась, поехала и удивилась! Было лето, кругом голубые ели щекотали изумительно голубое небо... Если бы ты знал, как хорошо там было, как красиво, как божественно там раскрывалась душа, каким близким становилось трансцендентное! Там все такое чудесно-цветное... Голубые вершины в сверкающих белизной ледовых шапках, голубые студеные зеркала-озера, изумрудные райские лужайки с рыжими игрушечными сурками. Мы так были счастливы... Как Адам и Ева, как Ромео и Джульетта... А потом случилось это. На горной дороге, у самого перевала, мне вдруг показалось, что мы одни с ним наверху, почти на самом верху, вровень с солнцем, горевшим вровень с нами, а все преходящее, все низменное, все случайное, все кислое, все смертное, осталось там, далеко внизу, и не у речки, неслышно журчавшей, а под скалами, на них наваленными счастливым и любящим нас богом... Я все это увидела, и зашептала укоризненно: - Милый, останови, останови, неужели ты не чувствуешь, что мы должны сделать это здесь?..

Он загорелся, любой бы там загорелся, даже пресыщенный Зевс, и сказал задрожавшим голосом: - Давай, сделаем это на леднике, вон на том висячем леднике, я согласен быть снизу, - засмеялся шутке Миша, - или нет, не на леднике, а в ледниковой трещине, я же рассказывал, как в них остро течет жизнь, как жарко сердце отбивает каждый следующий, может быть, последний удар.

Я сидел напрягшись. Жизнь моя между Сциллой хорошеющей на глазах Надежды и Харибдой ее нравственного увечья текла умопомрачительно. Как когда-то... Мне вспомнилась хорошая девушка, пристально кареглазая научная сотрудница Маша... Маша, Машенька... Нет, с Машей было в Приморье, на берегу бесившегося от ревности моря, на Ягнобе была очаровательно косившая технолог Клара или учительница Татьяна с родинкой под мышкой, одна за другой работавшие в моем отряде коллекторами. Да, это была пылкая Татьяна, со сдержанной Кларой трагического финала не случилось бы...

- О, господи, как сладостно было слышать это! - прервала мои реминесценции Надежда, без сомнения, унесшаяся помутневшим рассудком туда, на далекий алтайский перевал. - Я набросилась на него, мне нужно было почувствовать его родное здоровое тело; оно, ринувшись мне навстречу, не удержало машины, она соскользнула с дороги...

Поняв, что не контролирует ситуацию, Миша обнял меня, стараясь уберечь от ударов. Летели мы кувырком метров пятьдесят, потом я потеряла сознание. Когда очнулась, увидела его лицо... Ты не поверишь, оно ободряюще улыбалось! Машина всмятку, самостоятельно не выбраться, везде кровь, все болит, и эта улыбка! Представляешь, он обнимал меня, и улыбался. Я закричала, задергалась, попыталась оттолкнуть его - ведь ясно, что конец, никто не видел падения машины, и мы умрем от голода, истечем кровью или замерзнем ночью - а он смеялся. От моих движений машина закачалась, он перестал смеяться, кажется, даже побледнел. До сих пор помню, как укоризненно качались горы в смятом оконном проеме, как прямые солнечные лучи то слепили глаза, то, уходя в сторону, оставляли нас в сумраке нашей железной могилы. Когда машина перестала качаться, Миша прижался ко мне и сказал:

- Теперь ты понимаешь, в каком мы положении? Даже легкий порыв ветра может сбросить нас в пропасть, ты видела ее снизу.

- Значит все? Мы погибнем?! - заплакала я.

Машина скользнула вниз еще на несколько сантиметров.

- Почему, милая?! Почему ты думаешь об этом, а не о том, что судьба нам предоставила случай вознестись на самую вершину чувственной любви, пусть предсмертную вершину?

- Ты с ума сошел!

- Почему сошел? Ты считаешь, что у нас есть альтернатива?

Я подумала и сказала: - Да есть. Медленная смерть... ссоры, ненависть, если умирание затянется. И боль, боль, боль...

- Ты умница! У нас с тобой есть несколько часов жизни, и мне кажется, что они будут стоить тысячелетий. Будут стоить, если мы забудем обо всем на свете кроме любви.

Ты только представь нас... - увидела меня Надежда помутившимися глазами. - Кругом клетка из искореженного железа, смертельное ее покачивание... И наши загоревшиеся глаза...

Смех и грех, да? Улыбнувшись, я обняла его, он принял объятия, впился в губы. И тут же все вокруг изменилось - я уже не видела искореженной машины, не чувствовала как битое стекло впивается в кожу, забыла, что бездонная пропасть зияет всего в нескольких метрах от нас... Это такое чувство... Оно все объяло, все поглотило, чтобы родить взамен чудесный цветок - нашу любовь. Мы оба знали, чувствовали своими существами, что этот цветок раскрылся на мгновение, чтобы оплодотворить своей пыльцой всю Вселенную, оплодотворить, чтобы она возрождалась и жила вечно. И этот туман, эта божественная пыльца, пропитала каждую нашу клеточку, и мы стали вечными, мы перестали не только бояться смерти, но и знать ее...

Она замолчала. Съела кусочек мяса, запила вином, закурила.

- Кажется, я начинаю вас понимать, - нарушил я безмолвие, чтобы не думать о последствиях автокатастрофы в горах, последствиях через много лет упадающих на мою голову.

Надя рассмеялась.

- Вы знаете, что нас беспокоило в первый из двух часов пребывания на краю жизни?

- Боль в переломах?

- Нет, боль в переломах, согласуясь с движениями тел, наоборот, усиливала наши ощущения. Нас беспокоило то, что мы никак не могли приноровить своих движений к покачиванию машины, точнее, того, что от нее осталось... Мы принимали одну позу за другой, мы смеялись, если она оказывалась более неудобной, чем предыдущая...

Неожиданно глаза ее остановились.

- Что с вами? - спросил я.

- Сейчас я поняла - то, что происходило до момента падения в самую глубокую пропасть любви, было всего лишь прелюдией. Два часа он готовил меня и себя к оргазму, который пропитал все мое тело невыразимой сладостью, и который до сих пор сидит в каждой его клеточке, сидит, голодный, как собака, сидит, мечтая лишь о том, чтобы возобновиться удесятерено... Он сделал все удивительно хорошо. Когда мы нашли удобную позу, и зверь любви сожрал нас...

Недоговорив, девушка зарыдала. Мой стул казался мне электрическим, мне казалось, дамоклов меч уже летит к моей голове, моя спина немела от пронзительного взгляда Миши, тщившегося покинуть портрет, чтобы повторить соитие, завершившееся не так, как он задумывал, завершившееся не смертью обоих, а лишь его смертью. И эта девушка, тронувшаяся с ума от любви на краю пропасти, сошедшая с ума в момент сладчайшего оргазма, происходившего в свободном падении, чувствует этот жадный взгляд, чувствует свою вину, и это чувство вины заставляет ее вновь и вновь заниматься сексом в смертельной опасности.

- Да ты прав, - покачала она головой, прочитав мои мысли по выражению лица. - Я тогда сошла с ума. Он действительно подстроил так, что мы кончили одновременно и кончать начали, когда машина сорвалась в пропасть. Невозможно описать то, что я испытала. Смерть секунда за секундой оборачивалась бескрайней любовью, и эта бескрайняя любовь обернулась будоражащим кровь и мозг равенством между любовью и смертью. Ты просто не знаешь, что это такое, чувствовать, переживать это равенство, великое и вечное. Не знаешь и никогда не узнаешь, потому что ты не смел, и потому все великие наслаждения мира останутся тобой не познанными - ты трусливо избежишь их.

В ее словах была правда. Я прекрасно знал, что такое стоять на краю пропасти и смотреть не под ноги, вниз, откуда бесконечная смерть тянет к тебе белые пальцы, истосковавшиеся по плоти, а вперед, в пространство, наполненное счастьем преодоления в себе ничтожного человеческого червя.

И еще я знал, что долгое стояние над пропастью чревато падением вследствие неосторожности, либо толчка сзади, а долгое нестояние - возникновению унизительной боязни высоты.

Но не эта правда занимала мой мозг в тот момент. Лишь только Надя сказала, как они кончили, я вспомнил один из своих бульварных романов, в котором некая героиня любила оргазмировать, падая с крутой крыши борделя в хорошо взрыхленную клумбу с мясистыми георгинами. Неужели она читала эту книгу и теперь пудрит мозги написавшему ее человеку? Да, недаром мне вспоминалась ягнобская учительница Татьяна с большой родинкой под мышкой. А если Миша читал эту книгу? И именно это книжка, кажется, "Тени исчезают в полночь", вернее, эпизод из нее, привила ему вкус к сексу в ледниковых трещинах и качающихся на краю пропасти машинах? Тогда получается, что я сам себе вырыл яму с этой стройной девушкой на дне вместо хорошо заостренного кола?

Да, так получается... Каждый человек ложится в могилу, вырытую самолично... И данную свою могилу, могилу-Надежду, несомненно, вырыл я, ведь история с георгинами имела в своем основании реальный кирпичик, вылепленный мною вместе с Татьяной, учительницей Татьяной.

...С Татьяной мы провели незабываемые полчаса на краю фигуральной пропасти, которой по силам было сожрать и двадцатиэтажное здание. Представьте мшистый уступ в скале размером с односпальную кровать, голубое бездонное небо вверху, внизу - горный поток, то бурно пенящийся, то серебристо-спокойный, вдали заснеженные клыки Гиссарского хребта. Все это, талантливо оркестрованное многоголосой рекой, посвистыванием сурков и шепотом полуденного ветерка, подвигнуло нас сорвать с себя рюкзаки, полевые сумки, радиометр, сапоги, штормовки с портянками, все остальное, - прочь! долой! - и броситься в объятия друг друга. Это было здорово, это потрясало до самой душевной серединки! То голова над засасывающей пропастью, то ноги, то бездна перед глазами, то небо...

А кончилось все отвратительно. Татьяна, эта вредная Татьяна, одной из конвульсий оргазма столкнула в пропасть свой опостылевший рюкзак с образцами и пробами.

За рюкзак зацепилась моя полевая сумка с секретными картами и аэрофотоснимками.

За полевую сумку зацепился нож на цепочке, составлявший одно целое с поясным ремнем, и, следовательно, с моими штанами.

Коллекторские штаны, как положено по субординации, Санчо Пансой последовали за начальницкими.

Я смотрел на этот демарш снаряжения маршрутной пары широко раскрыв глаза, и ничего не мог сделать, ибо был на лопатках и миллиметр за миллиметром сползал в бездну. Татьяна кончила лишь после того, как в пропасть трусливым аутсайдером скользнула кучка нашего нижнего белья. Кончив, оторвала исступленные глаза от Гиссарского хребта, как ни в чем не бывало продолжавшего пилить знойное небо, мгновенно уяснила ситуацию (моя школа!) и одним движением зада обеспечила нам безопасное положение в пространстве. Поднявшись, я убедился, что верными мне остались одни лишь портянки. Это, естественно, не могло не вывести меня из себя, и Татьяне крупно досталось, причем на этот раз я предусмотрительно занял позицию сверху.

В лагерь мы пришли вечером, пришли в портянках, превращенных в набедренные повязки, и над нами не смеялись разве что приблудившиеся собаки...

- Послушайте, Надя... - закончив реминисценции, посмотрел я озабочено на девушку. - А вы с Мишей случайно не читали моих бульварных романов? Несколько лет назад вышла одна книжка, так в ней я...

- Читали что-то, Миша читал, - сухо кивнула она, видимо недовольная тем, что я прервал ее воодушевленное разглагольствование о любви и смерти. - Нервно затушила сигарету.

- Чувствую, пропасть оказалась неглубокой, и вы выжили? - спросил я едко, обидевшись на "что-то". - Или люди из Службы спасения успели натянуть внизу прочную сетку или натаскали с соседних лугов душистого горного сена?

- Нет, машина упала на три сосенки, прилепившиеся к самому ее краю, и среди них застряла. А я упала на Мишу. Он спас меня своим телом.

- Толстенький был? - хохотнул я.

- Нет, он был поджарым, - механически ответила Надежда, глядя на портрет за моей спиной. Помолчав, продолжила, вперившись уже в мои глаза: - Если бы ты видел его мертвые глаза... Представь - наверху полная луна ночником, добела раскалившиеся звезды, а я смотрю в них, нависнув сверху. Все в них было: и счастье, и горечь расставания, и радость встречи с небытием, радость избавления...

- Как же ты выбралась? - пробормотал я рассеянно - неожиданно мне вспомнился фильм, в котором душевнобольная героиня похищает писателя с тем, чтобы он написал о ней книгу. Кстати, писатель этот не мог передвигаться, потому что ноги у него были тщательно переломаны. У меня, похоже, все это впереди.

- Перед тем, как упасть на сосны, машина ударилась об край скалы, и одно из окон выправилось так, что я смогла вылезти... Утром, меня, безумную и замерзшую, нашли на асфальте - я в бессознательном состоянии взобралась на дорогу, взобралась глубокой ночью по обрывистым скалам. Шофера позвонили папе, он прислал вертолет, через несколько часов я уже лежала в госпитале. После хирургов за меня взялись психотерапевты, подлечили так, что я о Мише напрочь забыла. А что с меня взять? Я ведь была семнадцатилетней девчонкой. И вспомнила его лишь в постели, в первую брачную ночь с Олегом Миловским...

Сказав это, Надежда приказала слуге убрать тарелку и подать десерт.

- Олег Миловский - это второй муж? - спросил я, отпив глоток вина. В чем, в чем, а в вине в этом сумасшедшем доме знали толк.

- Да. Я соврала, что о Мише не помнила из-за психоаналитиков. Просто Алик был такой. Как только я его увидела, так тотчас поняла: мужчин, кроме Алика, на свете нет. Ни одного. Потому что все остальные по сравнению с ним - ничто. Он был всех красивее, всех сильнее, всех умнее и обаятельнее. И он смотрел на меня, как на единственную женщину на Земле. Потому я его совсем не ревновала, хотя все женщины оборачивались ему вслед. Да, не ревновала, и у нас была сплошная романтика, все как в старину. До свадьбы мы лишь несколько раз робко поцеловались. Ты представляешь, я зарделась, когда он в первом нашем танце положил руку на мою попу... И он тоже, кажется, покраснел. Да, покраснел... Мы были первая в Москве пара... Обе столицы на нашей свадьбе гуляли. А утром я сказала ему, что ухожу совсем, что он мне не нужен...

- То, что произошло в постели, не шло ни в какое сравнение с тем, что вы испытали в разбитой машине?

Я вспомнил Наташу. Наверное, потому что все, что я испытал с другими женщинами, не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытал за те часы, что она была рядом. Господи, когда же я ее увижу? Увижу ли вовсе? Ее завораживающее личико? Ее манящее существо? Услышу ли ее голос, плавящий сердце? Нет, не увижу и не услышу... Это невозможно, как невозможно небесное счастье. И все из-за этого идиотского замка... Так завязнуть в нем! Странно, что я вообще ее вспомнил. Да была ли она? Есть ли на свете?

Сухой голос Надежды вмиг рассеял мои мысли.

- Да. То, что было в постели с Аликом, не шло ни в какое сравнение с тем, что было с Мишей, - сказала она отстраненно, видимо, воскрешая в памяти образы своей второй первой брачной ночи. - Я говорила, что после Миши у меня никого не было, и потому не было возможности опуститься на землю к чувствам обычной силы... Да и добрачная романтика с пыланьем щек, дрожаньем рук и признательных слов лишь навредила нам - вожделение всегда богаче и приятнее своих физических плодов.

- Понимаю. То, что вы испытали с Аликом, было похоже на оргазм в машине, как вспышка истощившейся трехрублевой зажигалки похожа на вспышку молнии.

Надя подняла сузившиеся глаза: - Не было оргазма, хотя по определенному параметру Алик превосходил Мишу, по меньшей мере, на дюйм.

Я засмеялся.

- Вы чему смеетесь?

- Да теперь понятно, почему Миша нуждался в ледниковых трещинах. Все в мире объясняется просто.

- Может, вы и правы... - посмотрела она внимательно и я, поняв, что девушка вспомнила мои параметры, решил вернуть ее мысли в прежнее русло: - Так вы и в самом деле распрощались с Аликом после первой брачной ночи?

- Нет, конечно. Вечером он позвонил и сказал, что покончит с собой, определенно покончит, если мы не встретимся для объяснений. Мы поехали в тихий загородный ресторан, и я ему все рассказала. Я сказала, что не смогу с ним жить только лишь для того, чтобы было с кем появляться на свет, вести хозяйство, ездить на курорты, рожать детей. Все это необходимо, этого требуют стереотипы и физиология, но зачем все это, если нет чувственной любви, если нет к ней искреннего стремления?

Олег меня понял. А может, и не понял, а просто необыкновенно любил. Он сказал, что без меня ему все равно не жить, и потому готов хоть сейчас ехать в Азию, в Антарктиду, к самым большим в мире ледникам с самыми глубокими в мире ледниковыми трещинами.

Я почувствовала, что он говорит искренне, и влюбилась сильнее прежнего. Да, сильнее, потому что поняла, что этот человек готов отдать жизнь за мои глаза, полные любви, за мои руки, источающие нежность...

- Психиатры это назвали бы это синдромом Клеопатры, - покивал я. - Хотите, я угадаю, чем закончился тот вечер?

- Чем? - посмотрела револьверным глазком.

- Сексом в телефонной будке на Красной площади. И последующим приводом в отделение милиции, в котором вы откупились за 200 долларов.

- На Красной площади нет телефонных будок...

- Это вы тогда выяснили?

- Да, - сказала иронично, с превосходством знатока. - А вы делали это в телефонной будке? В телефонной будке днем и в людном месте?

- Нет, конечно.

- Как-нибудь сходим. Вы с ума сойдете от ощущений. Представьте, я вас целую, упав на колени - губы мои тонки, теплы, эластичны, а мимо имярек со звереющими глазами упорно тащится с тяжелыми сумками, за одну тянет сзади дочь, тянет, пища противно сквозь слезы: "Мама, купи, купи, купи, купи!" Вы видите это сквозь стекло боковым зрением, и кажетесь себе богом, а движения стоящей на коленях полубогини, мои движения - ступеньками, которые возносят вас все выше и выше. Представьте, вы входите в меня раз за разом, восторженно входите, резкими толчками, я постанываю от вожделения того, что, может быть, следующий удар разорвет мое влагалище, разорвет матку, разорвет всю, разорвет чудовищным взрывом удовольствия, разорвет плеву жизни, а по дороге мчится скорая помощь, и в ней лежит имярек в кислородной маске, весь в боли, весь в крови, весь исколотый капельницами, весь жалкий, весь лишний, весь презираемый женой, сидящей в ногах...

Мне показалось, что Надежда вовсе не говорит, а дует в гипнотическую дудочку, дует, желая затащить меня если не в телефонную будку, то хотя бы в экстремальную кровать на трех ножках и с торчащими пружинами. Тотчас я скривил лицо неприятием скабрезности и перебил: - Ну и сколько он протянул?

- Кто? - хлоп-хлоп ресницами, удлиненными тушью на 23 процента.

- Алик. Второй муж. Всех красивее, всех сильнее, всех умнее и обаятельнее. Который смотрел на тебя, как на единственную женщину. И которого ты бросила. Потому что оргазм, испытанный тобой в первую вашу брачную ночь был похож на оргазм с Мишей, оргазм в машине, зависшей над пропастью, как вспышка истощившейся трехрублевой зажигалки похожа на вспышку молнии. Напомню, что Миша был майор, настоящий мужчина. Воевал в Приднестровье, в Югославии, на стороне сербов. Как и я, написал несколько книжек. И покорил несколько семитысячников на Северном полюсе и восьмитысячник на Срединно-атлантическом хребте.

