# Берега те и эти

Вероника Боде

ВЕРОНИКА БОДЕ


БЕРЕГА ТЕ И ЭТИ


РАССКАЗЫ


СВОЕ МЕСТО


Он еще спал, когда я уходила, и на мое “я пошла” пробормотал, не открывая глаз, что-то вроде “приходи скорей, я буду скучать”. Наказа я не выполнила: долго бродила по блошиному рынку, купила у негритянки на десять долларов пару китайских вазочек, встретила знакомых, зашла к ним попить кофе, потом еще час провела в магазинах. Когда я вернулась, он сидел, уже остекленевший, за столом в гостиной, наедине с огромной бутылью вина.

- Я три часа по всему городу ездил, тебя искал. Я всем звонил. Алина сказала, что ты заходила, но уже ушла домой.

- По магазинам ходила. Вон смотри, сколько купила всего.

- А я чуть с ума не сошел. Думал, что-то с тобой случилось...

- И, конечно, опять напился...

- А как ты думаешь? Я же дергаюсь, все время дергаюсь, что ты куда-нибудь денешься! Ну, хочешь, я не буду больше пить, а? Хочешь, я сейчас все это в унитаз вылью?!!

- Хочу.

Он взял бутыль, пошел в ванную. Вернулся, сел, обхватил голову руками. Потом усмехнулся:

- Ну, я пошел?

- Куда?

- За вином, куда ж еще?.


Иногда, прерывая запой, он начинал писать очередную повесть, и наступали дни относительного покоя, когда я была предоставлена сама себе. В иные времена приходилось тяжелее. Я с ним не пила, но все равно чувствовала себя ужасно. У него начиналось сердцебиение - и у меня начиналась, у него похмелье - и у меня тоже, со всеми симптомами: слабостью, тошнотой, головной болью. Он говорил: “Это потому, что у меня биополе сильное. Колдун я...” Все это я, возможно, и вынесла бы, но ночами, напиваясь, он не давал мне спать: бредил, метался по квартире, то тащил меня гулять, то включал музыку, то хватался за гитару, то предавался воспоминаниям: не спи, не спи, мне скучно, вот послушай...

И наконец я попросила подругу забрать меня к себе. Он спустился со мной вниз - проводить до машины. Он меня не удерживал, он сказал: “Я не верю, что ты совсем уходишь. Ты скоро вернешься. А пить я брошу, вот увидишь.” Иркина старая “хонда” медленно тронулась с места. Он смотрел вслед, странно ухмыляясь. Больше мы не виделись. Пить он тогда действительно бросил. Зато, говорят, стал колоться.


Чужие города не любят нас. Мы им ни к чему. Нью-Йорк холоден вдвойне. В те дни, оставшись одна, я тщетно пыталась приручить этот город, сделать родным, населить воспоминаниями. Я целыми днями бродила по улицам, сидела в парках, лежала на океанских пляжах. Я посещала музеи. Музей в чужом городе - наверное, нет другого места, где можно с такой силой почувствовать свое одиночество. И каждый раз, проходя мимо станции подземки, идущей в Нью-Джерси, я замирала от боли. Спуститься сейчас вниз, заплатить доллар - и через двадцать минут я снова буду там, пройду по Main Street и по Montgomery, сверну на нашу тихую, сонную улицу, постою под платанами, своим ключом открою подъезд и поднимусь на второй этаж. Но я слишком хорошо знала и то, что будет дальше - и потому не спускалась по грязной лестнице в метро, а брела своей дорогой.


И все-таки я туда пришла. Правда, нескоро. Американская эпопея близится к концу. Я уже купила билет в Москву, и перед отъездом брожу по “историческим местам”. Палисадники, голуби, черные узоры пожарных лестниц на каждом доме - ничто не изменилось за полгода. Жарко. Тихо. Только мелкие капли дождя шелестят в листве. Я долго стою и смотрю на наши окна. Я знаю, что его нет, что он переехал.

Пора. Не век же тут вековать. Теперь надо попрощаться с Иркой, у которой, уйдя от него, я прожила два месяца. Ее дом - в соседнем городке, пять минут на машине, да и работает она неподалеку. Я звоню ей на работу из автомата, прошу по дороге домой за мной заехать.

- Ой, нет, ты что, я не найду! - говорит она.

- Как - не найдешь? Ты же тут была, когда меня забирала!

- Я не помню дороги, а тут - знаешь, как все запутано, я обязательно заблужусь, я так и буду там целый час вертеться по всей округе, в двух шагах от тебя. Лучше уж садись на автобус и сама приезжай.

Да, я знаю, пространство здесь какое-то крученое и ломаное. Я же помню, как однажды, по дороге из Нью-Йорка домой, мы с ним заблудились на хайвэях. Выехали из Линкольн-туннеля куда-то не туда: не в то измерение, что ли. И хотя по сторонам были те же, что обычно, скалы во мху, и те же оранжевые столбики делили шоссе на полосы при выезде из туннеля, но сразу все пошло не так.

- Вот здесь, справа, должен быть поворот, но его нет! Я не знаю, куда мы попали...

Видно было, что он испугался. Я же тогда только приехала в Америку и вообще жила, как в чужом сне. Но и мне стало не по себе. Ведь он-то знал эту дорогу, как свои пять пальцев.

Почти час метались мы по хайвэям, ничего вокруг не узнавая, то сверяясь с картой, то спрашивая дорогу, - и, наконец, попали в свой городок, хотя и совершенно с другой стороны. Он так и не понял, что произошло. Мне же проще всего было списать происшедшее на его пьянство и рассеянность. И надо ли говорить, что возле дома была куплена большая бутылка виски...


Что ж, поеду к Ирине своим ходом. Станция подземки в пяти минутах ходьбы. Но стоит ли туда спускаться? До места, где останавливается нужный автобус, всего одна остановка, которую вполне можно пройти и пешком. Прогуляться: когда еще все это увижу... Да и денег лишних нет. На этом перегоне подземка выходит наверх и, если идти вдоль путей, то я и приду, куда надо.

Сначала я шла по улице городка. Дома становились все реже. Потом пошли автостоянки, пустыри, огороженные проволочной сеткой. Наконец ветка метро резко повернула влево, и, следуя за ней, я пошла по дорожке среди жидкой растительности. Между тем, наступал вечер; дождь, моросивший уже с полчаса, припустил сильнее, и я достала зонт. Все уже дорожка, все выше кусты вокруг - и вот я уже с трудом продираюсь сквозь кустарник, проклиная все на свете и особенно свою жадность - доллара на метро пожалела...

Мимо как раз промчался ярко освещенный поезд. Ну ничего, он это расстояние проезжает в какие-нибудь три минуты - значит, и мне недалеко осталось идти.

И тут я увидела впереди овраг. Широченную глубокую балку, поросшую кустарником. Поезд шел над ней по мосту. Кто знает, что там, внизу? На дне таких балок нередко бежит речушка или стоит болото. Но я уже столько прошла, что возвращаться обидно. Была не была...

Спуск оказался крутым, тропинка - узкой, зонт пришлось убрать и, хватаясь за кустарник и поминутно оскользаясь, я медленно пошла вниз. Тропинка внезапно оборвалась - так, словно ей надоело меня вести, и я шла уже по колено в мокрой траве. А вокруг быстро темнело.

На дне оврага оказалась не речка и не болото, а колючая проволока метра два высотой. Громко выругавшись, я повернула назад. Вверх идти было много легче.

Вот и знакомая тропка начинается. Нет, я не хочу лезть по глине, пойду по краю, по траве. Ну ладно, не вышло - так не вышло. Не будешь в другой раз дурить... Дураков-то учат...

Слава Богу, наконец-то я наверху. Отсюда до станции каких-нибудь десять минут ходу.

И вдруг прямо перед собой я увидела забор. Это был обычный американский забор из крупной проволочной сетки, довольно высокий. А за ним - то же кустарник, те же сырые травы. Вот только тропинка снова обрывалась.

В первый момент я даже не испугалась, а только опешила. Страх пришел чуть позже, когда в голове у меня кто-то отчетливо произнес: “Но ведь тут не было никакого забора.” Да, я возвращаюсь тем же путем, каким пришла, и вот же справа - ветка метро, вон поезд опять идет, и эта тропинка - та самая, ближайшая к насыпи. Нет, не может быть: наверное, это все же другая. Просто я перепутала в темноте и пошла не туда. Надо подойти поближе к насыпи: наверное, там моя тропинка и есть.

Идти было недалеко. И настоящий ужас я испытала, только увидев, что проволочный забор соединяется с оградой полосы отчуждения метро.

Ноги перестали меня слушаться. Я опустилась на землю. В голове бились какие-то обрывки фраз. Попалась! Чушь, не может быть... Нет... Спросить бы кого... Но ясно же, что люди здесь не ходят... Ясно же, что овраги, как и городские пустыри, всегда огораживают такими вот заборами, и непонятно, на самом деле, только одно: как мне удалось сюда пройти.

Я вспомнила русские предания о непроходимых местах в лесу. О каких-то полянах, которые нельзя перейти: вот досюда можно, а дальше - никак, что-то не пускает. Я вспомнила и о том, что в народе называется блудом. Обычно это случается в ясные, знойные летние дни. Идет человек по лесной дороге. Обгоняет его мужик на телеге: “Садись, подвезу!” Тот садится, едет, и начинает его клонить ко сну, сами глаза закрываются... А очнется - в глухом лесу, ни дороги, ни тропки, и как сюда попал - непонятно. Кое-кому удавалось выбраться - они и поведали миру о блуде, а сколько народу просто сгинуло в лесах...

И это на Руси... Так неужели ты думаешь, что эта страна, этот ее “лес” тебя отпустит? Все тут чужое, и глупо ждать пощады. Признайся, ты ведь решила в первую минуту, что не так уж высок этот забор, можно и перелезть. Ну, попробуй... А может, ты знаешь, что там, за забором? Нет? Ну, так я тебе скажу, я все поняла. Там знаешь что? Там еще один овраг - за этим забором. Точно такой же, и на дне - колючая проволока. Или речка. Помнишь “Сталкера”: в Зоне нельзя возвращаться тем же путем. И прямая дорога - не самая короткая. И влево не ходи, не жди, что забор где-нибудь да кончится. То есть он кончится, конечно, но, скорей всего, полосой отчуждения железной дороги. Так что лучше не ходи... Да, но ведь мне надо идти! Скоро ночь, нужно выбираться отсюда... Ведь я же завтра улетаю в Москву! Ирка ждет меня попрощаться. И Саша с ума сойдет, если я не приду ночевать... С ума сойдет? Значит, по-твоему, безумец способен сойти с ума? Очень мило... Да не цепляйся ты к словам, ну просто так говорят: “с ума сойдет”, ты же знаешь... Я не о том. Я хочу домой, в тепло, мне еще нужно вещи собрать... Какие вещи? Ты не поняла еще, что никуда не едешь? Вот твое место, тебе же ясно показали, где тебе быть... Не говори так, мне страшно, я не хочу... Скажи, как ты думаешь, а утро хотя бы наступит? Ну, откуда же мне знать, этого никто не знает. Обычно оно наступает, но кто знает, как будет на этот раз.... Но я не хочу, не хочу! Я все-таки попробую перелезть через забор: может, там и не овраг, а хайвэй, я остановлю какую-нибудь машину и доберусь до Сан-Франциско, до Чикаго - или ... какой тут еще поблизости город... Конечно, садиться в незнакомую машину опасно - здесь это не принято, американские обыватели не останавливаются, увидев голосующего на обочине, а уж если кто остановится, то имеет смысл подумать, почему он остановился и чего ему от тебя надо... Знаешь, ты просто удивляешь меня. Какой хайвэй, о чем ты? Но самое странное - что ты еще автоматически продолжаешь чего-то в этой жизни бояться. Да разве страшны те страхи по сравнению с этим?...

Ну что ж... Ладно, коли так... Все равно я не знаю, что дальше со своей жизнью делать, не знаю даже, где жить: и в Россию возвращаться боюсь, и в Америке жить не хочу. Так что, может, оно и правильно. Да, конечно, ты права: вот оно, мое место. Наконец-то мне показали его...


Медленно и осторожно легла она на спину, вытянулась в сырой траве и закрыла глаза.

1998


МОСТ


Не знаю, зачем я приехал в тот Богом забытый городок у моря. Наверное, просто захотелось укрыться на время от всего мира, побыть одному. В больших курортных городах обязательно встретились бы знакомые, здесь же это не грозило.

Порт, рыболовные суда, заводские трубы вдали. Душная гостиница с комарами. Ночами здесь невозможно было уснуть. Впрочем, я и так уже полгода вел ночной образ жизни, навязанный бессонницей. Иногда удавалось уснуть под утро, иногда - прихватить пару часов на пляже.

На пляж приходилось ехать в битком набитом автобусе. По сторонам мелькали все те же трубы, новостройки, бетонные заборы - скудные, тоскливые места. Однажды я обратил внимание на недостроенный мост - эстакаду над пересечением двух шоссе: он был почти готов, отсутствовал только самый последний сегмент с одной стороны. При этом строительство вид имело заброшенный, никакие работы явно уже не велись. А через пару дней я услышал, как один из попутчиков - молодой человек с хвостиком и с ясными безумными глазами - видимо, представитель местной богемы - рассказывал двум девушкам про этот мост. Оказывается, мост построили на грязевом вулкане: он обнаружился как раз под тем местом, которое и осталось недостроенным. Вулкан, конечно, старый и бездействующий, но все же - кто знает - рисковать не стали, строительство заморозили, и вот уже несколько лет стоит мост в таком виде, словно памятник вселенскому разгильдяйству.

Все это показалось мне столь странным, что я решил обязательно как-нибудь осмотреть достопримечательность. Но вскоре мне стало не до того.

Когда я в первый раз увидел ее на набережной, она как будто не узнала меня. В развевающихся белых одеждах, которые так к лицу призракам, шла она навстречу. Скользнула по лицу незаинтересованным взглядом. Прошла. Не обернулась.

Но уже на следующий день - в степи, у моря, на диком пляже - она как будто специально меня ждала: сидела одна у воды, то и дело посматривала на дорогу. Я подошел и сел рядом. Она отрицала, что мы знакомы, она назвалась другим именем, говорила, что живет совсем в другом городе, но все было так, как будто она специально искала встречи со мной. Я знал, что этого не может быть, и все-таки это была она, а не просто похожая на нее молодая женщина: ее лицо, ее голос, ее смех... Вот только волосы сильно отросли с тех пор, как мы не виделись. И маленькая родинка на щеке была не справа, а слева.

Полгода назад она уехала вместе с мужем - навсегда, далеко, на другой континент. Три года перед тем я был, что называется, другом семьи. Три года я умолял ее уйти ко мне. Сначала она просто смеялась и отнекивалась, потом стала говорить, что не уверена, стоит ли все ломать и удастся ли построить новое. В общем, банальная история. Потом они уехали. Несколько раз звонили. Однажды она прислала письмо. Писала, что скучает, звала в гости. Я не поехал.

И вот - степь, набережная с белыми беседками, душная гостиница с комарами. В постели она была не такая, как прежде, и тело ее как-то неуловимо изменилось. И в то же время - она, она, я знал, я чувствовал это. Мне хотелось кричать: зачем ты врешь?! кто ты?! откуда?! Но я молчал. Наверное, просто от страха. По той же причине я не звонил туда - на другой континент.

Только однажды она проговорилась. Мы расстались под утро, а часа через два она снова пришла. Я открыл дверь, и она сказала, стоя на пороге:

- Я очень скучала, и потому я здесь.

И я понял, что это сказано не о сегодняшнем дне. Вернее, не только о нем.

Мы не говорили о прошлом - мы оба знали, какие препятствия стоят на этом пути. Мы не говорили о будущем - как? Предложить призраку выйти за меня замуж? Но кто знает: не исчезнет ли она завтра так же внезапно, как появилась. Мы вообще почти не говорили, и это было странно.

Ни разу она не позволила мне себя проводить - я так и не знал, где она живет. Обычно она приходила ко мне или мы встречались на набережной. Но в какой-то момент любопытство оказалось сильнее страха, и я решил

проследить за ней. Она, как всегда, ушла на рассвете. Я тихонько спустился вниз и пошел следом. Не оглядываясь, быстро бежала она по направлению к морю - туда, где за болотцем стоял рабочий поселок. Мы шли пустырями, спрятаться было негде и, отставая, я несколько раз терял из виду ее белое платье. И все-таки мне удалось проследить до конца. Пыльная улочка, одноэтажный дом за зеленым забором. Она нервно заколотила в калитку. Вскоре дверь дома отворилась, и старуха в белом платке впустила ее. Я видел, как она обняла старуху и что-то шепнула ей на ухо. Та только головой покачала. И они ушли в дом.

Я знаю, что напрасно это сделал. Не прояви я тогда любопытства - кто знает, может, я еще мог бы все спасти. Надо было принимать с благодарностью то, что предлагала жизнь, а не требовать от нее объяснений. Потому что с того дня она больше не приходила ко мне.

Я целый день слонялся по набережной, я ждал ее весь вечер и всю ночь, и еще целый день, а под вечер пошел в рабочий поселок. Старуха в белом платке смотрела подозрительно. Нет, никакой молодой женщины тут нет, она живет одна, комнаты не сдает.

Я не хотел звонить в Бостон, но уже знал, что придется. Надо было положить этому конец.

К телефону подошел ее муж, мой друг. Ты уже знаешь? Нет? Никогда не смогу себе простить. Мы сильно поссорились, решили расстаться. Она все бросила: работу, ожидание грин-карты, - и купила билет до Москвы. Самолет разбился при посадке. Когда? Четыре дня назад.

Не сходится... Четыре дня... Ничего не сходится. Я все равно не понимаю. Ясно только одно - она хотела меня видеть и пришла. Но как ей это удалось? Или - мне?

И тогда я понял, что надо идти на мост... Да, пойти на мост и пройти его до конца - попытаться соединить то, что распалось в жизни.

Я сошел с автобуса. Был жаркий ветреный день, весь какой-то лихорадочный. Мост величественно высился над заброшенной стройкой. С этой стороны он был совсем готов. Я медленно ступил на бетонные плиты и начал подниматься. Идти было почему-то очень трудно. Прямо в лицо дул сильный горячий ветер. Мне стало страшно. Но я знал, что должен дойти до того конца, и там, с другой стороны, спуститься на землю - как угодно - спуститься, спрыгнуть... Вряд ли там высоко: метра два-три, не больше. Жаль, что я не догадался взять с собой веревку. Но я все равно постараюсь спуститься с той стороны. И тогда, тогда - может быть, завтра я снова увижу тебя на набережной. И самолет не разобьется, и звонок в Бостон окажется фикцией, ошибкой. И родинка будет у тебя не на левой, а на правой щеке. И я клянусь, что больше не буду лезть, куда не надо, не буду ни о чем спрашивать, а буду просто жить, радуясь тому, что есть. Я увезу тебя в другой город, где нам легче будет все это забыть: и этот мост, и твою смерть, и нашу страшную первую встречу на набережной, - ничего этого не останется, будем только ты и я, и даже знать нам больше ничего не надо.

А идти становилось все трудней. Ветер сбивал с ног. Я не знал, что бывает в мире такой ветер. И такой ужас. Он не дает дышать, он забивает глаза и рот горячим влажным компрессом. Мне бы добраться хоть доверху, до середины. Почему-то я уверен, что спускаться будет легче. Может быть, и ветер стихнет, и я все-таки дойду. Ну, пустите же меня, мне нужно на ту сторону... Нет. Не пускают. Я попробовал повернуться к ветру спиной и пятиться назад. Я уже понял, что не дойду, но еще не сдавался. И сдался только тогда, когда, так и не дойдя до середины моста, осознал, что не могу больше сделать ни единого шага.


ЛИШНИЕ


Он первым заговорил об этом. Вроде бы в шутку, вроде бы между прочим: ну просто семейная жизнь всегда немножко отдает рутиной и хочется как-нибудь развлечься, поиграть друг с другом, как кошка с мышкой, чтобы чувства не притуплялись, чтобы любить друг друга так же сильно, как когда-то - ты помнишь - в самом начале, когда мы "летали на вертолете": ездили очень далеко на загородный аэродром, ждали там, в весеннем лесу, часа три, а вертолета нам так и не дали, они в тот день все были заняты, и мы вернулись домой - на автобусе, потом на поезде, а потом на метро и - ты помнишь - как только закрылась входная дверь, как мы бросились друг к другу - так, словно месяц не были вместе...

Да мы и недели друг без друга прожить не могли. Помнишь, как я уехала на море, а через неделю ты ко мне приехал, такой непривычный, стриженый, с короткими усами, с рюкзаком этим невероятным, а в доме была куча народу, и все тебя ждали, но я тут же сказала им прямо среди бела дня: ну-ка, оставьте-ка быстренько нас одних, и заперла дверь в нашу комнату - я очень соскучилась тогда, помнишь...

Так вот, чтобы все снова стало так, надо что-то придумать. Мы слишком долго живем вместе, и я даже перестал бояться тебя потерять, мы и ссориться перестали, но во всем этом и чудится мне какая-то беда: слишком уж все хорошо. Я скучаю по тому, первому времени, когда мы были так страстны, так безумны, и не знаю, как его вернуть. Пары, подобные нам, чтобы обострить чувства, занимаются любовью с третьими и четвертыми лицами, но все наши с тобой разговоры на эту тему заканчиваются одним и тем же: я говорю, что согласен только на третью-девушку, потому что не могу представить тебя с другим мужчиной, а ты, по той же причине, девушку отвергаешь. Ну и ладно, тогда и не надо ничего, раз мы такие ревнивые, лучше будем просто, как раньше, друг друга любить, пусть и не с прежней страстью, но, может быть, глубже, - ведь тогда мы были просто юными любовниками, а теперь - близкие, родные люди, теперь мы - одно...

Знаешь, а для меня этой проблемы почти что нет. В юности среди друзей ходил миф о моей невероятной влюбчивости, и я действительно часто влюблялась: раз в два-три месяца уж точно меняла объект "любви", а он не всегда и догадывался об этом. И я думала: а как же жить с одним мужчиной, с мужем - ведь любовь пройдет, что тогда делать? Смогу ли я любить одного? И вот когда мы стали жить с тобой, я открыла для себя забавную вещь: что влюбляться можно и в собственного мужа, каждый раз с новой силой - ну помнишь, ты еще смеялся: опять влюбилась! - не спишь, не ешь, смотришь на меня горящими глазами, дорогая, - успокойся, я твой и никуда не денусь, я только тебя люблю...

Видишь, тебе тоже нужны сильные страсти, тебе тоже нужно все время себя подогревать, и ты подогреваешь - по-своему. Вот ты говоришь, влюбляться в собственного мужа... А если представить себе, что ты ему изменяешь - с ним же? Как тебе такая идея? Раз уж мы не можем реально друг другу изменить, может, попробовать так? Ну, смотри, это же интересно: мы будем тайком встречаться, а потом выяснять отношения. И ты будешь, таким образом, мне и женой, и любовницей сразу!

Не знаю, не знаю, по-моему, это глупо. Кого мы обманем, в конечном счете? Себя не обманешь... Но, если тебе так хочется, если тебе действительно не хватает острых ощущений, я готова попробовать, дорогой, только вот не знаю, как все это можно было бы устроить...

Об этом не беспокойся, я все сделаю сам. Я сниму квартиру для наших встреч, я даже специально, тайком от тебя, заработаю на нее денег. Потом буду за тобой ухаживать - и звонить тебе потихоньку, когда твоего мужа не будет дома, назначать тайные свидания. Вот увидишь, это будет самый увлекательный роман в твоей жизни!


______________________________________


Целый месяц играли в новую игру и, в общем, были довольны. Он - тем, что безумная идея себя оправдала, она - тем, что доволен он, потому что уже устала от разговоров про "третьих-лишних", но, чувствуя, что ему чего-то недостает, испытывала легкое чувство вины за то, что ей-то и так хорошо и больше ничего не нужно.

Квартиру сняли в другом конце города - он настоял на этом, желая, чтобы было все "как в жизни", а в жизни, как известно, должно преодолевать трудности и, чем тернистее путь...

Жили то тут, то там, но больше все-таки дома - привычнее, да и новая квартира предназначалась все-таки для "тайных встреч", а не для жилья.