- Ты мне не веришь... - покивала Надежда.

- Почему не верю? Верю, - наверное, я не лукавил. - Так сколько протянул Алик?

- Долго. Полгода. Мы делали это под пулями талибов в Афганистане... Целый роман можно написать, о том, как мы туда добирались, как все устроили с помощью американцев, и как они, эти дикие пуштуны, эти сексуально не раскрепощенные дикари, бесновались, видя в бинокли наши раскрепощенные голые задницы, как стреляли из гранатометов и станкового пулемета...

- Класс! Расскажи подробнее, мне интересно, я бывал в Афгане, - что-то во мне, располагавшееся ниже пояса, хотело вновь услышать звуки гипнотической дудочки. Однако Надежда, затянутая вязким прошлым, продолжала говорить, не услышав вопроса: - Потом мы делали это на Средней Амазонке, в стае пираний - помнишь шрам у меня на ягодице? Ну, той, которая чуть меньше?

Я покивал, хотя шрама в упор не помнил. Ведь до второго раза - с обстоятельной прелюдией, с тотальными ласками и повсеместными путешествиями по закоулкам тел, у нас дело не дошло. Покивал, думая: "Пираньи, конечно, это пошло, очень пошло. Для байки пошло. А сунься к ним натурально? Продерут ощущения до хребта. Видимо, правду говорит - попади я в среду "сексуальных экстремалов", да с их диагнозом, точно бы мимо пираний не проплыл".

- Рана была глубокой - рыбы лезли в нее одна за другой, и мне было больно, пока Алик туда случайно не попал ... - застенчиво улыбнулась рассказчица. - О!! Это было нечто невообразимое!

Ничего не скажешь, гипнотическая ее дудочка выдала ту еще сюиту. Видел в одном элитарном кинофильме, как герой использовал для этой самой цели только что отваренные макароны, а вот в рану на ягодице видеть не доводилось. Хотя, что они такое, эти макароны, эти ягодицы? Я пожил, вдоль и поперек жизни пожил, и потому знаю, что нет ничего лучше тривиального секса с привычно любимой женщиной. А все остальное - это так, для перебивки. Это чтобы в очередной раз понять, что самый лучший секс - это секс по-людски. То есть обычный секс, может быть, вооруженный передовыми знаниями физиологии человека и некоторыми передовыми техническими приспособлениями. А что? Ведь в XXI веке живем, не в каменном, в котором и без них обходились, потому что в каменном веке все было каменным, вы понимаете, о чем я говорю. Легко в нем обходились, просто по буквам. Ведь продолжительность жизни была лет двадцать пять-двадцать семь - только-только вождь умер, женщин своих тебе оставив, только-только до хижины последней супруги добрался, только-только во вкус вошел, чтобы, значит, по второму кругу, а уже саблезубый тигр или браток младшенький (которого ты по законам того времени женщин лишил), уже ест тебя или отпевает своим языческим способом.

...Прочитав последние строки глазами утонченного читателя, я поморщился и хотел, было, вымарать эпизод с пираньями из данного повествования, но, слава богу, этого не сделал. То есть вымарал, но не все.

"Что вас остановило? Не дьявол случаем? - можете вы спросить. - Или просто решили писать для себя, а не для среднего читателя, воспитанного бессмертными произведениями Льва Толстого, Антона Чехова, Антуана де Сент-Экзюпери, Диккенса, Марининой, Донцовой и, конечно, Серовой? Решили писать в ящик письменного стола, а не для презираемого вами среднестатистического читателя, имевшего одну супругу в одной единственной позе? И который до сих пор краснеет, услышав о существовании в природе орального секса?"

Нет. Остановили меня не дьявол, не желание эпатировать обывателя, не жажда оставить его при своих, то есть в своем спасительном футляре (о, если бы он, это футляр, у меня был, если бы родители, оберегая сыночка от жизненных напастей и сквозняков, посадили бы меня в него, разве попал бы я к Нажежде, разве знал бы я все тонкости орального и некоторых других обалденных видов секса, разве слушал бы Надежду, совсем немного меня в этом отношении переплюнувшую?

Конечно, нет. Я бы сидел в футляре, и к сорока пяти годам, став сексуально несостоятельным от постоянного сидения на простате, сидения на работе и перед телевизором, став несостоятельным от исчезновения влечения к жене - любовниц в футлярах нет, не водятся они там, - заболел бы сексуальными видами спорта: футболом (нога, мяч и ворота соответственно символизируют пенис, сперму и влагалище), хоккеем (помните, какой жест демонстрируют хоккеисты, забив-таки гол?) и может быть, баскетболом, в котором играют руками).

Так вот, остановили меня не дьявол и не желание эпатировать обывателя, а остаточные принципы, один из которых звучит так: "Что было, то было". К тому же в душе я романтик, а романтизм, как течение художественной мысли, признает все и вся - и Будду, и Геракла, и женщин, подобных Надежде, реально существующими инструментами для приближения ума к пониманию отрицательной бесконечности, то есть человека (во как!).

К тому же теперь, в нынешней моей обители, на бесхитростных моих небесах, на которых есть все, кроме рецензентов, мне стало ясно, что Надежда скорее скрывала некоторые совсем уж натуралистические эпизоды своей сексуальной жизни, чем утрировала их, и потому, чтобы и вовсе не обесцветить ее образ, я не стал ничего вымарывать.

После вульгарных пираний и крови мне захотелось хорошо прожаренной рыбы и белого вина. Подозвав официанта, я сообщил ему свои пожелания и, напоказ позевывая, продолжал слушать Надежду.

- Если бы ты знал, как Алик после этого изменился, - продолжала говорить она самозабвенно. - Он даже на Мишу стал чем-то похож. И чтобы в постели тривиальным сексом заняться - так ни-ни, полная импотенция.

- И как он кончил?

- Хорошо кончил. В свободном падении, как Миша...

- Опять автокатастрофа?

- Нет, мы прыгали с парашютом.

- Не может быть! - изумился я. - На высоте же холодно?! Минус пятьдесят! Это физиологически невозможно!

- Эта кажущаяся невозможность нас и манила. Мы так увлеклись проектом, что целый месяц ни о чем и думать не могли...

- Целый месяц?! Целый месяц вы воздерживались? Невероятно!

Тут принесли рыбу, налили вина. Я принялся есть.

- Да... Я бы не сказала, что это было легко. Но сам посуди, если бы тебе пообещали: поголодай месячишко и вкусишь амброзию, пищу богов, разве бы ты не согласился? Это было здорово, нас тянуло друг к другу, у него брюки оттопыривались, я вся мокрая была, но мы держались!

- Ты, наверное, от вожделения кончала?

- Да... У него тоже были поллюции средь бела дня.

- Увертюра что надо.

- Да, - обрадовалась она определению. - Мы тоже называли это увертюрой.

- Ну и что вы придумали, чтобы уберечься от мороза? - спросил я, подумав "Еще немного, и мой коготок увязнет".

- Все великое просто, - грустно улыбнулась девушка. - Мы придумали прыгать в пуховом спальном мешке. Правда, здорово?

- Вы залезли в спальный мешок с парашютами? Двумя основными, и двумя запасными? Представляю позу. - Подумал: "Как механистично! С пираньями и вторым влагалищем, ими сотворенным, было интереснее".

- От запасных пришлось отказаться. Нагие, мы одели парашюты, залезли в специально сшитый большой мешок, и нас с высоты четырех тысяч метров сбросили с самолета... У нас даже шампанское было и мешок изнутри ярко флуоресцировал. Было так чудесно...

- И что же его сгубило? "Ladies first"?

- Ты угадал. Купол у него раскрылся, но до земли было слишком близко. С тех пор я всегда пропускаю мужчин вперед.

Надежда поднялась и простерла руки в сторону спальни. Через неделю ВТЭК признал меня инвалидом второй категории.

Лариса

В половине одиннадцатого Диме позвонила Лариса и сказала, что через час подъедет и останется до утра.

Лариса была исключительной женщиной. Сорок-сорок два, тициановская красавица, которую немного портит лишь избыточная провинциальность и пяток лишних килограммов. Будь Дима Папой Римским или Патриархом Московским и всея Руси, он канонизировал бы ее при жизни. Без сомнения, впав в маразм, он забыл бы эту особу последней из своих женщин.

...Когда Дима узнал, что даму, в четвертый раз согревавшую его постель, зовут Ларисой Константиновной, он засмеялся: так же звали двух его скоротечных жен - вторую и третью. Из сказанного можно сделать вывод, что он четыре раза спал с незнакомой женщиной, но это не так. В момент знакомства она, конечно, назвала свое имя, но Дима пропустил его мимо ушей, и достаточно долгое время, не желая красноречивой своей забывчивостью травмировать женщину, легко обходился без него.

Лариса - это что-то. Тайфун, неколебимая скала, вечная жизнь, зеркало русской революции, чудесным образом выживший выкидыш перестройки. Первую их ночь забыть невозможно. Они договорились на субботу, на восемь вечера. К этому времени Дима накрыл стол, нажарил отбивных, все пропылесосил и даже протер полированную мебель и зеркала (и холодильник, и плиту). Шампанское было на льду - он раскошелился на французское, - огромная роза пламенела в хрустальной вазе, в воздухе витал бархатный Дасен. Звонок раздался ровно в восемь. Но не дверной, а телефонный.

Звонила она. Сказала, что не может во вторую встречу лечь в постель с малознакомым мужчиной, что надо ближе узнать друг друга, и потому завтра приглашает его на Крымский вал на персональную выставку художника N. Дима, с большим трудом взяв себя в руки, сказал, что у него накрыт стол, все, что надо, холодится, а что надо - греется, и потому она должна перестать кокетничать и срочно ехать к нему. А с постелью они разберутся по ходу дела, да, да, разберутся с помощью тайного голосования, причем ее голос, как голос гостьи, будет решающим.

Говорил Дима резко и Лариса, выкрикнув, что ошибалась в нем, бросила трубку. Злой, он открыл французское шампанское, злорадствуя, долил в него спирту, долил, чтобы опьянеть скорее. Выпив фужер, пошел в ванную и дал волю рукам.

Она позвонила, когда Дима, совершенно опустошенный, омывался. Позвонила в дверь. Открыв, он едва сдержался, чтобы не отослать гостью по известному адресу. Дело решили лаковые полусапожки на никелированных каблучках-гвоздиках - они не позволили ему (буквально не позволили) закрыть дверь и единолично заняться отбивными.

И, вот, она в квартире, сидит в кресле напротив. Дима молча слушает такое, что душа его вянет.

В Приморье, в Арсеньеве, семнадцатилетней, она вышла замуж за лейтенанта, только что из училища. Скоро он облучился, запил и к началу девяностых годов дослужился лишь до капитана, постоянно ее за это упрекая. Сына взяла в детдоме. Он вырос и стал шофером, постоянно попадавшим в аварии, терявшим груз, кошельки и мобильные телефоны. Тем не менее, женился и женился безусым на девушке, не умевшей работать и страдавшей пороком сердца. Болезнь унаследовала долгожданная внучка Настенька - "такая живая, такая непоседливая девочка!"

Когда Лариса рассказывала, как муж, уволившись в запас, ушел к другой, но через месяц приехал в инвалидной коляске, парализованный после кровоизлияния в мозг, из Запрудни (это недалеко от Дубны, там Лариса купила домик для своих домашних) позвонила невестка и, плача, сказала, что у Настеньки опять остановилось сердце - лежит вся мертвенькая, - и они не знают, что делать. Лариса разрыдалась, стала объяснять, причитая, как привести девочку в себя.

Дима сидел злой. Вот этого - чужого горя - ему как раз и не хватало. У самого полный короб и маленькая коробочка

- Знаешь, Лора, либо ты перестаешь мне рассказывать о себе, напиваешься и ложишься в постель отдыхать, либо автобусы еще ходят, и ты сможешь добраться до Измайлова и рассказать все это своей сердобольной хозяйке, дерущей с тебя сто баксов за угол и сломанный сливной бачок, - предложил Дима, когда она, отложив мобильник, принялась вытирать слезы и все такое.

- Ты жесток... - сказала, спрятав платок.

- Напротив, слишком мягок, чтобы выносить такое.

- Давай тогда напиваться, - вздохнула она и направилась в прихожую снять плащ и сапожки.

Успокоившись и поев, Лариса (к этому времени он напрочь забыл ее имя - было от чего!) рассказала, как, продав в Арсеньеве все, приобрела дом в Архангельской области, как мучилась с десятью коровами, мужем и внучкой инвалидами, недотепой сыном и неумехой невесткой, как потом его спалила, чтобы купить на страховку халупу в Московской области. Он подливал ей шампанского, и, выпив, всякий раз она удивлялась его сухому вкусу и крепости. Уже раскрасневшаяся, похвасталась, что теперь работает на хорошем окладе в Арбат-Престиже (в Атриуме, у Курского вокзала) и большую часть денег посылает в Запрудню, в которой бывает раз в два месяца. Когда с отбивными было покончено, Дима отослал гостью в ванную, и там ее вырвало от шампанского со спиртом. От негодования его едва не разорвало. Но это было еще не все. Когда они, наконец, легли в постель, Лариса стала говорить, что ничего не знает из столичных штучек, и боится его не удовлетворить. Дима стал объяснять, как делают минет - после всего, что случилось, он был ему просто необходим. И что из этого вышло?! Этот тайфун, эта скала прикусила ему член! И он неделю потом ныл, что в связях нужно быть разборчивее!

Вот эту женщину Дима сейчас ждал. Ему не было ее жаль - она была сильнее. Жаль было внучку, но сколько их, с пороками сердца? И он знал, почему она позвонила - решила в последний раз попытаться сделать все, чтобы остаться в его квартире хотя бы на полгода, пока у нее все образуется.

Дима предложил бы ей остаться - в конце концов, его всегда использовали - и жены, и остальные, - и она достойнейшая из тех, кто делал это или пытался сделать. Он бы предложил, если бы она была одна, но Боливар, его сердце, не могло вынети ее облучено-парализованного мужа, которого он видел, как живого, ее живую внучку, которая каждую минуту может упасть замертво, ее невестку, ежесекундно бьющую посуду и забывающую снять картошку с огня, ее сына, в пятый раз на дню огорошено чешущего затылок.

Лариса утром ушла. Перед уходом - за чаем - сказала, что нестарый оптовик-азербайджанец предложил ей стать русской его женой, и больше она не придет, "и не проси".

Дима ее благословил.

Он действительно хотел, чтобы у нее все образовалось. Она не уходила от жизни, как он. Она несла свой крест из-под Владивостока и донесла его до Москвы.

Дай, Бог, ей счастья.

В раю, наверное, только такие, - думал он, оставшись один. Он представлял, как хрустальным божьим утром они пьют чай "Липтон" с жасмином на златом крылечке и неспешно, с улыбкой поведывают друг другу о земных своих терзаниях, уже вечность кажущихся придуманными.


Mm G.

Она, обнаженная, лежала на траве в десяти ярдах от тропы, по которой я шел, знакомясь со злополучным островом; стройные ноги ее были раскинуты в стороны, взор устремлен в голубое небо. Пораженный, я замер. Очувствовашись от комариного укуса - откуда он взялся в этом раю? - решил скрыться в ближайшей роще островной сосны (P. insularis), но первым же шагом раздавил некстати подвернувшуюся ракушку (Helix pomatia). Та предательски шумно отметила свою кончину, и женщина подняла голову, вовсе не испуганно; впрочем, это не удивляло. Вглядевшись в ее огромные зеленые глаза, излучавшие спокойный свет, я понял, что мне ничего не угрожает, и более того, их обладательница радуется моему появлению, как радуются появлению друга или, точнее, как радовался Робинзон появлению Пятницы. Отметив, что зеленоглазая дива весьма хороша собой, я приблизился к ней. Кожа ее бедер (я стал их рассматривать, чтобы не пялиться охально на... на вагину), была нежна и шелковиста. Это меня удивило. Возьмите лупу и посмотрите на свое запястье - на нем нежная кожа - и вы увидите нечто подобное такыру, поросшему жестким волосом и покрытому глубокими бороздами. Увеличите этот такыр в несколько раз, и вряд ли вам захочется его ласкать и гладить. Но у прекратительницы моего недельного одиночества кожа бедер, да и везде, включая розовые ступни, была шелковистой. Это, вкупе с необычайной стройностью тела и легкостью его движений чудесным образом влияло на зрение, и потому женщина, несмотря на величину, воспринималась вполне мне соразмерной.

Когда я раздумывал, что делать дальше, с моря примчался игривый ветерок - этот уставший от скуки остров со всем своим кордебалетом, включавшим комаров, ракушки, атмосферные явления и пр. пр. пр. явно возжелал поставить со мной, заезжим актером, тропический по накалу водевиль. Покрутившись вокруг женщины, он завзятым купидоном переместился ко мне и, обдав лицо волшебным запахом страсти, мигом скрылся в рощице, в которой минуту назад я мечтал малодушно исчезнуть.

Волшебный запах возродившейся плоти, запах вмиг покоривший мое обоняние, происходил из ее промежности (к этому времени я, ведомый вполне определенными силами - ханжи уничижительно называют их похотью, - стоял меж ног заглавной героини завязывавшегося водевиля).

Запах насквозь пронзил меня, три месяца и шесть дней не знавшего женщины, пронзил от ноздрей до яичек, пронзил откровенностью происхождения и добрым связующим ароматом.

Этот запах... В любви его значение невозможно переоценить. В юности я не женился на Джулии Файнсмелл, неплохой, в общем-то, девушке, дочке богатого торговца ворванью и благовониями, а также владельца трех китобойных шхун, не женился из-за этого самого запаха - он был кисловат и к тому же отдавал благовониями, изготовленными на основе подпорченной амбры - торговец был скуп выше всякой меры. Другая женщина, а именно вторая жена, божественная Дебора Керкелайн, не смогла удержать меня в своей необъятной постели, не смогла удержать также из-за неприятного запаха, но секрета сальных желез. А у последней супруги, Сары Бигоуз, была неизбывная молочница, и, понятно, подышать полной грудью в позе обожаемой ею французской любви мне удавалось крайне редко. Да... Что и говорить, запахи сыграли большую роль в моей личной жизни. Хотя, если подумать, от всех своих женщин я ушел в Портсмуте, а из Портсмута так легко уйти.

...А гулливерша пахла удивительно, и я с симпатией посмотрел на то, что в простом народе метко называют лохматкой. Она была негустой, и потому не скрывала внешних губ, готовых раскрыться цветком. Я подумал, что буду делать, если они раздвинутся и откроют моим глазам обворожительно влекущую щелочку преддверия. Женщина, видимо, уловила мои мысли, и довольно резко свела ноги. Я оказался зажатым между бедрами - одна голова осталась на свободе, - и, - что таить? - немного испугался этому. Однако кожа бедер великанши излучала приятное тепло, плоть их была мяконькой и родной, и испуг быстро в ней растворился, уступив место, несомненно, приятной растерянности. Я посмотрел на женщину - она приподняла голову, приязненная полуулыбка владела ее лицом и поощряла к действию. Не зная, что делать, я решил продвинуться к нему, то есть к лицу. Ведь в приличном обществе, к коему я имею честь себя относить, знакомство завязывается лицом к лицу, а не так, как у нас получилось. Женщина, как бы соглашаясь с моими благонравными мыслями, раздвинула ноги и я, немного раздосадованный отстранением их тепла, вновь устремил глаза к ее внешним губам - они зовущее пламенели. Я подался к ним, тронул внутренние губы. Они притягивали, как изображение очага притягивало длинный нос Буратино. Поняв, что сейчас эти губы, утомленные одиночеством, раскроются и мне придется остаться один на один с клитором, размером с указательный палец сорок седьмого размера, я решил взобраться на лобок. Делать это обутым было неловко, я снял морские сапоги, и, забросив их за бедро женщины, решительно, конечно же, напоказ решительно, схватился обеими руками за пряди волос и пустился наверх.

- О-о-й, - послышался тут же сдавленный смешок, - больно!

Такая чисто женская реакция расстроила мои действия, и левая нога, скользнув по внешней губе, провалилась во влагалище.

От неожиданности я чуть было не разжал рук. Однако опыт скалолазания, приобретенный мною после памятного бегства из подводных казематов острова Ту, помог, и я удержался, хотя женщина вздрогнула баллов так на шесть по шкале Рихтера. Осторожно вытащив ногу, я хотел, было, продолжить движенье наверх, но она, не пуская, уперлась ладошкой мне в голову. Ладошка была раз в десять больше моей, но это не охладило чувства противления, напротив, оно разгорелось костром. Охваченный им, я поднял голову и куснул обидчицу в самую линию жизни. Господи, кожа ее была столь нежна, нежная ладонь розово просвечивала, и потому зубы мои немедленно разжались, и укус тотчас гусеницей обратился в чудесную бабочку поцелуя.

Поцелуй, конечно, возымел соответствующее воздействие, в результате коего я оказался тесно прижатым к тому, от чего пытался бежать.

- Что делать?! - судорожно думал я, всем своим телом чувствуя жажду ее ненасытных губ, представляя, как у меня встанет, и как она этому засмеется и назовет меня милым и смешным комариком.

В трудные минуты я редко теряю самообладания, с детства следуя первому императиву бродяг и авантюристов: "Испугался - погиб". Этот настрой помог найти решение: я трупом обездвижил. Так, было мне известно, в минуты опасности поступают некоторые мелкие животные, одному из которых я по воле судьбы уподобился.

Подумав, что со мной что-то нехорошее случилось, хм, партнерша поднесла меня к лицу, распахнула ладонь. Липкий от секрета бартолиниевых желез (именно они увлажняют стенки преддверия влагалища - это мне было известно из книг, на "Эксельсиоре" заменявших вашему покорному слуге общение с женщинами), я, приподнял голову, посмотрел. И тут же красота моей обладательницы, ее совершенство, ножом вошли в мое бешено бьющееся сердце.

- Итак, я вновь игрушка женщины, - подумал я, оглядывая свою грудь с прилипшими к нему волосками с лобка своей обладательницы. - Что делать? Получать удовольствие? А почему бы и нет? Тем более, это удовольствие по многим статьям обещает стать уникальным?

Я улыбнулся, вспомнив фразы, любимые Круглым Джоном, нашим коком, коком, кормящим теперь, увы, не матросов, но рыб. Любитель крупных гладеньких женщин, он часто повторял мне, ценителю изящности, что "хорошей женщины должно быть много" и "качество женщины напрямую зависит от количества ласкательной поверхности". Взгляд мой обратился на обладательницу поверхности, способной дать любой дюжине очаровашек сто квадратных дюймов вперед. Красивая, притягательно непорочная, да, да, несмотря на все, непорочная - смущение, смешанное с желанием его преодолеть, удивительно живило ее глаза, глаза цвета моря, решившего отдаться крепкому ветру страсти. Ну, великовата чуть-чуть. Раз в десять с гаком. Но я ведь никогда не испытывал чувства неполноценности, общаясь с высокими женщинами? С высокими... А как мы будем разговаривать? Ведь любит женщина ушами. Услышит мой голос, покажется ей высоким? То есть комариным? Как и пенис?

Рука моя инстинктивно сокрыла соответствующее место личной комплекции. Женщина, мягко улыбнувшись, плавным движением переместила меня на грудь. Присев меж двух персей, я ошеломленно покачал головой - они, даже осевшие, были вровень со мной. Сладив с необычными ощущениями, прилег на одну из них. Она, теплая, родная, услужливо подалась, услужливо и символически подалась, как бы принимая меня в себя, в свое лоно. Улыбка женщины стала загадочно-туманной, рука потянулась к груди, той, на которой я расположился. Стала разминать сосок, нежно розовый и небольшой, относительно, конечно. Это заводило, и я не смог не заняться вторым соском. Переместившись к нему на четвереньках, стал нежно щекотать языком и целовать. Женщине это понравилось, и я, поощренный этим, принялся его страстно посасывать. От этого у меня развилась сильная эрекция. Сняв спешно исподнее, я обхватил грудь женщины руками и, продолжая ласкать сосок, стал угождать члену движениями тела.

Женщина застонала, вожделенно двигая задом, затем, прошептав:

- Напрягись, напрягись всем телом, - схватила меня за ноги и понесла через небо, конечно же, к оголодавшему своему влагалищу.

Поняв, что произойдет через мгновение, я напрягся, почувствовав мою готовность, она вогнала меня в самую свою середину.

Свет дня померк - я оказался там, куда всю свою сознательную жизнь стремился, правда, стремился всего лишь сердцем и крайней плотью. И вот, я весь там, в склизкой пещере. Я, всем своим нутром бывший членом, стал им фактически.

Все в жизни проистекает закономерно. В детстве, оставленный родителями, я не научился подчиняться обстоятельствам, а обстоятельства мужчины - это, прежде всего, отсутствие женщины, способной удержать, способной замкнуть весь мир в одну себя. Ни одна из них не могла удержать меня. После очередного разрыва я опускался в пропасть, чтобы, полежав на самом ее дне, вновь приняться искать выход - женщину, которая дарит счастье, придвигая к тебе плошку с овсянкой, которая заставляет смотреть лишь на себя, а не на каждый уходящий из Портсмута корабль, уходящий на край света. И вот, когда невиданных концов света не осталось, когда оставлены сотни женщин, когда последний корабль, мой старый "Эксельсиор", разбит в щепы, когда последний друг зарыт в прибрежный песок на радость прибрежным крабам, появляется она. Мы одни на этом острове, и я в ее власти, я в ней, в ее влагалище. Что ж, жизнь продолжается...

Все прошло хорошо - мы кончили одновременно. Бурно и сладко. Бурно и сладко, потому что я, тертый всеми частями света заклятый авантюрист, не испугался. Умея с детства задерживать дыхание - для моряка это необходимо, и зная из журналов определенного содержания, что длительная задержка дыхания многократно усиливает оргазм, я вошел в роль и исполнил ее, по словам партнерши, просто восхитительно.

...Спустя некоторое время, когда мы вполне привыкли друг к другу, я, терзаемый дурными мыслями, сбивчиво сказал, что нашел подходящее дерево и хочу сделать лодку, с тем чтобы покинуть остров навсегда.

Как это было, расскажу подробнее.

...Мы, утомленные любовью, с каждым днем становившейся все безумнее и безумнее, лежали на пляже у самой воды, и я рассказывал, как бежал с острова Ту-Ту, основной достопримечательностью которого была религия, священнослужители которой в прямом смысле этого слова продавали верующим путевки в загробный мир, воспринимавшийся ими в виде благодатного острова, застроенного отелями.

- Неплохая религия, - сказала она, сладко зевнув. - Там, наверное, никто не боится смерти.

- Разумеется. Но всю жизнь они вкалывают с утра до ночи, чтобы купить больше звезд, то есть путевку получше.

- И ты сбежал, чтобы не вкалывать с утра до ночи?

- Нет, не из-за этого. Понимаешь, я - моряк... И без моря жить не могу...

Она молчала, и я продолжал врать:

- Знаешь, я уже присмотрел дерево... Саппановое, из семейства цезальпиниевых. Из него получится неплохая посудина. Вот будет приятный труд! - ведь это дерево пахнет фиалками...

Она, разместив в сознании услышанное, отвела взор от красного закатного солнца и пристально посмотрела мне в глаза. Ясно прочитав в них давно тревожившие меня мысли, проговорила:

- Значит, ты хочешь оставить меня...

- Нет, но... - посмотрел я беспомощно на женщину, безраздельно владевшую и моим телом, и - что скрывать? - сердцем, в нем бившемся, давно бившемся для нее одной.

- Что но?

- Понимаешь... Я боюсь... Ты такая...

- Понимаю...Страстная?

- Да...

- Не надо этого бояться, милый. Видишь ли, я - пуританка и...

- Что и?..

- И... не приемлю анального секса... Ты ведь этого боялся?


Сейчас у нас два замечательных мальчика и девчонка. Они носят меня на руках.


Я - маньяк

Стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью дней, как во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что-нибудь на куски...

Герман Гессе "Степной волк"

1. Бес.

Тогда я работал в небольшой аудиторской компании на скромной должности. У меня все было, была квартира, раз в неделю ко мне приходила женщина, раз месяц я ходил в ресторан, раз в год ездил на море.

Женщина моя мне не нравилась - у нее неприятная большая родинка под мышкой и плохие дезодоранты. Зато с ней не было никаких проблем - она приходила в субботу поздним вечером и уходила утром, когда я еще спал. Ресторан мне нравился, но только тем, что официанты знали, что от меня ждать, а скрипач - что ждать нечего. Единственно, чем я жил, так это поездками на море, на свободу. Они были прекрасны, но быстро проходили, и приходилось ехать домой, как в чужую жизнь, как в тюремную камеру.

В то утро - был понедельник - я увидел в вагоне метро женщину лет двадцати семи, необыкновенную женщину. Это была моя женщина - все в ней с первого взгляда бесконечно мне понравилось. И прекрасное лицо, уверенное, но не спесивое, с удивительными зелеными глазами; и гордая шея, заметная грудь; и стройные ноги в обворожительных туфельках на высоких каблучках, и дорогое, но скромное платье. На кольцевой в вагон ринулась толпа, и так получилось, что мы стали рядом. Еще как рядом! Ее тонкие духи кружили голову, объединяли общим пространством, ее локоток упирался мне в грудь, моя левая рука прижималась к теплому ее упругому бедру, ее рыжеватые волосы, колеблемые струями воздуха, касались моих щек, шаловливо щекотали нос...

Я, скованный строгим воспитанием, стоял, украдкой посматривая. Стоял, сникая душой, стоял и думал, что никогда такая женщина не протянет мне доверчивую руку, и никогда мы не пойдем с ней в одну сторону, в уютную нашу квартирку, не ляжем в нашу постель. И никогда такая женщина не подарит мне искренних слов любви и нежнейших прикосновений.

Мысли эти, разумеется, расстроили меня, но не особенно, ведь приходили они ко мне, по меньшей мере, раз в полгода - в столичном городе много прекрасных женщин, и многие из них ездят в метро. Посему, выходя из вагона на своей остановке, я уже думал об отчете, который в тот день кровь из носу нужно было закончить. В зале, импульсивно обернувшись, я увидел, что всколыхнувшая меня женщина идет следом. Сделав вид, что рассматриваю вывеску с названиями улиц, я пропустил ее вперед. Она взошла на эскалатор, оглянулась, конечно же, не заметив меня, стоявшего несколькими ступеньками ниже.

Да, я стоял несколькими ступеньками ниже. Я ездил в метро, одевался, как бог пошлет, был рядовым служащим с рядовыми мозгами, а она была богиня, по стечению обстоятельств спустившаяся под землю. Украдкой, я рассматривал ее нежную кожу, изумительные ноги, впивался глазами в гвоздики каблучков, и желание обладать ею овладевало каждой моей клеточкой. Я смотрел на нее и вспоминал свою женщину, Тамару, недалекую, не умевшую себя подать, и жившую со мной лишь потому, что полагается с кем-то жить.

Третью неделю Тамара не приходила - отдыхала в Турции то ли с подругой, то ли с матерью - и третью неделю у меня не было женщины. В который раз разозлившись на нее, своей поездкой нарушившую мой привычный уклад жизни, лишившую меня привычной опустошенности, я принудил себя не смотреть на незнакомку.

Не получилось. Напротив, оставшись наедине с собой, приковав зрение к ребристой ступеньке эскалатора, я оказался во власти чувств, неведомых ранее, чувств, готовых разорвать меня и мир в кровавые клочки. В паху распалялась неуемная жажда соития с высшим существом, руки стремились схватить это невозможно лакомое тело, повалить, не важно куда - на землю, в грязь, на ступеньки эскалатора, - и, сорвав платье, позволить обезумевшей крайней плоти вогнать в него похоть, освободить ее победными движениями.

Тут глаза мои вновь впились в ягодицы женщины, стесненные упругой тканью; я живо представил, как насилую ее, как это прекрасно, как несопоставимо с тем, что давала мне любовница, ненавистная моя любовница, давала, фальшиво постанывая. Не знаю, чтобы я сделал бы в тот момент, что сделал, если бы троица молодых парней не встала между нами. Один из них рассказывал в полголоса сальный анекдот; когда он эффектно кончил, я засмеялся вместе с ними, засмеялся в попытке хоть как отгородиться от своего наваждения.

Все кончается, кончился и эскалатор. Сойдя с него, я осмотрелся, и женщины в толпе не увидел - видимо, последние ступеньки она прошла. Подумав с облегчением: - Вот и славно, - вышел на улицу.

Стояло светлое утро, умытое коротким ночным ливнем, голубое небо неторопливо пасло кудрявые свои облачка, чистые лицами люди шли по своим делам, покупали билеты в театр, сигареты и кулинарные книги. Вместе с ними я постоял у прилавка, заваленного дешевым женским бельем и, решив, что Тамаре надо прикупить что-нибудь эдакое, кружевное и распаляющее, - авось, станет желаннее, привычной дорогой направился на работу. Когда в голове ничего не осталось, кроме отчета, который нужно было написать вчера, увидел ее. Она шла впереди, метрах в семи.

Как она шла! Как женственны были ее движения, как уверены, как она поворачивала гордую головку, чтобы рассмотреть что-то заинтересовавшее! Я весь сам в себе и ней растворился - ничего в мире не осталось, кроме этой женщины и моего зрения! Но что это?! - вдруг испуганно екнуло сердце.

Я увидел небольшое белесое пятно на телесных ее колготках, чуть ниже подола.

Господи, это засохшая сперма, конечно, сперма! Она ночевала у своего растакого мужчины, и утром, расставаясь с ней в прихожей, он распалился, увидев ее другой, одевшейся не для него одного, но для других.

Распалился, увидев только что накрашенные губки и подведенные глаза, распалился, увидев ее в обворожительных туфельках на высоких каблучках! Распалился и овладел ею! Да, они целовались на прощанье, он, подожженный запахом ее кожи, загорелся и овладел ею сзади, овладел, задрав платье на голову, чтобы была видна ее беленькая спинка и жадно врезавшийся в нее бюстгальтер! А она стояла, опершись руками о дверь, стояла и стонала: - Не в меня, милый, не в меня!

И он кончил на ее чулки, потом она вытиралась платочком...

Бедное мое воображение! Брюки мои от него вздыбились, я сунул руку в карман, поднял член, поместил его под ремень и пошел, стараясь смотреть под ноги, пошел, желая лишь одного - скорее свернуть в узкий свой переулок, скорее спрятаться в нем, скорее избавиться от наваждения, скорее избавиться от этой женщины.

Но нет. Она, вернее, изящные ее остроносые туфельки, иногда попадавшие в поле моего зрения, пропуская поворот за поворотом, переход за переходом, продолжали идти моей дорогой. Когда в возбужденную мою голову пришло, что меня ведут, ведут в преисподнюю, я поднял глаза и увидел, что проводницы в ад впереди нет.

Нет, потому что она свернула в мой переулок!

- Господи, что происходит! - остановился я, пораженный молнией сверкнувшей мыслью, мыслью, что я и эта женщина связаны бесовской волей, волей, решившей материализовать фантазии, распалившие меня на эскалаторе. - Нет, это полная чепуха, просто совпали наши маршруты, ведь каждое утро вместе со мной от метро к зданию, в котором размещается мой офис, продвигается десяток людей, незаметных, не таких заметных, как она, и их я просто не замечаю, как они не замечают меня.

Я успокоился, но ненадолго - мои глаза, как я их не укрощал, вновь приклеились к моему наваждению. Господи, как сказочно она хороша! Наверное, так же была хороша египетская Клеопатра, за ночь с которой мужчины платили жизнями.

- За обладание этой волшебной женщиной ты можешь заплатить пустяк - всего восемь лет общего режима. И это при худшем стечении обстоятельств, - шепнул бес из моего подсознания. - Всего восемь лет - и она твоя.

Реплика подсознания мне не понравилась - что ему тюрьма, всю жизнь в ней, то есть во мне, сидит? Я прикусил губу и в который уже раз решил не смотреть на свою беду. Но бес сделал очередной ход, и тут же послышался ее серебряный смех. Вскинув глаза, я увидел, что она стоит рядом с недурно одетым мужчиной средних лет, и тот, положив руку ей на талию, что-то счастливо произносит.

Налившись ревностью - она целовала его, это очевидно!!! - я постарался сделать вид, что меня заинтересовали объявления во множестве прикрепленные к услужливо подвернувшейся водосточной трубе. Я не видел букв, сами объявления расплылись шевелящимися серыми пятнами, сердце дико и неровно билось, стиснутые во злобе зубы грозили хрустнуть. А они шли по улице, держась за руки и говоря, как это здорово, что они встретились, что непременно как-нибудь надо посидеть в том кафе или еще где, вспомнить беспечное прошлое, и, может быть, что-то из него вернуть.

Я шел за ними напрягшейся тенью, шел, поочередно пронзая глазами ее шейку, его красивое гордое лицо и... пятно на чулке.

- Сука, сука, - стонал я беззвучно. - У нее еще чулки не просохли, а она.... Господи, как она хороша! И потому он от нее не отстанет, он привезет ее в свою холостяцкую квартиру, и после рюмочки коньяка она раздвинет ему ноги. Ему раздвинет, не мне, не мне!

Не мне. Мы столько времени рядом, столько времени идем в одном направлении, а она ни разу меня не заметила. Для нее такой я невидим, да, невидим. Для нее я не мужчина, не человек. А может, и в самом деле, я не человек?

Да, я - не человек, я дух, я злой дух, ее преследующий. Дух, который все повернет, так, как ему захочется, который сделает то, что хочет!

Нерушимая сила злом вошла в мою кровь - она ринулась по жилам - и я почувствовал себя нечеловеком, почувствовал себя маньяком, ужасным маньяком, за которым охотится весь свет, охотится, постоянно проигрывая, потому что завладевшая им страсть огромна.

На перекрестке они простились, договорившись, конечно, о встрече. Он, масляно глядя, задержал ее руку в своей, она чмокнула его в щеку, девчонкой перебежала улицу, и, размахивая сумочкой, легко пошла по скверу.

Пошла по дорожке, по которой я ходил десять раз в неделю. Пять раз туда, пять обратно.

Меня передернуло, как будто что-то во мне переключилось. Что-то переключилось, и один человек стал другим. Если бы она не пошла по скверу, пошла другой дорогой, своей дорогой, я пришел бы ровно в десять в офис, заварил в своей кружке со львом - я Лев по гороскопу - крепкий чай, сел за компьютер и с головой ушел в никак не получавшийся отчет.

А так я стал другим. Все забылось - и однообразно серая жизнь, и служба, и воспитание, заставлявшее жить серой всеобщей жизнью, заставлявшее служить, служить, служить, чтобы покупать предметы и отношение.