И уже на второй месяц началось неладное. Им стало казаться, что на "тайной квартире" в их отсутствие кто-то бывает. Приходишь - стенной шкаф открыт, на полках беспорядок, и не вспомнить уже, то ли сами в спешке все перерыли, то ли действительно кто-то заходил. Чайник, два дня назад полный воды, вдруг оказывался пустым. Но я же помню, я же специально оставляла кипяченую воду, - наверное, ты тут был без меня, просто не признаешься. Только этого и не хватало! И зачем мы сняли эту проклятую квартиру... Вот только начни лгать себе - тут же все против тебя и обернется. Я одного не понимаю: когда ты успел? Ведь вчера мы весь день провели дома вместе... Это бред какой-то. Я уже боюсь оставаться тут одна, потому что догадываюсь, кто в наше отсутствие сюда заходит, а когда ты приходишь, я долго присматриваюсь к тебе и никак не могу понять, тот ли это человек, с которым я живу, или тот, с которым "тайно встречаюсь". Давай избавимся от этой квартиры, пока не поздно...

Нет-нет, ну что ты, все идет, как надо. Я просто уже не могу отказаться от такой рокошй игрушки. Мы действительно становимся другими, но это меня и радует. И это "раздвоение личности" на пользу нашей любви...

...Нашей страсти - ты хочешь сказать. Да, я очень ценю все, что с этим связано, хотя и понимаю, что сделала это в основном для тебя. Если бы я не пошла на это, кто знает... может, в один прекрасный день ты и в самом деле изменил бы мне. Но то, что тут творится, мне не нравится. Ты уверен, что, "раздвоившись", мы не наплодили двойников и что они не живут тут преспокойно в наше отсутствие? А если однажды мы встретимся с ними? Не дай Бог... не дай Бог увидеть самих себя - вот оно, безумие!

Да, возможно. Хотя, честно говоря, ничего подобного я и предположить не мог. Послушай, да ведь это же творчество на совершенно новом уровне! Теперь я понимаю, зачем хотел сделать все, "как в жизни". Тогда я пришел к этому неосознанно, а сейчас начинаю понимать. Ведь только реальность - такая, как она есть, - может породить настоящих призраков. Мы сами поверили в то, что придумали - и жизнь идет нам навстречу. Мне кажется, тут нечего бояться. Все это оказалось еще интереснее, чем я ожидал...


Тем не менее, через неделю он пришел домой озадаченный. Перед этим позвонил: это ты? вот странно... я скоро приеду, где-то через час... никуда не уходи...

Она забеспокоилась. Живя много лет с человеком безумным, она знала, что, может быть, именно это безумие и позволяет им так долго и так хорошо жить вместе. Но знала она также, что настанет день, когда его безумие доберется и до нее - и боялась этого, и не знала, что с этим делать.

И она уже почти не удивилась, когда он с порога начал рассказывать, что час назад звонил ей - сначала на ту, другую квартиру. И что же я тебе сказала? Ты сказала: приезжай скорее, я очень скучаю, у нас всего два часа, муж и так уже ищет меня повсюду. Я пообещал приехать, но потом, на всякий случай, решил позвонить домой. А остальное ты знаешь...

Ну что ж, следовало ожидать... Значит, сегодня ты в самом деле чуть не изменил мне с моим двойником... Представляешь, а я бы тут ждала тебя, волновалась. Потом начала бы всюду звонить... Почему же ты не поехал туда?

Знаешь, я испугался. Все-таки одно дело предполагать и фантазировать, а когда понимаешь, наконец, что произошло... Это, наверное, твое здоровое влияние: я тоже стал бояться безумия. Я предлагаю вернуться в реальность и больше не нарушать ее законов.

А я хочу позвонить туда. Мне еще не все ясно.

Позвони, позвони. Я, правда, не думаю, что там сейчас кто-нибудь есть... Ну что?

- Там отвечает мужской голос, - она быстро положила трубку. - Ты, конечно, догадываешься, чей. Значит, ты все-таки поехал туда... А с кем же, в таком случае, имею честь..?

- Не говори так! Мы просто запутались. Ты прекрасно знаешь, что я поехал к тебе. И я верю, что здесь ты - настоящая. Хотя, конечно, трудно теперь сказать, кто из нас настоящий, а кто нет... Но я не думаю, что кто-то из них отважился бы явиться сюда...

- Может, и так. Во всяком случае, хотелось бы в это верить...

Он помолчал, а потом сказал задумчиво:

- Знаешь, по-моему, они там уже прочно поселились вдвоем - раз уж перестали от нас скрываться...

- Ну что ж, пусть тогда и за квартиру сами платят, - улыбнулась она. - Я, во всяком случае, больше туда не поеду. А ты, если хочешь, поезжай - будешь у них "третьим-лишним"...


День Святой Люсии


Я плохо помню, как мы оказались в том подъезде. Кажется, сначала что-то бурно отмечали в конторе - ну да, конечно, напились дешевого шампанского из ближнего магазина - собрали со всех винные талоны, послали гонца - и пару часов погудели, а потом все разошлись, мы с тобой остались вдвоем и тут же принялись целоваться.

- А ну перестань, - сказала ты, высвобождаясь, - а если они вернутся?

- А мы сейчас дверь запрем - пусть возвращаются...

- Дверь запрем? Ты что, забыл, что у Пашки есть ключи? И у Анюты тоже - свой комплект, от всех дверей!

- Ну и что? А мы - на задвижку!

- Ну прекрати, прошу же тебя! Не дай Бог, в самом деле, начнут ломиться - ведь сразу все ясно станет! А ты, надеюсь, этого не хочешь?

- Я тебя хочу.

- Ты как ребенок, честное слово! Ну подожди два дня, возьмем у Вальки ключи... Тут грязно, неуютно, пыль кругом. И вообще, мне давно домой пора.

И ты стала торопливо натягивать перчатки.

- Ладно, - сказал я обреченно, - пойдем, до метро провожу.

На улице было сыро, тротуар весь в ледяных буграх, между ними - коричневая слякоть, мусор, ошметки соли. На скамейке в сквере лежал человек без головы. Я даже пожалел, что свою любимую “мыльницу” оставил дома: хорошая бы вышла картинка. Мы постояли, обсуждая, как это ему удалось так засунуть голову под плащ - ну полное впечатление, что нет ее в помине! А рядом с самым деловым видом употребляли “Агдам” два алкаша с пожилой бомжихой.

- Ну вот, значит, посидели, да и мне они стаканчик налили - из уважения, - говорила женщина.

И трудно было себе представить, чтобы кто-то мог испытывать уважение к этой беззубой, посиневшей от пьянства старухе, а вот же - на тебе, своя у них жизнь, свои расклады... Однажды я видел в метро двух бродяг: мужчину и женщину - старых, опухших, баба - в каких-то расстегнутых драных сапогах - но они так самозабвенно ласкали друг друга, так целовались - а губы-то все в болячках! - вот ведь: любовь - она и в Африке любовь, и видно, совсем некуда больше было им пойти - прямо как нам с тобой...

Мы молча шли по улице, ты крепко вцепилась мне в рукав, чтобы не упасть, и смотрела куда-то вперед и вверх, поверх голов спешащих и оскользающихся прохожих. И уже почти у самого метро ты сказала: смотри, какой дом! Надо же, каждый день тут хожу, а впервые заметила, какой он красивый. Это же самый настоящий модерн, я так люблю это время... Я заметил, что и в подъезде, должно быть, красиво - а ведь можно зайти посмотреть, жалко упускать момент, ведь всю-то жизнь мы носимся сломя голову и не видим ничего вокруг.

В те времена еще не было ни кодов, ни домофонов, и мы беспрепятственно проникли внутрь. Подъезд и в самом деле был что надо - высокий просторный холл при входе (в былые времена в таких холлах стояло огромное зеркало и вешалка, и швейцар принимал на хранение галоши), затейливая лепнина на потолке, а уж лестничная решетка! Каждый пролет - со своим орнаментом, и ни разу не повторяется ни один: тут тебе и ягодка-клубничка, и терновник, и еловая шишка, а дальше - геральдические львы, цапли, грифоны, - кого только нет! - потом - снова растения: лист кленовый, осиновый, шиповник... А то, что сыро, темно и воняет мышами - так это ведь чувствуешь только в первые минуты, а потом - принюхаешься - и как будто так и надо: а чем же еще, интересно, должно пахнуть в подъезде старого дома, где сплошные коммуналки, куда заходят погреться пьяные компании и поспать бомжи, - амброзией, что ли?

На последнем этаже мы с неизбежностью стали целоваться - дальше-то все равно идти было некуда, да и не были мы с тобой вместе целых две недели: сначала болела моя дочка, потом ты уезжала в командировку, а потом начались суматошные предпраздничные дни... Вот потому-то теперь ты, забыв, что нужно бежать домой, дрожащими руками лезешь мне под рубашку и шепчешь что-то непонятное влажными быстрыми губами в самое ухо, и впиваешься ногтями в запястье, и, с остановившимся взглядом, с русалочьим стоном роняешь голову на плечо, и черная шелковая твоя юбка падает к ногам, в пыль и прах... И не слышим мы, и не видим ничего: ни ржавой пожарной лестницы на чердак, о которую ты, забывшись, бьешься головой, ни лифта, то и дело угрюмо бухающего прямо над ухом, ни хлопающих где-то дверей, ни шаркающих по лестнице шагов, ни запаха плесени и смерти, - ничего этого нет, и длится, и длится нескончаемый краденый миг... Но и он кончается, рассеивается сладкий туман, и уже выплывает из него растрескавшийся почерневший потолок, глубокий треугольник лестничного пролета прямо у виска, слышится надсадный старческий кашель, грохот лифтовой двери, - и вот я уже злобно отряхиваю рукав пиджака: шутка ли сказать, две тысячи франков, а теперь вот придется в чистку нести - да, ты права, действительно, как малые дети, а ведь приличные, вроде бы, люди, - господи, да что ж ты так сразу вся сжалась в комочек, малыш, - ну прости, прости, я же не со зла, я обязательно что-нибудь придумаю, я знаю, как ты страдаешь от этого, мне и самому все это вот уже где сидит...

- Кстати, куда это ты так вырядился? - спрашиваешь ты, помогая мне отряхнуться.

- Да так, ничего особенного, прием в посольстве, я бы и не ходил, да наклевывается с ними совместный проект, с этой скандинавской страной - нужные люди, одним словом.

- Ах, вот как... - и такая вдруг обида в голосе и во взгляде, что мысленно слышу все, чего ты не произносишь вслух: конечно, ты идешь туда со своей Маринкой, а я должна весь вечер сидеть с горшками и грязными пеленками, мой-то меня на приемы не водит, мой-то меня только каждый день поедом ест, что опять поздно пришла, опять где-то шлялась, одни убытки от этой твоей работы, денег не платят, а ни меня, ни ребенка не видишь, я уже давно говорю: уходи ты оттуда к едреной бабушке - так нет, что-то тебя там держит: не иначе как хахаля себе завела, и не иначе как это твой начальничек-хмырь, я с самого начала знал, что добром это не кончится...

И вот мы снова на улице, и уже зажглись редкие фонари, и бледный свет их льется на дома, на тебя, на блестящие ледяные колдобины.

- Как Маша? - спрашиваешь ты

- Да ничего, поправляется, скоро в сад пойдет. Смешная такая...

- А знаешь, - продолжаю я через паузу, - жалко, что у нас с тобой нет общих детей. Мы бы вместе на них умилялись...

Ты ничего не отвечаешь; так, в молчании, мы и подходим к метро, и там, поцеловав тебя на прощание, я смотрю тебе в спину, пока не теряю в толпе - и только тогда медленно поднимаю руку - тормози, шеф, мне тут недалеко, да сильно-то не гони: скользко, а я все равно уже опоздал...

А там - все, как всегда: чистый снег и голубые ели у входа, Марина в длинной шелковистой шубке, вежливые охранники, теплый душистый воздух, смокинги и голые плечи, влажное рукопожатие атташе по культуре: так значит, вы уже вернулись из Вены - ах, вы там не были, да-да, я перепутал: конечно, из Берлина! а как ваш журнал? Марина сегодня великолепна, Марина демонстрирует новое вечернее платье, и бокал компари у нее в руках пылает огнем, отраженный блеск которого виден во взгляде посланника африканской страны, подобострастно склонившегося к моей жене: он, паразит, давно на нее зубы точит... - а у меня так ноет спина, и я так хочу сесть, но нельзя: это фуршет, будь он неладен, и есть ужасно хочется, а чертовы лакеи все только таскают на подносах тартинки да крохотные сосисочки с маслинами, наколотые на зубочистки: сколько хочешь ешь - не наешься, вот выпить - это пожалуйста, сколько угодно: шампанское, мартини, виски и коньяк, - черта в ступе, да что-то неохота - так я сегодня устал...

Но тут в зале начинается легкое волнение, глухой ропот прокатывается из конца в конец, и вот уже ползет в сторону прозрачный занавес, и появляется на возвышении сам посол тихой скандинавской державы - длинный, нескладный и такой белобрысый, что кажется седым, с ласковой улыбкой на румяных губах, - и возвещает: сегодня, дорогие друзья, у нас большой праздник, день Святой Люсии, и мы в этот замечательный день рады приветствовать вас... и кто-то еще выходит на сцену, и льются торжественные речи, и ноги болят нестерпимо, и хочется уже не сеть, а лечь прямо на сияющий паркетный пол - а интересно, что бы они сделали - вот, поди, крику было бы! вот так вот прямо лечь и громко сказать: слушайте, господа, а я сегодня со своей любовницей трахался в подъезде, в грязном, зассанном подъезде - и, вы знаете, это такой кайф, вам и не снилось!

Ну, да ладно, Бог с ними, блаженные они люди: и этот посол, у которого розовая белокурая жена и чистенькие детки, и это чернокожий вместе со своей толстой, закутанной в километры цветного шелка супругой, и две непонятного происхождения журналистки - кажется, из Австралии, они нам в прошлый раз упорно предлагали купить какое-то экзотическое животное, и кудрявый художник с французской фамилией - они, слава Богу, имущие, сытые, а потому и щедрые, и незлобивые, и грех смущать их невинные души: все равно им никогда не понять, как мы живем...

И снова проносится шелест в толпе, и слышится: дети, дети, сейчас выступят дети, и посол, действительно, объявляет, что дети сотрудников посольства сейчас споют в честь праздника... впрочем, это сюрприз, и вы сами услышите, что они вам споют. И вот они уже выходят на сцену: девочки - в разлетающихся белых одеяниях, мальчики - в белоснежных рубашечках и панталончиках, и самой старшей, наверное, лет двенадцать, и у нее тонкое, бледное, словно фарфоровое личико, а самому маленькому что-нибудь около трех, и на головке у него шутовской колпачок с бубенчиками, и изо всех сил кривляется мальчонка, хихикает, корчит рожицы, - нипочем малышу, что смотрят на него дяди и тети со всех пяти континентов, все ему смешно - и вот уже вспыхивает ответными улыбками зал, плещутся аплодисменты: just look, he is so nice! oui, charmant, tres jolie! - и вдруг наступает тишина.

И тогда, выждав пару минут в тишине, они начинают петь ясными своими, тонкими голосами: сначала чуть слышно, а потом все громче и крепче - и девочки поют, обратив взгляды ввысь, и даже маленький уже не кривляется, а выводит звонко и четко: Са-анта-а Лю-юси-ия! Са-анта Люсия!

И молодая женщина - видно, учительница музыки, стоящая с ними на сцене вполоборота к залу - тоже вся в белом, как ангел, слегка дирижирует хором и ужасно волнуется, и беззвучно шевелит губами, шепотом подсказывая: как бы не ошиблись, не взяли неверную ноту, не забыли простые слова: Санта Люсия! Са-анта-а Люси-ия! - и снова взмахивает руками, и губы сами шепчут заветные звуки, - а ты, малыш, опять хулиганишь? - вот ужо тебе! - и палец возносится к небу в угрожающем жесте - и ярко светятся серые прозрачные ее глаза, и длинная юбка взлетает над белыми “шпильками”.

И я стою - разом оглохший и ослепший, не видя ни нарядной толпы, ни холодной улыбки жены, ни модных светильников, ни зеркального пола под ногами, я вижу только их - легких, светлых, - за прозрачным летучим занавесом, который уже наползает откуда-то сбоку, из небытия, я слышу только звон бубенчиков на твоем колпачке, веселый малыш, - так неужели сейчас все это кончится? - нет, не кончается и не кончается, все поют они и поют, - пойте же, дети, пойте: у вас сегодня праздник, пойте вечно, не умолкайте ни на миг, а если вы устанете, то просто отдохните немного - и снова пойте свое нежное, звонкое, тягучее: - Санта-а Люси-ия! Са-анта Люсия!


1990-1998


ДАШИНЫ ШУТКИ


Посылка из Нью-Йорка пришла в середине января. Уезжая в сентябре, она не смогла взять с собою всех вещей, нажитых за два года, и попросила мужа, которого оставляла на неопределенный срок, отправить посылку, как только будет возможность.

С тех пор, что называется, много воды утекло. Муж к ней не ехал и не ехал, ссылаясь то на отсутствие денег, то на необходимость учиться, то на невозможность оставить родителей. Но она знала, что на самом деле он боится Москвы, которая никогда не была ему родной, боится, что не найдет там работы, боится встречи с ее семьей, - всего боится. Ей же назад возвращаться не хотелось, о чем однажды она и сообщила ему по телефону: мол, три месяца уже прошло, жизнь есть жизнь, и надо, наверное, каждому устраивать свою судьбу там, где он есть... Больше он ей не звонил.

Странно, странно получать посылки из прошлого. Одежда, обувь, которую носила там, во времена их любви... Купленная впрок косметика... Маленькие подарочки от него - ей, маме, сыну, кошке Муське. Письмо. “Родная, я не могу без тебя жить, я так страшно скучаю, ты мерещишься мне повсюду: на улице, в сабвее... Иногда кажется, что я схожу с ума: три дня назад я видел тебя из автобуса. Ты шла по Квинс-бульвару в своей белой куртке и черном беретике. Автобус стоял на светофоре. Ты тоже увидела меня, улыбнулась, сделала ручкой - и быстро убежала, затерялась в толпе. Но я же видел, видел, что это была ты. Скажи, зачем ты все время убегаешь от меня?”

Страшно читать такие письма от человека, с которым рассталась, но всё еще живо и болит, и не заживает. И к тому же... К тому же всё в посылке: и тряпки, и подарки, и письмо, - оказалось пересыпано толстым слоем соли: лопнула огромная пластиковая банка с чесночной солью, которой в Москве нет еще пока, не делают и не привозят, - вот и купила в Нью-Йорке. Соль просыпать - плохая примета, к ссоре. Вот и поссорились. Расстались.

Отдельно лежал пакет с письмами от подруг. Его привез из Москвы знакомый в день ее отъезда. Она не успела встретиться с ним и попросила мужа все это забрать и прислать в посылке. От Лены, помимо письма, маленький сувенир - шелковая косынка. От Даши - красивая золотая коробочка с духами. Она тихонько улыбалась, читая Дашино письмо. Как приятно было бы получить его в Нью-Йорке, а здесь... Странно... Она ведь сорвалась неожиданно: все думали, что она пробудет там еще, как минимум, полгода - вот и слали письма.

Она набрала Дашин номер. Привет, как ты там, давно не виделись, а я посылку получила, и в ней - твое письмо и подарок: спасибо, я так растрогалась, столько теплых слов, и духи замечательные... Какие духи? Ну как же ты не помнишь, что посылала: духи “Golden Delights” твоей любимой фирмы “Clinique”. Что значит - не посылала? Ты просто забыла или с ума сошла, как же не посылала, когда - вот они, вместе с твоим письмом. И мне еще муж позвонил в тот же день, как у Юры забрал пакет: тебе, мол, от Даши какие-то ароматические вещества, жди с нетерпением. Ну ладно, не посылала, так не посылала. Может, коробку увидишь - вспомнишь.

- А может, это от Юры? - предположила Даша.

- Да что ты, с какой стати, у нас и отношения-то натянутые, не знаю даже, почему он согласился мои посылки возить. Скорее уж мужа можно было бы заподозрить, если бы он сразу тогда не сказал, что это от тебя.

Повесив трубку, она задумалась. Может, в самом деле, это Юрка прислал? Он ведь даже ухаживал за ней когда-то в юности, водил по ресторанам, звал на юг отдыхать, а она не поехала, - он обиделся и долго потом не появлялся, и только тогда позвонил, когда ему что-то понадобилось по делу. Да нет, не стал бы он ничего тайком подсовывать, не тот человек. Он бы уж если что и сделал, так с грохотом на оба континента, чтобы все знали.

Значит, это все-таки Дашка. Но почему она не признается? Может, в самом деле, забыла? Надо будет ее еще как следует попытать: что-то тут не так...

Весь день она разбирала посылку, отстирывала одежду от чесночной соли, перечитывала письмо, плакала, дважды начинала набирать нью-йоркский номер - и тут же бросала. Хотел бы ее вернуть - сам бы звонил, телефон обрывал. А ему, конечно, проще молчать и обижаться, - он-то знает, что вернуть будет трудно.

А к вечеру вдруг всплыло одно воспоминание. О том, как года три назад пришла она к Даше, как засиделись за мартини и за разговором допоздна, как осталась ночевать и как они спьяну целовались и объяснялись друг другу в любви, и как потом, когда легли спать, Даша ее обняла и стала целовать совсем уже страстно, и как она испугалась: не надо так, Дашенька, ну не надо, ну что ты, я так не хочу, - и как Даша расплакалась и отвернулась к стенке и кричала в слезах: значит, я не нравлюсь тебе как женщина! А она пыталась ее утешить: нет, что ты, что ты, ты очень нравишься мне как женщина, просто я с женщинами не сплю, ты же знаешь, а мы с тобой, к тому же, такие близкие подруги, что это было бы просто уже кровосмешение, да и только... И как потом некоторое время было им обеим за эту сцену стыдно, и общались они натянуто, но потом все наладилось, и прежняя близость вернулась, и они, как и раньше, всё друг другу рассказывали, и никто о той ночи не поминал, а когда она уехала к мужу в Нью-Йорк, Даша часто ей писала и даже один раз приезжала в гости, и все было очень мило.

Но самое главное: она вспомнила, что не так уж просто было ей тогда сказать Даше: “не надо, я не хочу”, потому что на самом-то деле хотела, самое настоящее желание испытывала, и сама этому страшно удивилась и испугалась, и именно потому стала так отбиваться. Ну, в юности ладно, бывало: целовались с подружками, лесбийские настроения были в моде, но что делать дальше, не знали, ибо были глупы и невинны, а потом пошли мужья, любовники и стало уже не до пьяных девичьих поцелуев.

Она вспомнила все: и Дашины нежные губы, припухшие от слез, и тоненькое гибкое тело, содрогавшееся от рыданий в ее объятиях, и травяной запах волос, - и горькая нежность закипела и переполнила душу, и жалость, и раскаянье, и боль слились в одно... Господи, из-за каких-то глупых внутренних запретов... ведь мы, в самом деле, были так близки, как никогда ни с одним мужчиной, да и невозможно с мужчиной такое... Осталась бы тогда с ней - и не было бы ни кровопролитного романа с полоумным поэтом в Москве, ни этого душераздирающего брака в Нью-Йорке, от которого до сих пор в себя прийти не могу, и тоже, тоже ведь пару раз видела его на московских улицах, где никак в тот момент не могло его быть, и один раз он прошел мимо и якобы меня не заметил, но я же видела, как он - совсем чуть-чуть, краешком губ - ухмыльнулся при этом, а в другой раз он тоже, как я ему на Квинс-бульваре, помахал рукой и быстро-быстро ушел, убежал, а я тут же бросилась домой, звонить в Нью-Йорк, но там никто не брал трубку...


Так вот, ничего этого не было бы, останься я тогда с тобой. И никакие бы мужики нас не развели. Дети у нас уже большие, сами мы еще молодые и красивые... Ты прости меня, родная, ты же знаешь, как я тебя люблю, всегда любила, просто тогда это было не ко времени, у меня уже был Саша, я собиралась к нему в Америку, я просто очень испугалась тогда... А теперь я уже ничего не боюсь.


На сей раз к телефону подошла Дашина мама. Вот странно: а Дашка вчера сказала, что мама в Питере.

- Здравствуйте, Инночка, а Дашеньки нет, она уже две недели как во Франкфурте. Как, разве вы не знаете? Ах, ну да, правильно, она ведь так и не дозвонилась вам перед отъездом, кажется, ваш сын ей сказал, что вы уехали на юг. Когда приедет? Вот это неизвестно. Все произошло так неожиданно: она по брачному объявлению познакомилась с этим Вернером: он врач, стоматолог, очень обеспеченный... Она никому ничего не сказала, даже мне сообщила только перед самым отъездом, а теперь вот уехала к нему. Да, звонила пару раз, обратно пока не собирается. Если хотите, я дам вам ее телефон. Дашенька будет очень рада, она вас так любит...