Я двигался за ней и чувствовал, что разорву, наконец, в клочки этот свой предметный мирок неистовым взрывом страсти, годами заключенной. Способен разорвать. Способен разорвать его своим звериным рыком, криком и стенаниями жертвы, треском ткани ее тонких одежд, способен окрасить его алой кровью, белой обнаженной плотью, прекрасной и желанной, как свобода. Да, я это чувствовал, знал, но что-то во мне продолжало вяло сопротивляться, что-то потягивало детски назад.

Потягивало к безликой Тамаре, к компьютеру с Интернетом, вечным отчетам, что-то умоляло вернуться к пусть нормированной и стерилизованной, но такой привычной и предсказуемой жизни.

И я, ставший другим еще не вполне, но, тем не менее, уже по-новому злорадствуя, решил дать своей жертве, своей беззащитной мыши, последний шанс.

- Если она, перейдя скверик и дорогу за ним, пойдет мимо рыбного ресторанчика, пойдет, как я всегда иду, но потом свернет к гастроному, как большинство людей - то пусть. Я отпущу ее и пойду пить свой чай, и за счет адреналина, сейчас хлещущего через край, может быть, даже напишу отчет не к вечеру, но к обеду, чем заслужу похвалу начальства. Но если она пойдет дальше моей дорогой - я был уверен, что пойдет, и желчно засмеялся - если она пойдет к тем домам, между которыми глухая щель, скрытая снизу кустарником, то я что-нибудь придумаю, чтобы завлечь ее туда, завлечь и взять силой.

Все было уже решено высшими силами - я чувствовал это. И потому все мои железы бешено и в унисон вырабатывали секреты и гормоны, стремительно превращавшие меня в расчетливого маньяка. Желание сексуального насилия, жестокого насилия, стало непреодолимым, мозг наполовину отключился. Отключился, чтобы дать волю животным инстинктам.

Она же шла, беззаботно оглядывая умытые купы деревьев, лужайки, дам, отгонявших детишек от шампиньонов, во множестве выбравшихся подышать утренним воздухом. Шла, шла, перешла сквер и улицу; я следовал за ней, следовал, искренне ее жалея.

Жалея, ибо воочию уже видел, как владею ее телом, как корежу ее душу насилием, как отнимаю у нее будущее.

Я воочию видел, как схватываю ее под локоть, как веду к щели, грозя облить лицо кислотой.

Я воочию видел, как срываю платье, как валю на землю, как стаскиваю с себя ставшие тесными брюки.

Я воочию видел, как, упав сверху, беру ее за плечи, как обжигаюсь сосками полных грудей, как впускаю в себя ее запах и зелень широко распахнутых глаз.

Я видел, как врываюсь, рвя половые губы, в ее теплое влагалище, как...

Тут мысли мои прервались - впереди, у скамейки, я увидел пузырек коричневого стекла, пузырек из-под спирта, которым перебиваются пьяницы всего нашего государства. Он, несомненно, подкинутый дьяволом, стоял на асфальте дорожки , стоял, меня поджидая. Поравнявшись со скамьей, я воровато поднял его, живо сунул в карман.

Она продолжала путь к глухой щели. Я двигался вслед, напряженно сжав губы, в кармане брюк лежал пузырек, не пустой уже, а с серной кислотой, крепкой серной кислотой, которой так панически боятся красавицы.

Она пошла мимо рыбного ресторанчика, и я на мгновение растерялся. Но не оттого, что обратного пути, пути в прошлое, безрассудно растворившее себя бесцветностью, уже не было. Просто в разгорячившейся моей голове клином стал вопрос:

- Как затащить ее в щель? Ведь кругом люди?!

Но все обошлось. Бес мой адски усмехнулся и сделал предпоследний ход, ход блестящий, ход неожиданный для меня и матовый для бедной моей королевы.

Бес спустил курок, и запятнанный ее чулок побежал!

Побежал в то самое время, когда я заворожено смотрел на упруго-стройное ее бедро - такие всегда пленяли мой взгляд бесконечной завершенностью. И потому, когда чулок "треснул" сверху донизу, мне показалось, что это мой взгляд, не дырявящий, но жадный, был тому причиной.

Она почувствовала это. Почувствовала мой взгляд, ставший победным.

Или просто ощутила кончину чулка.

Ощутила, повела волшебной ручкой по тылу бедра - как ярко алели ее ноготки!

Повела волшебной ручкой по тылу бедра. Обнаружила шелковыми подушечками пальцев шероховатость пятна.

Застыла на секунду, прикусив виноватую губу.

Застыла, вспоминая, как час всего назад шептала, шептала, терзаясь и блаженствуя:

- Не в меня, милый, не в меня!

Опомнившись, продолжила осязающее движение.

Оно оборвалось, там, где должно было оборваться.

Оборвалось, и мы увидели сцену в прихожей, увидели, как ее любимый мужчина, мерно двигая членом, мнет ей ягодицы, как цепляет ногтем чулок, как повреждение затаивается на час, чтобы в нужный провидению момент бесстыдно распуститься...

Она повернулась спиной к пустому еще ресторанчику, повернулась, чтобы прохожие не могли увидеть ее пассажа.

Повернулась, конечно, в который раз не увидев своего преследователя. Ему, то есть мне, не было необходимости всматриваться в ее лицо, чтобы понять, что в таком виде (о, боже! В побежавшем чулке!), она ни при каких обстоятельствах не может появиться там, где ее ждут.

- Что делать? - ожили ее глаза. - Ресторан? Он закрыт...

Гастроном напротив? Просить уборщицу со шваброй в руках пустить ее в служебный туалет или, о, боже, в подсобку, чтобы там она могла сменить чулки?

Нет! Противно представить, как злорадно взглянет уборщица на подкачавшую "фифочку", что выцедит сквозь зубы, выцедит, прикинув, что чулок - один! - стоит ее дневного заработка.

- Ходют тут всякие, - выцедит она сквозь зубы.

Тут бес, насладившись моментом, делает очередной ход.

Крутанув подвернувшийся ветерок, он хлопает форточкой за спиной женщины.

Повернув головку на резкий звук, она замечает за правым плечом метровый ширины простенок меж высокими панельными домами.

Видит - снизу он прикрыт кустами сирени, и потому с тротуара не просматривается.

Раскрывает сумочку.

Убедившись, что пакет с запасными колготками на месте, решительно направляется к поворотному пункту своей, нет, нашей жизни.

Случается то, во что еще десять минут назад поверить было невозможно. От этого меня, за эти десять минут ставшего зверем, зверем самого дьявола, намертво схватывают сбесившиеся гормоны, секреты, воображение. Тем не менее, я решаю не спешить. Решаю явиться на сцену в кульминационный момент.

Я появлюсь, когда она снимет чулки, снимет, с отвращением глядя на матрацы, дочерна замаранные бомжами и бомжихами всех трех вокзалов, матрацы, принесенные со свалки отнюдь не для укрепления сна, но для комфортного секса на свежем воздухе.

Выждав секунд пятнадцать, я вынимаю из кармана пузырек с кислотой - клянусь, она в нем появилась, овеществилась, жаждая скорее выплеснуться на белое тело, - и, крадучись, направляюсь к щели. Бес рядом - как только я подобрался к ней, наружу темной птицей вылетел чулок с кружевной резинкой. Легко подхватив его на лету - ведь стал зверем - я натягиваю не самую последнюю причину происходящего на голову и врываюсь в щель.

Она стояла на пластиковом файле, на правой ножке, надевая на левую колготки. Рядом, мысками ко мне, аккуратно стояли туфельки. Увидев меня, нет, конечно, не меня, пузырек с кислотой, застыла.

Я пожалел ее. Толкнул на матрацы, но платья рвать не стал. Чулок был тонким, и не мог помешать зрению.

Я получил все. Все испытал. Нежность ее плоти, устремленность напрягшихся глаз, глаз, ставших мне подвластными, бешеный излив страсти, звериный восторг, чувство полного освобождения.

Клянусь, она кончила. По крайней мере, мне показалось, что кончила.

На работу я опоздал на одиннадцать минут. У нас это допускается. Пришел, поболтал с коллегами в курилке о последней игре футбольного ЦСКА, стабилизационном фонде и IPO, затем попил крепкого чая из любимой кружки со львом и в два часа добил отчет.

На следующий день у меня также было прекрасное настроение: во-первых, был окрылен случившимся накануне, и, что скрывать, вожделенно подумывал о следующем аналогичном похождении. Во-вторых, утром позвонила едва приземлившаяся Тамара, и я без обиняков сказал, что встречаться с ней больше не могу, так как по воле случая влюбился по самые уши. После обеда в офис пришел участковый милиционер с фотороботом. Естественно, узнать меня в нем было невозможно, волос на месте происшествия я не терял - ведь был в чулке, а пузырек, тщательно протертый, бросил в мусорный бак, содержимое которого при мне переместилось в соответствующую автомашину. А что касается спермы, то не станут же брать ее у всех мужчин в округе? Ведь берут ее лишь у подозреваемых, а я - добросовестный служащий, регулярно получающий, хоть небольшую, но премию.

2. Бес два.

Перед тем, как поехать к нему, они зашли в салон-парикмахерскую. Он пробыл у мастера почти на час больше, чем она у своего. Наталья не сердилась - привыкла, да и настроение у него после маникюра и всего прочего, поднималось, как у ребенка, наконец, получившего в подарок долгожданного щенка. Потом они ужинали у "Пушкина". Он, как всегда, привередничал, и ей, чтобы сохранить благодушное расположение духа, пришлось "пропустить" на фужер больше. В постели он кокетничал, то есть вел себя как красная девица перед дефлорацией. С этим Наталья тоже мирилась. Тем более, Ваня, предыдущий, вообще не мог лечь в постель, не прикрыв своего тела кружевным женским бельем, которое, что говорить, частенько по многим параметрам превосходило ее белье, ведь на поиски его и выбор он тратил много больше времени и страсти. Утром за кофе она рассказала, - видимо, разговорилась неудовлетворенность, - как подруга Любаша хвасталась, что перед уходом на работу муж нередко овладевает ею в прихожей, и это у них называется "встать на дорожку".

- Представляешь, как смешно! Он ей говорит: "Ну, что, душенька, встанем на дорожку?" - улыбалась Наталья, и он понимал, что эта встреча может стать последней. Лишаться блестящей и так идущей ему пары, не хотелось, и, провожая ее в прихожей, он пробормотал, комкано глядя:

- Ну, что, встанем на дорожку?

Получилось так себе, и то благодаря Наталье, и в метро она сразу приметила жадно поедающие ее глаза. Мужчина, которому они принадлежали не вызвал у нее антипатии, скорее, наоборот. Она подумала:

- Такой в прихожей не отстанет...

Внизу как никогда сладко заныло, и всю дорогу она делала все то, что делает женщина, чтобы возбудить мужчину, превратить его в своего зверя, ласкового и нежного. Она бедрами чувствовала непрерывно исходившую от него страсть, такую редкую в ее рафинированном и стремительно голубеющем мире. Эта страсть проникала внутрь, ласкала порывами, рождала ответные чувства.

Эта страсть, боровшаяся сама с собой и с ней, вероятно, и повернула Наталью в переулок, в котором подвернулся Ваня.

Встреча с ним, возбужденным покупкой новых колготок, многое решила. Ей захотелось отдаться преследовавшему ее тяготению, отдаться на ступеньках эскалатора, на земле, в грязи, где угодно. Страсть, готовая отдать все, ну, пусть не все, пусть свободу, извилина за извилиной овладела ее умом. И он, завороженный этот ум, хорошо знакомый с местностью, привел женщину к простенку.

То, что случилось на грязном матраце бомжей, ее поразило. С одной стороны она глубоко и протяжно кончила, с другой - этот вонючий матрац, эти замаранные женские трусики, лежавшие на нем! Трусики побитой бомжихи...

Но как она чувствовала! Напор, страсть, голубое небо сверху, что-то нужное в его глазах!

Да, что-то нужное...

Приведя себя в порядок, она выбралась из щели. Пройдя несколько шагов, потеряла сознание, увидев двигавшуюся навстречу бомжиху. Бомжиху с застарелыми синяками на лице.

...Бьет, значит, любит...

Привели ее в чувство в отделении милиции. Она рассказала, что мужчина в чулке пытался изнасиловать ее в простенке, но у него ничего не вышло. Тут же с ее слов был составлен фоторобот, потом ее отпустили. По понятным соображениям написать заявление о попытке изнасилования она отказалась.

3. Бес три.

До следующего понедельника я едва дожил. Вступив в вагон метро, сразу же ее увидел. Увидел, спокойный, с пузырьком что ни на есть настоящей серной кислоты в одном кармане и счастливым чулком в другом (не смог я его выбросить, как ни просила осторожность, оставил в качестве талисмана).

На этот раз это была высокомерная платиновая блондинка, стрижка "каре", открытое короткое платье, отчаянно идущее и мало что скрывающее, и, конечно же, высокие тонюсенькие каблучки. Мою остановку она проехала, однако, со следующей, на которой мы покинули вагон, идти мне было на работу те же двенадцать минут. Она пошла моей дорогой - этому я не удивился, ведь мой, хм, бес был при мне. Пошла к щели, пошла, изводя меня чувственными своими бедрами, аккуратными ушками и сладчайшими духами, которыми она, выйдя из метро, за ними попрыскала. Я шел за ней, вдыхая воздух зрелого лета, запах этих духов, шел, кривя рот безотчетно змеиной улыбкой, шел, пытаясь предугадать, что на этот раз придумает бес, засевший в моем подсознании, придумает, чтобы завлечь нашу жертву в щель.

Я не угадал, хотя и мог бы, если напрягся. Но к чему было напрягаться в этот упоительный час? Может, вы угадаете, что он придумал? Ну, считаю до десяти?

Не угадали. Подходя к моей щели, блондинка, замедлила шаг.

Остановилась, о чем-то задумавшись (или ощутив мой кинжальный взгляд?).

Посмотрела себе за спину. На подол платья.

Покачав головой, раскрыла сумочку.

Порылась в ней.

Убедившись, что искомое (конечно же, тампоны!) на месте, посмотрела на вывеску рыбного ресторанчика. Остановила глаза на цифрах, сообщавших, что заведение откроется через целый час с лишком.

Посмотрела через дорогу.

На вход в гастроном.

Покачала головой, представив уборщицу со шваброй в руках.

Обернулась на хлопок форточки (эта улица - форменная аэродинамическая труба, а бесу отжать задвижку - делать нечего).

Увидела глухую щель меж панельными домами.

Мою мышеловку.

Посмотрев вокруг, решительно направилась к ней.

И попалась!

4. Два беса.

Конечно, вы подумали, что волею случая я стал серийным маньяком-насильником. Ошибаетесь, бог миловал. В тот памятный день, когда я впервые глотнул запретного воздуха, впервые оказался в своей щели, произошло еще одно событие.

Вечером, после работы, меня, естественно, потянуло на место преступления. Постояв на тротуаре напротив щели, я пережил заново самый яркий эпизод своей жизни и пошел к метро обычной дорогой. Пошел, намереваясь прокрутить пленку случившегося в обратном направлении. Прокрутить, чтобы вновь все увидеть, увидеть себя, превратившегося в дикую природу, себя, обезумевшего от страсти, увидеть ее.

Я увидел ее в сквере. Она стояла на моем пути. Напрягшаяся, непонятная, опасная. Стояла, меня дожидаясь. Сейчас я знаю - если бы я испугался, стал озираться, попытался скрыться, все пошло бы по-другому. Но я не стал озираться. Я замер. Не от страха, от постижения, что, несмотря ни на что, эта дивная женщина была моей, я мог к ней прикасаться и... любить.

Она, продолжая смотреть неотрывно, беззвучно заплакала.

Я потерялся, как ребенок, не знал, что делать, что предпринять. Подойти, прижать к груди, попросить прощения? Нет! Я ведь изнасиловал ее, изнасиловал самое дорогое мне существо, изнасиловал свою любовь.

Слезы потекли из моих глаз. Мы стояли и плакали, долго стояли, потом она приблизилась и сказала:

- Давай, мы сделаем это еще раз, сделаем вместе, и все пройдет?..

Я часто размышляю над этими ее словами. И каждый раз прихожу к выводу, что она нашла единственные. Для нас единственные. Если бы не они, эти слова, мы бы разошлись по своим нормированным жизням, и ничего в них не нашли. Если бы она не встала на моем пути, и не сказала этих слов, я бы стал преступником, она - поруганной потерпевшей. Она без любви и удовлетворения продолжала бы жить со своим жалким трансвеститом, я - с Тамарой. Но она, истинная женщина, поразмыслила, и мы стали счастливы.

Она поразмыслила... А может, просто Бог сыграл шахматную партию с Сатаной и выиграл?..


Гретхен Продай Яйцо

Это было кино, когда София посмотрела на себя в зеркало. "Ведьма! Настоящая ведьма! - подумала она, с отвращением рассматривая морщинистое, землистое лицо с безобразными старческими пятнами, длинные редкие зубы, седые волосы... Глаза были, правда, ничего - умные, умудренные опытом. И чуть грустные.

- Да ты особо не расстраивайся, - услышала Гретхен.

- Да как тут не расстраиваться! - вздохнула София. - На себя страшно посмотреть!

- А ты, что, на блядки собираешься?

- Фу, как ты можешь!

- А чего? Давай, сходим?! Но только сначала познакомимся - зовут меня Гретхен Продай Яйцо, я главная ведьма этого графства. Пока мы с тобой будем собираться, я кое-что расскажу тебе о себе.

Не мешкая, Гретхен Продай Яйцо засобиралась к выходу в свет. Она поставила на печь две большие выварки, налила воду, затем, присев на корточки, дунула в печку - та деловито загудела.

Пока грелась вода, София узнала, что Гретхен Продай Яйцо - потомственная санитарная ведьма. Санитарная - это значит, что основной и единственной ее обязанностью являлось изведение людей, могущих принести в будущем неисчислимые несчастья человечеству. Таких людей (в обыденной колдовской терминологии - засранцев) санитарные ведьмы чувствуют нюхом на большом расстоянии.

- В последние пятьсот лет совсем хреново стало... - посетовала Гретхен Продай Яйцо. - Засранцы во дворцах и замках спрятались, фиг их там достанешь. Да еще всякими магами и факирами обзавелись... Везде Security. Вот и приходится преимущественно простых людей изводить.

- А кто был твоей последней жертвой? - поинтересовалась София, брезгливо рассматривая свои жилистые руки с корявыми пальцами.

- Мельник Юрген Оберхайм с Нижних Обервиллей. Хороший, порядочный был мельник. Дурного слова никому не скажет, бедных и ленивых подкармливал...

- И это тебе не понравилось?

- Нет, конечно. Видишь ли, на следующий год война должна была случиться, и мельник Юрген, естественно, занялся бы снабжением войска нашего герцога мукой. А нет Юргена - нет хорошей муки, и герцог купил ее у прощелыги Ханса, у которого она была заражена геморрагической лихорадкой. После этого, естественно, у солдат мор начался, герцог вернулся домой восвояси, и война из очень большой и опустошительной превратилась в небольшую разборку с двумя всего десятками трупов...

- И как ты Юргена извела?

- Как, как... Очень просто. По-человечески, можно сказать - подпалила мельницу с двух сторон. Когда он бросился тушить, дом подожгла. Сгорело все начисто - и хата, и амбары, и другие надворные постройки со скотом и птицей.

- А он?

- А он с семьей по миру пошел...

- Да уж... Ну и работа у тебя... А нельзя было просто заразить муку Юргена геморрагической лихорадкой?

- Можно было. Но тогда повесили бы его, а дочек изнасиловали. А так повесили Ханса...

- И дочек его изнасиловали...

- Естественно... Но старшенькая от этого насилия родила очень перспективного мальчика... Он то ли врачом известным станет, то ли санитарным колдуном, не ясно...