Инна хотела сказать, что уже четыре месяца никуда не уезжала, что только сегодня днем разговаривала с Дашей по телефону, что все это бред и умопомешательство, - но вовремя опомнилась. И ей даже хватило сил вежливо попрощаться, записав франкфуртский номер. Звонить по нему, она, впрочем, не собиралась: неизвестно, чем это могло бы кончиться.


ЛЮБОВНИЦА АНДРЕЙ АЛЕКСЕИЧА


Андрей Алексеич пил ром на Вошингтон-сквер. Пил большими рюмками, с удовольствием. Время от времени он прерывал это приятное занятие, направлялся к телефонному автомату, набирал код и московский номер. Слушал длинные гудки. Потом набирал другой номер. Такая же история. Тогда Андрей Алексеич возвращался за столик и заказывал очередную порцию рома.

В это время жена Андрей Алексеича, которой он никак не мог дозвониться, лежала в больнице вместе с годовалой дочкой, у которой легкая простуда неожиданно перешла в воспаление легких. В больнице было холодно, гулял грипп, дети без конца заражались друг от друга и никак не могли поправиться. Матери, которым разрешалось находиться в больнице вместе с детьми, выполняли всю черную работу: мыли полы, выносили горшки, таскали на процедуры чужих ребятишек. У Анечки, дочки Андрей Алексеича, ко всему прочему, началась аллергия на антибиотики. Но Андрей Алексеич обо всем этом еще не знал, потому что не мог дозвониться.

Любовница Андрей Алексеича, которой принадлежал второй телефонный номер, в это время уныло брела домой из магазина и волокла за собой по ледяным колдобинам величайшее изобретение двадцатого века - коленкоровую сумку на колесиках. В сумке лежали зеленые бананы, картошка, кочан капусты, три десятка яиц, батон колбасы и пять кило сахара. Дул холодный ветер. Фонари не горели. "Уеду к чертовой матери!" - в который раз думала любовница Андрей Алексеича.

Андрей Алексеич был поэт, художник и журналист. Когда-то влачил вполне банальную для непризнанного гения жизнь: слонялся по московским улицам с бутылкой портвейна в кармане, ездил в Псковскую область валить лес и в Узбекистан малевать Ильичей для местных клубов. С другом Бусей играл в буриме на собственной трудовой книжке. По пьянке сам себе вписал в паспорт дочку от первой жены. К этому времени у новой жены родился второй сын. Андрей Алексеич не возражал, когда жены рожали ему детей. "Дети - это хорошо, - говорил он. - Пусть будут!"

Нельзя сказать, чтобы Андрей Алексеич вовсе не заботился о своих детях. Они их нежно любил. Когда зарабатывал деньги, посылал посылки старшей дочери. Одно время даже брал ее к себе на выходные. Потом вторая жена уехала с детьми в Германию, а Андрей Алексеич женился в третий раз.

Именно тогда в стране грянули перемены. И тут маргинал Андрей Алексеич неожиданно проявил изрядную деловую хватку. Начал всюду печататься. Написал несколько острых статей. Создал свой журнал. Потом издательство. Открыл филиал в Нью-Йорке. И уехал туда жить.

Жена Андрей Алексеича вместе с маленькой Анечкой должны были вскоре последовать за главой семейства. Сидели на чемоданах, продавали квартиру, пытались пристроить в хорошие руки собаку Феню.

Любовница Андрей Алексеича тоже собиралась в Нью-Йорк. С Андрей Алексеичем она познакомилась давно, еще в годы его богемной юности. Она уже тогда была замужем, была несчастна в браке, имела дочь и очень любила Андрей Алексеича. Страшно скучала, когда он уезжал, запивал или в очередной раз женился. Хранила, как святыню, все его письма, стихи и фотографии. Время от времени собиралась уйти к нему от мужа, но так и не решилась.

Перед отъездом Андрей Алексеич изложил ей свой план. "Я куплю большой дом под Нью-Йорком, и ты с дочкой приедешь ко мне жить", - сказал он. "А жена твоя как же?" - спросила любовница Андрей Алексеича. "Они тоже там будут жить", - безмятежно ответствовал Андрей Алексеич. "Как!? Мы что, все вместе, что ли, будем жить?" - недоумевала любовница Андрей Алексеича. "Что-нибудь придумаем!" - сказал Андрей Алексеич, нежно поцеловал любовницу и убежал по делам.

Потом он уехал. Время от времени звонил и говорил, что очень ее любит и скоро заберет к себе. Любовница Андрей Алексеича и верила в это, и не верила. Но верить было удобней. Всегда приятно знать, что есть варианты.

Любовница Андрей Алексеича работала корреспондентом на телевидении. Работа интересная, но вполне собачья. Целый день носишься по холоду и слякоти со съемочной группой, а в результате - двухминутный репортаж в эфире, да и то не всегда. Начальница, если не в духе, при просмотре орет благим матом, швыряется кассетами и топает ногами. "Уеду к чертовой матери!", - в который раз думала любовница Андрей Алексеича и набирала нью-йоркский номер. Но там отвечали лишь длинные гудки. Потому что Андрей Алексеич пил ром на Вошингтон-сквер. Или водку у кого-нибудь в студии.

"Ну, уеду, - думала любовница Андрей Алексеича. - Хорошо, уеду - дальше что? Языка не знаю - в журналистику путь заказан. Что еще? Даже официанткой не устроишься. Жить негде - кошмар! И тут тоже - вилы. Уеду."

Однажды любовница Андрей Алексеича ехала на работу. В метро пришлось всю дорогу стоять. Ноги ныли, голова гудела от недосыпа. Уехать хотелось особенно сильно. "Уехать-то я уеду, - думала любовница Андрей Алексеича, - да ведь Андрюшка, черт такой, живет, как птица небесная. Сам рассказывал, как всю прибыль с новой книжки по кабакам просадил. Сгинет где-нибудь под забором, как пить дать, при всех своих талантах... А все-таки там возможностей больше. И фонари, небось, горят, и в метро всегда сядешь. И язык, в конце концов, можно выучить. А для начала с какими-нибудь детьми посижу - говорят, хорошо платят. А потом...", - тут мысли любовницы Андрей Алексеича начинали путаться и расплываться в сладкий туман, - "...Своя телепрограмма ... свой телеканал... вилла во Флориде - давняя мечта... Море, солнышко яхты.. Сиди себе в саду и пописывай мемуары..."

Тем для мемуаров у любовницы Андрей Алексеича было хоть отбавляй: с младых ногтей общалась она исключительно с гениями.

С другой стороны, ехать к Андрей Алексеичу было небезопасно. Вот ведь станешь его четвертой женой - так он еще какую-нибудь давнюю любовницу из загашника вытащит - оглянуться не успеешь. Не говоря уже о вечном пьянстве. По молодости-то, оно конечно: амур, тужур! А если дело к пятому десятку? Может, пора подумать и о том, с кем надежно и спокойно будет состариться? А с третьей стороны, если сейчас не уйти от мужа, так ведь с ним и состаришься, пожалуй. Нет, наверное, все-таки надо ехать.

Тем временем пришла пора выходить. Любовница Андрей Алексеича протолкалась к выходу, вырвалась на волю и поднялась вверх по эскалатору. На улице летал мелкий острый снежок, висели низкие тучи. У входа в метро шеренгой выстроились торговки: у кого сигареты, у кого колбаса. Любовница Андрей Алексеича купила пачку "LM". Закурила и пошла к троллейбусной остановке. И вдруг остановилась.

Возле лотка с фруктами стояла маленькая старушка в зеленом пальтишке и теплом платке. А рядом - девочка и мальчик, дошкольники - видно, старушкины внуки. Дети жадно разглядывали крупные блестящие яблоки, янтарные ананасы, мохнатые киви. А бабушка копалась в ящике с самыми дешевыми, мятыми и подмороженными мандаринами. Долго их перебирала, бормоча что-то себе под нос. И этот нехорош, и тот. Вот эти два - вроде, ничего, но один больше, кто-нибудь да обидится, надо одинаковые. Наконец она выбрала два самых красивых, почти совсем хороших мандарина и положила их на весы. Торговка в пуховике, скроив презрительную мину, взялась за калькулятор. Старушка вытащила кошелек, отсчитала мятые бумажки. Повернулась к детишкам и торжественно вручила каждому по мандарину. И тут любовница Андрей Алексеича увидела ее лицо. Сморщенные бледные губы улыбались едва заметно. А глаза светились ясным счастьем и отчетливым торжеством. Вот! И я могу на свою пенсию, на которую разве что с голоду не сдохнешь, - а вот могу все-таки внукам по мандаринке купить: хоть раз в месяц, а могу себе позволить!

"Наверное, такое же лицо бывает у нефтяного магната, когда он дарит любимой внучке очередной мерседес", - растерянно подумала любовница Андрей Алексеича. И тут же, без всякого перехода: "Никуда я не уеду. Останусь в этой невероятной стране и буду снимать о ней репортажи, полные боли и любви". Да-да, именно так и подумала, с пафосом и высоким стилем: "Я буду снимать об этой стране репортажи, исполненные любви, боли, гнева, невеселого смеха, - всего, что будет в тот миг на душе. Я никуда не поеду!"


Январь 99


НАЗЫВАЕТСЯ БЕЛАЯ ГОРЯЧКА...


В магазинах отпускали по две банки консервов в одни руки, водку и портвейн выдавали по талонам, но нам все было нипочем. В нашем вернисажно-премьерном мире справляли настоящий пир во время чумы. Каждый день - по две-три презентации. Плюс приемы в посольствах, пьянки с меценатами, пока еще охотно отламывающими деньги на культуру...

Вот только перед Новым годом началась ерунда. Объявились какие-то полоумные поклонники: они звонили по десять раз на дню, исполняли по телефону серенады, предлагали то угостить дорогим ужином, то отвезти на Канары, они попадались на каждом шагу - в редакции, возле дома, на автобусных остановках. В общем, спасу от них не было никакого. Скорее всего, это был один и тот же человек, но казалось, что их много.

Ерунда продолжилась, когда после шумного банкета ко мне подошел знакомый молодой поэт и предложил пойти еще куда-нибудь выпить. Я пошла. Мальчик давно мне нравился.

А мальчик-то, господа, был необыкновенный. Очень талантливый был мальчик, в свои двадцать с небольшим уже получил престижную премию. Стройный, бледный, иконописноый лик, большие черные глаза, и всегда - костюм с иголочки и чуть ли не тросточка в руках. Про него говорили: "один в московской литературной тусове джентльмен - и тот из провинции". Да. Был, действительно, из глухой провинции, учился в Литинституте, жил в общежитии. И, кстати, пил по-черному. Но, в самом деле, умудрялся при этом оставаться "настоящим джентльменом".

Вечер закончился плачевно. Я опомнилась, целуясь с ним в каком-то ледяном углу за киоском. Увидела его безумные глаза - и опомнилась. Кажется, опомнился и он. Спросил растерянно:

- Что же теперь делать?

- Не знаю.

- Есть варианты. Можно, например, поехать ко мне.

- Ну да, конечно. Приволок редакционную даму на десять лет себя старше. И которую, к тому же, там каждая собака знает. То-то повеселятся молодые дарования!

- Не говори так! Ты не дама... Ты - девочка моя. Любимая...

- С ума ты сошел.

- Сошел... А можно продолжать в том же духе. Пойдем еще куда-нибудь посидим, потом погуляем. Или - если хочешь, я провожу тебя домой. У меня билет на поезд в час ночи, но я никуда не поеду.

- Уезжать собрался?

- Я хотел поехать домой. Тут невыносимо. А потом я понял, что не могу уехать без тебя. Я знаю, это безумие, но все-таки решил с тобой поговорить.

- Ты прав, это действительно безумие. Проводи меня домой скорее.

- И ты не поедешь со мной?

- Нет.

- А летом - в Крым?

- Ты же знаешь, что нет. Перестань. Пойдем.


Конечно, он никуда не уехал. Мы еще долго бродили по городу, прощались. Я говорила, что не могу взять на себя такую ответственность, что вообще не хочу никуда ехать, что мне надо все обдумать. А он грустно улыбался: "Ну конечно, куда ж ты поедешь с пьяницей?" Но дело было не в этом. Я слишком хорошо себя знала. Все это уже было. Меня хватит максимум на пару месяцев. Влюбленность, страсть, безумства, а потом - пресыщение, тоска, апатия, - и все вернется на круги своя. Лучше уж и не ломать ничего, раз результат заранее известен. Мы расстались, договорившись больше не безумствовать. Не тот был случай, чтобы встречаться по углам. Мальчик хотел или всего, или ничего. Я выбрала последнее.

А на следующий день была очередная презентация в модном клубе. Он страшно напился, мой муж с приятелем грузили его в машину, а я, как самая трезвая, сидела за рулем, и мне хотелось выть. А еще хотелось крикнуть: "Уходите все, оставьте его, я сама!" Хотелось погладить его по растрепанной бедной голове. Хотелось раздеть и целовать его всего - моего пьяницу. И ничего этого я не сделала.

Мы притащили его в комнату общежития и уехали. А утром узнали, что, оставшись один, он вывалился из окна и разбился насмерть.


Проведя безумный день в городе, я ехала домой. В голове без конца стучала одна и та же мысль. Зачем ты ушел так далеко? Ты хитрый, ты знал, что сделать. Ведь теперь я уже никогда не смогу пресытиться тобой. Теперь я всегда буду любить одного тебя.

Боль, казалось, идет откуда-то из солнечного сплетения - как будто оттуда вырвали кусок, оторвали тебя от меня, там ты был. И вот - оторвали, и теперь я буду без тебя. И мне надо учиться с этим жить - вот с этим вырванным куском, с этой болью. Я вдруг поняла, что откровенно наслаждаюсь болью, прислушиваюсь к ней, ловлю все новые и новые ее нюансы и - самое страшное - думаю о том, как все это можно было бы описать. Какие мы все-таки монстры - писатели...

Я подняла глаза. В вагоне царило блаженное предпраздничное настроение. Вот сидит напротив девушка лет шестнадцати - тоненькая, с нежным, словно светящимся изнутри личиком. А рядом, склонившись к ней, что-то бубнит грубый, некрасивый парень: мрачный взгляд, огненные прыщи... - старший брат? ухажер? Вот бабушка с добрым лицом, какие нечасто встретишь, везет огромную сумку - наверное, гостинцы детям и внукам к Новому Году - и в выцветших глазах ее - радость: вот сейчас приедет, подарит: то-то обрадуются... А вот вошла в вагон группа американцев - в ботинках-бульдозерах и ярких дутых куртках. Увидели какой-то рекламный плакат, хохочут-заливаются. Всё-то им смешно. И в одно мгновение общей улыбкой, общим светом вспыхивает вагон - заговорили, засмеялись, переглядываются...

Я снова прислушалась к себе и поняла, что боль уходит, становится все тише и глуше, и, уже почти незаметная, ноет где-то в отдалении, вне меня. Слава тебе, Господи, - показалось! И на этот раз - ничего серьезного.


А на следующий день снова был банкет - на сей раз в галерее, на вернисаже. Я вошла и сразу его увидела. Еще бледнее стал, позеленел как-то даже.

Мы вышли покурить на лестницу.

- Знаешь, я должна тебе кое в чем признаться. Мне было так тяжело, так плохо, что я ... Ну, в общем, угробила тебя. Чтобы избыть эту боль, понимаешь?

- Прости, что-то не совсем.

- Я написала рассказ. Там главный герой, писанный с тебя, спьяну вываливается из окна и погибает.


Он грустно улыбнулся, взял мою руку и положил себе на запястье. Еще ничего не понимая, я погладила кожу под рукавом рубашки - и наткнулась на бинт. Он отогнул край - я увидела два глубоких пореза, схваченных по краям швами.


- Трудно сказать, что тут идет сначала, а что потом. Ты меня "угробила" или почувствовала, что со мной плохо. Случается и то, и другое. Но, в общем, не так уж сложно было это предположить. Это бывает. Называется белая горячка...


ПОЕЗДКА НА УИК-ЭНД


Огромная гостиная была битком набита гениями. В кресле-качалке сидел, загадочно улыбаясь, известный писатель. Он вел неспешную беседу с главой местного русского издательства - полной дамой с подбитым глазом. На стульях, креслах и диванчиках расположились с тарелками и бокалами птицы менее важные - поэты, художники, журналисты. На полу громко галдела молодежь.

Гвоздем вечеринки был хозяйский удав Бенни. Он не сходил с рук: гости беспрестанно гладили и целовали несчастную рептилию, причитали над нею, обматывали ее вокруг шеи и чресел. Две пестрые кошки, никем не замечаемые, обиженно притулились в уголке.

Хозяин - американский поэт Билли Розенблюм - был очень доволен вечером. Он всюду поспевал, на хорошем русском языке объяснял восторженным поэтессам нравы и обычаи удавов, охотно демонстрировал кошек, извлекая их из угла, подливал гостям вина и виски, раздаривал направо и налево свои книжки. Супруга хозяина - китаянка в голубом кимоно - мило улыбаясь, таскала из кухни блюда с сэндвичами и с какими-то пестрыми шашлычками на палочках.

Лера, следуя примеру кошек, забилась в уголок подальше от известного писателя. С детства страдая застенчивостью, она мужественно боролась с ней, даже специально для этой цели занималась журналистикой, но сейчас не могла ничего с собой поделать. Сказалось напряжение последних дней: океанский перелет, акклиматизация, бесконечная пьянка вокруг. В Америку Лера прилетела впервые три дня назад, а потому чувствовала себя странно. Казалось, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим, а она лишь смотрит со стороны. Вполне шизофреническое ощущение. Лере не хотелось ни пить, ни есть, ни общаться с пьяными гениями. Ей хотелось только спать, спать и спать. Вяло и без интереса наблюдала она за тем, как ее любовник, красавец-поэт по имени Влад самозабвенно танцует с ее же подругой, рыжей журналисткой Юлькой. Вот бы и ехали сюда вдвоем, и делали бы, что хотели, она же им говорила, что хочет остаться в отеле и выспаться - так нет, потащили с собой. Лера вздохнула и прикрыла глаза.

И тут она услышала над самым ухом бодрое американское приветствие, и чья-то рука легко легла на плечо. Открыв глаза, Лера увидела приятную брюнетку лет пятидесяти, в белом балахоне и с белой лентой в волосах.

- Мне очень понравились стихи, которые вы читали вчера на вечере, - сказала женщина по-английски. - Я вообще люблю русскую поэзию, хотя и плохо знаю язык.

- Спасибо, - ответила Лера. - Приятно слышать.

- Я хотела бы пригласить вас завтра на уик-энд в свой загородный дом, - продолжала женщина. Это Файрайлэнд, что означает "Огненный Остров". Весьма живописное место, я очень его люблю. Кстати, меня зовут Элиизабет, для вас Лиз. Я кинорежиссер.

В другое время Лера, помешанная на кино и сама когда-то мечтавшая стать киноактрисой, обязательно "сделала бы стойку", но сейчас она так плохо себя чувствовала, что лишь тихо произнесла в ответ:

- Понимаете, я тут не одна, мы приехали с друзьями на фестиваль, так что завишу и от их планов тоже.

- О, конечно, я знаю ваших товарищей! - засмеялась женщина. - Я знаю Влада. Мы можем поехать все вместе: просто пригласите с собой кого хотите - и все!

Лера произнесла вялое "о кей", поблагодарила за приглашение. Договорились созвониться утром.

Вечеринка продолжилась на крыше. Квартира находилась в пентхаузе многоэтажного дома, и с крыши открывался роскошный вид на небоскребы Манхэттэна, на темный извилистый Гудзон.

- Вон там - видишь, где много огоньков, - там Ист-Рива впадает в Гудзон, - объяснял Влад, обняв Леру за плечи. - А воо-он, видишь, вон там, - это Эмпайр Стэйт Билдинг, самое высокое здание в Нью-Йорке. Как-нибудь сходим - там наверху есть смотровая площадка.

Величественный и чуть страшноватый зубастый Манхэттен уже совсем погрузился в вечернюю тьму. Было прохладно. Лере хотелось поскорее уйти с крыши и вернуться в отель.

- А там, за рекой, - это уже штат Нью-Джерси, - продолжал неотвязный гид. - Там-то она и живет. Я ведь влюблен - помнишь, я тебе рассказывал? Она из России, но по-русски почти не говорит, потому что сюда приехала совсем ребенком, сейчас берет уроки родного языка - представляешь? А я уже полгода хожу за ней, как привязанный - и все без толку.

"Господи, - думала Лера, - да шел бы ты куда подальше со всеми своими бабами, влюбленностями и пьянством. И зачем я только с тобой связалась... Я больше так не могу, не могу... Мне нужно отдохнуть, я уже ничего не воспринимаю, и вся эта поездка в результате пойдет прахом."

Но обижать Влада ей не хотелось. Лера заинтересованно кивала, задавала вопросы. И длился, длился нескончаемый вечер.


На Файрайленд собирались долго и мучительно. Всю ночь опять пили большой компанией у Леры с Юлькой в номере. К утру Влад принялся волочиться за очередной юбкой, и Лера объявила ему, что он совершенно свободен и может ехать домой, потому что спать с ним она больше не будет. Отвергнутый любовник пал на колени и стал молить о прощении. "Только не уходи, не бросай меня, - рыдал он, целуя ей ноги. - Не уходи, прошу тебя, будь со мной! Я больше не буду, честное слово, я все сделаю, как ты хочешь! Ты мне очень нужна!!! Я пропаду без тебя!!!" В результате Лера тоже заплакала, обняла своего бабника и легла с ним спать.

Наутро бегали за пивом, долго опохмелялись, звонили Элизабет, отменяли поездку, потом опять собирались ехать, передоговаривались на более поздний час, снова звонили, уточняли дорогу, собирали вещи, решали, кого взять с собой... Вдобавок ночью сильно похолодало, а теплых вещей у Леры с собой не было. Влад одел ее в свой свитер и кожаную куртку, на руках донес до машины. Поехали в результате вчетвером: Лера, Влад, Юлька и самый главный гений и пьяница фестиваля - художник Васька Остапенко, двухметрового роста детина, этакий человек-скала, с лицом, словно высеченным из гранита.

Заехали за Элизабет, перекусили все вместе в китайском ресторанчике - и рванули куда-то по хайвэям. Влад, как бы ни был пьян, машину вел всегда великолепно, даже лучше, чем в трезвом виде, и ездить с ним Лера не боялась. Да и вообще, как только по сторонам замелькали зеленые кусты и деревья, запахло в открытые окна травой и цветами, Лера почувствовала облегчение. Господи, да неужели наконец удастся расслабиться, подышать воздухом, может быть, даже искупаться в заливе? Пусть холодно, она не боится, она любит море... Очутиться в плотной соленой воде, и плыть, и плыть - куда глаза глядят... Это же рай...

Ехали с час, потом переправились через залив на пароме. И вот они уже на главной улице Файрайленда. Остров оказался не просто живописным, но еще и весьма респектабельным местом. Как объяснила Элизабет, здесь дачи многих известных врачей и адвокатов, а это самая богатая часть американского среднего класса. Маленький остров был весь застроен миниатюрными виллами, стоящими друг к другу почти впритирку. Небольшой проход между домами, газончик, задний дворик, - вот и все, но зато какое архитектурное разнообразие! Тут балкончики, там эркерчики, здесь какие-то таинственные ниши, а один домик вообще треугольный, и весь из стекла. Лера оживилась, расспрашивала Элизабет о том, когда и как был застроен остров, кто именно живет в каком доме. Американка охотно рассказывала о своем любимом месте. "А завтра с утра, - говорила она, - мы пойдем с вами гулять далеко-далеко по берегу. Там очень красиво, вам понравится!"

Утомленный дорогой Влад и не говорящие по-английски Юлька с Васькой тащились сзади. И Лера спиной чувствовала, какое вполне предсказуемое решение зреет в их бедовых головах. Элизабет еще в машине предупредила всех, что в доме у нее не пьют, поэтому спиртное брать с собой не надо. Лера при этом мысленно содрогнулась: быть беде.

Наконец пришли. Дом Элизабет оказался очень красивым и современным. Гостиная с круглым стеклянным эркером. Второй этаж увенчан симпатичной башенкой. Кипарисы и сосны вокруг. Выйдя на задний дворик, Лера не поверила своим глазам: под сосной лежал олень. Он ничуть не испугался людей и продолжал возлежать на хвойной подстилке все так же спокойно и величественно.

- Обычно он здесь ночует, - с улыбкой сказала Элизабет. - Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой! Мы рады видеть тебя!