- Послушай, - с трудом переварив услышанное, поинтересовалась София, - а добрые волшебники у вас есть?

- Да есть... - вздохнула Гретхен Продай Яйцо. - Куда они денутся? Шарлатаны и лицемеры... Мы, ведьмы и колдуны, уменьшаем количество горя во времени. А они... Вот совсем недавно, лет сорок назад, одна добрая фея спасла от голода маленькую симпатичную девочку... Антуанетта ее звали. Я старалась, старалась, морила, крыс, мышей на их амбар наслала, а когда это не помогло - родителей оспой уморила... А фея, Шарлотта, будь ей неладно, птичьим молочком ее выкормила. И Антуанетта эта, став через пятнадцать лет маркитанткой, заразила сифилисом 127 солдат... А те разнесли болезнь по всей Европе... Вот так вот, милая, такие у нас утюги и скалки...

Оглянувшись на зашипевшую печку, ведьма всплеснула руками:

- Смотри - вода закипела, мыться пора!

Сняв кипящие выварки с печки, Гретхен Продай Яйцо вытащила из кладовки деревянную, хорошо выскребленную лохань, налила воды, постояла над ней, резко разжимая кулаки и повторяя "мистер-тостер-принтер-бокс". Затем сняла с полки большую полуразвалившуюся картонную коробку и в ней порылась. Найдя стеклянную банку темного стекла, заткнула нос кусочками пакли и, перекрестившись на отсутствующие образа, вылила ее содержимое в лохань. Затем высыпала туда же тонкие порошки из бумажных пакетов. И, быстро раздевшись, полезла в воду.

Вода, приняв в себя сухое жилистое тело, негодующе забурлила. Сначала было противно и страшно, но постепенно Софию сморило, и она погрузилась в ставшую коричневой жидкость (да, да - в жидкость, совсем это была не вода, чуть ли не сургуч!) по самые ноздри. Минуты три лежала, наслаждаясь проникающим в тело живительным теплом. Но не долго ванна грела и расслабляла - не прошло и пяти минут, как она стала какой-то деятельной, а затем и вовсе агрессивной. И сразу же плоть Софии довольно неприятно заколебалась на мелко задрожавших костях. Дрожал весь ее скелет, дрожали волосы, глазные яблоки и зубы ходили ходуном...

- Боюсь! - возопила София. - Боюсь!!!

- Расслабься и засни... - прошептала ведьма и заснула.


Очнувшись, София обнаружила себя по-прежнему лежащей в лохани. На дальнем ее краю сидел огромный блестящий черный ворон с чертиками в глазах. С любопытством оглядывая хозяйку, он чистил клювом перышки. А София не могла себя узнать. Все тело чувствовалось другим. Оно играло, требовало прикосновений, стремилось куда-то. Импульсивно подняла ногу посмотреть, что стало с ней - и обомлела. Нежная гладкая кожа, стройные пальчики с розовыми ноготками... Выскочила из воды - уже серой, с хлопьями и слизью отторгнутой плоти, - подскочила к зеркалу: о, боже! Я ли это? Молодая, крепкая, красивая, но в меру, без дурости. И сразу видно - ведьма! Личность так и прет из глаз! Таких мужчины не берут, таким мужчины отдаются...

- Ну, поняла что-нибудь? - спросила довольная собой Гретхен Продай Яйцо.

- Что поняла?

-Почему мы, ведьмы, предпочитаем казаться старухами... Наш страшный вид - это спецуха.

- Спецуха... Спецодежда... - повторила все еще завороженная своим новым видом София. - Понимаю... С таким телом, как это, санитарные дела до лампочки...

- Это точно! - вздохнула Гретхен Продай Яйцо. - Мужики на него, как бабочки на огонь летят...

- А далеко отсюда до ближайшего замка с каким-нибудь приятным принцем или графом на худой конец? Может быть, разомнемся?

- Давай. Но, как говорится, совместим приятное с полезным. Займемся вашим Худосоковым, заодно и с графом потрахаешься. Трахалась когда-нибудь с благородными графьями?

- Да я с самим Святым Духом... - выдав это, София осеклась и испуганно перекрестилась. Ворон отшатнулся от крестного знамени и чуть не упал с края лохани в воду.

- Интересно, интересно! - улыбнулась ведьма. - Так с кем ты трахалась?

- Ну, в первом своем путешествии с самим Адамом... Первочеловеком...

И продолжила, желая переменить тему:

- А ты знаешь, где Худосоков?

- А что ты спрашиваешь? - молоденькая симпатичная ведьмочка в зеркале подмигнула самой себе. - Я - это ты. А ты - это я. Ты знаешь все, что знаю я.

- Да ладно тебе придираться - женщины любят потрепаться.

- Ну, слушай тогда. В общем, мы, ведьмы, все знаем. И прошлое, и настоящее, и будущее. Правда, прошлое и будущее мы видим как бы в тумане, но для нашей работы этой резкости хватает. Так вот, твой ворог Худосоков, в прошлой жизни был карибским попугаем, а в нынешней жизни является графом Людвигом ван Шикамурой, который живет в своем родовом замке в швейцарских Альпах. Никто не знает, чем он занимается...

- Даже ты? - поинтересовалась София, решив при случае спросить ведьму почему ее зовут Гретхен Продай Яйцо.

- Не знала, пока ты не спросила. А сейчас знаю. Он... Он занимается... хм... психологическими опытами... И иногда - химическими... Пытается найти снадобье, которое могло бы превращать людей в послушных исполнителей своей воли...

- А любимая женщина у него есть?

- У таких людей не может быть любимых женщин... У него была привычная женщина... А теперь есть десять-пятнадцать девушек-пленниц, которых он держит в подземелье.

- А ты сможешь ему понравиться так, чтобы можно было манипулировать им?

- В принципе, да.

- А ты сможешь погубить его вечную душу?..

- Этот вопрос не ко мне, этот вопрос к шарлатанам... - усмехнулась ведьма.

- Я не шучу...

- Есть несколько способов... Во-первых, душу можно отправить в нирвану, но для этого нужно собственное желание. А во-вторых, довести до самоубийства... А для этого нужно мое желание.

- Я согласна! - ответила София и забегала глазами по избушке.

Как вы думаете, что она искала? Правильно! Метлу и ступу.


Приземлившись в швейцарских Альпах, София спрятала летательный аппарат в дупле огромного дуба, прикрыла его опавшей листвой и пошла в горы собирать травы и другие природные компоненты приворотного зелья. Она не спешила - у многих колдуний и ведьм такие зелья имеют лишь эффект плацебо, и все потому, что они, торопясь, нарушают технологию сбора, ферментации и смешивания. Каждую травинку она срывала, представляя, как вещества ее составляющие, войдут в холодную кровь графа, войдут и сделают то, что ей, Софии, надо.

Собрав необходимые травы и коренья, девушка измельчила их при луне, тщательно смешала и, завернув в чистую тряпицу, спрятала под трусики (ну, не спрятала, а вложила как подкладку). После этого стала собирать то, что всякая живность время от времени из себя исторгает. Когда и эти компоненты приворотного зелья были собраны и должным образом приготовлены, София смешала их все, завернула в чистую тряпочку и спрятала под... - не бросайте в меня камни - под стельку своего правого башмачка.

Когда снадобье было готово, Гретхен Продай Яйцо, решила испробовать его в ближайшей деревни. Эксперимент вылился в сплошной конфуз. Увидев Софию, все парни деревни без всякого снадобья моментально забыли о своих краснощеких и толстомордых невестах и по-сельски настырно пристали к пришелице. Гретхен Продай Яйцо хоть и была начеку, но ноги унесла едва.

В замок графа Людвига ван Шикамура Гретхен Продай Яйцо явилась, как и полагается ведьме, эффектно.

...Была весна и ночь. Граф Людвиг ван Шикамура стоял у окна библиотеки в романтическом настроении и смотрел, как ливень пытается разбить гранитную брусчатку, выстилавшую внутренний дворик замка. Стоял и читал танку пра-пра-пра-прадедушки Отихоти Мицуне:

Покоя не могу найти я и во сне,

С тревожной думой не могу расстаться...

Весна и ночь...

Граф не дочитал стихотворения - его ослепила молния, затем раскат гром заставил его вздрогнуть. Второй разряд небесного электричества уже не застал его врасплох. Когда глаза привыкли к восстановившейся темноте, посереди дворика он увидел белое пятно. Библиотека располагалась на третьем этаже, и граф не сразу понял, что внизу лежит девушка. Насквозь промокшая - сквозь ставшую прозрачной от влаги ткань белого платья были видны округлые груди с большими сосками, умильный треугольник лобка, стройные бедра, маленькая ножка с очаровательной ступней...

- Она лежит на брусчатке как одинокий цветок вишни... Интересно, какова у нее попочка... - подумал граф и оперся лбом об оконное стекло. Сразу стало приятно - холод стекла проникал в голову, освежая мысли и чувства.

"Но снится

Мне, что начали цветы повсюду осыпаться..."

- закончил граф танку и пошел в химическую лабораторию, из окна которой можно было бы оценить попочку по-прежнему неподвижно лежавшей девушки.

Ему не удалось дойти до химической лаборатории - в коридоре он наткнулся на сутулого палача Скрибония Катилину, который исполнял также обязанности тюремщика ввиду недавней скоропостижной смерти последнего. Катилина выглядел виноватым, и граф понял, что малютка Лилу не дожила до своей пятницы. В досаде граф покачал головой и, на минуту впившись глазами в простодушные глаза палача, медленно выдавил:

- Доколе ты, Катилина, будешь пренебрегать нашим терпением?

- Дык она...

- Там внизу, во внутреннем дворике лежит девушка. Помести ее на место Лилу. Если проступок повторится, то можешь без специального уведомления вынуть свой правый глаз...

- Я левша, граф... - заныл Катилина. - И правый глаз у меня ведущий.

- Ну тогда левый, - смилостивился Людвиг ван Шикомура и направился в столовую - близилось время ужина.

- Впрочем, - неожиданно для себя обернулся граф к Катилине. Глаза его странно блестели. - Впрочем, палач, прикажи Элеоноре фон Зелек-Киринской переодеть девушку в... в... платье моей покойной супруги. В лиловое, с открытой грудью и плечами.

И, раздумывая над своими словами, уперся подбородком в кулак. Палач пожал плечами и двинулся к лестнице.

- И розу, красную розу приколоть не забудьте! - крикнул граф ему вслед. И вдруг вспомнил - сегодня, 7-го мая исполнилось ровно семь лет с того самого дня, как он, граф Людвиг ван Шикамура последний раз поколотил свою супругу!

Звуки шагов палача стихали. Граф хотел броситься вслед - забыл сказать, чтобы не делали высокой прически и вовсе не пудрили.

- Ладно, догадаются сами, - вздохнул он и уставился в портрет прадедушки, прославившегося на весь кантон величественными верлибрами, а также парными котлетками из заблудившихся в его лесах детишек. - А если не догадаются, то пожалеют об этом. Кстати, надо людей нанимать - опять замок обезлюдел. И ехать за слугами придется уже к озеру. В ближайших деревнях дураков уже нет... И жадных".

Переодевшись к ужину с помощью единственного оставшегося в живых постельничего, граф перешел в малую гостиную. Сел в тяжелое кресло, стоявшее напротив огромного, в полтора человеческих роста портрета супруги Изабеллы фон Вагенштейн.

Они мучили друг друга двадцать пять лет...

- Да, целых двадцать пять лет, Изабелла... - сказал граф вслух, поражаясь величине промежутка времени, затраченного на ссоры, драки, оскорбления, и бесчисленные покушения на убийство. - Целых двадцать пять лет ты была единственной целью моих тлетворных устремлений, целых двадцать пять лет ты, единственная, поглощала зло, ежеминутно возникающее во мне... Сколько же народу ты спасла?..

Граф задумался, закусив губу, затем поискал в кармашке жилетки записную книжку, нашел, внимательно полистал странички... Найдя искомое, принялся, шевеля губами, считать в уме.

- Триста семьдесят четыре человека за семь лет без Изабеллы, - наконец, сказал он себе. - Это примерно один человек в неделю. Ну да, я же каждую пятницу... Хоронить уже негде. Так... В году пятьдесят две недели, пятьдесят два на двадцать пять - это примерно тысяча триста человек... Ты спасла тысячу триста человек!!? - вскричал граф, благоговейно устремив глаза к портрету. - Ты святая!!!

Изабелла фон Вагенштейн высокомерно улыбалась.

- Ну, конечно, святая... - вздохнул граф, тяжело осев в кресле. - В девицах была не прочь размозжить в дверях белоснежные пальчики служанок... Значит, наше супружество сохранило жизнь двум с половиной тысяч людей... Целый провинциальный город... С дворниками, лакеями, служанками, конюшими, садовниками и мальчиками для битья. А правительство не спешит вознаградить нас...

Мысли о неблагодарном правительстве смяли настроение графа, и он решил его исправить. Исправлял он настроение многими способами, но сегодня решил использовать кардинальный - снял обувь, носки и устроился на укрепленной в углу жердочке. Этот способ посоветовал ему один модный психоаналитик, открывший из своих исследований, что граф Людвиг ван Шикомура в прошлой жизни был попугаем.

...Перед тем как пройти в большую столовую, граф по обыкновению спустился в кабинет. Кабинет был высоким в потолках и просторным; в каждую его стену было вделано по три клетки.

В клетках сидели женщины. Двенадцать женщин в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет. Одеты они были кто во что. В одной клетки взгляд привлекал фривольный наряд дешевой проститутки, в другой - траурное платье королевы мавров, в третьей - козлиная шкура троглодитки, в четвертой - строгий костюм служащей английского банка. Ни на одной из женщин не было следов пыток - граф орудовал на высоком уровне. Банальные утюги, паяльники в анальное отверстие, иголки под ногти, кислота, развратные действия и т.п. надоели ему еще в отрочестве, а в юности уже вызывали омерзение своей плебейской прямолинейностью. Все это было очень просто и не требовало особого полета фантазии и напряжения интеллекта. И к тому же значительно сокращало продолжительность жизни жертв, а поиск новых молодых и симпатичных женщин, как упоминалось выше, с годами занимал у графа все больше труда и времени.

Граф пытал своих пленниц психологически. Это было очень, очень трудная игра, никак не сравнимая по сложности даже с игрой в шахматы или в бисер Германа Гессе. Для того, чтобы получать удовольствие от этой игры, ему надо было знать мельчайшие подробности биографий своих "фигур", их наклонности, увлечения, антипатии, страхи, привычки. В общем, все, что движет человеческою душою. Семь лет назад, на заре возникновения игры, игры в "Боль до пятницы", как ее называл граф, у него служили психоаналитики. Они составляли из девушек наименее совместимые группы, исподволь вызнавали больные места, долгие годы выращивали разнообразные комплексы, как неполноценности, так и превосходства, и на основании всего этого придумывали ходы, приводившие к попыткам самоубийства. Почему они это делали? Да потому что вся соль и прелесть игры заключались в том, что самоубийство определенная девушка должна была совершить не импульсивно, а именно в определенный день определенного месяца. А так как девушек было всегда двенадцать, на раскрутку каждой должен был уходить ровно год.

Не будем вдаваться в историю развития этой игры, а также останавливаться на отдельных ее комбинациях, дебютах и эндшпилях в большинстве своем весьма хитроумных и неожиданных. Читатель, хоть в какой-то степени подвергавшийся изощренным психологическим издевательствам, наверное, уже, содрогнулся, а тот, который не сделал этого, по моему мнению, должен обратится к косметологу с просьбой значительно уменьшить ему толщину кожи.

...Граф сел за письменный стол и внимательно изучил график, лежавший под стеклом. Согласно нему сегодняшним вечером ему надо было передать Кассандре подметную записку от Ми-ми, влепить легкую пощечину Марианне, пересадить Грацию в клетку Мадонны, на несколько минут прижать к груди Бригитту, сказать Анжелике, что ее жених Пьеро отказался ей писать, и вообще скоро женится на ее подруге, подарить новое платье Дульсинее, назвать Лауру никому не нужной кривоногой дурнушкой, пообещать Лейле, что в будущий четверг она будет освобождена, и напомнить Лилиане, что в этот день семь лет назад ее впервые изнасиловал отец.

На рутинные операции и действия по разложению психики девушек графу понадобилось чуть больше часа. Когда он вошел в столовую, там уже находились как всегда недовольная жизнью дальняя родственница Элеонора фон Зелек-Киринская, палач (больше некого было приглашать, а граф не любил малолюдности во время приема пищи) и София, сразу учуявшая в нем душу Худосокова. Она была в открытом платье, на левой ее груди краснела роза (последние росли у графа хорошо, ведь земля в розарии была отменно удобрена). "Прекрасно выглядит..." - с удовольствием отметил граф, предлагая девушке сесть напротив.

София еще не определила как себя вести, а Гретхен Продай Яйцо все порывало нахамить этому мужлану, из-за которого она битый час пролежала под дождем в воде, на холодных гранитных булыжниках. Однако красавец граф Людвиг ван Шикамура был хоть куда, и сердце ведьмы скоро оттаяло; в ее взгляде поселилась сначала нежность, а потом и откровенное желание.

- Ты сколько месяцев мужчин не имела? - с подозрением поинтересовалась София у своей ипостаси.

- Четыреста пятьдесят два года одиннадцать месяцев и двадцать девять дней... - мечтательно ответила Гретхен Продай Яйцо.

- Ни фига себе! - сочувственно воскликнула София. - Я тебя понимаю...

И начала строить глазки графу - что не сделаешь ради подруги?

Ужин был великолепным. Черепаховый суп, рябчики, устрицы, заяц в маринаде, отменный набор вин и шампанское привели Гретхен Продай Яйцо в великолепное настроение, и она вспомнила о приворотном зелье только в конце пиршества. В принципе, его можно было, наверное, оставить на завтра. Но на всякий случай взглянув в завтрашний день, в своей судьбе и судьбе графа Гретхен Продай Яйцо увидела туманные неоднозначности и поэтому решила, невзирая на кружившуюся от шампанского голову, применить средство немедленно.

Потушить все свечи в столовой внезапным порывом ветра было для ведьмы сущим пустяком. Когда свечи были зажжены вновь (сделал это Катилина, весь ужин просидевший, охваченный недобрыми предчувствиями - палачи ведьм хорошо чувствуют), Гретхен Продай Яйцо предложила выпить графу на брудершафт. Граф с удовольствием согласился.

...Зелье повлияло на Людвига ван Шикамуру не однозначно, и к желанию сорвать с девушки одежды прибавилось желание, чтобы любовью занималось все, что бегает, ползает, летает, обедает и сидит в клетках. Это желание он озвучил. Ведьме хоть и хотелось немедленно проследовать с ним в спальную, но шампанское, не питое четыреста пятьдесят два года одиннадцать месяцев и двадцать девять дней, сделало свое дело, и хмельная Гретхен Продай Яйцо пошла навстречу.

- Я смогу исполнить ваше желание, граф! - заговорщицки улыбнулась она. - Ради вас я утоплю этот замок в океане любви!"

И тут же принялась выливать в серебряное ведерко одну бутылку шампанского за другой. Когда оно наполнилось, незаметно сыпанула зелья, взяла серебряный половник и, вручив "Шикомурке" ведерко, пошла по замку.

Сначала досталось палачу Катилине и Элеоноре фон Зелек-Киринской. Выпив по половнику, они немедленно упали в объятия друг друга, постояли так, слюняво целуясь, и так же, не разнимая объятий, проследовали в ближайшую опочивальню.

Понаблюдав за ними с превеликим удовольствием, ведьма и граф звучно чмокнулись и пошли поить прислугу; последними (хотя Гретхен Продай Яйцо и возражала) были напоены бесправные обитательницы графского кабинета.