- Я думаю, мы сейчас для начала пойдем прогуляемся, - продолжала она. - А потом уже будем готовить ужин.

Гении переглянулись. У Леры тоскливо засосало под ложечкой.

Однако некоторое время все шло гладко. Они погуляли по берегу залива. Было пасмурно, ветрено. Океан волновался, то и дело накатывал на песчаный берег широкие пенные валы. Лера разулась, скакала по воде, собирала огромные белые ракушки. Оленей тут было видимо-невидимо. Целыми стадами перебегали они взад-вперед по берегу - по каким-то своим, оленьим делам.

Элизабет повела своих гостей к длинному деревянному зданию. Выяснилось, что это - биостанция, где оленей кормят и изучают. В сарае за загородкой ("в стойле!" - с восторгом подумала Лера) стоял роскошный вороной конь. Храпел, косил огненным глазом - все, как в жизни, вернее, как в книгах, по которым Лера, собственно, и знала жизнь.

Сотрудница биостанции - женщина в спортивном костюме - сказала, что сейчас покажет российским гостям кое-что интересное. И повела их в угол, где стояло нечто вроде собачьей конуры. Там, внутри, в полумраке, Лера разглядела тряпье, завернувшись в которое, спал кто-то маленький.

- Ну-ка, Бэкон, малыш, выходи! Где же ты, мой дорогой? - сладко запричитала хозяйка. - Выйди, покажись гостям, они никогда таких, как ты, не видели... Ну-ну, давай, просыпайся!

Маленькое существо в будке завозилось, урча и повизгивая. Сердце у Леры сладко замерло. Кто же это? Какой-нибудь необыкновенной породы щенок? Котенок? - Нет, непохоже! Затаив дыхание, ждала она появления загадочного Бэкона.

И вот тряпье поползло в стороны, и показалась приплюснутое заспанное рыльце. На свет Божий медленно вылезло существо черного цвета с короткими кривыми ножками и лихо закрученным хвостиком. Сотрудница биостанции объяснила, что это - очень редкий черный китайский поросенок, что мама у него - медалистка, а папу специально привезли из Канады, так что родословная у Бэкона - как у князя. Лера бросилась было, чтобы схватить и расцеловать свинку, но заморское чудо, недовольно похрапывая, вперевалочку убежало на улицу и забилось в высокую траву. На восточной физиономии поросенка отражалось глубокое презрение ко всему миру.

Вернувшись в дом, Элизабет принялась хлопотать по хозяйству. Вытащила из холодильника курицу, овощи, достала их кухонного шкафа красивую посуду.

Васька с Владом тихонько переговаривались в углу. У Юльки беспокойно блуждали глаза. "Все равно напьются", - обреченно подумала Лера. - Хоть ты пополам разорвись!"

- Ну, в общем, Лиз, мы это... пойдем погуляем, - сказал наконец Влад.

- Как? Мы же только что гуляли! - изумилась Элизабет.

- А нам еще хочется. Тут.. это... красиво, - криво ухмыльнулся поэт.

- Ну что ж, пожалуйста, - недоуменно пожала плечами хозяйка. - Только недолго, ладно? Через час будет готов ужин.

- Ага, ладно, - заторопился Влад, - пошли! Лер, ты с нами?

"Надо идти, - подумала Лера. Должен же кто-то за ними присмотреть. Может, выпьют немножко, да и успокоятся."

Галопом промчались до ближней лавочки, которую приметили еще по дороге с парома. Там купили огромную дымно-синюю бутыль водки и ящик пива. Место для "пикника" долго не искали: уселись прямо на скамеечке у пристани. По заливу носились легкие яхты. Вдали, как в сказке или во сне, медленно плыл океанский лайнер. Его хищные очертания на фоне бледного залива проступали дымчатой сталью.

- Ребята, - сказала Лера, - вы выпейте, конечно, выпейте это все скорее, - и пойдем. Неудобно. Она такая симпатичная тетка, не стоит ее обижать. Вы выпейте это, а дальше потерпите, ладно? Ну что вам стоит - один вечер всего потерпеть!

- Ладно, Лерка, не дрейфь! - откликнулся Васька Остапенко. - Тетка, спору нет, хорошая. Что ж мы - звери, что ли? Ща выпьем как следует, а потом уж как-нибудь до ночи дотянем! Это ж Файрайлэнд, Лерка, Огненный остров! Я ж прям так и чувствую, как земля под ногами горит!

"Да у тебя-то, родной, всегда она под ногами горит", - подумала Лера, но вслух ничего не сказала.

- Только бы менты не замели, - вздохнул Влад, кидая в залив пустую жестянку из-под пива. - А то тикет дадут - штраф платить придется. Тут ведь пить-то в общественных местах нельзя, разве что в бумажные пакеты все это дело запрятать - тогда можно. Да ладно, будем надеяться, что нет тут никаких ментов.

На берегу сидели долго. Возвращаться к трезвеннице-американке не хотелось. Водку быстренько выпили из горла, пиво уполовинили. Сбегали за второй бутылкой. И только открыли, как из сумерек выплыл силуэт велосипедистки. Это была Элизабет, бледная, с перекошенным лицом. Она сдержанно попросила гостей вернуться в дом. И только позже рассказала она Лере, что ей позвонили из местного полицейского участка и сказали: мы получили сообщение, что ваши гости выпивают прямо на берегу, пожалуйста, заберите их скорее, мы не хотим обижать вас и ваших гостей, но в противном случае придется вручить им тикет.

Вернулись в дом, сели за стол. Подвыпившие гении повеселели и с удовольствием съели и курицу, и салат, и вкусный лимонный пирог. Побеседовали о современном искусстве. После чая Элизабет отвела Леру в сторонку.

- Лерочка, я вижу, что вы не такая, как они... Я вас умоляю, скажите им, чтобы они больше не пили!

- Понимаете, - замялась Лера, - они не могут. Это трудно объяснить, но это так, поверьте! Ну, живут они так, понимаете... Мне очень жаль, Лиз...

- Но как же так? - возмущалась Элизабет. - Я же не прошу их вообще бросить пить! Я прошу только не пить сегодня вечером у меня в доме! Неужели это так трудно... Ну скажите им, Лерочка!

- Я же вам объясняю, - устало толковала Лера, - не могут они не пить. Это только воздух сотрясать: проси их, не проси - эффект один. Да и говорила я им уже...

В тот вечер оленю не довелось ночевать, как обычно, на заднем дворе под сосной. Потому что на этом самом месте Влад, Васька и Юлька допили свою синюю бутылку, сбегали еще за двумя, прикончили пиво. Они были воодушевлены своими американскими каникулами, природой, звездным небом над головами, - поэтому пилось им сладко, легко, и разговоры тоже велись легкие и вдохновенные. Даже Васька не хамил, по своему обыкновению, а только счастливо ржал знаменитым своим смехом поручика Ржевского да хватал Юльку за бока. Влад тоже увивался за Юлькой, танцевал с ней под сосной танго, мурлыча мотивчик себе под нос, потом посадил ее к себе на колени и затеял бурный спор с Васькой о концептуализме. Юлька была довольна. У нее с Васькой Остапенко уже несколько лет тянулся кровопролитный роман, и было очень кстати показать зарвавшемуся любовнику, что и другим мужчинам она небезразлична - а тут еще такой орел, как Влад... То, что подруге Лере все это может быть неприятно, Юльке и в голову не приходило.


Лера в стеклянной гостиной пыталась развлечь Элизабет светской беседой. Хозяйка заметила, что у Леры великолепная внешность - а не пробовала ли она сниматься в кино? Лера тяжело вздохнула и перевела разговор на особенности дизайна дома. Потом они вместе убрали со стола, перемыли посуду. Элизабет спросила, кто с кем будет спать. Лера сказала, что она лично спит с Владом, а Юля и Вася пусть сами расскажут о своих намерениях.

- Ладно, - сказала хозяйка, - я постелю им в гостиной на разных диванах, пусть сами разбираются!

Поблагодарив Элизабет за ужин, Лера с облегчением поднялась на второй этаж, в отведенную ей с Владом спальню. По дороге задержалась на лестнице. Там висели смешные картинки и объявления. Например, правила поведения в доме. Лерино внимание привлек такой пункт: "не разрешается спать более чем по пять человек в одной постели". А дом-то, похоже, тусовочный, подумала Лера. Как же они без водки справляются?

Она разделась, приняла душ и легла в просторную двуспальную постель. Спать почему-то не хотелось. В голове роились дневные впечатления: пустынный пляж, запах океана, олени, черный поросенок Бэкон, вперевалочку улепетывающий в заросли, глаза Элизабет, смотревшие на Леру загадочно и маняще, проклятая дымно-синяя бутыль... В открытое окно доносились истерические вскрики Юльки, тихое "бу-бу" Влада, ржание Васьки Остапенко. Звон бутылок. Видно, еще раз в магазин бегали... И все это - так невыносимо, так томительно долго, обидно, тоскливо, что опять стали закипать в горле предательские слезы.

Часа через два явился виноватый Влад.

- Ну что, - пробормотал он заплетающимся языком, - опять будет мне на орехи?

- Да нет, не будет, - прошептала Лера и заплакала.

- Ну, ты что, ты что?!! - он даже как будто чуть протрезвел. - Ты что, родная моя, успокойся, я же так люблю тебя! Они же все послезавтра уедут, а мы с тобой останемся вдвоем... Я брошу пить, мы с тобой будем целыми днями трахаться. А потом поедем в Южную Каролину охотиться на акул... Ты же так хотела туда поехать... Ну не плачь, пожалуйста, я люблю тебя, люблю...

Он, как безумный, целовал ее всю, от макушки до пяток, целовал в живот, в шею, в глаза, впивался ей в лицо долгим влюбленным взглядом, нежно гладил по голове огромными своими руками, - и постепенно Лера стала отвечать на ласки и тоже, как безумная, шептала "люблю тебя, люблю", и целовала его всего, и обнимала так, как обнимают только любимого, и забыла обо всем, и слышала только его стоны, и сперма его была горькой, и у Леры мелькнула мысль, что вот такова и есть на вкус их любовь. А когда он заснул, она долго еще продолжала целовать его - в спину, в затылок, как целуют только любимого, потому что никакая сила не заставит женщину вот так целовать нелюбимого в спину и в затылок.

Снизу слышалась ругань и грохот: это пьяные Васька с Юлькой, швыряя друг в друга подушками, ругались, где кому спать и кто кому что должен.

Лера проснулась оттого, что Юлька колотит в дверь с пронзительными криками: вставайте, вставайте, уже два часа, через двадцать минут уходит паром!

Вскочили, оделись. Ни умыться, ни позавтракать не успели. Влад стащил из холодильника кусок засохшей колбасы и сожрал, ни с кем не делясь. Элизабет молчала с оскорбленным видом. На Ваську Остапенко смотреть было больно - врагу не пожелаешь таких страданий. Но бежать за пивом было уже некогда.

С грехом пополам переправились через залив, добрались до отеля. Всласть напились водки. Когда пришла пора танцев, Лера вцепилась Юльке в волосы. Их еле-еле растащили. Влад притих, мрачно засел в углу, потом ушел спать. На другой день все участники фестиваля действительно улетели в Москву, и Лера переехала к Владу. А через три недели ушла от него. Леру ждала долгая американская жизнь. Когда ей наскучило быть туристкой, она устроилась на работу. Потом вышла замуж. Правда, работать приходилось не по специальности: язык Лера знала неважно, да и права на работу не имела. Светские знакомые все куда-то рассосались, а новых заводить в эмигрантской среде не хотелось. Лера работала курьером, официанткой, кассиршей в магазине. Потом вместе с мужем пристроилась в одну русскую фирму делать дорогие ремонты. Однажды по дороге с работы, отражаясь в зеркальных стенах Мэдисон-эвеню, Лера вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный, загадочный и манящий взгляд. Навстречу быстро шла немолодая брюнетка в белом балахоне и с белой лентой в волосах. Лера вздохнула, отвела глаза и прошла мимо.


ПОЭТЕССА


- Could you tell me, please, where is the Orchard Beach?

Редкие прохожие удивленно оборачивались на хрупкую блондинку в больших очках и в черной кепке с длинным козырьком. Шелковая мужская рубашка была стянута узлом у девушки на животе. На плече висел дорогой кожаный рюкзак. Девушка улыбалась ясной безумной улыбкой. Говорила с трудно определимым акцентом. Ноги ее были босы. В руке болтались, связанные за ремешки, кокетливые босоножки на платформе.

Прохожие улыбались в ответ, охотно объясняли дорогу, жестикулировали, указывая нужное направление. Девушка тоже продолжала улыбаться, кивала, но, видно, мало что понимала из этих объяснений, потому как, дойдя до ближайшего угла, снова спрашивала дорогу.

Она миновала очередную веселенькую улочку с двухэтажными коттеджами и цветничками, прошла мимо станции подземки и свернула в парк. Аккуратные газоны. Фигурно подстриженные кустарники. Какой-то памятник. Собаки невиданных пород. Бог мой, а это что такое? Девушка в кепке подошла к цветущему кусту, зарылась лицом в белые цветы. Запах был незнакомый.

Вскоре девушка вышла на небольшое шоссе и, посвистывая, пошла по обочине. Навстречу лениво плыли облачка тополиного пуха. Девушка поймала пушинку, улыбнулась. Остановилась на мосту над небольшой речкой. Да нет, похоже, что это уже залив: вон скалы вдали, птицы, рыбаки. И пахнет морем. А с другой стороны прямо среди леса стоят многоэтажные дома. Чудно...

Девушка в кепке медленно пошла дальше. Прохожих здесь уже совсем не было, лишь изредка проносились наглухо закрытые автомобили - снаружи было очень жарко.

Дорога на пляж оказалась длинной. Девушка в кепке несколько раз пугала проезжих велосипедистов вопросами про Orchard Beach. Дважды присаживалась отдохнуть на скамейки. Доставала из рюкзака фляжку с водой, жадно пила. Один раз больно сбила ногу о камень.

Наконец вдали завиднелась автостоянка, лотки с едой, белая ограда пляжа. Девушка, забыв про усталость, с удвоенной скоростью рванула вперед. И вот она уже бежит по песку, на ходу сбрасывая кепку, джинсы, рубашку. Оставшись в узком белом купальнике, с размаху влетает в прибой. Ох! Как же холодно! А ведь в воздухе - не меньше сорока! Так вот ты какая, Атлантика!

С мокрыми очками в руках девушка, как ошпаренная, выскакивает на берег, близоруко щурится в поисках рюкзака.

- Как водичка? - спрашивает по-английски симпатичный мужчина средних лет.

- Холодная - ужас! - со своим непонятным акцентом отвечает девушка, пытаясь натянуть на мокрое тело рубашку.

- Зачем вы так? Вот возьмите мое полотенце, оно совершенно чистое! - суетится американец. - У вас есть, на чем лежать?

- Не-а, - тянет в ответ девушка. - А зачем? Можно и на песке!

- Ну что вы, тут же грязно! Знаете, это не очень хороший район. Ложитесь-ка лучше вот сюда, на одеяло, - и он отодвинулся на самый край огромной белоснежной подстилки.

Девушка без тени смущения растянулась на одеяле, подставила солнцу лицо.

- Вы не пользуетесь Sunblock,ом? - удивился американец. У меня есть - возьмите!

- Не, не надо, - реагировала дикая туристка. - Я никогда не обгораю, видите: я же от природы смуглая.

- Но в этих широтах очень коварное солнце! Вы и оглянуться не успеете, как сгорите. Лучше все-таки смазать - хотя бы лицо!

- Да бросьте вы, говорю же: я не обгораю! - беззаботно ответила девушка, а про себя подумала: “Вот ведь навязался-то на мою голову! Нигде покоя нет!”


- А откуда вы? - задал он наконец неизбежный в Америке вопрос.

- Из Москвы. Десять дней, как оттуда, - ответила девушка.

- О, из Москвы! Но у вас совсем не русский акцент!

- Да, у меня оксфордский!.

- Вы там учились? - с уважением спросил американец.

- Да нет, - засмеялась девушка. - Мне его в Московском университете поставили!

Вскоре выяснилось, что мужчина - итальянец, точнее, сам-то он уже американец, а вот родители его приехали из Италии. Преподает музыку в школе. В юности мечтал стать музыкантом, да не сложилось. А деньги-то зарабатывать надо: ведь жизнь такая тяжелая... Вот и работает в школе. С женой развелся пять лет назад. Очень скучает по дочке.

- А я поэт, - заявила девушка. - Сюда приехала на литературный фестиваль. Потом две недели жила у любовника. А вчера от него ушла.

- Но почему? - глаза у американского итальянца полезли на лоб.

- Он пьет, - отрезала девушка.

- Он американец?

- Нет, русский.

- Да, русские много пьют... А... а до этого?

- Что - до этого?

- Ну, вы были замужем?

- Трижды.

- Вот как...

- Да. Если вам интересно, с первым мужем я прожила дсять лет, сыну уже тринадцать. Со вторым - два года. С третьим - год.

- Но... почему вы с ними со всеми расстались? Ведь брак - этот такое серьезное дело...

- Это у вас оно серьезное! Материальные обязательства, разводы, адвокаты... А у нас - расписались - и вперед! Потом прибежали в тот же ЗАГС - развелись. И хорошо, что так - без лишней волокиты!

- Но... Нет, я все-таки не понимаю... Зачем же вступать в брак, не проверив, как следует, свои чувства?

- Ну, как бы это вам объяснить... Понимаете, чувства-то могут быть и сильными, и настоящими, но случается, что они проходят. Впрочем, я ни об одном своем браке не жалею!

И девушка перевернулась на живот. Помолчали. Теперь он видел, что не так уж она и молода - у глаз залегли морщинки, руки тоже выдавали возраст.

- А где вы остановились?

- Да тут, неподалеку, у подруги.

- Она американка?

- Нет, русская. Она художник-концептуалист.

Американец вздрогнул. Посмотрел искоса:

- И скольких мужей она оставила в России?

Девушка засмеялась. Даже ногами в воздухе задрыгала от смеха.

- Вот это вы в точку попали! У Маринки - так подругу зовут - в России было всего два мужа, зато здесь - уже четвертый. Так что она покруче меня будет! А, кроме того, вы знаете, у нее трое взрослых детей! Один уже давно в Израиле живет.

Американец подавленно молчал. Видно было, что он почти оскорблен такими странными нравами в среде русских американцев и что сказать ему нечего.

- А я, - продолжала болтать поэтесса, - знаете, так счастлива, что наконец вырвалась на волю! Я сегодня проснулась часа в два - телефон трезвонит: бывшенький меня домогается. А я его - раз! - из розетки! Воды из-под крана во фляжку налила, хвать рюкзак - и на улицу! Даже не поела и, не поверите - до сих пор не хочется! Говорили, тут поблизости есть пляж. А я так люблю загорать! Ну, я и пошла, и пошла - вот и добрела сюда.

- Так вы что же - пешком сюда пришли?

- Ага! Все ноги сбила! - призналась легкомысленная поэтесса.

- Да тут же идти часа полтора!

- Два. Я шла два, потому что дороги не знала.

Американец выдержал минутную паузу. Потом поинтересовался:

- И что же вы собираетесь делать в Америке?

- Не знаю. Пока - посмотреть ее для начала.

- А в России вы кем работали?

- Да никем я не работала! - пожала плечами девушка. - Просто жила - и все. Стихи писала.

- Но как же так? Ведь надо же как-то зарабатывать... Или ваши стихи приносят достаточный доход?

- Не приносят они никакого дохода! Но и работать мне неохота было. Деньги какие-то Бог посылает - мы с сыном не голодаем. А потом - мне нельзя работать. У меня здоровье слабое.

Тут несостоявшийся музыкант так и подпрыгнул на своем белоснежном одеяле и даже попытался отодвинуться от девушки подальше.

- И что же с вами такое?

- Ох, - снова захохотала поэтесса. - Беда с вами! Я и забыла, что вы тут все на здоровье помешаны. Ладно, не пугайтесь, ничего со мной особенного нет. Ни рака, ни СПИДа, ни другой какой заразы. Просто я с детства быстро утомляюсь, понимаете. И плохо сплю. Мне нужен свежий воздух и вредно сидеть целыми днями в офисе.

- Ах, вот оно что... Но... Я не могу поверить, что вам хватает средств. Ведь жизнь такая тяжелая... Надо оплачивать кредиты, каждый месяц платить по счетам...

- Да ничего она не тяжелая! - внезапно разозлилась девушка. - Миф это! Вот я - в тридцать пять лет впервые попала в Америку - и уже счастлива! Написала тут три стихотворения - так это ж просто небывалая удача! Позавчера выиграла в рулетку триста долларов - месяц теперь о деньгах думать не буду! Солнышко светит, океан шумит - ну, чего еще надо?!!

Они поговорили еще немного. О России и об Америке. О неблагодарном писательском труде. О тяжелой работе школьного учителя музыки. Он записал ее телефон, но своего не оставил. “Женатый, небось! Наврал, наврал!” - веселилась про себя поэтесса. Он предложил как-нибудь отвезти ее на другой, хороший пляж. Но чувствовалось, что все это ему уже где-то “посередине” - не более, чем дань вежливости - и что на самом деле он не чает, как унести ноги от этой распущенной, ленивой и, как выяснилось, не такой уж и молодой девицы, которая, вдобавок, еще неизвестно, чем больна. И в самом деле, вскоре он сказал, что ему пора. Свернул свою подстилку. Забрал Sunblock. Подвезти не предложил.

“Ах ты, зайка, - беззлобно думала русская поэтесса, глядя, как он машет ей на прощание по пути к выходу. - Да куды ж тебя...”

Она вытянулась на песке, снова перевернулась на спину, потом опять на живот, затем искупалась в ледяном заливе - был конец мая, и вода еще не успела прогреться - потом снова загорала, пока солнце не стало клониться к горизонту и не похолодало на пляже. Тогда девушка натянула свои одежки, вытащила из рюкзака теплый свитер и, уже одетая, продолжала лежать на песке, слушая шум прибоя, вдыхая его запах, блаженно щурясь на закат. Назад ей идти не хотелось.

Вечером того же дня в полуподвальной квартирке в Северном Бронксе художница-концептуалистка Марина, ее четвертый американский муж Виктор, двое детей и сосед Алик собрались на семейный совет. Поэтесса лежала в гостиной с температурой. Лицо ее превратилось в сплошной огненный волдырь. Глаз не было видно. Телефон разрывался - звонил безутешный пьяный любовник. Изредка прорезался одумавшийся американец. Он лелеял напрасную мечту отвезти завтра свою новую знакомую на другой, хороший пляж, а может, если повезет - кто знает? - то и стать ее четвертым мужем.

Поэтесса плохо понимала, что происходит. Виктор, бывший медик, уже вколол ей сильное обезболивающее. Марина меняла холодные компрессы на огненном лбу. Больная слабо улыбалась распухшими губами, что-то тихонечко про себя мурлыкала. Она была очень счастлива.

ВОВЧИК С МАМОЙ


Мы знали, что Вовчик с мамой живут на Брайтоне. Вовчик работал вместе с нами в одной русской конторе в Манхэттене. Мама его была немолода и уже нигде не работала. Мы знали также, что Вовчик с мамой снимают студию - то есть не квартиру в полном смысле слова, а нечто весьма совмещенное.

Так случилось, что мужу понадобилась помощь Вовчика. Компьютера у нас не было, а тут возникла необходимость напечатать какое-то важное письмо. И мы отправились на Брайтон.

Дверь нам открыл сам Вовчик в спортивном костюме. Миновав крохотную кухоньку - она же прихожая - мы прошли в единственную комнату. У окна стоял роскошный компьютер с лазерным принтером и сканером. Все это занимало полкомнаты. Сбоку, у стены, приютилась узкая сиротская кроватка. В проходе, возле двери в ванную, стоял комод. Всё.


Вовчик угостил нас пивом и пельменями из русского магазина. Поделился новостями. Терпеливо выслушал, что нужно делать с бумажками. Потом пришла мама Вовчика - худенькая пожилая женщина - в сопровождении своего бойфренда. Этот бойфренд был похож на обыкновенного русского пьянюгу лет шестидесяти, но, как выяснилось, на самом деле он был итальянец. Старички попили чаю и снова куда-то ушли: то ли в кино, то ли на пляж. За чаем я вдруг сообразила, что в квартире только одна кровать - та самая, односпальная, которая стоит в комнате.

- Слушай, Вовчик, - сказала я, - а кто спит на той кровати в комнате?

- Я. А что?

- А где же спит твоя мама?

- На кухне.

- Но тут же нет кровати!

- А она на кресле спит.

Я недоверчиво осмотрела потертое кресло, в котором могла уместиться разве что комнатная собачка.

- Оно что, раскладывается? - спросила я у Вовчика.

- Да нет...

- А как же она спит?

- А она стул подставляет.

- Почему ж вы раскладушку не купите?

- А ты посмотри: она же тут не поместится!

- И давно вы так живете?

- Да лет пять уже.

Вопросы у меня еще были, но я почему-то не стала их задать. Кое-что я знала и так. Например, что Вовчик получает вэлфер - государственное пособие для малоимущих, а его мама - пенсию. Уже на эти деньги можно нормально жить и снимать приличную квартиру. Помимо того, Вовчик работает дизайнером и зарабатывает в месяц тысячи полторы. Правда, он еще учится на каких-то курсах, но, кажется, за государственный счет. Известно было также, что у Вовчика есть девушка, которая фактически живет вместе с ним и с мамой все в той же квартирке.

В общем, остается загадкой, почему мама Вовчика вот уже пять лет спит на кресле. Почему они не снимут квартиру побольше. Почему не притащат со свалки еще одну кровать. Возможно, они копят деньги, чтобы скорее купить свой дом или квартиру. А может, они просто привыкли, и их все устраивает и так.

В Америке много странностей. Странны богатые люди, рвущие друг у друга из рук какую-нибудь рухлядь, оцененную в доллар, на блошином рынке. Странна грязь на улицах Манхэттена и в сабвее. Зато в любом общественном туалете чисто и всегда есть бумага и полотенца. Но это ладно. Нью-Йорк вообще, как известно, - город контрастов. А вот когда я вспоминаю Вовчика с мамой, меня до сих пор мучает ощущение неразрешимой загадки.

А иногда я вижу все это, как наяву. Поздний вечер. Вовчик со своей девушкой уже спят в комнате. Мама пьет чай на кухне. Допив, тщательно моет под краном чашку, убирает ее в шкафчик. Подвигает кресло поближе к окну. Подставляет стул. Достает из шкафчика постельное белье. Гасит свет. Раздевается. В не занавешенное окно ярко светит уличный фонарь.


Март 1999г


ЮЛЬКА С БРАЙТОНА


Юлька работала в дорогом американском ресторане хостесс. Встречала посетителей: “Hi! How are you today?”- все это - с немыслимым доброжелательством - ну просто как родная - и с белозубой американской улыбкой до ушей. Потом сажала гостей за столик, выдавала каждому меню. Казалось бы, обязанности простые, но в “час пик”, во время ланча, и с ног сбиться недолго: ресторан находился в нижнем этаже огромного бизнес-центра, и все население небоскреба сползалось туда перекусить.

Я хорошо помню, как впервые увидела Юльку. В дверях ресторана стояла молодая женщина, словно сошедшая со страниц “Плэйбоя”: огромные чуть раскосые глаза, пепельные кудри, пышная грудь, узкие бедра, ноги из подмышек. Встречая очередного посетителя, красавица просияла улыбкой: “Oh, I am so glad to see you again!”, буркнув при этом себе под нос и куда-то в сторону по-русски, почти не шевеля губами: “Да чтоб ты сдох, собака!”

Когда она снова появилась в дверях, я подошла познакомиться:

-- - Ты русская, да? Слушай, а нет ли у вас тут случайно какой-нибудь работы?

Юлька мне очень обрадовалась, и работа немедленно нашлась. Мужеподобная менеджер, окинув меня с ног до головы быстрым оценивающим взглядом, изрекла: “That,s nice!” и велела завтра выходить на работу. И стали мы с Юлькой трудиться на пару.

Лет Юльке, как выяснилось, было не так уж мало - тридцать шесть. В Москве у нее остались муж и сын.

- Когда уезжала, Коленьке моему всего два годика было, - вздыхала Юлька, - а теперь она уже в шестой класс ходит...

Впрочем, за достоверность этой информации я не ручаюсь, потому что врала Юлька непрерывно и по любому поводу, по принципу “зачем говорить правду, когда можно соврать?” Официантам в ресторане врала, что у нее уже десять лет нет мужика, потому что любит она только своего далекого мужа, мне врала, что некий бизнесмен положил на ее счет десять тысяч баксов, а потом в дурную минуту забрал все обратно. Этому милому качеству Юлька, видимо, научилась у местных жителей: они тоже постоянно врут, и если в газетном объявлении тебе обещают роскошную квартиру за смешные деньги, это почти наверняка означает, что речь идет об угле за занавесочкой в проходной комнате. Выживать им так легче, что ли?

Попробуем, однако, принять за правду то “среднее арифметическое”, которое мне удалось вычислить из сбивчивых рассказов красавицы.

В Москве Юлька преподавала музыку. Дело вполне денежное. Но Юлькиному мужу все казалось мало. Он-то и решил отправить жену “на заработки” в Америку. Купил ей визу и билет до Нью-Йорка, дал с собой одиннадцать долларов.

- А может, тебе лучше поехать? - робко спрашивала Юлька.

- Нет, - строго отвечал любящий супруг. - Все говорят, что женщине в Америке заработать легче.

И как в воду глядел. Но об этом позже.

В Нью-Йорке Юлька сразу устроилась на русскую ювелирную фабрику. (По-английски она знала только два слова: “хай” и “бай”.) Работала за 2 доллара в час по четырнадцать часов в сутки и без выходных. Почти все деньги сразу отсылала домой. Сыну, кроме того, покупала игрушки, мужу - пиджаки и ботинки, маме - лекарства. Жила Юлька на Брайтоне у пожилого америкашки, который все время покушался на ее невинность и вел себя еще хуже законного супруга.

Вот с этого момента нить Юлькиного рассказа начинала, что называется, “и путаться, и рваться”. То всплывали воспоминания о том, как, уйдя с пельменной фабрики, Юлька устроилась в ночной клуб развлекать клиентов, но на вторую же ночь туда заявился квартирный хозяин и чуть ли не на коленях умолял ее оставить этот скользкий путь и зарабатывать честным трудом. То вдруг начинался увлекательный рассказ о фиктивном разводе с московским мужем (“Это Брайтон, угол Первой роуд, три ступеньки вниз, - заговорщески шептала Юлька, - там, если тебе надо, эта Нора за сто пятьдесят долларов любой документ состряпает!”) и о таинственном фиктивном же браке с неким американцем, который, однако, так и не помог Юльке обрести вожделенную грин-карту. Позже-то я догадалась, что Юлька просто-напросто сходила замуж за квартирного хозяина, но власти, увидев такую безумную парочку, в подлинность брака не поверили и в грин-карте Юльке отказали. А если учесть, что Юлька, судя по всему, с этим хозяином еще и спала, чтобы меньше платить за квартиру (заметьте не чтобы не платить совсем, а чтобы платить меньше!), то история получается совсем уже странная. Брайтон.ЗДЕСЬ!!!!

- Знаешь, тут есть такая мафия, - нашептывала мне Юлька, - за две тысячи долларов они тебе любого человека из России привозят. Одну тысячу платишь вперед, а еще одну - потом, по результату. И, заметь, без обмана. Но уж если не заплатишь, тогда всех убивают: и тебя, и твоих близких.

Все это рассказывала мне Юлька, сидя с ногами на диванчике в своей каморке за кухней, заваленной безделушками и парфюмерией и завешанной фотографиями мужа и сына во всех видах. При этом женщина сложной судьбы непрерывно пила красное калифорнийское вино из галонной бутылки за десять долларов. Эти огромные бутыли у Юльки в комнате не переводились: только одна заканчивается - она уже за новой на угол бежит. Этим вином лечилась Юлька и от всех болезней, включая воспаление придатков и холецистит ...

За картонной дверью, как зверь по клетке, беспокойно метался хозяин. Он страшно ревновал свою жиличку ко всем на свете, в том числе и к подругам. Периодически он впадал в истерику и начинал выгонять Юльку с квартиры. Красавица, впрочем, не обижалась: спокойно переждав бурю, она снова, как ни в чем ни бывало, начинала готовить хозяину еду, таскать ему с работы сэндвичи, гулять по набережной с его овчаркой.

На тот момент, как мы с Юлькой познакомились, она каждый Божий день с полседьмого утра до пяти вечера надрывалась в ресторане, бегая туда-сюда на высоченных шпильках: “Hi! Fine! Come on, please!”, а вечером, переодевшись в кроссовки и джинсы, пилила на трех видах транспорта куда-то к черту на рога, в Нью-Джерси, где училась в школе медсестер. Я долго пыталась понять, почему именно в школе медсестер и почему именно в Нью-Джерси: неужели такой школы поближе не нашлось? - но красавица моя на это начинала бормотать что-то совсем уже несусветное про высокие кредиты и низкие даун-пэйменты, так что я, махнув рукой, отступалась. Видимо, Юлька просто не искала в жизни легких путей.

Кроме того, по выходным Юлька иногда отправлялась “на заработки в Коннектикут”, куда якобы на специальных автобусах возили специально собранные группы девушек, которые целый день трудились там на уборке квартир и офисов, ночевали в дешевой гостинице, потом трудились еще день, а в воскресенье вечером, усталые, но довольные, возвращались домой, увозя в карманах не менее двухсот баксов.

Вскоре, однако, выяснилось, что этот “Коннектикут” находился тут же, в Нью-Йорке, на 57-ой стрит, где жил Юлькин любовник, так что вся эта сказочка предназначалась исключительно для длинных любопытных ушей хозяина и единственной реальностью в ней были пресловутые двести баксов, которые, не скупясь, каждый раз отламывал богатый американец.

При этом Юлька пребывала в постоянной тяжбе с американскими властями, которые почему-то никак не хотели предоставить ей политическое убежище, несмотря на то, что красавица с пеной у рта доказывала, что на родине ее жестоко преследовали, писала сама себе угрожающие письма и отправляла их знакомым в Москву с просьбами прислать обратно в настоящем московском конверте со штемпелем. Если власти в очередной раз отклоняли Юлькино прошение, она подавала в суд, а когда приходила повестка, являлась туда без документов или отвечала в письме, что не может в данный момент оплатить адвоката, - так что суд переносили на полгода, потом еще на полгода, и так продолжалось вот уже десять лет. А Юлька все это время работала себе спокойненько в ресторане, училась, трахалась с богатыми клиентами и, судя по всему, не особо понимала, зачем все это нужно: просто завертело ее, как белку, безумное колесо американской жизни.

- Эх, мне бы только своих сюда вытащить - я бы тогда еще втрое сильней была! - мечтательно вздыхала Юлька, совершенно забывая о том, что сын ее уже не помнит, что муж всю жизнь живет на ее деньги да еще осмеливается права качать, а самой ей уже исполнилось тридцать шесть лет.

От такой жизни у кого угодно крыша съедет. Булгаковская Маргарита, как мы помним, “стала ведьмой от горя и страданий, выпавших на ее долю”. У Юльки и такой возможности не было. Ей оставался только один путь - на панель.

Это произошло буквально у меня на глазах. Юлька стала намекать на какой-то загадочный ночной бизнес, в который только что устроилась, а потом раскололась, что это - так называемый “эскорт-сервис”, то есть выездной публичный дом, девочки по вызову.

Теперь каждую ночь в юлькиной комнате раздавался телефонный звонок. Юлька быстренько одевалась, красилась, за ней на машине заезжал босс и вез ее к клиенту.

- Вчера меня вызвал один американец, так ты представляешь: целый час просидел со мной в обнимку перед телевизором! Да еще сказал на прощание, что теперь только меня будет вызывать. Денег ему, что ли, девать некуда? Может, это потому, что я над ним не смеялась, как другие? А сегодня ночью меня сразу два русских вызвали... Господи, ну как же я устала! А еще в эту школу чертову тащиться, - жаловалась Юлька, картинно оперевшись на барную стойку.

Надо сказать, что свежеиспеченная проститутка была абсолютно фригидна и считала, что Бог обделил ее способностью любить, - а потому к своему новому ремеслу относилась спокойно и по-деловому.

За ночь теперь Юлька зарабатывала до трехсот долларов - гораздо больше, чем за неделю работы в ресторане, так что, когда она начинала жаловаться на усталость, я советовала ей скорее бросать к чертовой бабушке и ресторан, и медицинскую школу и вплотную заняться заработками, раз уж начало положено.

- Да, надо, наверное, - соглашалась Юлька. - Вот только привыкну немножко, а то пока как-то боязно. - И вдруг что-то щелкало в ее несчастной, затуманенной недосыпом голове: - А ты? Почему бы тебе в наш бизнес не пойти?

- Бог с тобой, Юлька, да у меня ж муж тут! - смущалась я, и тут же мне самой становилось стыдно: на мужа, значит, киваю, а других причин, вроде как, и нет...

- Ах, ну да, - опоминалась сердобольная Юлька. - Да, конечно, тебе нельзя. А то у нас тут знаешь, какой случай с одной девчонкой был? Вызывают ее среди ночи - и вдруг оказывается, что это - ее же собственный бойфренд!

- Оба хороши, - мрачно реагировала я.

И вот в один прекрасный день Юлька на работу в ресторан не явилась. Я позвонила ей домой: хозяин сообщил, что она вчера улетучилась вместе с вещами в неизвестном направлении. Больше я ее не видела и не слышала. Мой муж говорил, что Юлька и не появится: слишком много она мне о себе рассказала. А может, просто ухлопали ее где-нибудь на укромной квартирке мафиозные клиенты, а то и сам босс за какую-нибудь провинность? Хотелось бы, конечно, надеяться на лучшее: что Юлька и теперь жива-здорова, что ничем от своих клиентов не заразилась, что скоро она накопит денег, окончит свою медицинскую школу, вызовет к себе родных, - и вот тогда-то и сбудется ее американская мечта: дом, семья, спокойная, обеспеченная старость.


ОТВАЖНАЯ ДАША


С Дашей мы вместе снимали квартиру. Вместе ходили за продуктами в ближний супермаркет, вместе потом пили пиво с жареной картошкой. По воскресеньям целый день валялись на пляже, а вечером, запасясь пивом, шли в сауну на первом этаже нашего дома.

Даша была красивая голубоглазая блондинка, москвичка из интеллигентной семьи.

-- В Москве я хорошо жила, - рассказывала мне Даша. - От

мужиков отбоя не было - только выбирай. Захочу - с тем встречусь, захочу - с этим.

Но по-настоящему нравился Даше только Андрей. И Даша ему нравилась, он с ней охотно встречался, но жениться не хотел.

Поэтому в двадцать лет Даша по брачному объявлению познакомилась с американцем и уехала к нему в Северную Каролину, которая оказалась самой настоящей деревней, хотя и вполне цивилизованной. А сам американец оказался немолодым, некрасивым и жадным, да мало того - еще и импотентом в придачу.

- Я ж ему еще до свадьбы изменять начала, - смеялась Даша. - Я когда к нему приехала, мы целых два месяца по разным комнатам спали - ради каких-то дурацких приличий. А я тогда уже сильно голодная была - без мужика-то. Ну, стала я ходить в спортивный клуб, там познакомилась с одним черненьким - ох, и трахал же он меня, хотя и аккуратно, конечно, с резиночкой. А мой-то лопух ни о чем и не догадывался!

Муж Дашу первое время после свадьбы тоже трахал, но плохо, а потом и совсем перестал. Деньги давал только на продукты, да и те норовил сам купить: подешевле да поменьше. При этом был он весьма сентиментален и романтичен: иной раз, заведя машину в гараж, любил прямо в салоне приобнять супругу за плечи, припасть губами к ее руке и так посидеть минут пятнадцать.

- Да пойдем уже отсюда, ужинать пора! - вырывалась Даша.

- Но неужели тебе не хочется посидеть вот так? - недоумевал супруг.

Вскоре Даше надоело вести скучное американское хозяйство, и она устроилась официанткой в ближний бар. Через год купила себе машину. Проблем с походами налево стало меньше. Правда, постоянное соседство мужа Дашину жизнь отравляло все-таки очень сильно.

- У меня от него гастрит начался и экзема, - вспоминала она, - все руки в болячках были, и никакие средства не помогали, пока не ушла от него. Но ведь я же знала, зачем все это терплю. Ведь я же с шестого класса мечтала уехать в Америку...

-- И сколько же вы так прожили? - поинтересовалась я как-то.

- Да сколько нужно, столько и прожили! - невесело усмехнулась Даша. - Ровно два с половиной года...

В тот день Даша получила ту самую грин-карту, за которую ей пришлось так пострадать, то есть вид на жительство в США. Муж в это время был на работе. Даша быстро покидала в машину свои пожитки: халатик, белье, обувь, пару свитеров, - написала записочку: “Дорогой! Наша совместная жизнь не оправдала моих ожиданий. Не ищи меня - я ухожу навсегда!” - прикрепила ее магнитной вишенкой к холодильнику и рванула в Мексику, где обосновался к тому времени Андрей.

- Мне адвокат при разводе говорил: хотите, я вам полдома отсужу? Хотите, он вам всю оставшуюся жизнь алименты платить будет? Нет, говорю, не хочу, хочу только одного: никогда о нем больше не слышать...

В Мексике Даша с Андреем прожили три года. Жениться строптивый любовник по-прежнему не собирался, зато ноги о свою подругу вытирал с удовольствием.

- Он физик, понимаешь, - со слезами на глазах рассказывала Даша, - ну, бывший, конечно, тут-то он все больше грузчиком работает... так вот: он меня все время ногсом тыкал, что я в этой его физике совсем не разбираюсь. Ты, говорит, даже закон Ньютона не помнишь! А на что он мне, скажи, этот закон Ньютона? В баре клиентам мозги пудрить? А еще, - совсем уж навзрыд плакала Даша, - ноги, говорит, у тебя слишком толстые! А я ему на это: да ты на свой живот посмотри! А он: а при чем тут это?

Через год Андрюша решил попытать счастья в Израиле, где уже давно жили его родители, а Дашу зачем-то отправил в Нью-Йорк. Даша прибыла в столицу мира в глубочайшей депрессии, сняла комнату на Брайтоне и целыми днями смотрела в окно на океан да читала русские книжки из местной библиотеки. В то, что она глупая и толстая, Даша уверовала свято, и ни за что не соглашалась есть йогурты: “Ты что, от них знаешь, как поправляются!” На пиво же с жареной картошкой этот запрет почему-то не распространялся.

Я всячески пыталась свою новую подругу поддержать, объясняла ей, что общаться с ней очень интересно, что она умная и начитанная девушка, а уж красавица-то какая... Даша на это лишь руками безнадежно махала, а я настаивала:

- Да ты в зеркало-то давно смотрелась? Ты в зеркало-то, в зеркало посмотри, если мне не веришь!

Наконец наши душеспасительные беседы начали оказывать на Дашу влияние. Плечи ее распрямились, в глазах появился огонек. Мои знакомые литераторы, встречая нас вместе на пляже, сразу делали на Дашу “стойку”, а потом долго донимали ее звонками.

- Дашка, - увещевала я, - да плюнь ты на этого придурка! Смотри, сколько мужиков вокруг вертится! Бери любого... И вообще, помни: чтобы об тебя не вытирали ноги, достаточно не быть тряпкой...

Тем временем Андрюша снова вернулся в Мексику - не заладилось у него в Израиле - и начал позванивать Даше. Не желая больше быть тряпкой, Даша с любимым разговаривала сдержанно, а однажды даже подробно рассказала ему, как в ресторане на дне рожденья у подруги все за ней ухаживали, а один черненький потом полночи катал ее по Нью-Йорку на лимузине.

Назавтра к вечеру снова позвонил Андрей и спросил, где это она целый день ходит, да и вообще, не пора ли ей уже вернуться к нему в Мексику? Даша ответила, что никуда больше не поедет, что ей нужно получать тут американское гражданство и что вообще он ее совсем не ценит, а потому она, со своими толстыми ногами и пустой головой будет теперь сидеть на Брайтоне, где ей очень нравится.

Возлюбленный заглох на пару дней, а потом объявился и сказал, что все осознал, что виноват, что очень любит Дашу и просит ее выйти за него замуж.

Когда Дашка вошла ко мне, глаза ее сияли.

- Конечно, я поеду, - сказала она. - Я ведь люблю его. Потом уж как-нибудь переправимся обратно...

Через полгода они приехали вместе. Андрея, как нелегала, пришлось провозить через границу в кузове грузовика, что за умеренную плату согласились сделать какие-то рисковые дальнобойщики. Вскоре Даша получила наконец американское гражданство и вышла замуж за своего любимого.

“Тоже, небось, на два с половиной года он на ней женился!” - цинично изрек один мой московский знакомый, услышав эту историю.

А я вот с ним не согласна. Просто этот мой знакомый не жил в эмиграции и не знает, как трудно там встретить свою судьбу, и что разводятся русские там редко: обычно наоборот, держатся друг за друга руками и ногами, потому что так - вдвоем - легче выживать. Так что в жизни отважной Даши наступил, похоже, самый настоящий хэппи-энд.


МИНЯ


Миня был невелик ростом, худ и носат. Напоминал латиноамериканца. Горящие глаза, копна черных кудрей. Глубокий хриплый бас.

Мой американский муж познакомился с Миней в русском ресторане в Квинсе, на дне рождения у родственника, с которым Миня когда-то в Одессе учился в одной школе. Миня громче всех смеялся, произносил тосты, играл на каких-то барабанах и маракасах. Когда пришла пора танцев, Миня удивленно спросил на весь ресторан:

- А это что там за п..да в белом?

- Да это ж невеста, тут свадьбу справляют, тише ты, Миня, тише! - зашикали на него товарищи.

- Какая, на х.й, невеста! - продолжал басить наш герой. - Разве мы тут не одни? Ну, надо же!

Все этот так поразило воображение моего мужа, что он подружился с Миней насмерть, о чем и сообщил мне, когда я в очередной раз приехала из Москвы. Через пару недель он нас познакомил. Колоритный одессит и мне понравился. Мы стали "дружить домами".

Миня был художник-карикатурист. Самоучка. Картинки у него получались очень смешные. Помню серию, посвященную задницам: шляпа в форме этого объекта, пепельница, чашка. Стул с сиденьем в виде все той же героини.

Приехав в Нью-Йорк семь лет назад, Миня чуть не в тот же день устроился на работу: верстальщиком в русский журнал, где и проработал безбедно почти до самого нашего знакомства. Клеил вручную макет, иногда печатал на журнальных страницах свои картинки. Но в тот роковой год в журнал перевели на компьютерную верстку, и Миня стал не нужен. Его уволили.

Это нежданная беда так подрубила Миню, что он никак не мог очухаться. Для рядового эмигранта все это - дело обычное: ну, уволили, так уволили - пойду в другое место. Но Миня так пригрелся на своем тепленьком местечке, что не мог смириться с его потерей. А кроме того, он ничего больше не умел делать: только рисовать карикатуры да клеить макет. Миня уныло сидел на пособии по безработице, пил и целыми днями рассказывал знакомым о своей страшной судьбе. Мне, в том числе.

- Представляешь, Верочка, они, б.ядь, меня вызывают, на х.й, и говорят: "Все, бл.дь, завтра на работу не выходи!" Я так и о.уел, б.ядь. Нет, ты представляешь?

О.уевшего Миню я представляла себе очень хорошо: именно в таком состоянии он и сидел передо мной в данный момент.

Мы нашего друга утешали, как могли: устроишься, мол, сто раз еще устроишься, все, мол, через это проходят; это, мол, просто раньше тебе везло, а теперь хоть понюхаешь настоящей эмигрантской жизни. Чего, мол, тебе надо: получай свое пособие, оно размером почти с твою прежнюю зарплату, да ищи потихоньку работу. Но Миня был безутешен. (Заметим в скобках, что в тот год ему исполнилось пятьдесят.)

Кончилось все это плачевно. Не выдержав постоянного нытья и общей безнадеги, нашего героя бросила любимая женщина. Нашла себе мужичка побогаче да повеселей.

- Она, сука, б.ядь, предала меня, предала!!! - рыдал Миня. - К богатому ушла! Ну, чего ей, суке, не хватало? Я ей всегда - и обед, и выпивку, и массаж, и х.яж... Даже не изменял ей почти. Ну, так - приведешь иной раз человечка - да и все! А она вон как со мной! В самый трудный момент бросила, подставила! Тварь, б.ядища!!!

(Заметим в скобках, что любимая женщина была старше Мини на восемь лет - было ей, стало быть, пятьдесят восемь.)

И тут Миня вдруг начал писать стихи. Они посыпались из него, как из рога изобилия, чем привели депрессивного карикатуриста в еще большее уныние.