Оставив не опорожненное ведерко на письменном столе, граф взял засыпавшую Гретхен на руки и бережно отнес ее в спальню.

Мало кто мог себе представить, что испытал в эту ночь Людвиг ван Шикамура. Дело в том, что у Гретхен Продай Яйцо чувствовала будущее, особенно ближайшее, и ей ничего не стоило предугадать малейшие желания графа. Если же вспомнить, что она была невероятно хороша, в самую меру хороша, и что целых четыреста пятьдесят два года одиннадцать месяцев и двадцать девять дней у нее не было мужчин, то вы можете представить что творилось той ночью в спальне графа...

Ранним утром в тяжелую дубовую дверь спальни бешено заколотили сначала кулаками, затем стульями и скамейками. Утомленный граф довольно спокойно отнесся к этому факту. Он встал, открыл дверь и... очутился в руках своих подневольных наложниц.

"Нахлебались зелья... - недовольно подумала Гретхен Продай Яйцо, рассматривая их блестящие страстью глаза. - Разве можно столько".

И зарылась с головой в подушки - даже ведьмам нужно время, чтобы восстановить силы после более чем бессонной ночи.

Кофе с коньяком Гретхен Продай Яйцо приказала подать в библиотеку ровно в полдень. Его принес измученного вида Катилина. "Ну и досталось ему..." - посочувствовала ведьма, приметив, что Катилина ее опасается. Опасается, потому, что она женщина.

Взяв чашечку с кофе, Гретхен Продай Яйцо подошла к окну. Над замком голубело небо, в нем паслись ухоженные барашки облаков. Выпив глоток живительного напитка, Гретхен Продай Яйцо оперлась лбом о холодное стекло и напротив увидела распахнутое окно химической лаборатории. А внизу, на брусчатке внутреннего дворика - графа. Он был наг и даже с высоты третьего этажа выглядел непомерно измученным.

...Но снится мне,

Что начали цветы повсюду осыпаться,

- продекламировала Гретхен Продай Яйцо и, допив кофе, направилась на кухню готовить себе омлет.


Лейла

Шелковое, пахнущее лавандой постельное белье, мягкие подушки, нежное одеяло, на мне - великолепный, расшитый серебряными нитями халат...

"Опять глюки!" - подумал я и, приподняв голову, заморгал глазами. Но видение не исчезло, а наоборот, украсилось множеством восхитительных деталей. Я увидел сияющую чистотой просторную комнату со стенами, украшенными лепниной и золотым накатом, полом, покрытым пушистыми персидскими коврами... Кругом стояли прекрасные фарфоровые вазы с цветами, большей частью искусственными. Стены украшали гобелены ручной искуснейшей работы. На одном из них было изображено нечто знакомое и, немного поразмыслив, я понял, что передо мной "Тайная вечеря".

"Итак, Христос с соратниками ужинает в богатом мусульманском доме... Интересно, что они там едят? Если протертый супчик с пресными лепешками, то, сейчас, пожалуй, я бы отказался... И подождал здешнего ужина... Не может быть, чтобы в этом доме с тончайшими вазами и искусной лепниной не было просторной кухни с изобретательной стряпухой. Изобретательной и алчущей восхищения своим творчеством..."

Откинувшись на подушки, я попытался припомнить, что же со мной случилось после благополучного приземления на обочину автомагистрали Тегеран - Захедан, но вспомнить ничего не удавалось. То, что приходило на ум, могло быть либо бредом изможденного человека, либо мечтаниями праведника, находящегося в раю или, на худой конец, на пути в него.

Ну, к примеру, мне виделись белоснежные облака, я парил в них, окруженный заботливыми полуобнаженными девицами со светящимися глазами. Прекрасные создания были охвачены лишь одним желанием - быть мне приятными...

Я написал здесь "прекрасные", но язык и ум мой не принимают вполне этого глубоко несоответствующего их неземной, неописуемой красоте, слова. Они ласкали меня, нежно и трепетно меня касаясь...

Одна из них, пальчики - лепестки роз, была особенно хороша... Как она была нежна, как заботливо она...

О, боже! Я вспомнил все - неземные девушки омывали меня в беломраморной комнате, и девушка с пальчиками, по шелковистости не уступавшими лепесткам роз, была наиболее внимательной... Потом она поила меня каким-то божественным напитком. Напоив, вытерла пальчиком пролившуюся на подбородок струйку. Стирая влагу, подушечка ее мизинца медленно поднялась от подбородка к уголку моего рта, и губами я почувствовал все ее тело...

Тут читатель, видимо, предвосхитил намечающуюся пошлость дальнейшего повествования и... ошибся. Жестоко ошибся и я. Я попал не на седьмое небо. По крайней мере, не совсем на седьмое небо. Или даже совсем не на седьмое небо...

Не зная этого, я, от нечего делать, занялся идентификацией Христовых соратников. Когда дело дошло до ласкового и предупредительного Иуды, в комнату вошли две женщины средних лет. Черные их одежды оставляли отрытыми лишь лица, даже пряди волос были тщательно спрятаны под черные платки. Лица невыразительные, одутловатые и серые (видимо, на улице они бывали не часто) были обращены ко мне. Четыре одинаково желтоватых глаза внимательно смотрели на меня. Одна была повыше; она отличалась также крупной черной родинкой, прилепившейся к правому крылу носа, и более густой растительностью, жиденькими рощами расползавшейся по нижней половине лица.

Наглядевшись, женщины обменялись несколькими короткими фразами, затем высокая обратились ко мне. Язык был не персидский, по крайней мере, не полностью персидский. Вслушавшись, я понял, что это "заболи", диалект, на котором говорят жители Забола, большого приграничного города на северо-востоке провинции, славящегося рыбой и дешевыми контрабандными товарами.

- Ман парси намедони <Я не говорю по-персидски (тадж.)> - ответил я, улыбаясь.

Женщины одобрительно загалдели по-своему, и я продолжил уже на английском:

- Do you speak English? What date is it today?

Женщины ничего не поняли, но после употребления мною таджикских слов "сол", "руз", означавших, соответственно "год" и "день", закивали головами и сказали мне какой сегодня день 1376 года. Потом одна из них вышла (та, которая пониже) и вскоре вернулась с листком бумаги, на котором нетвердой рукой было выведена текущая дата в привычном мне летоисчислении.

Выев листок глазами, я уразумел, что мое подземное путешествие и последующий бросок, вернее "ползок", до шоссе продолжались полных шесть дней. Изумленный, я попытался погрузиться в оценивающие мой подвиг мысли, но в голове нашлись только осевший зябкий мрак тех дней, изрядно приправленный хрустящим на зубах пустынным песочком и заключение: "Ни фига себе!"

- Ты лежать, хорошо. Ты все хорошо. Мы принес еда, - загалдели в это время женщины, подсказывая друг другу английские слова, видимо, только что заученные.

Я поблагодарил их и хотел попросить принести мне какого-нибудь препарата от последствий потребления мною сырого мяса и несвежей воды, но вовремя сообразил, что их знания английского языка и моего персидского вряд ли хватит для точной передачи смысла просьбы, и я могу получать что-нибудь эдакое, что отправит меня на тот свет. Но я все же попытался объяснить им, что настоятельно нуждаюсь в большом количестве спиртного. Они задумались на пару секунд, затем закивали головами и удалились.

Через пятнадцать минут в комнату вкатили столик, весь уставленный разнообразной едой. Среди яств возвышалась большая бутылка шотландского виски. Но есть и пить я не мог, и не вследствие того, что привык за последние дни к подножному корму и, тем более, не из-за того, что за всю мою долгую жизнь так и не научился пить этот виски, этот отвратительный заморский самогон, по своим качествам превосходящий разве только нашу российскую политуру... Просто столик вкатило то самое небесное создание с пальчиками нежнее лепестков роз, девушка, навсегда приблизившая меня к раю.

На ней были прозрачные небесно-голубые шаровары, не скрывавшие белизны и нежности бедер.

Казалось, что ее обнаженные, детской откровенности ступни не приминали ворса ковра.

Ее животик своим пупком пригвождал взгляд навеки, и если вы смогли бы отвести от него глаза, то сразу же поняли бы, что этот божественный образ навеки запечатлелся в вашей сетчатке и отныне будет с вами всегда...

Ее лицо было скрыто небесно-голубой накидкой, и я чувствовал замершим сердцем, что, когда я пойму, что не видел в жизни черт прелестнее, и что совершеннее, желаннее, прелестнее черт не может быть во всей Вселенной, эта накидка будет откинута и дыхание мое замрет в абсолютном восторге...

Ее груди! Вспомните тысячи бюстов, тысячи умопомрачительных сосков всех всевозможных рекламных королев и богинь и рыдайте - вы не видели ничего!

Позже я добавлю красок и подробностей к ее описанию - невозможно, выше человеческих сил описать в единую попытку всю бездонность ее человеческой привлекательности и всю божественность ее внутреннего совершенства!

По приведенному описанию девушки легко можно представить зигзаг, которым двигались мои изумленные глаза от одной ее прелести к другой, двигались в тщетной попытке постичь их совершенство, сущность и предназначение, в попытке постичь, почему мне, простому смертному, дозволено быть зрителем, почему же, почему мне даровано величайшее счастье видеть и запомнить все это?

Видеть и запомнить... И только! Я чудесным образом очутился в земном раю, где, видимо, все возможно, но чувствовал, что вопрос о моей мужской состоятельности после всего случившегося в пустыне (было ли все это?) все еще стоит на повестке дня.

И поэтому мои глаза заметались от ее стройных бедер к столику и обратно и, в конце концов, прилепились к бутылке. Я застенчиво и глупо улыбнулся, налил сто граммов виски и со стаканом в руке погрузился в рассмотрение предложенных мне яств. И так увлекся, что не заметил исчезновения небесной жительницы.

Здешняя еда требует к себе повышенного внимания. Жаркий климат приучил местного жителя к кислой пище - если все скисает, значит, надо любить кислое. Верх кулинарного творчества жары - особым способом приготовленные бобы. Они сначала отвариваются, затем, видимо, выдерживаются несколько суток на солнце под плотно закрытой крышкой для естественного и полного скисания и лишь потом поедаются. Я до сих пор помню восторг предвкушения в глазах персов, приступающих к приему внутрь этой пищи...Так что первым делом я отставил эти бобы под стол, потом вынул из, увы, протертого супчика эти маленькие, эти вездесущие сушено-вареные прекислые лимончики и затем отправил к бобам всю птицу - еще немного здешней куриной диктатуры и у меня начнут расти перья. Все остальное было весьма аппетитным на вид и приятным на вкус.

Утолив голод несколько раз, я откинулся на подушки и вспомнил о небесном создании. На ум пришли мысли о возможности полноценного общения между мужчиной и женщиной при наличии языкового барьера. Вот - я и она, мы устремлены друг к другу стечением обстоятельств, и мне надо говорить, мне надо создавать тот чувственный мир в котором ее глаза загорятся страстью и она до конца поймет, что все не случайно, все неизбывно, все вечно и все навсегда.

Я всегда воспринимал любовь как полное слияние любящих в нечто единое. Как ядра элементарных частиц, случайно содвинутые, отторгая немедленно все чуждое, сливаются в стремлении друг к другу в единую частицу, так, по моему мнению, должны сливаться и воистину любящие.

Но люди не сливаются навеки, люди не отторгают все чуждое, люди живут своей одинокой жизнью... Люди всегда заняты собой... Навек прикованы к себе...

Немного погрустив после таких размышлений, я незаметно для себя заснул.

Проснувшись, увидел над своей кроватью женщину с родинкой. Она рассматривала меня пристально, как хозяйка, как рассматривают человека, желая оценить его возможности и характеристики.

Видимо, для ее целей я еще не подходил и она, щелкнув пальцами, решила продолжить герлотерапию.

Не успел щелчок раствориться в коврах и гобеленах, вошли девушки. Среди них была и та, к которой устремлялись бесконечной чередой мои сладостные грезы.

Гурии, да, да они мне казались гуриями, присели на кровать как бесплотные видения. Они не были едины в своем ансамбле любви. Каждая из них была сама по себе; они не обменивались взглядами, не заливались общим смехом и не совершали связанных движений, и потому, когда я смотрел на одну, то другие как бы исчезали, растворялись в окружающем пространстве. Это было странное действие: поворачивая голову, я как бы переходил из одной реальности в другую. Такие переходы завораживали необыкновенной новизною возникавших видений и вдруг охватывающих тебя чувств, они превращали действительность в фантастику!

Незаметно три девушки исчезли, и я остался наедине с целью своих устремлений. Она подсела ко мне так близко, что я мог бедрами воспринимать таинственно-знакомый рельеф ее спины...

...Вот уходящая в блаженство ложбинка с волнующими островками позвонков...

...Вот ребрышко, из которого я хотел бы быть созданным и в которое я хотел бы превратиться в конце земного пути...

...Вот нежная плоть, источающая волны действительности...

А вот она, привстав в детском смятении, потянулась пальчиком к безобразной рваной царапине, бугрящейся на левом моем плече, и в этом легком движении коснулась меня ягодицей... Ветер восторга ударил в мое разгорячившееся сознание, опалил сердце и ушел в пах, и был смятен, и был растерзан звуком неожиданно растворившейся двери.

В ее проеме черной вороной возникла хозяйка с серебряным подносом в руках. На нем толпились пузырьки и коробочки с мазями и растирками. Подойдя ко мне, она улыбнулась и, показав на девушку подбородком, произнесла: "Лейла". Потом, показав на свою массивную грудь, представилась Фатимой.

Вдвоем они растерли мои раны и царапины. Я, оставаясь в трансе, вызванным неожиданным переломом событий, безмолвствовал.

Перед уходом ворона велела мне выпить какого-то лекарства. Горечь его была вполне компенсирована тем, что чашка со снадобьем управлялась бесконечно изящной ручкой моей богини... Не успев поймать взгляда оставшейся на моем ложе девушки, я заснул.

Проснувшись ближе к вечеру и обнаружив, что в комнате никого нет, я решил исследовать свои апартаменты. Особенно меня интересовал вопрос - кто я? Пленник или гость?

После небольшой экскурсии выяснилось, что я заперт. Входная дверь, сделанная из крепкого дерева, никак не реагировала на мои попытки хотя бы пошевелить ее. На окнах за стеклами были укреплены решетки из толстых железных прутьев. Просторный внутренний дворик - хайёт - с чахлой финиковой пальмой, склонившейся над пересохшим бетонным бассейном, был охвачен оградой, снаружи к ней примыкали безнадежно высокие глухие стены соседних домов.

Обернувшись на легкий шум, я увидел в комнате трех девушек, подруг Лейлы. Они принесли ужин - жареную рыбу, вареный рис с зернами граната, фрукты. Улыбаясь, они внимательно вглядывались мне в глаза. К своему сожалению, я не смог выразить в них любовь или хотя бы повышенное внимание - сердце мое принадлежало Лейле, несомненно, самой красивой из них.

Я деловито приступил к рыбе и большой бутылке белого "Мартини" и быстро добрался до хребта первой и дна последней. Девушки, почувствовав мои приоритеты, безшумно исчезли. После расправы с вином и едой я улегся на свою барскую постель и принялся рассуждать на тему: "Женщина в моей жизни".

Образ прекрасной дамы, далекий и недостижимый, впервые вошел в мое детское сознание с романами Майна Рида. Окуджава завершил своими песнями невозможный в реальной жизни образ: "И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась из ночных огней..." Вокруг же всегда были нормальные женщины с нормальным стремлением скорее выйти замуж, а потом рожать детей, выщипывать брови, тратить деньги на ветер и кокетничать с настырными мужчинами.

Ксения... Кузнечик... Жизнь с ней была похожа на первый в моей жизни самостоятельный маршрут... Ничего у нас не вышло. Не прижились, не притерлись. А расходились, разрывались восемь лет. Переехали даже в Карелию, в надежде сладить в новой обстановке, но напрасно. Пожили кое-как год, потом она покидала вещи в контейнер и уехала с сыном в Душанбе.

Я был смятен, но надо было что-то делать, и я поступил в аспирантуру. Пожив полгода дома, Ксения вернулась. Несколько месяцев мы жили в комнате на Арбате. Летом, отправив сына в пионерский лагерь, поехали на полевые работы. Там она влюбилась в Женю Губина, разудалого белобрысого шофера с голубыми глазами и золотым зубом. Они придавались любви, пока я ходил в одиночные маршруты.

Это было что-то! Однажды Губин сказал: "Не надо Ксюхе сегодня в маршрут - у нее менструации". Я не поверил своим ушам и придумал какое-то объяснение. И на автозаправке придумал. Женька попросил достать из его бумажника талоны и я, выполняя его просьбу, обнаружил в нем фотографию Ксении. Подписанную моими пламенными стихами в момент, когда счастье переполняло меня.

Во второе аспирантское поле я поехал с Татьяной, учительницей французского. По дороге из Ташкента мы завернули на Искандер-куль. Там, на берегу этого красивейшего горного озера, рядом с машиной, в кабине которой ворочался шофер Витя, я несколько ночей подряд готовился к встрече с Ксенией. Готовился в спальном мешке Татьяны...

Встреча состоялась, и Ксения с места в карьер потребовала развода. Оказывается, Губин полгода как переехал к ней.

Я был раздавлен и унижен. Но жизнь шла своим чередом и пришла пора провожать Таню и встречать Клару, молоденькую длинноногую и красивую сменную повариху. Молоденькая, длинноногая и красивая повариха сразу же влюбилась в будущее светило советской геологической науки. Перед отъездом в горы, мы несколько дней провели на душанбинской перевалочной базе и вечерами, когда я, наслаждаясь долгожданной прохладой, дремал на раскладушке под виноградником, она неслышно подходила и нежно гладила мои волосы...

В Москве мы встретились с ней пару раз. В последнюю встречу я был намеренно груб, и мы расстались - через неделю приезжала Ксения. Чтобы уехать спустя два месяца...

Потом были Приморье, море, тайга и Ольга. Серо-голубые глаза, маленькая родинка на нижней губе - видна лишь, когда смеется. Светлые крашенные волосы. Плечи с едва заметными веснушками, горячее податливое тело, высокая точеная грудь. Я был ее тенью, впитывал в себя каждое ее движение... Губ, глаз, тела... Она чувствовала себя единственной в мире женщиной.

Я все придумал, вернее, приделал этот роман к обычному концу. Я знал, что все умрет. И потому наслаждался, пил ее, как последнюю каплю...

Вечер этот пройдет, завтра он будет другим,

В пепле костер умрет, в соснах растает дым...

Пламя шепчет: "Прощай, вечер этот пройдет.

В кружках дымится чай, завтра в них будет лед".

Искры, искры в разлет - что-то костер сердит.

"Вечер этот пройдет", - он, распалясь, твердит.

Ты опустила глаза, но им рвануться в лет -

Лишь упадет роса вечер этот пройдет...


Несколько лет спустя я увидел ее... Простая, обычная. Лишь в глазах что-то... Видела меня того. Не сводящего глаз... И вспомнила себя. Единственную.

Почему так много об Ольге? Наверное, потому, что все было выдумано и мы знали, что выдумано... Никто никого не обманывал. Все честно. Все на время. Пока ничего не мешает. Пока приятно... Женщина в благодарность дарит себя, и живое движение душ перерождается в движения тел...

Вечер этот прошел, он превратился в пыль.

Ветер ее нашел и над тайгою взмыл.

Солнце сникло в пыли, светит вчерашним сном.

Тени в одну слились, сосны стоят крестом.

В сумраке я забыл запах твоих волос.