- Верочка, да что ж это, на х.й, такое? - слышался в телефонной трубке знакомый бас. - Я ж вообще ничего не понимаю, б.ядь... Это прямо как болезнь какая-то, на х.й! Вчера, б.ядь, снова аж сразу три стиха из меня высыпалось!!! - сетовал Миня. - А вот сегодня зато, слава Богу, ни одного! Может, кончится все это когда-нибудь, на х.й, а, Верочка? Может, пройдет, б.ядь?

Мне Миню, конечно, было жалко, но и напрасными надеждами тешить его не хотелось. Я-то знала, что ежели кого один раз такое прихватило, так уж вряд ли когда-нибудь отпустит. Я, однако, увещевала его не пугаться, говорила, что стихи - это очень терапевтичный способ самовыражения, что так ему легче будет преодолеть стресс, а потом - наверное, это действительно само пройдет или перестанет восприниматься так болезненно.

- Нет, ты мне скажи, да что ж это такое, на х.й, а? - не унимался Миня. - С работы уволили, Алка, б.ядь, меня бросила, а теперь еще стихи эти проклятые! На х.й, б.ядь?! Но я, знаешь, Верочка, все-таки думаю, что Бог, б.ядь, меня не оставит...

Эту последнюю фразу я потом умиленно передавала всем знакомым во всех посещаемых мною городах и весях. Так что Миня приобрел, можно сказать, международную известность.

Из Мининых стихов я, к сожалению, мало что помню. Было одно стихотворение, в котором рассказывалось о паре, сидящей на скамейке у реки. Там меня поразили такие строки:

Рядом в речке разогретой

Двигалась вода.

Он шептал своей любимой

Нежные слова...

Был еще стих, посвященный той самой женщине, которая бросила нашего лирического героя. Там многоречиво сообщалось, сколько сделал для нее герой и как нехорошо она после этого с ним обошлась. Шло очень эмоциональное перечисление: мол, я и то, и это для тебя делал, в том числе:

Подавал тебе к обеду

Маложирную свинью!

Я говорила Мине, что "маложирная свинья", равно как и "движущаяся вода в разогретой речке" - это очень красиво, что в этом есть настоящая поэзия, что он, по сути дела, - "наивный поэт", как бывают "наивные художники", и что именно в таком направлении ему и надо развиваться, что не стоит стараться правильно рифмовать или точно попадать в размер - стихи хороши и так, что я его обязательно напечатаю в России в своем журнале, что все совсем не так плохо, как ему кажется, а, напротив, очень даже хорошо. Миня немножко воспрянул духом. Решил, что у него есть шанс прославиться. Он задумал перепечатать три толстенных тетрадки своих творений на машинке или набрать их на компьютере и даже ходил с этой целью к Лене Довлатовой, которая, как и при жизни мужа, подрабатывала набором рукописей, но Довлатова назвала немыслимую для безработного Мини цену, и он увял.

А потом Мине наконец повезло. Бог, б.ядь, его не оставил. Миня устроился на работу. Дорменом. То есть чем-то вроде консьержа. Это в Америке хорошо оплачиваемая и вполне престижная должность. А главное, у дорменов есть свой профсоюз, так что им обеспечены и пенсия, и медицинские страховки, и уволить их так запросто начальство уже не может - себе дороже. Теперь Миня сутки через трое сидел в подъезде многоэтажного дома за столиком и строго спрашивал у посетителей, к кому они направляются, а потом записывал их в толстую амбарную книгу. Вот и все нехитрые обязанности. А ночами Миня просто спал себе спокойно на диванчике в подвальной каморке или смотрел телевизор. Дом был латиноамериканский. Смуглые сексапильные жилички строили Мине глазки и приглашали его попить кофейку. Но Миня был непреклонен.

- Не.уя размениваться, - с достоинством заявлял он. - Что ж мне - с каждой в койку ложиться, что ли?

У Мини появились новые возможности. Он даже взял шефство над нами, и то и дело предлагал то выброшенный кем-то из жильцов телевизор, то кондиционер, то тумбочку. Мы с удовольствием приезжали и увозили "дары природы" на ручной двухколесной тележке, а Миня чувствовал себя богатым меценатом и блаженствовал. Даже материться стал меньше.

А потом пришла к Мине еще большая удача. Из Лос-Анджелеса специально приехала Рая, полногрудая женщина средних лет, прекрасная хозяйка и филолог по образованию. Какие-то общие знакомые ее настрополили: вон, мол, какой завидный жених пропадает: поезжай, познакомься. Рая поехала, познакомилась. Они с Миней, по его собственному выражению, "поимели друг друга". Рая поехала обратно к себе в Лос-Анджелес, уволилась там с работы, продала квартиру, вернулась в Нью-Йорк, они с Миней купили маленький домик в пригороде и зажили припеваючи. А главное, Рая по достоинству оценила Минины таланты. Она ему сказала: ты сам не знаешь, какой ты гений, но ничего, я тобой займусь! И принялась нового мужа "раскручивать". Так что теперь Минины рисунки покупают коллекционеры, и у него даже была выставка в Сохо, а русский журнал, где он когда-то работал, снова принялся печатать Минины карикатуры и страшно жалеет, что уволил такого прекрасного человека. Но Миня туда, конечно, уже никогда не вернется: кто ж из дорменов по доброй воле уходит? Я-то к тому времени уже уехала из Америки, и о Минином хэппи-энде знала лишь понаслышке, а потому не в курсе, пишет ли Миня по-прежнему свои замечательные наивные стихи. Но почему-то мне кажется, что не пишет.


1998

МАНГО


- Что-то он не звонит... Я ж ему и телефон твой дала, и сказала, что буду тут весь вечер...

- А ты возьми да сама позвони. Знаешь, у нас тут так принято - женщины сами звонят.

Но Лера еще долго бродила, вздыхая, по Инкиной мастерской, ждала звонка, курила, присев на подоконник и с тоской наблюдая примелькавшийся пейзаж: невысокие индустриальные здания Двадцать первой стрит, мусорные контейнеры, автостоянку... То вдруг принималась она помогать Инке складывать в ящики всякий мелкий хлам, неведомо как попавший в мастерскую: свитки золотой фольги, перья неведомых птиц, зимние варежки, морские камни... Инка собиралась переезжать на новое место, была крайне этим озабочена и вполуха слушала про очередной Лерин роман.

Перед отъездом в Америку Лере позвонила старая знакомая, художница Аля, год назад уехавшая в Германию и, узнав, куда Лера едет, очень просила позвонить в Нью-Йорке ее бывшему возлюбленному, передать привет и спросить, как у него там дела. Этого бойфренда, актера с умопомрачительным именем Митя Гиацинт, Лера не раз встречала у Али. Та страшно любила собирать у себя всякий творческий люд, да не так, чтобы просто поесть-попить да поболтать, а чтобы поэты непременно читали стихи, а художники показали какой-нибудь перформанс, а артисты... В общем, Митя Гиацинт на этих тусовках смотрелся роскошно: дождавшись, когда компания наберет достаточный алкогольный и творческий градус, он раскрывал над головой огромный радужный зонтик и читал обериутов. И хорошо читал! И сам хорош был: чего стоили одни огромные светло-серые глаза, слишком большие и слишком холодные для обычного человеческого лица, а лицо его и не было обычным, оно было пугающе, нечеловечески красиво. И с Алей, пышной красавицей-блондинкой они были пара хоть куда, и жили, кажется, вместе уже давно, но однажды Лера с удивлением услышала, что Аля уехала в Германию, а Митя отбыл совершенно в другом направлении, за океан.

Лера в Нью-Йорке застряла, Мите позвонила только через месяц. Тот очень обрадовался, сразу позвал ее в гости, встретил у станции сабвея - красивую, дочерна загорелую, в короткой юбочке (Как ты загорела! - А я русская мулатка! - смеялась Лера) - привел в свою мрачноватую квартирку в латиноамериканском квартале, накормил ужином, напоил калифорнийским вином, на руках отнес в спальню и устроил ей фантастическую ночь любви. Огромные серые глаза его, обычно холодные, горели огнем, нежные слова лились рекой, и Лера, вдоволь поскитавшаяся в свой первый американский месяц, почувствовала, что попала в Рай. Наконец-то встретила родную душу в огромном чужом городе! А ведь кто бы мог подумать... Митя Гиацинт... Заехала передать привет от бывшей возлюбленной... Вот ведь как бывает...

Утром Митя был нежен и предупредителен, они вместе вышли, по дороге - он на работу, она - к друзьям, у которых жила, - обсуждали, куда бы ее устроить работать. Митя, кажется, всерьез этим озаботился, хмурил брови, предлагал варианты, обещал и у себя на работе спросить... Договорились, что завтра он позвонит, и они встретятся, и Лера, совершенно счастливая, поехала к себе в Нью-Джерси спать. По пути с автобуса к дому находилось живописное кладбище, и Лера долго сидела там на широком плоском камне, курила, улыбалась. Надо же, как бывает... А теперь вот он не звонил, и все было очень плохо.

И ведь так и не дождалась! Звонить пришлось самой, уже за полночь. Голос любимого в трубке был отчего-то холоден. "Если хочешь, приезжай", - небрежно бросил он. Встретить не предложил.

Лера, с трудом вспоминая дорогу, пробралась по латиноамериканскому кварталу, нашла подъезд, позвонила в мрачноватую квартирку. Митя нынче играл холодность, и, сидя за чаем, Лера терялась в догадках, когда и чем успела прогневить любимого. Когда же, приняв душ, она вошла в спальню, он лежал, уставя взгляд своих прекрасных глаз в телевизор. Лера легла рядом, прижалась щекой к плечу. Любимый не реагировал. Минут через десять спросил: "Хочешь, порнушку поставим?" И, не дождавшись ответа, продолжал: "Ну, тогда давай - работай!" - и движением фокусника распахнул полы халата.

"Не хочешь? Странно... О, смотри, какая там малютка! Хороша... Жаль только, черная. Я таких пропускаю. Грязные, шумные, ногти в сабвее красят... Противно."

"Эй, ты чего? Спать решила? Да погоди, рано еще, вот мы сейчас порнушку поставим!"

"Знаешь, устала, завтра рано вставать..."

Тут Митя картинно сорвал с себя халат, а с Леры одеяло и коршуном на нее кинулся. Лера лежала безучастно, не помогая, но и не мешая ему овладеть своим телом. Митя, сверкая очами, принялся совершать акт любви, но хватило его ненадолго. "Эй, ты что, умерла? Отвечай! Вчера-то вон как шевелилась! А ну, давай, шевелись!" Не добившись успеха, он схватил подушку и придушил ею Леру, надеясь, видимо, что хоть это ее расшевелит. Из-под подушки послышались сдавленные звуки. Митя ослабил хватку, чуть сдвинул край подушки. Лера смотрела на него, в глазах плясали бесенята. "Вешай, гад - всех не перевешаешь!" - произнесла она и расхохоталась. Потом одним движением скинула навалившееся тело, встала и ушла в душ. Вернулась одетая. "Ну, мне пора!" "Погоди, куда... Ты что, обиделась, что ли? Ну, просто настроение у меня сегодня такое... Гнусно все, депресняк кроет..."

"Ну, что ты! Просто мне, в самом деле, пора. Дел сегодня много!" - ясным голосом сказала Лера.

"Погоди, я провожу."

Когда вышли, уже рассвело. Большие деревья у подъезда стояли тихие, в росе. На улице появлялись первые прохожие.

"Ну, пока!" - Лера чмокнула его в щеку и пошла к станции сабвея.

"Ты звони..." - неуверенно пробормотал ей вслед Митя Гиацинт.

Лера обернулась, сверкнули белые зубы "русской мулатки".

"Конечно!"

***

Утро висело пасмурное и душное. Лера с трудом брела по аллее Централ Парка. Она полтора часа шла сюда пешком. Тут уже все было знакомо: она часто ходила сюда гулять, а иногда вместе с другими "отдыхающими" лежала в высокой траве прямо под стеклянной стеной Метрополитен-музея. А вот, кстати, и он!

Других "отдыхающих" было мало, но Лера забилась в самые дальние кусты, села в траву, почувствовала влажный жар июльской земли. "Да, мне плохо!" - подумала она вслед за героиней культового российского фильма. "Мне очень плохо. Ну, так что ж? Проходит все и всегда, и пусть не радует сейчас запах нагретой травы, но еще три дня назад он меня радовал, напоминал детство и, может быть, уже завтра будет радовать снова. Просто сейчас мне плохо, я хочу спать, и у меня даже нет сил добраться до дома, да и дома-то нет..."

Лера открыла глаза и вздрогнула: прямо к ней шел по тропинке старый бродяга, по виду, латиноамериканец. Был он смугл, лыс, широко улыбался и одной рукой толкал перед собой тележку с пожитками, а на ладони другой протягивал Лере огромный желтый плод, светящийся изнутри, живой, полный солнечного сока. Лера смотрела с ужасом. Бродяга медленно приближался. "Возьмите! - сказал он, подойдя вплотную. - Это вам, возьмите, пожалуйста!" "Спасибо, не надо", - пробормотала Лера, не зная, куда девать глаза. "Но почему? Это манго, это очень вкусно... И я его только что вымыл - вон там, в фонтанчике..." "Нет, спасибо, извините, я не могу", - сказала Лера. Бомж постоял немного, потом улыбнулся и пошел дальше, толкая перед собой тележку. Остановился, припал к плоду, вонзил в него зубы. Брызнул во все стороны солнечный сок. Лера зажмурилась. Старик оглянулся, помахал Лере рукой и снова двинулся в путь.


НАД ПАРКОМ


- Сейчас придет полиция!

Услышав слова управляющего, Лера чуть не свалилась со стремянки. Полиция придет, значит, всех будут допрашивать, проверят документы. И спросят: а что это вы, девушка, тут делаете, на стремянке? Никак работаете? А право на работу в США у вас есть?

Лера знала, как знали все в доме, что хозяйка на днях сделала пластическую операцию (теперь у ее постели все время дежурила сиделка, меняла компрессы, прикладывала лед). И тут вдруг, ни с того ни с сего, хозяйке начал звонить какой-то сексуальный маньяк и подробно рассказывать, что он с ней хочет сделать. Непонятно, было ли это связано с пластической операцией, и если было, то как, но факт остается фактом: он позвонил ровно на второй день. И вот сейчас придет полиция и будет во всем этом разбираться.

- Пойду-ка я в хозяйственный магазин, - сказала Лера Саше, коллеге и сожителю.

- Иди, иди! Да не торопись там: скотча купи, кистей, воска, - наставлял Саша, сам насмерть перепуганный: не ровен час, выдворят любимую из страны - что тогда делать? У него самого право на работу было, правда, он получал еще вэлфер, и тоже, конечно, не хотелось бы, чтобы они там, в вэлферной комиссии, об этой работе прознали...

Лера гуляла часа два. Она обошла все хозяйственные магазины в округе, купила все, что можно, но когда вернулась, два полисмена все еще сидели в гостиной, беседуя с домочадцами. Удивительно, но Леру с Сашей вообще ни о чем не спросили. (Кто это, вы говорите? Художники? Стены расписывают? А-а... ну, ладно...)

В том доме работать и без того было трудно. Стоишь на стремянке, скребешь шпателем стену, а рядом течет чужая, непостижимая, но невероятно интересная жизнь. В огромной квартире в пентхаузе восемнадцатиэтажного дома над Централ Парком обитали, помимо хозяев, две экономки-латиноамериканки, шофер, управляющий и две большие лохматые собаки, похожие на белые хризантемы. К хозяйским дочкам-подросткам каждый день приходил высокий гибкий негр - учитель танцев, заводил лихую музыку, и они танцевали в гостиной, прямо у художников под носом. Наблюдать за декоративными работами являлось семейство молодых дизайнеров с белым бульдогом. А тут еще маньяк со своими звонками... (Оказывается, в Америке действительно есть маньяки - не случайно столько фильмов про них, - думала Лера.) Ну, как тут можно спокойно работать...

А выйдешь на балкон - да какой там балкон, - целая терраса, со скамейками, с растениями в кадках - да посмотришь вокруг... На соседних террасах цветут сады, а один даже огорожен настоящим штакетником (Лера, помнится, еще подумала - может, там русские живут...), и растут за этим штакетником березы и яблони, на которых поют самые нешуточные соловьи... А внизу, по широким асфальтовым аллеям вдоль озера, как заводные игрушки, движутся нескончаемым потоком нью-йоркцы на роликах и велосипедах - зрелище величественное и даже страшноватое. По боковым дорожкам - там просто бегут бегом, а в фонтанах дети пускают кораблики. И весенний ветер веет, и соловьи поют... Ну как тут работать... А дома - с двенадцати ночи и до семи утра - тесная студия с тараканами, мебель с помойки, свиные языки на ужин. Саша на ночь пьет много виски. И даже телевизора у них нет. И выходных не предвидится, пока они не закончат этот заказ.

На следующее утро Леру с Сашей, пришедших, как обычно, с черного хода, встретил загорелый красавец с орлиным профилем, одетый в стального цвета тройку, - как выяснилось, сыщик, вызванный, чтобы ловить маньяка. Сыщик весь день томился от безделья, слонял слоны по всей квартире, отвечал на звонки, расспрашивал Леру с Сашей, что это за замечательная техника, при помощи которой они расписывают стены... У него жена, как выяснилось, тоже увлекалась всякими диковинными отделками - вот бы ей показать... Иногда к сыщику присоединялась озверевшая от хозяйки сиделка, и все четверо весело болтали, что, опять же, сказывалось на скорости и качестве работы. На другой день на вахту заступил сменный сыщик - уже не такой загорелый, в скромной темной паре, но тоже красавец, и вставшая с постели хозяйка пошла под его присмотром по каким-то своим женским делам. Вечером снова позвонил маньяк, сыщик с ним весьма лукаво побеседовал, но весь дом опять переполошился, только о том и было разговоров.

На третий день профессионалы от сыска догадались подключить определитель номера. И тут же выяснилось, что маньяк звонит из разных телефонных автоматов в центре города и дольше двух минут никогда не разговаривает. Сыщики приуныли, домочады впали в ужас, и только совсем уже поправившаяся хозяйка, весело щебеча, продолжала таскаться по врачам и косметологам в сопровождении красавцев-сыщиков. Лера с Сашей даже подумали было, что она сама наняла этого маньяка. Зачем? Ну, об этом-то можно догадаться...

Хозяина никогда не было дома. Лера с Сашей видели его только однажды, поздним вечером, когда он в трусах вышел на кухню, положил себе на тарелку еды, прошел в гостиную и без особого интереса ощупал уже почти совсем готовую стену. На приветствие художников он никак не отреагировал: задумчиво убрел со своей тарелкой куда-то в недра квартиры. (О хозяине было известно, что он - владелец очень крупной строительной компании.)

А в ночь накануне хозяйкиной операции любопытные художники прочли записку, оставленную ею на кухне для мужа - мол, я не могу тебя все время ждать до утра и сообщаю, что у меня завтра операция... Так что могли, могли у нее быть причины, чтобы нанять маньяка, да и сыщиков впридачу.

В обеденный перерыв Лера вышла на балкон. Они с Сашей только что съели взятые из дома все те же свиные языки и салат из сельдерея. Лера покурила, присев на скамейку под искусственной пальмой, - а потом зашла за угол, куда не выходило ни одно окно, и легла на прохладные плиты балкона. Веял сладкий американский ветер, на соседнем балконе пели американские соловьи. Хозяйка с новеньким гладким личиком ехала на велосипеде по парковой аллее. Рядом с самым серьезным видом катил на роликах сыщик в стального цвета тройке. "Мои ноги - тяжелые и теплые, мое тело - тяжелое, тяжелое, " - повторяла про себя Лера. Эта йоговское расслабление - так называемая поза трупа - не раз спасала ее во время тяжелой физической работы. Расслабишься на десять минут - и опять как новенькая. Хоть на дискотеку вечером иди. Только некогда было им ходить на дискотеку.


В кухне обедали экономки.

- Нет, дорогая, так нельзя! - говорила толстая Исабель. - Нужно кушать больше овощей, а хлеб вообще исключить!

Не менее толстая Мерседес, к которой она обращалась, в молчании поглощала сандвич с копченой колбасой. (В ее родной Мексике за такую колбасу многие бы дьяволу продали душу.) А из гостиной доносилась музыка и ритмичные команды учителя танцев.

Лера с Сашей вскоре завершили работу в миллионерской квартире и так и не узнали, чем кончилась та история. Стены гостиной сияли теперь разными оттенками розового и лилового, и больше всего напоминали огромный букет гиацинтов. Вдоль стен тянулся оранжевый гостиный гарнитур с голубыми подушками. С потолка свешивалась многослойная люстра со свечками, похожая на торт - бледно-зеленого цвета. И все это великолекпие венчалось подлинником Фернана Леже в желто-коричневых тонах. Оставалось только догадываться, в моде ли было в те годы в Нью-Йрке такое "разнотравье" или семейство молодых дизайнеров не обладало художественным вкусом. Но это, в конечном счете, не так важно. Жаль только, что мы никогда уже не узнаем - ни мы, ни Лера, ни Саша, - был ли пойман сексуальный маньяк, помирилась ли хозяйка с мужем и удалось ли Мерседес исключить из рациона хлеб.


НИНА


Нина была красавица. Высокая, стройная, стремительная в движениях. Темные оленьи глаза смотрели на мир открыто и немного беспомощно. Нина не любила врать, верила людям и старалась видеть в них только хорошее.

Нина преподавала картографию в геолого-разведочном институте. В пятидесятом, окончив аспирантуру, сразу защитилась, стала самым молодым на кафедре доцентом. И при этом еще успела родить трех дочек.

С Юрой она познакомилась на летней практике в Крыму. Юра был студент, моложе Нины лет на пять. Лето стояло душное. Вечерами ходили купаться, жарили на костре рыбу, пели песни. Упоительно пахло дымом, морем, нагретыми камнями. Студент и молодая преподавательница влюбились без памяти.

Осенью стало ясно, что легкий, ни к чему не обязывающий летний роман перерос в душераздирающую страсть. Правда, Юра был человеком, мягко говоря, своеобразным. Он не раз предлагал Нине уйти к нему от мужа, с одним только условием: чтобы дети с ними не жили. Юра не любил детей и боялся их. Нина старалась думать, что это - болезнь юности, что она пройдет, когда Юра повзрослеет. От детей она, конечно, избавляться не собиралась, и от мужа пока не уходила.

Муж тем временем совсем взбесился. Видно, почуял, что Нина ему неверна. Он и раньше пил и поколачивал жену с дочками, а теперь вовсе потерял совесть. Муж у Нины был летчик-испытатель. Профессия экстремальная. Каждый раз, садясь в машину, не знаешь, вернешься ли живым из полета. Натурально, когда все-таки возвращаешься, хочется забыться. Вот и стал Дима - так звали мужа - пить до полного забвения. "Стерва!!! - кричал он, напившись. - Сука!!! Знаю ведь: только смерти моей и ждешь! На могиле плясать будешь!" Так что на работу Нина все чаще приходила с синяками. Юра сходил с ума, требовал, чтобы Нина немедленно ушла от Димы и грозился набить ему морду. Юра занимался боксом, так что в эффективности этой меры можно было не сомневаться.

Однажды, когда Дима, в очередной раз залив глаза, разбушевался, Нина с дочками заперлась от него в кухне и позвонила Юре. Тот примчался и действительно устроил пьяному летчику нокдаун. И пообещал совсем пристукнуть, если он еще раз поднимет руку на жену.

Супруг немного поутих. А вскоре случилась вот какая история.

Дима уехал на очередные испытания. Нина проводила Юру и легла спать. И приснился ей под утро странный сон. Будто идут они с Димой по лесу и видят - впереди бежит ручеек. Весело так журчит, на солнышке переливается. Подошли поближе, а в воде что-то черное полощется: как будто тряпка какая. Дима сунул руку в воду, вытащил тряпку. "Смотри-ка, - говорит, - платье черное! Возьми, тебе пригодится."

Разбудил Нину телефонный звонок. Ей сообщили, что Дима только что разбился при испытаниях нового самолета.

Отношения с Юрой у Нины после этого почти не изменились. Жить вместе с ее детьми он по-прежнему не хотел, но приходил каждый день. Иногда они куда-нибудь вместе выходили: в кино или в театр. Как-то раз Юра пригласил Нину в гости, познакомил с сестрой и с мамой. С сестрой Валей Нина подружилась. Так и шли годы. Юра давно окончил институт, работал в министерстве.

Однажды Юре предложили поехать на три года в Англию. Но для этого он должен был жениться. Одиноких молодых специалистов надолго за рубеж не посылали. А Юра как раз недавно познакомился с Аней, английской переводчицей из МИДа. Аня была худенькая, нервная, некрасивая, с вытаращенными, как у лемура, глазами, и Юре она совсем не нравилась. Ане очень хотелось замуж. Она часто звонила Юре и приглашала его куда-нибудь. Приходила в гости. Дарила его маме цветы и роскошные шоколадные наборы.