Память распалась в пыль, ветер ее унес.

Скоро где-то вдали он обнимет тебя

и умчит в ковыли, пылью ночь серебря...


После Ольги были тоска и Таня по субботам. Через год Таня укатила жить во Францию и осталась одна тоска.

После того, как умерла надежда на счастье, появилась Вера.

И все изменилось... Сколько раз утром я мчался из дому в электричке, охваченный лишь одной мыслью: "Как же, как же я счастлив, как же хороша моя возлюбленная, моя жена, моя надежда..."

Экскурс в прошлое постепенно перешел в сон. В нем я увидел Лейлу, сидевшую у моих ног. В полудреме я отметил, что настроение у девушки неважное и, что грусть, поселившаяся у нее в глазах, совсем недавно сменила былое раздражение, лишь частью сохранившееся в напряжении ее алых губ.

Я прочитал много строк, посвященных алым губкам, ланитам, лепесткам роз, но как описать эти губы? Да, слегка, чуть подкрашенные, в бесхитростной попытке очеловечить явно божественное, они подавляли всякое умственное движение, притягивали сначала своей бесконечной свежестью, затем, выражая скрытый призыв, растворяли без остатка прошлое и будущее...

И вот, я лежу в ожидании надвигающейся бесконечности, и лишь слабое сомнение в возможности большего счастья оставляет меня на земле. Лейла кружится вокруг меня, она касается своим платьем, пальчиками, распущенными волосами. И тепло ее горячей крови соединяется с моим теплом и вся вселенная в сопричастном порыве устремляется в нас...


Я проснулся до восхода солнца.

Что-то было не так.

Перебрал вечером? Но бутылка вермута под хороший ужин для меня далеко не перебор. Скорее наоборот.

Так в чем же дело? Что случилось вчера? До мельчайших подробностей я помнил, как после ужина появилась Лейла, и я исчез в ней. Так высоко я не взлетал никогда. Или это был сон? Сон, закончившийся чем-то совершенно не совместимым с ее образом... Вожделение выше обладания? Нет, скорее всего, это моя кожа после трехдневного массажа, дубления и испытания на прочность в моем подземном путешествии стала воспринимать прикосновение легкой женской ручки как крепкое объятие.

Отчаявшись вспомнить что-нибудь конкретное, я осмотрел свое ложе. Простыня была основательно измята, в самой середине на ней появились бледно-желтые, слегка сморщившие ткань, пятна... Мне казалось, нет, я был уверен, что не обладал Лейлой. Что же случилось?

Мои мысли снова унеслись к Лейле.

Лейла, Лейла - я восхищен тобою! Юная богиня любви и красоты... И мне дозволено касаться тебя, наслаждаться твоим бесконечным естеством! Конечно, - что скрывать? - чувства мои далеки от любви - этого безумного стремления к полному единению тел и умов. Она для меня - прекрасная песня на чужом языке... И безумное влечение.

Безумное... Но, может быть, на этот раз случится необыкновенное? Сердце мое всегда открыто любви и всегда в него входили женщины, которых, может быть, и нельзя было назвать совершенными красавицами, но все они были женственны, все они несли в себе глубокое осознание своего предназначения. Но не было затем полного, дополняющего слияния, ожидание которого и устремляет навстречу одинокие сердца, и непреодолимо возникала затем отчужденность, и глаза устремлялись в сторону в поиске нового пути... Может быть, Лейла? Может быть, в ней я утону, усну навсегда в блаженном сне?

Я лежал, охваченный этими приятно-сумбурными мыслями, а в подсознании крутилось одно: "Когда, когда, наконец, эта дверь откроется и войдет она?" она?"

И она вошла, но поздним вечером, уже после ужина, и опять была грустна.

Чтобы как-то отвлечь ее от неприятных мыслей, я начал обучать ее русскому языку. Лейла неплохо знала английский, и мы стали использовать его для изучения русских слов и выражений. Мне всегда было легче учить, чем учиться и мы быстро освоили основные глаголы и назвали по-русски окружающие предметы. Потом, когда предметов не осталось, нам пришлось перейти на части тела: "губы, шея, ротик..." Я медленно очерчивал кончиком указательного пальца ее нежный животик и, сужая круги, повторял: "живот, живот, животик, - и, когда палец опускался в очаровательное углубление посередине, - пупок, пупок, пупочек". Но когда я уже предвкушал прелести освоения более интимной лексики, сон охватил меня.

Проснувшись на следующий день опять ни свет, ни заря, я попытался восстановить в памяти события предыдущего вечера. Значит, так, я опять провалился в сон, и мне опять снилась Лейла... Но руки мои не могли вспомнить нежности ее кожи. Ее милый образ за гранью бодрствования темнел и превращался в нечто неопределенное и тревожащее. Можно было предположить, что ночная Лейла была неадекватна дневной из-за того, что в моем подсознании гнездилась тревога о будущем. Может быть, именно эта беспокоящая тревога превращала хрупкую девушку в нечто довлеющее. Но почему я так неожиданно, на самом интересном месте, проваливаюсь в сон? Слабость? А может, мне что-то подмешивают в питье? Надо бы проверить...

В этот день Фатима принесла мне небольшой телевизор, и я целый день переключал каналы в надежде найти что-нибудь стоящее внимания. Показывали в основном программные выступления строгих бородатых ответственных работников, митинги, шествия с плакатами, осуждающими американский империализм вкупе с тлетворным израильским сионизмом и нравоучительные соцреалистические художественные фильмы. Если бы не бороды, не завернутые до глаз в черное женщины, а также регулярные заунывные молитвы, можно было вообразить себя в Союзе на рубеже перехода к строительству развитого социализма.

В конце концов, я остановился на телефильме, в котором показывали, как надо правильно собирать плоды с финиковых пальм и, разлегшись на подушках, стал загодя готовиться к подвигу: ведь мне надо было собраться с волей, чтобы вечером отказаться, о, боже, отказаться от спиртного.

В тот момент, когда собранные финики начали ссыпать в ящики, мне пришла в голову мысль, что мне не стоит от него отказываться... Надо просто припрятать. Пригодится, да и отказ может вызвать подозрения у хозяйки. А для этого необходимо срочно найти какую-нибудь посудину, в которую можно было бы его слить, да такую, чтобы, во-первых, запах вина не распространился бы по всему дому, а во-вторых, можно было бы его потом использовать по назначению.

Захваченный идеей спасения спиртного, я вскочил с кровати и приступил к поискам. Такая посудина - высокая с узким горлышком фарфоровая вазочка - нашлась в небольшом резном буфете.

Хуже обстояло дело с затычкой. Не найдя ничего подходящего, я решил сделать ее после ужина из хлебного мякиша. По телевизору показывали технологию домашнего приготовления строительного гипса из природного сырья. Оказывается, надо сложить из кусков гипса печь и топить ее несколько дней. Потом ссыпать готовый продукт в мешки и везти на базар.

После не влезшего в меня целиком ужина (сказался отказ от разжигающего аппетит спиртного) пришла Лейла. Мы продолжили наши занятия по русскому языку, начав не с головы, как накануне, а с пальчиков ног... Но вдохновение оставило меня: я не мог смириться с мыслью, что на самом интересном месте мне придется бессовестно заснуть. Но наклонности экспериментатора совладали с наклонностями сластолюбца и, как только мой палец коснулся узкой полоски ткани, разделяющей внутренние поверхности ее бедер, я отвалился на подушку и засопел.

Через некоторое время Лейла легким движением одернула прекрасное своей прозрачностью платье, нежно провела ладонью по моей голове и застыла в прострации.

И тут раздался скрип двери.

Я подумал, что это, о боже, ушла она, источник моей жизни, но глаз открывать не стал, а перевернулся на бок, лицом к двери. Сквозь ресницы я смог увидеть в проеме двери Фатиму. Она грозно смотрела на все еще сидевшую, оказывается, на моем ложе Лейлу. Под тяжестью ее взгляда моя голубка прошла с опущенной головой к двери и исчезла. Хозяйка же выключила свет, сначала верхний, затем нижний, и затихла. Я стал дожидаться скрипа двери, подтверждающего ее уход, но вместо него услышал шорох спадающего платья - Фатима раздевалась!!!

Объятый ужасом, я не мог пошевелить и пальцем. Ее грузное тело проступало в сумраке расплывчатым серым пятном. Через секунду оно надвинулось на меня и легло рядом. Крепкий запах духов не мог скрыть запаха потной плоти. Я попытался отодвинуться к стене, но Фатима неожиданно ловко обхватила меня руками за талию и жадно потащила к себе, к своей обнаженной груди. Я, как загнанный зверь, стал лягаться конечностями и, брызжа слюной, повторять: "Уйди, уйди, дрянь..."

Однако она продолжала молча тянуть ко мне руки, придвигалась, пыталась гладить и целовать. Я кое-как вырвался, встал, перешагнул через тело, извивающееся в экстазе, и бросился к выключателю. Во вспыхнувшем свете, на том самом месте кровати, которое обычно занимала Лейла, я увидел сумасшедшие, дико застывшие желтые глаза Фатимы, ее белокожий, бугристый торс с обвислыми грудями... Когда глаза ее привыкли к свету, она вскочила и, замахав руками, бросилась ко мне и некоторое время стояла рядом, извергая мне в лицо незнакомые, наверняка обидные слова, затем плюнула в ноги и, хлопнув дверью, убежала.

Меня охватила нервная дрожь. Я бегал по комнате, бил, ломал все, что встречалось на пути, и делал это, пока в моих руках не затеплилась высокая, с узким горлышком, фарфоровая вазочка...

Я выпил сразу половину. К счастью, виски был хоть и противный, но забористый. И с весьма необходимым в моем положении снотворно-наркотическим средством.

Захмелев, я сбросил оскверненную простыню с кровати и улегся. Под кроватью в пределах досягаемости стояла ваза. Время от времени я отхлебывал из нее, пока не забылся крепким сном.

Два следующих дня я не получал пищи. Лишь в начале третьего под дверью появилась жестянка из-под брынзы. В ней, невымытой, была вода. На четвертый день на минуту появилась Фатима. Она, сверкая глазами, подошла ко мне вплотную и выкрикнула по-персидски громко и решительно:

- Есть Фатима - есть Лейла! - и добавила для понятности по-английски, показав сначала на себя, а потом в сторону двери:

- Ферст ю фак Фатима, зен ю фак Лейла! Андестенд?

Поняв по глазам, что слова дошли до меня, она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

Что мне было делать? Судя по всему, сам не ведая того, я уже дважды переспал с Фатимой и мне всего лишь предлагается продолжить по отработанной схеме бессознательный с моей стороны секс. В обмен я получаю совершенно необходимую для меня возможность общения с Лейлой...

А если я откажусь? То яд? Или выдача полиции как грабителя или контрабандиста? Удавкин уже, наверное, постарался, и меня ищут. А так: Лейла - вечером, Фатима - ночью: "Спокойной ночи, дорогая Лейла, с добрым утром, милая Фатима..." И еще: "Сладенький мой, мама уехала в Забол за виски и уступила мне свою очередь!" Или: "Лейла приболела, и целую неделю ты будешь мой!"

Нет выхода!

Кстати, о выходе... Ведь, я, стервец, за эти дни ни разу не попробовал, что попробовал - не подумал даже о бегстве из комнаты через дверь. А ведь можно было. Фатиму - по тыкве, потом в ковер закатать и на волю! Устроил себе курортную жизнь - дыни с вишнями, девочки на сладкое. Круглые попки и стройные бедра...

Хотя понятно, почему не дергался. От добра добра не ищут. Иранская тюремная камера, которую мне Удавкин, без сомнения, заказал, похуже будет. И будет без дынь и даже женщин с обвислыми грудями. И, говорят, в ней долго не живут. Так, может, поселиться здесь навечно? Фатима станет старшей женой, Лейла - любимой, а там, смотришь, и третью заведу... Здешние законы разрешают иметь трех жен, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят... Детей я люблю, да и они ко мне всегда тянулись. Открою лавку, заведу верблюда, назову его Васькой и буду молоком из блюдечка поить... И ездить по улицам Захедана на вечернюю молитву в окружении двенадцати детишек... Вот бы только без обрезания обойтись...

Да, сплошной кайф мне светит! И никуда, видимо, от этого кайфа не денешься. Только в тюрьму или к стенке...

Как бы сдаться ей достойно? Спустить на тормозах?

Очень просто. Поломаюсь немного, потом есть соглашусь... Если дадут... Лишь бы не передумала эту гадость в вино подливать. Хотя ко всему можно привыкнуть... В том числе и к Фатиме. Тело у нее - мягкое, белое... Похудеет немного - фигурка будет о-го-го. Бельишко купим кружевное - черное или красное... Чулки на поясе... Черные. Да, черные. И красные, изящные лодочки с тоненькими каблучками-гвоздиками в пятнадцать сантиметров... Очень эротично получится! Выше, до шеи, вроде все нормально. Живот, правда, немного бугрится... Но это терпимо. Лифчик нужно подобрать... Бюстгальтер... Два крохотных треугольничка, кружевной, полупрозрачный - грудь поднять повыше и чтобы соски маленькие проступали. Лицо... В лице главное - глаза... Сколько женщин испортило себя глазами! Затравленными, усталыми, безнадежными... Сидят в глазницах, как в норах. "Я не красивая!!!" - кричат. А чтобы засияли они, нужно-то всего ничего. Грудь - вперед, покажи, что есть, томик Ахматовой, наконец, прочитай...

Но в моем случае, точнее в случае с Фатимой, Ахматова не поможет... Макияж нужен умелый... Особенно вечерний - яркие, алые губы, тени подходящие, длинные ресницы, немного румян на скулы. Родинку выжечь, волосы на лице удалить, а на голове - покрасить, вернее, обесцветить до яркой блондинки. Потом - полбутылки вина - и вперед!

Я балдею! Руки прямо чешутся!

Господи! Сплошной разврат. Самец, какой самец! При живой-то Лейле, земной богине! Нас, мужиков, хлебом не корми - дай поразвратничать. Хотя по себе знаю - сначала он, разврат, вернее, вожделение разврата, влечет, возбуждает дико, а потом все проходит. Нет ничего лучше простого, домашнего, привычного...

Но в мозгах он, разврат, сидит крепко. У всех. Даже у юных курсисток и бледных монашек. Он есть раскрепощение. Проверка, мысленная или действием - не намертво ли семейные или другие бессознательные путы члены прижали, обескровили?

Помню, в первом аспирантском поле отправил Женьку Губина из Душанбе в Ташкент, на базу - видите ли, срочный ремонт машины ему понадобился. И Ксения с ним увязалась: "Нельзя, - сказала, - одного шофера через два перевала отпускать". Ну, я пару дней повздыхал, а на третий с дружком закадычным, Борей Бочкаренко, пошел к Софи, подруге жены. А куда деваться, если супруга законная перед другим хвостом крутит?

София вышла к нам клевая в доску - стройная, ладненькая, все французское, все на месте, ну прямо - "сахарная тростиночка, кто тебя первый сорвет!" Схватили ее под белы ручки и понесли в Борькину квартиру. И напились там втроем до посинения. Кокетничала поначалу, но потом танец живота голая на столе танцевала...

Сплошной отпад, я вам скажу. Совершенное, восхитительное бесстыдство! Бесподобное, призывное красноречие играющих бедер и трепещущей попки! Потом упали в постель, она посередине, а у нас с Борькой сплошной пассаж: тишина, решительно никаких намеков на эрекцию. Бананового ликера с шампанским, видно, перебрали. До сих пор у меня бананы отвращение вызывают. А Софи то так, то эдак, а мы лежим, навзрыд смеемся. Сунул ей руку меж ног, и, смотрю (не чувствую, нет - какие там чувства после двух бутылок и трех фужеров, а буквально - смотрю!) - у меня положительные изменения в требуемом месте произошли. Ну, я и бросился на Софи, и только ей ноги раздвинул, как Борька, гад, бросил, головой качая и ехидно так ухмыляясь:

- Нет, Черный, не выйдет... Не успеешь. Щас сдуется!

Конечно, так и случилось... Сглазил, гад! Но потом все встало... на свои места. До утра мы с ней веселились, сумела она нас поднять и не раз и по-разному, но самое веселое было в конце. Сплошной, отвратительный разврат, но уже духовный.

Когда Софи, наконец, одеваться начала, выяснилось, что пропали трусики ее французские! Маленькие такие, носа не вытрешь. Час искали тотально - не могли найти. Лишь на следующий день жена Борина нашла их в щели между матрасом и спинкой кроватной. А я ведь искал там. Обычная подлянка свободной женщины - ста баксов не пожалеет, чтобы расписаться в книге отзывов и предложений вашей супруги!

"Разврат, так разврат... - подумал я, решив, наконец, сдаться обстоятельствам. - Поплаваем пока в этой мутной водичке... Со временем можно будет оценить обстановку в доме и решить, что делать дальше. Хотя, честно говоря, у меня совсем нет желания оставаться в этом доме. Интересно, мужиков у них нет, что ли? Что за пламенная страсть к чужаку? А Лейла-то на иранку не похожа!

Столько вопросов на голодный желудок! Господи, какая глупость - морить мужика голодом. Идиотка!"

Разьярившись, я заорал во весь голос:

- Пива хочу! Жрать давай, крыса амбарная! Лей...- хотел я диким ревом привлечь мою ненаглядную, но, осознав вдруг политическую несвоевременность этого шага, продолжил:

- Лейка огородная! Хлеба давай! Гусыня подколодная...

На этом эпитете дверь растворилась, и я увидел оценивающие глаза Фатимы. Через пару секунд внимательно-ехидной констатации моего полного и безоговорочного поражения она удовлетворенно закивала, но потом, когда взгляд ее прошелся по разоренной комнате, кивок перешел в досадное покачивание головой из стороны в сторону. Еще раз взглянув на меня, уже с толикой уважения, она вышла.

Через некоторое время Фатима вернулась и предложила следовать за собой. По застланному коврами коридору мы прошли в богатую беломраморную ванную комнату. Все было знакомо... Да, похоже, именно здесь, с омовения, я начал свое хождение по мукам и радостям этого дома. В стены были вделаны зеркала, по углам стояли вазы с искусно сделанными цветами. Фатима царственным жестом указала мне на бесподобно широкую ванну, скорее - бассейн и вышла.

Я разделся и плюхнулся в воду. Вода оказалась не из водопроводного крана, солоноватая, а питьевая, из местного источника. Это был признак высшего благоприятствования! Следующий его признак не заставил себя ждать: в ванную гуськом вошли три девушки в прозрачных голубых шароварах и рубашках. Лейлы среди них не было. Но, да простит меня радость моих глаз, я скоро забыл о ней - девицы окружили меня и начали совершать омовение.

Преодолев, конечно же, не сразу, смущение, я принялся легкомысленно заигрывать с ними: брызгать водой, чтобы одежды стали прозрачнее, шлепать по попкам и прелестным маленьким грудкам, касаться ненароком таких разных - розовых и коричневатых, больших, с пуговку и маленьких, с булавочную головку, сосков - и, наконец, затащил сначала одну, а затем и остальных в ванну.

Как только они расположились в ней, в моем организме произошли количественные перемены. Девочек это привело в неописуемый восторг, они затараторили, указывая пальчиками на то, что в смущении я пытался скрыть в воде от их пытливых взоров. По их виду нетрудно было понять, что они уговаривают друг друга познакомиться со мной поближе. "Эти румяные яблочки недалеко от яблони попадали" - подумал я, рассматривая негодниц. Наконец, одна из них, брызнув мне в лицо водой, устремилась тотчас прелестной ручкой под воду и неожиданно для меня, с первого раза, схватила за основание члена нежнейшей ладошкой и довольно медленно заскользила ею к узлу сплетения большинства моих нервных окончаний.