Нельзя сказать, чтобы Юре это решение далось легко. Он ведь по-своему любил Нину. Как умел. Он в последний раз поговорил с ней насчет детей и замужества. Нина наотрез отказалась сдать девочек в детский дом и на сей раз устроила Юре скандал, что, вообще-то, было не в ее правилах. Юра с готовностью обиделся, как будто только того и ждал, разругался с Ниной в пух, а через месяц женился на Ане и уехал с ней в Англию.

Юра с Аней прожили вместе много лет. Детей они не заводили. Вместо этого держали овчарку Эллу, которую обожали, как дочку. На все лето уезжали с палаткой на Валдай. Юра стал страстным рыболовом. Аня собирала грибы и чернику, делала запасы на зиму. Элла охотилась на полевок. Жили Юра с Аней, как кошка с собакой, особенно под старость. Порой неделями не разговаривали, таились по разным комнатам. Квартира была хорошая, кооперативная. Машину меняли раз в два года. Умер Юра от инфаркта - как раз на Валдае, в заштатной районной больнице, куда его привезли слишком поздно. Он умирал мучительно. "Ты не представляешь себе, какая это боль...", - говорил он, приходя в сознание, сестре Вале, которая приехала за ним ухаживать. Потом Аня с Валей везли тело в Москву в душном переполненном поезде. У Ани после Юриной смерти отнялась левая рука. Она тихо прожила еще несколько лет и незаметно скончалась.

Что делала все эти годы Нина? Жила. Работала. Растила девочек. Иногда заводила романы, но замуж так и не вышла. И в преклонном возрасте она осталась почти такой же красавицей, как в молодости. Есть женщины, которым годы к лицу. И седина им идет, и мелкие морщинки только придают обаяния. Таким женщинам не нужны массажи и пластические операции.

Так что когда в шестьдесят три года Нина завела роман со студентом, никто не удивился. Мальчик был славный и чем-то напоминал Юру: не того желчного худого старика, которого Нина иногда встречала, приходя в гости к Вале, а ласкового, кареглазого Юру, каким он был в то первое лето их любви. А как он чудесно смеялся! Нина как услышала Юрин совсем особенный, звонкий и заразительный, мелкой дробью рассыпающийся хохоток, так, кажется, в тот же миг его и полюбила.

Конечно, по кафедре поползли сплетни. Кто-то Нину со студентом где-то вместе встретил, кто-то подслушал какой-то разговор... Но на все расспросы Нина только отшучивалась, и коллеги вскоре махнули рукой на легкомысленную профессоршу.

Как-то раз Нина с Лешей - так звали студента - возвращались с вечеринки. Шли по Патриаршим прудам. Нину с двух сторон держали под руки Леша и его приятель. Стоял тихий зимний вечер. Летал снежок. Дети катались на коньках. Молодые люди наперебой рассказывали анекдоты. Нина громко, молодо хохотала. "Господи! - сказала она вдруг. - Как хорошо! Такой дивный вечер, и так легко на душе, как почти никогда не бывает! И вы со мной, мои дорогие... Вот бы сейчас умереть!" И с этими словами Нина медленно осела ребятам на руки. "Нина!!! Нинка!!! Ох, ну ты даешь!!! - хохотали Лешка с приятелем. - Нинка, ты что? Кончай придуриваться! Попугать нас решила?!!!" Нина не отвечала. Она умерла.

ПРО ДЕДА


Мой дед был красным комиссаром. В гражданскую с "пушкой" на боку скакал на коне по волжским степям, где и познакомился с бабушкой. Бабушка была дочерью сельского учителя, сама окончила орловскую учительскую семинарию. Дед полюбил бабушку, писал ей письма: "Дорогая Анфиса! Когда же мы увидимся? А то наши чувства увянут, как розы в стакане." Увиделись. Поженились. У них родилась дочь Каля - моя мама, а четыре года спустя - сын Лева. Деда к тому времени перевели в Москву - инструктором ЦК.

Жили в двух комнатах огромной коммуналки в самом центре Москвы. Дедова работа находилась через дорогу. Дед был добрый. Брошенную мужем соседку Катерину пристроил машинисткой к себе в ЦК, где она впоследствии благополучно свихнулась: заболела манией преследования. Но кто же мог это предположить? На самого деда работа в органах власти, по-моему, никак не повлияла. Он как был, так и остался до конца своих дней цельной личностью, не поддающейся разрушению.

Когда маме было лет четырнадцать, а дяде Леве, соответственно, десять, деда направили на работу в Минск. Семья с ним не поехала, чтобы не терять жилплощадь в столице. А через год бабушка получила анонимку, в коей сообщалось, что на новом месте дед завел себе молодую любовницу. Бабушка схватила детей в охапку и помчалась в Минск.

Мама была уже большой девочкой и все понимала. Она-то и рассказала мне, как было дело. Деда они дома не застали. Ждали до вечера на лестнице. Наконец дождались. Снизу медленно поднимался дед с красивой двадцатилетней девчонкой. В руках она несла букет полевых цветов: видимо, они ездили гулять за город.

Всю ночь бабушка выясняла отношения с неверным мужем. Кричала. Била посуду. Детей уложили спать в отдельной комнате, но они не спали и все слышали. Дед был непреклонен. Он только повторял на разные лады: "Я люблю другую женщину!" Бабушка не знала, что с этим делать. Ольга N. - так звали дедову возлюбленную (полвека спустя я выйду замуж за ее дальнего родственника) - предлагала взять на воспитание обоих детей или хотя бы одного. На это моя бабушка, которая всегда была склонна к патетике и высокому слогу, ответила грозно: "Да какая же мать отдаст Вам свое дитя?!!" На следующий день детей отправили в правительственный летний лагерь, а бабушка уехала в Москву. Дед вскоре с ней развелся и женился на Ольге N.. Она родила ему двоих детей - тоже девочку и мальчика - и погибла в самом начале Великой Отечественной войны. Бомба попала в грузовик, который вез ее с детьми в эвакуацию. Дети почему-то остались живы. Выросли. Сейчас живут в Минске.

После войны дед вернулся в Москву. Вернее, в Подмосковье, где стал преподавать марксизм-ленинизм в военной академии. Сохранились фотографии: дед со своими учениками, будущими космонавтами. Дед женился на некой Шурочке, которая родила ему сына. С Шурочкой он прожил долго, до семидесяти шести лет.

Тут-то оно и началось. Злые языки говорили, что была некая дама, которая еще в юности в деда страстно влюбилась и всю жизнь его преследовала. Писала любовные письма. Звонила. Домогалась. Поговаривали даже, что именно она прислала бабушке ту роковую анонимку. Звали даму Анна Петровна. Раньше она деду не нравилась. А тут - то ли сентиментален стал к старости, то ли завоевала-таки она его сердце своей неистребимой любовью, а только в семьдесят шесть лет завел дед с этой Анной Петровной самый настоящий роман. Орел был. До глубокой старости мужиком остался.

Шурочка начала писать в партком письма, что супруг, де, приходит домой с губами, черными от засосов: встречается, значит, с другой женщиной, помогите, милые партийные органы, вернуть мужа в семью! В парткоме только посмеялись, решили: сбрендила старуха. Но Шурочка на этом не успокоилась. Она не поленилась выследить мужа на квартире у Анны Петровны, позвонила в дверь, на вопрос "Кто?" ответила: "Телеграмма!", ворвалась в квартиру, сфотографировала деда вместе с любовницей в неглиже, а снимочки представила в партком. Там удивились. Вызвали деда на проработку. Дед, как и много лет назад в Минске, был непреклонен. На все упреки отвечал: "Я люблю другую женщину!" "Но как же так? - недоумевали члены парткома. - Ведь Вам же известно, что семья - это ячейка советского общества: разве можно ее разрушать?" "Я люблю другую женщину!" - набычась, отвечал мой семидесятишестилетний дед.

Он развелся с Шурочкой и женился на Анне Петровне, с которой и прожил до самой своей смерти. Дед умер на восемьдесят первом году жизни от язвы кишечника. Началось сильное кровотечение, которое врачи не смогли остановить. Мне тогда было десять лет. А Анна Петровна жива по сей день. "Обманул, - говорит, - меня муж. Обещал до девяноста лет дожить, да обманул - помер!" Детей у Анны Петровны нет, так что ухаживают за ней какие-то племянники. Да еще - моя мама. "Надо, говорит, к старухе съездить, с Новым годом ее поздравить."

"Старуха" старше мамы лет на десять. Она обещает, что, когда сама помрет, оставит нам дедовские письма и прочие документы. Все, что от него осталось. Впрочем, есть же еще дети и внуки. И, мне кажется, что я - достойная его внучка. Врать и притворяться не умею и не люблю - предпочитаю идти напролом. Не боюсь показаться смешной или нелепой. Если чего-то сильно захочу, добьюсь: ничто меня не остановит. Потому что во мне течет кровь моего деда, вечного вояки и любовника.


АЛЬКА


Нарезая картошку соломкой, я вспомнила, что умерла Алька. Вспомнила потому, что именно она научила меня так вот резать картошку.

Новость сообщил мне во дворе Петька-алкаш. Каждый день, пока я прогреваю машину, Петька-алкаш подходит, бесцеремонно распахивает водительскую дверь и начинает светский разговор: “А тетя Аля - знаешь - снова в деревню поехала! А Юрка-то восьмерку себе взял...” Светский разговор каждый раз заканчивается следующим образом: “Слушай, дай десятку - умираю!”

На сей раз Петька был лаконичен. “Тетя Аля умерла.” “Как? От чего?” “Не знаю. Пила ведь она сильно...” Петька был хмур и озабочен. Смерть Альки, видно, навела его на мысли о бренности всего сущего, и его в том числе. Петька шел той же дорожкой. Недавно по пьяному делу сломал руку - она беспомощно болталась на перевязи.

С Аькой мы когда-то вместе жили в огромной коммуналке в центре, а потом получили рядом квартиры на окраине. В те времена Алька работала шеф-поваром на заводе. Наша комната граничила с ее “апартаментами”, и каждый вечер надо было затыкать уши ватой - придя с работы, повариха на всю катушку врубала совтскую попсу. “Та-ам, где клен шуми-ит над речной волно-ой...”- доносилось сквозь картонную стенку. “Малиновки заслышав голосок...” “Но лишь теперь понятно мне, что это были я и ты! Тайда! Та-ра-а-тара-та-та! Тара-ра-тата! Татара тата!!!” У Альки был муж. Когда-то, еще в годы юности он отправился в ЗАГС и поменял простое русское имя Антон на звучное Рудольф. Так его с тех пор и звали - Рудик. А поскольку был он самый что ни на есть простецкий алкаш, то и имя “Рудик” на всю жизнь связалось у меня с простонародьем. Супруги каждый вечер напивались и чистили друг другу морду. Как-то по первости, когда они только переехали к нам, моя мама сдуру попыталась выступить в роли миротворца. Заслышав несущиеся из соседней комнаты сочные плюхи и звонкие матюки, мама сунулась было в дверь с дежурным: “Ребята, да вы что, не надо!” - и получила с обеих сторон. Больше подобных попыток она не делала.

Жили богато. Ковры, полированная мебель, радиола. Алька таскала с работы дефицитные продукты. Была щедра - всех соседей угощала. И всем от нее в пьяном виде доставалось. “А ты, ты сама-то, ты знаешь, вообще, кто? Ишь, тоже мне!!!” - наскакивала она на свою лучшую подругу Тоньку. Алька была, что называется, сбреха.

По субботам у Альки собирались гости - ее сестра Ленка с мужем Колькой, подружки, прихлебатели. Открывая им дверь, Алька приветствовала их так: “Здорово, рванина!” На эти торжества обычно приглашались и соседи. Мы с мамой надевали хорошие платья и шли отведать дефицита - красной рыбы, копченой колбасы, икры, ананасов. Но надо было держать ухо востро. Главное - вовремя смыться. Постепенно мы научились распознавать тайные знаки, указующие на то, что хлебосольное веселье переходит в стадию пьяного побоища. Обычно таким знаком служил вылет попугаев. Алька держала двух неразлучников - Тепу и Тату. Очень их любила. Сквозь стенку было слышно, как она с ними ворковала. “Тепочка, тю-тю-тю!!! Ах ты мой Тепа! Тепа-жопа!” И время от времени: “Ах ты, гад! Да если ты мне будешь корм из клетки выкидывать, я тебя самого выкину!!!”

И вот в разгар вечеринки Алька подбегала к попугайской клетке и настежь ее распахивала: летите, мол, на волю! Птички, не веря своему счастью, бочком выбирались на свет Божий - и тут гостям демонстрировался коронный номер - попугаям предлагалась рюмка водки. Они робко садились на край и погружали клювики в прозрачную влагу, после чего принимались с диким чириканьем и свистом летать, как оглашенные, по всей комнате. Гости гоготали, Алька ликовала, а мы с мамой, подобрав подолы хороших платьев, бочком, по птичьи, пробирались к двери. Минут через десять начинались пьяные разборки, Алька бросалась на кого-нибудь из гостей с кулаками, Рудика выгоняла на лестницу до утра, а заканчивалось все пьяной истерикой с воплями: “Мамочка моя родная, да зачем же ты умерла, на кого ж ты меня покинула!?” Появившийся несколько позже в нашей квартире сосед Алексей однажды в такую минуту совершил неожиданное - со всего маху дал Альке оплеуху. И подействовало ведь - пьяная повариха как миленькая перестала голосить, убежала с кухни к себе и там тихонько плакала.

Как-то раз мы стали свидетелями такой сцены. Алька с подружкой Веркой, выскочив в коридор, отчаянно друг друга материли. Простое русское слово “б.лядь” звучало через слово. И вдруг Верка сказала: “Да ты, вообще, ты... Да ты, знаешь кто?” “Ну, кто?” - подбоченилась Алька. “Проститутка!” - выдохнула Верка. Последовала немая сцена. А потом - праведный гнев Альки Петровны был страшен - Верку увезла “скорая”.

Когда мне было уже лет двенадцать, у нас с Алькой случился серьезный конфликт. Под влиянием подружек - девочек их хороших семей - я приучилась каждое утро принимать душ в нашей коммунальной ванной. И делала я это, надо сказать, в самое неподходящее время - в семь утра, перед школой, когда вся квартира дружно подымалась на работу. Работяги спешили умываться и чистить зубы, а тут - на тебе - Вероника Николавна душ по полчаса принимает! В пятницу вечером на кухне было устроено судилище в лучших традициях Ильфа и Петрова. “Ты это, Вив, знаешь, кончай! - резала правду-матку Алька, честь и совесть квартиры. - Мыться каждый день - ишь чего надумала!!! С ума свихнулась!” Бледная и гордая, я стояла посреди грязной кухни, скрестив руки на груди: “Мылась каждый день и буду мыться.” “А я тебе говорю - не будешь! - орала Алька. - Если ты нервнобольная и тебе доктор прописал каждый день мыться - так ты в больницу иди, там мойся!”

Уж не помню, чем завершился скандал, а только мыться я не бросила. Просто стала вставать на пятнадцать минут раньше, чтобы не попадать в “час пик”. А по выходным еще устраивала себе ванну часа на три - с книжкой, едой, а позже еще и с сигареткой.

Помимо мужа у Альки был любовник. Тот самый Юрка, что впоследствии взял себе восьмерку. Был он совсем молодой парень, моложе Альки лет на десять. Уж как они с Рудиком делили свою даму, не знаю, а только по этому поводу скандала ни разу не было. Просто в один прекрасный день Алька выгоняла запойного Рудика из дому, а на его месте невзначай появлялся Юрка. Недели через две так же запросто вновь возникал Рудик. Ленка во всем подражала сестре - наряду с мужем Колькой завела себе молодого.

Каждый божий вечер с кухни неслись упоительные запахи. Алька, крепко сбитая, краснолицая, колдовала у плиты - то жарила курицу, то телятину, то фирменную картошку соломкой, то варила уху из осетрины. Однажды, придя домой, я очень удивилась - с кухни несло какой-то тухлятиной. “Мам, кто это там тухлое мясо жарит?” - спросила я. “Да Алька.” “Что это она - с ума сошла?” “Да ей все равно - ей Рудика кормить!” Впрочем, была Алька, как я уже говорила, щедрая и даже по-своему добрая: сидишь, бывало, у себя в комнате - стук в дверь - Алька, широко улыбаясь, тащит угощенье - тарелочку какой-нибудь потрясающей сборной солянки или дымящиеся котлеты по-киевски.

Рудик, хоть и алкаш был, а иногда поражал нас неожиданными выходками. Как-то позвал маму: “Зайди, Николавна, поговорить надо!” Мама зашла. Рудик сидел над полупустой бутылкой, уставясь стеклянными глазами в стену. “Что с тобой, Рудик?” “Плохо, Николавна! Цели не вижу...” “Ну что ты, - увещевала его изумленная мама, - что это у тебя за скорбь такая вселенская?” “Чего? - тупо спросил Рудик. - Это какая такая скорбь?” Вариантом “цели не вижу” было: “Альку люблю!” Сильно страдал человек.

Детей у Альки не было - она не беременела. Потому, должно быть, бесстрашно блудила - не только с верным Юркой, но и с кем придется - все время появлялись у нее какие-то мужики, а иной раз и сосед Алексей, как тать в ночи, проскальзывал к себе из ее комнаты.

И вот случился у меня первый роман. Возлюбленный пришел за полночь и остался ночевать. Отправился в ванную принять душ. И тут - то ли Алькина всегдашняя ненависть к чистоплюям сыграла роль, то ли завидно стало - возлюбленный-то был орел! - в ванную ворвалась Алька и на всю квартиру стала орать, что в доме ночуют посторонние и что она сейчас вызовет милицию. Пришлось нам с любимым всю ночь бродить по сонным переулкам, а на рассвете тайком пробираться ко мне в комнату.

А потом заболела Алькина сестра Ленка - единственный человек, к которому Алька была по-настоящему привязана. Болела долго, страшно - рак груди, метастазы, две операции - и наконец, иссохшая и измученная, умерла. Вскоре после того в квартире нашей все пришло в упадок, стали рушиться потолки и стены, и нас выселили - дали квартиры. И получили мы с Алькой квариры в одном доме. Виделись теперь мало. Алька вскоре свою квартиру сдала и уехала жить в подмосковную деревню, где был у нее дом. Доходили слухи, что Юрка с Рудиком по-прежнему на своих местах, что Алька вышла на пенсию, завела кур и свиней и все так же пьянствует. Наезжая в Москву, она по-прежнему бузила. Однажды подожгла дверь соседке за какой-то не отданный вовремя долг, за что получила два года условно. Изредка я Альку встречала, она искренне радовалась и мне, и особенно - моему маленькому сыну - любила детей, которых самой ей Бог не дал.

Когла Алька умерла, Рудик пришел к жильцам, снимавшим квартиру и сказал, что денег на гроб у него нет, а потому он решил похоронить Альку, просто завернув в простыню. Жильцы возмутились и сказали, что похоронят ее сами. Рудик удалился в деревню пропивать свиней и кур. Петька-алкаш ходит-бродит по двору, клянча у соседей копейки на помин души. Да и мы с мамой нет-нет да и вспомним Альку, ее картошку, соляночку, трогательные умозаключения о мытье в больнице да Рудикову вселенскую скорбь.

БЕЛКА


В комнате у меня висят две большие акварели. На одной - нежно-зеленая лужайка, над которой нависли лиловые размывы еще безлистного кустарника; на заднем плане - стройные бежевые стволы и башня готического собора, сине-дымная, чуть зыбкая... Слышен даже запах этого весеннего дня, можно дышать жемчужным прибалтийским воздухом, хочется идти по легкой траве к собору. На второй акварели собор изображен с другой точки, он - вдалеке, за деревьями, в конце извилистой перламутровой улицы, но все равно он - главный. Это картины Анны В., моей дальней родственницы.


Анна родилась в Москве, окончила Академию художеств, где и познакомилась со своим будущим мужем. У них родилась дочь Ирина. Родители много путешествовали, рисовали Кавказ, Забайкалье, Среднюю Азию. Через несколько лет разошлись. Анна в те годы писала непритязательные натюрморты: кувшины, фрукты, цветы, пышные букеты. Я видела эти картины, ничто в них не предвещает того мощного, почти мужского дара, который живет в поздних ее работах.


Рисовала цветы, растила дочь. Та выросла, окончила Суриковку. На пятом курсе заболела тяжелым психическим расстройством. Начались больницы, капельницы, ремиссии, обострения, и снова врачи, таблетки, санатории... Отец, уже занимавший солидный пост в Союзе Художников, пристроил Ирину на хлебное место - в художественный комбинат. Заказы, которые она там получала, позволяли не бедствовать даже в пору приступов, которые становились все чаще.


Анна жила только когда дочку отпускало. Пока Ира болела, она и сама словно проваливалась в черную яму, переставала работать и, затаившись, тихо ждала, когда станет легче.


Свою любовь Анна встретила в сорок пять лет. Познакомились на вернисаже в Риге. Иван Андреевич был капитаном военного корабля и самодеятельным художником. Рисовал море, пароходы, рижские пейзажи. Анна стала рисовать то же самое. И тогда дар ее, раньше ей самой неведомый, задышал в полную силу. Порт, паруса, корабли. Зимний пейзаж с видом на все тот же собор. Немного похоже на брейгелевских "охотников на снегу", но - совершенно свое, легкое, четкое, собирающее хаос в яркий и резкий сгусток силы.


Они с мужем любили друг друга любовью взрослых, много повидавших и очень несчастных до этого людей. И в то же время - как дети. Я видела их письма друг другу - шутки, стишки, смешные картинки. Не помню, как звали Ивана Андреевича в этой семейной мифологии, а вот Анна была Белкой.


Белка с палитрой, Белка в постели с замотанным горлом и с компрессом на лбу. Белка с рюкзаком, с чемоданчиком: "Едет Белка на Памир пить кумыс и есть кефир", - написал под картинкой Иван Андреевич.


Они часто расставались - муж уходил в плаванья, Анна ездила в Москву к дочери или в творческие командировки - на заработки. Ирине, кстати, в те годы было легче - так, словно счастье матери и на нее бросило свой отблеск.


Лет десять прожили они так - пока Иван Андреевич не умер в одночасье от сердечного приступа. И Анна словно умерла вместе с ним. Ни разу больше не взяла она в руки кисть. Вернулась в Москву и тихо доживала в однокомнатной квартирке на окраине, в постоянной апатии, равнодушная теперь ко всему на свете, даже к болезни дочери. На улицу почти не выходила. Соседи носили ей продукты, родственники изредка привозили торты и конфеты - единственное, что она еще любила в этой жизни.


Долго жила она так. Однажды в начале холодного бесснежного декабря Анну хватил инсульт, и она неделю пролежала без сознания на полу в своей квартире. Потом очнулась и, почти полностью парализованная, с трудом доползла до стены и стала в нее стучать. Соседи взломали дверь, вызвали скорую. Через неделю Анна умерла в больнице.

БАБА НИНА


Сестра моей бабушки - баба Нина - всю жизнь проработала врачом-рентгенологом и под старость получала восемьдесят рублей пенсии. Но ей хватало. На вопрос, чего привезти, она всегда отвечала: “Ничего не надо. У меня все есть.” У нее и в самом деле все было - квартирка на улице Вавилова, диван, буфет, кухонный стол и две табуретки. Еще - книжный шкаф, где стояли собрания сочинений классиков, стихотворные сборники, толстые журналы. Питалась она скромно, но для меня всегда у нее были и фрукты, и конфеты. А под праздники - любимая моя сырокопченая колбаса и красная рыба из продуктового заказа, который ей полагался как ветерану войны. Каждый раз, приезжая к бабе Нине, я получала от нее в подарок серебряный рубль, а по праздникам или на день рожденья - рублей пять или десять в спичечном коробке. Баба Нина эти юбилейные рубли специально где-то выменивала, чтобы подарить мне.


У нее всегда жили две-три маленькие собачки. Помню пятнистую Диночку-пекинеса и черного Мауса с выпуклыми влажными глазами - из породы “дрожащих”, на тонких подламывающихся ножках. Помню белую страшненькую дворняжку по имени Милуша. Ее баба Нина почему-то особенно любила, детишкам во дворе загадывала про нее шарады: “Первый слог - нота, второй - ласковое женское имя, а в целом - тоже имя, только собачье.” И на всех фотографиях того времени баба Нина - в обнимку со своими питомцами, то целует их, то на вытянутых руках предлагает объективу.