"Хорошее не может продолжаться долго", - вдруг пришло мне в голову и тотчас дверь ванной распахнулась, чтобы открыть взорам нашей развеселившейся компании зловещую фигуру Фатимы - единственной владычицы моей эрекции. "Shewolf<Волчица (англ.)>, - вырвалось у меня на смеси английско-русско-таджикского, - крыса черная, падарналат<Таджикское матерное слово.>, подлая притом. Ты, что, думаешь..."

И тут мне вдруг сделалось так гадко на душе, что я замолк и, шлепнув, ближайшую девушку по уже застывшей попке, в чем был, побрел в свою комнату...

Она сверкала чистотой. Я бросился на тщательно застланную постель и отдался набежавшим мыслям: "Не готов я бежать... Да и как? Куда? Влип опять, застрял. В скале легче было - ты один, камень и судьба. Здесь куча народа кругом. Хорошо было там, в камне... Жаль, рассказать будет некому.

А в этом ведь вся соль... Влипнешь куда-нибудь, выскочишь незнамо как, и упиваешься потом, увлеченно рассказывая о приключениях, чуть не сведших тебя в могилу. Может быть, и отсюда выскочу... Главное - ничего не придумывать и не отчаиваться. Многие бы согласились лечь на мое место, ха-ха!"

Поток моего сознания был прерван мягко легшей мне на лоб ладонью. Я раскрыл глаза и увидел светящиеся тревогой очи Лейлы. Она явно была недовольна, если не рассержена.

"Да не ревнуешь ли ты? - пришло мне в голову. - Ну-ну... В таком случае на сцену выступает воля со знаком, обратным воле Фатимы, и есть возможность отдаться событиям и взирать на них нулем с точки начала координат, или, что лучше, с высоты кровати. Вперед, девочка! А я устал..."

Лейла, уловив, видимо, мои мысли, несколько раз больно толкнула меня кулачком в бок, в глазах ее показались слезы.

Я многое повидал на своем веку и потому многое воспринимаю холодно, если не равнодушно. Я могу хладнокровно взирать на растерзанную человеческую плоть, часто равнодушен к чужой боли, чужому горю - если не могу помочь - но тихие женские слезы берут меня за душу цепко и глубоко.

- Well, what can I do? What can I do, my honey?

- I will do all myself - воскликнула она и, вновь ударив в плечо кулачком, выскочила из комнаты.

Вечером Лейла не пришла. Я лежал, переваривая обильный ужин, запитый бутылкой апельсинового ликера. Остатки его еще искрились в покоившемся на животе хрустальном стакане. Мысли о причине замены тюремной администрацией напитка мужественных - виски - на дамский напиток будили во мне противление злу. Я медленно высосал остаток намека и заснул. Во сне ко мне пришла грузная женщина, и я зло и быстро изнасиловал ее...


Проснувшись на следующее утро, я позевал, приходя в себя, и сел под дверью в засаду. Как только она приоткрылась, и я увидел ненавистную черную фигуру, вся накопившаяся злость бросила меня вперед. Я схватил бешено сопротивлявшуюся Фатиму за жирные плечи, втащил в комнату и толкнул на пол. Она хотела, было, подняться, но я пнул ее в мягкий зад и еще, с огромным удовольствием, но не сильно - в пах. Мой трофей тут же успокоился и, жалобно всхлипывая, покорно распростерся у моих ног.

Многим мои действия по отношению к этой женщине показались бы жестокими и неджентльменскими, но, хочу вас заверить, что в тот момент, да и позже, я ни минуты не сожалел о содеянном. Наоборот, лишь мой взгляд, блуждавший от перевозбуждения, остановился на желтых глазах Фатимы, полных слез и нечеловеческой решимости через день, через месяц, через год, при первом же удобном случае выпить мою кровь и расчленить затем безжизненное тело на мелкие кусочки, я стал измышлять для нее что-нибудь эдакое... И, придумав, впихнул ей в рот свои плавки и с чувством глубокого удовлетворения (люблю, когда все идет так, как мечталось) закатал ее в пушистый персидский ковер. С трудом задвинув сверток под кровать (кокон с Фатимой оказался несколько большим в диаметре, чем высота кровати), я вышел из комнаты на рекогносцировку.

За первым же углом коридора я столкнулся с Лейлой. Она в безотчетном порыве подалась ко мне, обняла нежно и страстно, поцеловала в губы. Вдвоем мы вернулись в комнату.

Увидев под кроватью ковровый сверток с торчащими ногами матери, она подошла и, взявшись за массивную резную спинку ложа, качнула его несколько раз. Ось качания взвизгнула, хрюкнула и затихла. Лейла озорно улыбнулась, взяла меня за руку и мы, глядя друг другу в глаза, опустились на кровать. Под ней раздались нечленораздельные звуки, она опять качнулась, но, осев под нашей тяжестью, крепко стала на все свои четыре ножки.

То, что было потом, невозможно описать, так же, как небесно-райскую жизнь


Полевые романы

Полевые романы... Сколько их прошло перед моими глазами за долгие месяцы, проведенные в экспедициях! Чаще всего они были групповыми - повариха или студентка обслуживали нескольких затосковавших по женской ласке мужчин. Причем количество клиентов всегда было обратно пропорционально красоте сервера.

Но если дама была в какой-то степени привлекательной, то ею, конечно, завладевал сильнейший. Часто после - мордобоев и иных инцидентов. Тот же Юрка долгое время обхаживал симпатичную маркшейдериху Лиду Сидневу - но проиграл шестидесятилетнему начальнику участка. Проигрыш обнаружился в одну из прозрачных летних ночей. Заглянув в приземистое окно Белого дома (кумархское техническое начальство жило не в полусгнивших землянках, как мы, геологи, а в оштукатуренном и побеленном здании), Житник увидел значительно продвинутый вариант известной картины Рембрандта: Лида, дождавшись своего Зевса, нежилась в его объятьях! Соль этой истории была не в возрасте победителя, Сиднева предпочитала зрелых мужчин, - это знали все, - а в Юркиной реакции - выйдя подышать ночным воздухом, я увидел следующее: пьяный вдрызг (в тот вечер из города пришла вахтовка). Житник с разбегу ударялся девяностокилограммовым телом в закрытую изнутри дверь Белого дома, падал, некоторое время, приходя в себя, лежал под ней, затем, шатаясь, вставал, отходил метров на десять и повторял попытку вновь и с тем же результатом и с той же последовательностью этапов.

Покоривший даму, особенно единственную, пользовался у полевой братии уважением. Если этой дамой была повариха, то в столовой часто можно было наблюдать следующую картину - обедающие, потерявшие всякую надежду найти в борще мясо, время от времени завистливо смотрят на любимца женщин, выковыривающего скудные лепестки капусты из мясного архипелага...

В высшем же обществе, включавшем руководство полевых экспедиций и их жен, нравы были, конечно, мягче, культурнее. Вращалось это общество в отдаленных экспедиционных поселках по весьма и весьма сближенным (особенно ночью) орбитам. Такое сближение, как правило, приводило к тому, что, к примеру, сыновья главного инженера N-ской ГРЭ были как две капли воды похожи на главного геолога, а дочь начальника ПТО - на начальника экспедиции.

Вообще, очень уж романтическую любовь в полевых условиях встретить трудно - все здесь на виду, ничего не придумаешь и словами никого не обманешь. Такая любовь выдумывается тоской по женщине, оставленной далеко в городе. А потом "они встречают нас и вводят в дом, а в нашем доме пахнет воровством".


Любовь ЗЛА

В Домодедово я взял такси и поехал в офис. Шофер был колоритный оживленный кавказец лет пятидесяти, чем-то похожий на Хаджи-Мурата из одноименного фильма. Звали его Рома. Узнав, что я работаю в области экологического мониторинга и везу из Бугульмы пробы воды и грунта, он тут же рассказал о последствиях перекрытия Кара-Богаз-Гола, озоновых дырах и обстановке на комбинате "Маяк".

Говорил Рома на кавказско-среднеазиатском жаргоне. Когда я стал отвечать на нем же, он моментально признал меня за своего, и спросил, откуда я родом и все такое. Рассказав, что долгое время проработал в горах Средней Азии и на Кавказе, я поинтересовался его национальностью и семейным положением. Он сказал, что имеет три диплома, трижды был женат и имеет трех сыновей, двух хороших и одного так себе, "без масла в голове".

-- А сейчас холост?

-- Да уже семь лет. И больше жениться не буду, хоть крести.

-- Что так?

Посмотрев на меня, он, видимо, понял, что везет человека схожей судьбы. И стал рассказывать, может быть, самому себе рассказывать о жизненном своем пунктике, сделавшем его таким, какой он сейчас есть:

-- Когда в Москву переехал, познакомился с русской, на семь лет младше. Такая красавица. Женей звали. Хорошая женщина, совсем полюбил. Дочка тоже хорошая, в десятом классе, как родная стала. Пожили немножко, и потом Женя интересоваться стала, не собираюсь ли я к ней совсем переехать. Я сказал, что с удовольствием перееду, но очень не хочу получить маленьких таких симпатичных рожек, потому что я гордый кавказец из уважаемого рода, а на Кавказе к рогам очень хорошо относятся, но только к тем, в которых не позор, а хорошее вино.

-- А почему ты думаешь, что я тебе изменять буду? -- удивилась. -- Ты ведь мужчина хоть куда, красавец, да и зарабатываешь хорошо?

-- У тебя такое... такое красивое лицо... -- я не сказал, что в ее лице было что-то такое, сказать по-русски не могу...

-- Порочное, что ли?

-- Зачем порочное! С такой бы я не лег. Но что-то было. Тогда было. А сейчас ты прав...

-- Так что случилось?

-- Три года нормально прожили, или я просто не видел. Потом стал замечать, что глаза другими стали. Что-то такое в них было, что мимо меня смотрело. Как будто дожидалась, когда меня не будет, когда по делам уйду. Ты меня извини, но я даже племянника попросил за ней последить месяц-два, так рога не хотел иметь. Стыдно было пацану говорить, зачем это надо, и сказал, что нехороший человек, маньяк, за ней давно ходит, чтобы мне отомстить. Мне самому боится в глаза посмотреть, как побитый пес, и жену поэтому хочет зарезать. Племянник, Рамазан его зовут, в юридической академии учится, три месяца за ней совсем как Шерлок Холмс ходил, в подъезде под лестницей стоял, бинокль смотрел, но ничего не увидел, даже когда я в командировке был. А у нее глаза все такие же, еще хуже даже. Тогда племянник мобильник специальный мне дал, чтобы в квартире спрятал, и слушал, когда разговаривать будут. Я слушал, весь красный от совести, но только с дочкой она говорила и с Лизой, соседкой. И часто о том, какой я хороший мужчина, и как она меня любит...

-- Понятно... -- сочувственно покачал я головой. -- Женщины быстро находят языком родственные места...

-- Ничего не понятно! -- прервал он меня возбужденно. Соседи у меня хорошие, я всех знаю, меня все знают, в гости друг другу ходим, на дни рождения собираемся, арбузы-дыни делим. И Лизу хорошо знаю, она беженка из Чечни, в Грозном полгода в подвале просидела с двумя детьми. Двадцать семь ей, а на вид лет сорок. Мужа на глазах убили, до сих пор мужчин боится. Потом я к ней хотел уйти, но она не захотела, сказала, что это я назло Жене придумал...

-- Бабы -- это бабы...

-- Да слушай ты! Я ж своими глазами все потом видел! И до сих пор вижу! Летом, после того, как дочку ее в институт хороший устроил -- четыре тысячи долларов заплатил! -- уехал в Петербург, в командировку, но по дороге машина сломалась, и днем вернулся. Дверь открыл, и слышу -- в спальной она стонет:

-- Еще, Мурат, еще!

Ноги мои стали как мокрая глина, глаза бельмами покрылись как у столетнего старика. Еле-еле подошел к двери спальной, открыл и увидел свою Женю. Она, совсем голая, стояла на четвереньках. На полу. На ней был Мурат. Они меня не видели и не слышали, даже Мурат. Он, выпучив глаза, осатанело ее надраивал, она стонала от счастья...

Мы помолчали.

-- Знаешь, супружеская измена -- это такое дело, -- сказал я, когда Рома посмотрел на меня веселыми глазами, заметно помутившимися от жизни, посмотрел, желая услышать мнение. -- Обычное дело и у нас, и, думаю, у вас, на Кавказе. У меня, по крайней мере, две пары рогов в коллекции. Одну приобрел в отместку, другую -- от длительного отсутствия, я ведь геологом был. И ничего, шея не болит. И вообще, я думаю, что они есть у каждого женатого мужчины. А Мурат, что, другом был?

-- Да. Я привез его с Кавказа. Он -- собака.

-- Согласен, что собака...

-- Ты не понял, он настоящая собака. Гав-гав-гав и писка красная, знаешь? Я разве не говорил, что у меня была собака, большая кавказская овчарка?

Я выругался, воочию вообразив вышеописанную сцену в существенно отредактированную очевидцем виде, и протянул:

-- Дела... Ничего подобного не слышал.

-- И эта б-дская собака сразу же нашла мобильник Рамазана, -- засмеялся Роман довольно. -- Вот сука!


Когда подъезжали к офису, ему позвонили.

-- Вот, на шашлык друзья приглашают, поедешь? -- спрятав телефон, спросил он, как будто знал меня десяток лет.

Подумав, я согласился. Шашлык на природе в середине дня -- разве от этого откажешься?


Реальная история

Жили они давно. С того самого дня, как Надя пришла к будущему своему свекру и любовнику подписывать бумаги на комнату. N разбирался в людях, и сладить с молодой вдовой ему не составило никакого труда. Хозяин городка был осторожным человеком - претендентов на его злачную епархию повсюду (в том числе и по Москве) ходило много, еще больше было доморощенных завистников и злопыхателей - и потому по прошествии нескольких месяцев знакомства с Надей он решил прикрыться тихоней-сыном, то есть женить его на любовнице.

И женил, причем сделал это весьма умно, то есть оставаясь за кулисами событий. Удовольствие от этого брака N получил двойное: во-первых, после его заключения он мог, не опасаясь, появляться на людях с красивой "дочерью", во-вторых, показал жене, прознавшей о связи мужа с Надеждой, кто в доме хозяин.

А какое удовольствие он получил в день, когда сын просил руки его любовницы! Надя хотела сказать "Да", но N сделал лицо недовольным, и она отрицательно закачала головой. Кивнул он ей, лишь вдоволь насладившись унижением сына.

N нравился всем женщинам. Нравился и Наде. Он был коренной сибиряк, потомок староверов, настоящий мужчина, богатый, способный без колебаний защищать интересы, не бросающий слов на ветер, не бабник. Ее отец таким не был. Гармонист, рубаха-парень без царя в голове и гроша в кармане, он редко вспоминал, что у него есть дочь. Вспомнив, покупал шоколадку "Аленка" и вел в парк, чтобы забыть у первого же пивного киоска. А N был чуток, давал деньги и помогал в делах. И вдобавок водил в дорогие рестораны, посылал на курорты и дарил дорогие вещи.

О связи жены с отцом Глеб узнал на третьем году супружества. Узнав, устроил скандал. А N пожал плечами и сказал, что был знаком с Надей задолго до того, как Глеб на ней женился. И что вообще не надо было жениться на женщине, которая на семь с лишним лет старше и которая в ответ на предложение признается в нелюбви.

Скандал закончился клятвенным обещанием N прекратить любовные отношения с Надей и отъездом его жены в Ленинград на постоянное место жительства. В виде компенсации за моральный ущерб отец подарил сыну магазин, ферму и выгодный подряд.

Запретный плод сладок и N, конечно же, продолжал жить с Надей. Реже, повысив уровень конспирации и перенеся встречи в охотничьи домики и просторные джипы.

Ему нравилось быть хозяином того, что питается его деньгами. Тайным, явным хозяином - не важно. Главное - хозяином. Это он моргнул старшему сыну Андрею, разрешая ему воспользоваться ею в отсутствие Глеба, моргнул, чувствуя себя всесильным вождем первобытного племени.

А Наде после семейной разборки все перестало нравиться.

Муж, презирающий и ставший невозможно ревнивым.

Свекор, после отъезда свекрови неожиданно женившийся на длинноногой секретарше и становящийся все более и более скупым и расчетливым.

Сыновья, неизвестно от кого (хотя нет, старший был от Глеба, это она знала точно).

Все они стали ей антипатичными, особенно после просмотра в Красноярске "Севильского цирюльника", в котором актриса, игравшая Марселину, сказала ей прямо в глаза: "Будь красивой, если можешь, будь умной, если хочешь, но будь уважаемой - это необходимо".

Дмитрий Константинович (Димон или Черная Маска) увидел их в лесу у ручья, увидел, возвращаясь с неудачной охоты. Нагой N увлеченно мыл синий "Лендкрузер", Надя в одной ковбойке на голое тело подмывалась из треснувшего бокала с вишенками.

От ее вида (гордо поставленная голова, осиная талия, крутые ягодицы, струйка воды, стекающая с тряпочек внешних губ) у Дмитрия Константиновича потемнело в глазах. На следующий же день его понесло к ней.

Увидев онанирующего Димона, Надя смутилась, но, взяв себя в руки, пришла к мысли, что у нее появился шанс сквитаться (пусть тайно, пусть по-женски) и с презирающим мужем, и с любовником, мнившим себя ее полновластным владельцем. Она представила, как вытянутся лица у мужа, свекра и шурина, когда они узнают, на какое ничтожество их променяли!

Представила, подошла и сорвала маску.

С течением времени Глеб вызывал у отца все большее и большее раздражение. Мало того, что сын никак не обещал стать понятливым преемником, мало, что упорно не пускал в дом, он из-за ревности стал еще и посмешищем на весь его городок.

Потерявшийся, униженный и озлобленный Глеб всем мешал. Старшему брату, жене, Дмитрию Константиновичу, отцу, его помощникам и сообщникам. А также вносил ненужные сложности в работу прокуратуры и следственных органов. А когда человек всем мешает, с ним происходят закономерные вещи.

Погиб он, в общем-то, случайно. Заместитель N послал двух своих людей попугать Глеба. Чтобы бросил болтать глупости в суде и вел себя лояльно по отношению к уважаемым людям района. Естественно, послал с ведома шефа. Увидев нож в руках одного из них, Глеб бросился вон из гаража. Его схватили, стали бить. Глеб, крепкий мужчина и к тому же панически испуганный, смог вырваться. Убегая, споткнулся об провод переноски, упал и ударился виском об угол металлического ящика для инструментов.

Не растеряйся те двое, все бы для них обошлось. Но они растерялись - ведь были не профессионалами - и на виду у всех увезли труп Глеба на машине.

Секс со скалой

- Залезу? Не залезу? А!Полез. Метров пятьдесят все было интересно. Пока не застрял в метре от вершины. Уступчик гнилой под ногой отвалился, повис на пальцах. И тут, когда уже решил последнюю думу думать, то есть с мамой проститься и Наташкой тоже, полилось! Бля, клянусь, я натурально кончил! От напряжения! И было приятно! Так это меня удивило, что перестал опасаться и залез. Лег в синем небе на плоской верхушке, руки под голову сунул и торчу, как будто ту самую Викторию поимел, я королеву имею в виду.


Блины сушеные (кулинария)

Возьмите студентку-практикантку. Если сделаете это хорошо, она напечет вам блинов. Последний блин засушите, и, через пару месяцев, когда палатку засыплет снегом под конек, съешьте, представляя как она там, в городе ходит на высоких каблучках упоительно вихляя задом.