Много у нее было друзей, и вечно они ей давали почитать что-нибудь интересное, а она все это пересказывала нам: а вот я вычитала, а вот мне рассказали... И вечно жила заботой о своих друзьях. Но главным ее занятием было спасение больных дворовых кошек, собак и птиц, которых она потом пристраивала в хорошие руки. Даже ворону однажды приютила.


Моя мама больше дружила с бабой Ниной, чем со своей собственной матерью. Всем с ней делилась. А во времена любви с моим будущим отцом, когда он приезжал на выходные из Питера, встречались они на квартире у бабы Нины, а сама она уезжала к нашей бабушке - та маминого избранника, видите ли, не жаловала.


О том, почему баба Нина под старость осталась одна, я узнала только после ее смерти. Мама рассказала. Оказывается, в юности она встретила своего первого и единственного мужчину. Звали его Игорь Филиппович. Он заведовал клиникой, куда пришла работать баба Нина сразу после института. Жила она в Марьиной роще, в одной комнате с тремя сестрами, спала в углу за занавесочкой. “Однажды, - рассказывала маме баба Нина - мы с Игорем Филипповичем допоздна задержались на работе. И вдруг он начал всю меня целовать - лицо, руки, волосы, халат... А на другой день - видно, кто-то в замочную скважину подсмотрел - медсестричка мне и говорит: “Ну что, Нина Федоровна, расскажите, как Игорь Филиппович целуется. Интересно же!” “А я ей и отвечаю так спокойно: “А вы попросите Игоря Филипповича, чтобы он Вас поцеловал - вот и узнаете.”


Так началась единственная в жизни бабы Нины любовь.


Жена Игоря Филипповича страдала тяжелым психическим расстройством. У них было трое детей. Встречались много лет подряд у бабы Нины в Марьиной роще, за занавесочкой. Иногда Игорь Филиппович говорил: “Ниночка, давай уедем в другой город и будем вместе!” Баба Нина не соглашалась - жалела детей и больную жену.


В войну Игорь Филиппович стал главврачом фронтового госпиталя. Бабу Нину выписал к себе. Вместе дошли до Берлина, вместе вернулись в Москву. Через несколько лет баба Нина получила комнату в коммуналке. Уехать с Игорем Филипповичем в другой город она по-прежнему не соглашалась, хотя дети его уже выросли - не хотела, чтобы он оставлял больную жену.


Любимый был намного старше бабы Нины. Лет в семьдесят у него обнаружили раковую опухоль. Он долго болел, а когда надежды уже не осталось, баба Нина забрала его к себе от полоумной жены и ухаживала за ним до самого конца.


Сама она умерла лет через двадцать от той же болезни. Внезапно стал пошаливать желудок. Все хуже, хуже. И однажды она весело сказала моей маме: “По-моему, у меня рачок!” Последний год мама жила у бабы Нины. В болезни она впервые в жизни стала раздражительной и капризной. Требовала то того, то этого. Зачем-то теперь делала вид, что не знает своего диагноза, говорила, что это просто гастрит, и она скоро поправится. Незадолго до смерти просила маму все фотографии Игоря Филипповича положить ей в гроб, а письма и документы сжечь. Еще она просила, чтобы ее кремировали, а урну с прахом захоронили в колумбарии - то есть, по сути, в братской могиле. Всех родственников, даже меня, в те годы равнодушную к смерти, эта просьба поразила.


А когда пришла бабе Нине пора умирать, она, уже в полузабытьи, просила мою маму: “Положи меня на землю!” И мама не знала, как это понять: может быть, положить ее на пол? или, может, ей жарко, и надо принести лед? После уже решили, вместе с другими родственниками, что баба Нина сменила перед смертью свою волю и таким странным способом просила похоронить себя по православному обычаю, в землю. Просто родственникам удобней было именно так истолковать ее последние слова. И бабу Нину, которая никогда не верила в Бога, отпели в церкви и похоронили на сельском кладбище неподалеку от тех мест, где она родилась - в подмосковном Раменском. Но все фотографии Игоря Филипповича мама, конечно, положила в гроб - тайком от всех, как и обещала бабе Нине.


ВЕСЕННЯЯ КОЛЛЕКЦИЯ


Мама иногда рассказывала про одну свою старую знакомую, которая и шьет, и вяжет, да так здорово, что всю свою семью обшивала и обвязывала, пока еще была семья, а теперь, когда муж давно умер, а сын спился, шьет и вяжет сама себе, даже какие-то коллекции создает, как заправский модельер. Хотя работала-то она всю жизнь библиотекарем. Так вот, эта знакомая по имени Алла звонит иногда и приглашает в гости, посмотреть эти свои коллекции. Может, съездим? - спрашивала мама. Мне все было некогда, я говорила, что, мол, как-нибудь в другой раз, и мы даже совсем уже забыли про эту Аллу, но как-то она снова позвонила и пригласила - очень настойчиво - посмотреть ее "весеннюю коллекцию", и я почему-то согласилась. В конце концов, подумала я, мама совсем никуда не ходит, - а тут ей явно хочется, и у меня как раз свободный день, а на улице май. И мы поехали.

Алла оказалась очень худой женщиной с беззащитными детскими глазами за стеклами больших очков. Возраст ее определить было трудно, но лет семьдесят-то ей, по маминым подсчетам, точно уже стукнуло.

В крохотной однокомнатной "хрущобе" все было завалено и завешано тряпками. В прихожей со стен и с потолка свисали вязаные пальто и куртки, - среди них приходилось пробираться, как по лесу. Комнатка являла лабиринт из старой мебели и больших картонных коробок, стоящих друг на друге штабелями, до потолка. Пробравшись в угол на диванчик, мы попили чаю..

- А теперь я вам что-то покажу! - "голосом подарка" сказала Алла и исчезла в прихожей, откуда явилась минут через пять в ярко-синих узких брючках и красно-голубом вязаном джемпере. На запястье у нее красовались красные и синие пластмассовые браслеты, в ушах - такие же серьги. Мы с мамой поахали и поохали, выражая восхищение, после чего хозяйка вновь исчезла и появилась уже в бежевом вязаном костюме, поверх которого был накинут коричневый кардиган. Аксессуары всегда подбирались в тон одежде и, в общем-то, со вкусом.

Переодевания следовали одно за другим. Мелькали алые, белые, лимонного цвета блузки, пышные платья с кружевами сменялись длинными юбками с разрезом, на разноцветные водолазки ложились вязаные шали - черные, розовые, лиловые....Полосатые джемпера сменяли блузочки в горошек, пестрые гетры наползали на белые джинсы, кокетливо топорщились цветастые шейные платочки. По ходу дела выяснилось, что одна стена вся утыкана стальными кронштейнами: один ряд - кольца, другой - браслеты, третий - колье, и так далее. На каждом кронштейне все - одного цвета: зеленое, к примеру, или розовое. Мы были впечатлены и даже несколько подавлены таким изобилием, хозяйка же вертелась посреди комнаты, щеголяя повадками манекенщицы, с треском раскрывала, поднимая пыль, все новые коробки, доверху набитые шитыми и вязаными одежками. Надо признать, что сделаны они были со вкусом и с выдумкой, на худенькой Алле сидели неплохо, но видеть все это почему-то было неприятно..

В перерыве между зимней о весенней коллекцией (развевающиеся цветные шарфики, бриджи, длинные вязаные пальто, вышитые цветами и бабочками) я осторожно спросила, не хочет ли хозяйка что-нибудь связать на заказ. Она бурно замахала руками: нет, ни за что, никогда, она вяжет только себе. Хобби у нее такое. Ах, хобби! Так у меня в журнале есть рубрика "Хобби" - может быть, она даст мне интервью? Я даже заплачу за это - сто долларов, скажем... Нет-нет, ни в коем случае, Алла не любит ничего рассказывать, лучше она нам еще кое-что покажет...

Когда хозяйка в очередной раз ушла переодеваться, мама шепнула: "Она же сумасшедшая! По-моему, это уже шизофрения!" Я пожала плечами. Ощущение, что что-то не так, конечно, было. А с другой стороны, творческий человек - мало ли какие странности у них бывают... Так уж сразу и шизофрения! Кому-то судьба стихи до старости в стол писать, кому-то - сочинять наряды... А у мамы и мои богемные знакомые всю жизнь в сумасшедших ходили.

- Алла, а куда же ты все это носишь? - спросила мама.

Выяснилось, что носит все это Алла в основном в магазин да на блошиный рынок, где днюет и ночует в поисках тесьмы, шерсти, пуговиц и прочих аксессуаров, и где оставляет всю свою пенсию.

- И я никогда, никогда не выхожу два раза подряд в одном и том же! У меня отдельный костюм для каждого дня недели, для каждого времени года! - гордо заявила Алла.

Пыль в комнате стояла столбом. Из коробок несло лежалыми тряпками, плесенью, нафталином. Почему-то мелькнуло в голове: "Рак. Так пахнет рак..." Потом мама вспомнила, что у Аллы и есть рак - что-то ей там пару лет назад вырезали.

В конце концов, мама от пыли начала задыхаться, и мы собрались уходить.

В тесном коридорчике я нечаянно сокрушила целую батарею пивных бутылок, принялась извиняться.

- Ничего-ничего! - махнула рукой Алла. - Я еще соберу!

- Ты собираешь бутылки? - мама не поверила своим ушам.

- Ну, кушать-то хочется! - засмеялась хозяйка. - Пенсия-то вся на толкучку уходит!

Май встретил нас душистыми сиими сумерками. Он был безразличен ко всему нашему: к усталости, к страсти, к нищете. К нашей радости и к нашим мелким бедам. Он просто был.

- Нет, ты подумай: ну зачем ей столько тряпок, зачем? - сокрушалась мама в машине по дороге домой. - Да ей за всю жизнь этого не сносить - сколько ей там осталось! Нет, она сумасшедшая, это точно!

А у меня все стояла перед глазами хламная комната и женщина в больших очках, гордо несущая свое почти невесомое тело по лабиринту среди шкафов и коробок - в чем-то полупрозрачном, темно-зеленом...

Через год мама умерла от рака легкого. И я никогда ничего больше не слышала про Аллу.


МОЯ АМЕРИКА

ОЗЕРА


Первой про озера заговорила моя американская подруга Ирка (художница-концептуалистка Ирина Данилова). Она сообщила, что ее бойфренд ездит на рыбалку куда-то в Пенсильванию на красивое лесное озеро. Я сказала, что тоже туда хочу, потому что очень жарко и просто невозможно в такую жару не купаться.

- Да что ты! - засмеялась Ирка. - В том озере никто не купается. Там рыбу ловят.

Я подумала, что она, наверное, что-то путает, потому что быть-то такого не может, но промолчала. А вскоре увидела одно такое озеро своими глазами. Мы с друзьями поехали в горы, где в огромном парке, у озера стоял их трайлер. Озеро было невероятной красоты, по берегам поспевала земляника, ночами романтично квакали лягушки... Все бы хорошо, вот только купаться в озере было нельзя.

- Но почему? - недоумевала я.

- Потому что тут рыбу ловят, понимаешь? - терпеливо объяснял кубинец Эрнесто, муж моей подруги Марины.

- Ну и что? Что рыбе-то сделается, если я искупаюсь? Или, может, у рыбаков крыша поедет?

- Да я не знаю, - виновато сказал Эрнесто. - Это ж не я придумал. Впрочем, запрещающих надписей тут нет. Ты купайся, а в крайнем случае скажешь, что ничего не знала.

Еще, в самом деле, не зная, чем пахнет американский “крайний случай”, я полезла в воду. С наслаждением проплыла пол озера, радостно ныряя и отфыркиваясь. Озеро, впрочем, было страшноватое: темное, дикое, под водой глаза лучше не открывать, чтобы не видеть илистого дна, коряг, зеленой мути... Когда же я вышла на берег, с Эрнесто уже беседовал какой-то американский дяденька, вежливо объяснявший ему, что лучше, мол, вашей приятельнице тут не купаться. Почему же? Да понимаете, здесь ведь рыбу ловят... А разве купаться запрещено? Да нет, не то чтобы запрещено, но лучше все же не привлекать к себе внимания...

Как выяснилось, жители многочисленных домиков на колесах, разбросанных по всему парку, озеру предпочитают маленький вонючий бассейн с ядовито-голубой водой, и радостно плавают в нем за два доллара с носа. Мы тоже посетили бассейн, никакого удовлетворения, впрочем, от этого визита не получив: разве можно сравнить его с озером? А рыба в том озере, кстати сволочная. Ее там видимо-невидимо: руками можно ловить. Но клевать она не клюет - все говорят. Очевидно, она там у себя в озере наедается.

Потом мы еще ездили на водохранилище. Оно оказалось огромным, с разбросанными по нежно-серебристой глади живописными островками. На дне все камушки видны - такая чистая вода. Но я уже была готова к тому, что не поплавать мне в этой прозрачной водичке. Это ж водохранилище - ежу понятно. Из него ж воду пьют. Тут тебе не Россия, где по водохранилищам и люди плавают, и собаки, и катера. Тут тебе - Амэрика...

Мы оставили машину на пустом шоссе и спустились к воде. Я все-таки разделась до купальника и принялась поливаться водой, чтобы не свариться вкрутую. Марина с Эрнесто любовались видом. Их детишки, как водится, кидались камнями. Мирная картина... Но не прошло и пяти минут, как, откуда ни возьмись, появился полисмен при полном обмундировании.

- Здравствуйте! - радостная пластиковая улыбка. - А вы знаете, что здесь купаться нельзя? (точнее, “плавать” - они говорят “плавать”, а не “купаться”)

- Знаем.

- А почему ваша подруга раздета? Она, случайно, не плавала?

- О нет! Наша подруга только побрызгала на себя водой, чтобы не было так жарко.

Полисмен помолчал, придумывая, что бы еще такое умное сказать. И придумал.

- А вы знаете, что здесь сидеть вообще запрещается?

- Почему же?

- А потому, что эта территория - частная собственность.

- К сожалению, мы этого не знали. Но мы сейчас же уйдем, будьте уверены.

Сомнительно, конечно, чтобы водохранилище могло быть чьей-то частной собственностью. Полисмен, скорее всего, приплел это, чтобы не оставлять столь ненадежных гостей у столь ценного объекта. Видимо, ему просто было лень нас сторожить.

Мы стали покорно карабкаться вверх по склону. Полисмен проводил нас до машины и подождал, пока мы скроемся из виду.

Путешествуя с Иркой по окрестностям города Кливленда, мы увидели очередное дивное озеро: Silver Lake (Серебряное Озеро). И - о чудо! - я не поверила своим глазам: там был пляж. Подобно миражу в пустыне, маячили перед глазами переодевальные кабинки, шезлонги, лодочная станция... Вот уж где я искупаюсь! Срывая на ходу одежды, я ринулась к воде. Но тут дорогу мне заступил маленький седенький старичок. Я тогда еще плохо понимала по-американски и никак не могла уразуметь, чего ему надо. Подошла Ирка. Она долго беседовала со старичком и перевела мне, что озеро, оказывается, принадлежит деревне - Силвер Лэйк Виллэдж и что плавать в нем могут, соответственно, только жители этой деревни. Вот если, например, вы гостите у кого-то из жителей и он возьмет вас с собой на пляж и покажет ему, старичку, свою силверлэйквиллэджскую прописку - тогда пожалуйста - купайтесь, сколько хотите. А так - нет.

Старичок-служитель был милый, интеллигентный, с добрыми и ясными американскими глазами. Но те чудовищные вещи, которые он рассказывал про озеро, доставляли ему явное удовольствие. Особенно радовал его тот факт, что даже жители “во-он тех домов на другой стороне” - он показал туда рукой, и добрые глаза его при этом светились самым настоящим счастьем - не имеют права купаться в озере, хотя их дома - у самой воды. А если они все же искупаются? Тогда они получат тикет. (То есть - будут платить штраф.)

Пока служитель сообщал Ирке все эти трогательные детали, я успела на халяву сходить в казенный туалет - а он даже ничего не заметил. А может, и заметил, просто ему захотелось сделать нам что-нибудь приятное.

Напоследок мы ознакомились с доской пляжных объявлений, из коих узнали, что в субботу вечером ожидается на Силвер Лэйк грандиозное празднество: вечеринка, карнавал и дискотека прямо на пляже. Но этот праздник жизни был явно не про нашу честь.

Короче говоря, из всего сказанного, по-моему, вполне можно заключить, что американцы очень любят свою американскую природу. Любят и берегут.

Впоследствии я, впрочем, узнала от той же Ирки о существовании неких озер на севере штата Нью-Йорк, где, якобы, можно и рыбу ловить, и купаться, и на катерах плавать. Они, якобы, ездили туда с бойфрендом. Честно говоря, все это больше похоже на сказку. Не верю, как говорил знаменитый режиссер.


ТУАЛЕТЫ


Свои туалеты американцы тоже любят и берегут. В каждом заведении, будь то офис, ночной клуб или ресторан, эти “храмы уединенного размышления” обязательно запираются на ключ, который хранится в потайном месте и выдается персоналом только по особой просьбе клиента. Похоже, что и тут не оставляет местных жителей легендарная американская хозяйственность и рачительность, в нашем понимании граничащая с жадностью: как бы, мол, кто не воспользовался на халяву моим кровным туалетом, не использовал не по назначению мыло, не извел зазря туалетной бумаги и полотенец! (А мыло, надо заметить, в большинстве американских туалетов просто отвратно: жидкое, вонючее, химическое какое-то, да и пресловутые бумажные полотенца оставляют, признаться, желать лучшего. Но все равно: свое, кровное, деньги ведь за все это плочены, жалко!)

В результате с посещением туалетов в городе Нью_Йорке - сплошной геморрой, как выражается современная молодежь. Единственное место, где туалет можно посетить бесплатно - это автовокзалы да Макдональдсы. Там посетителей много - за всеми не уследишь, приходиться отдавать свой родимый туалет на откуп хищным гостям. Есть, конечно, в городе и общественные туалеты, и неплохие, но мало. За полтора года жизни в столице мира мне удалось таковых обнаружить только два: один - в Брайян-Парке, что на углу Сороковой стрит и Шестой авеню, и другой - где-то в районе Централ Парка.

Мое знакомство с этой теневой стороной американской жизни началось через неделю после приезда. Приятель, желая продемонстрировать гостье все прелести большого цивилизованного города, потащил меня в полвторого ночи в Манхэттен смотреть мужской стриптиз. Однако в злачное место нас, к немалому моему удивлению, не пустили: при входе зачем-то стали спрашивать документы, а у меня таковых с собой не оказалось. Мы сунулись еще в несколько мест - с тем же успехом. Смертельно уставшие, уже под утро, мы решили бросить кости в первом же попавшемся кафе и хотя бы выпить, раз уж поход не удался. Но ночное заведение, которое мы наконец отыскали, как назло, оказалось безалкогольным. Отчаянно ругаясь, мы заказали чай с пирожными, в ожидании которого я пошла в туалет и, разумеется, наткнулась на запертую дверь. Подождав немного (мало ли, вдруг занято?), я стала выяснять у официанта, в чем дело. В результате мне был выдан странный предмет: что-то вроде почерневшей от времени массивной разделочной доски размером примерно десять на пятнадцать сантиметров: в углу ее на колечке висел небольшой ключик Приступ истерического смеха сменился у меня недоумением: это, мол, что за произведение природы? Официант объяснил, что рассеянные посетители иной раз, открыв дверь, без злого умысла суют ключик в карман, да с ним из кафе и уходят - так и ключей не напасешься: вот и приделали доску во избежание эксцессов.

Проезжая с тем же приятелем по скучным индустриальным долинам штата Нью-Джерси, мы остановились перекусить в придорожном ресторанчике. Заказали пиццу, а я, конечно же, отправилась все в то же свое любимое место, которое, разумеется, оказалось закрыто. Я попросила ключ у молодой барменши, но та, к моему немалому удивлению, отослала меня обратно.

-- Но он же закрыт! - возмутилась я.

-- Идите, идите, сейчас откроется! - приветливо улыбнулась девушка и нажала какую-то кнопку на стойке. Раздалось металлическое жужжание. Туалет оказался с дистанционным управлением.

Следующая печальная история произошла, когда я, пугаясь, прижимаясь к стенам и обливаясь холодным потом, совершила первую самостоятельную вылазку в Манхэттен из гостеприимного дома моих друзей. Долгий инструктаж хозяина дома по поводу того, как пользоваться американским метро, не помог, я села не в тот поезд, и он завез меня в какое-то совершенно неизвестное место. В довершение всего, выйдя на земную поверхность, я захотела в туалет. На все мои вопросы встречные прохожие отвечали недоуменными улыбками и, кажется, вообще не понимали моего акцента. Некоторые отвечали: “Извините, я сам приезжий!”. Наконец одна сердобольная старушка сообщила, что есть, кажется, в городе один общественный туалет, но до него нужно добираться на метро с пересадкой. При мысли о пересадке меня снова прошиб холодный пот. “Впрочем, - сказала старушка, - попробуйте пороситься вон в то кафе, например.”

В кафе посетителей оказалось немного, я беспрепятственно проникла в конец зала и - о чудо! - увидела не запертую, а, напротив, приоткрытую дверь в туалет. Но тут на пути моем вырос дюжий детина в форме официанта.

-- Вы куда это? - грозно осведомился он.

-- Да я - в туалет, если можно...

-- Нельзя! У нас туалет - только для наших клиентов, а вы с улицы пришли.

-- Но... понимаете, мне очень нужно, а тут нигде ничего поблизости нет, пожалуйста, я очень вас прошу!

-- Я сожалею, но никак не могу вам позволить: у меня могут возникнуть проблемы с менеджером.

И он стал широкой грудью теснить меня к выходу.

В тот раз спасением послужили мне густые кусты Централ-Парка. Просто повезло, что он оказался рядом. А вообще-то в городе Нью-Йорке кустов днем с огнем не сыщешь. Проходных дворов нет. Пустыри все огорожены проволочной сеткой. Подъезды закрыты или же в них сидят строгие консьержи, именуемые дорменами. Вилы, да и только. И “полный отстой”, как говорит все та же современная молодежь.

Впоследствии мне объяснили, как нужно проситься в кафе. Следует принять максимально несчастный вид, одновременно - как ни трудно себе это представить - изобразить на лице белозубую американскую улыбку - и прямо с порога обратиться к персоналу со следующими словами:

-- Здравствуйте, извините, пожалуйста, не могу ли я воспользоваться вашим туалетом? Дело в том, что я попала в затруднительное положение...

В этом случае - я проверяла - официант или менеджер столь же лучезарно улыбается вам в ответ и делает широкий жест:

-- Welcome!

Именно так я впоследствии и поступала. Так что кафе и ресторанчике, которых на нью-йоркских улицах понатыкано, как грибов в августе после дождя где-нибудь в Тверской губернии, вкупе с вечными Макдональдсами сделали мою жизнь в столице мира вполне переносимой.

Когда же, устав быть туристкой, я устроилась на первую свою американскую работу: в русскую ювелирную фирму в Манхэттене, то и там меня ждал неприятный сюрприз, связанный с отправлением естественных потребностей. Отхожее место на одиннадцатом этаже небоскреба, конечно же, запиралось на ключ, который висел на стене при входе в наш офис. Однако дверь в женский туалет открывалась с неимоверным трудом. Достичь этого удавалось, лишь проведя минут пятнадцать в страшных муках: то так, то эдак поворачивая ключ в замке, то дергая дверь на себя, то пытаясь приподнять ее за ручку, то просто колотя в нее ногами. Слова, которые слетали при этом с моих уст, я здесь приводить не стану. При этом каждый раз мне казалось, что дверь не откроется никогда и придется мне отпрашиваться у босса и идти в ближайший Макдональдс на Шестую авеню.

Однажды за этим милым занятием застал меня шустрый америкашка из соседнего офиса:

-- Give me the key for a moment! - великодушно предложил он. Затем, взяв у меня ключ, дядька сунул его в замок, сделал какое-то быстрое неуловимое движение и - надо же! - волшебная дверь отворилась

-- Oh, thank you so much, so much!.. - простонала я либидозным, как выражается моя подруга-психоаналитик, голосом.

-- Enjoy! - коротко бросил американец и был таков.

Но запомнить то быстрое неуловимое движение, которое он сделал, мне не удалось, так что муки мои продолжались. Чаще же всего, дождавшись шести часов, когда служащие расходились по домам, я шла в мужской туалет, который открывался относительно легко, да к тому же еще и находился ближе.

Кроме того, в женском туалете какая-то зануда все время писала объявления. “Пожалуйста, отрывайте бумажные полотенца ровно, а то ими потом неприятно пользоваться!” “Мойте за собой раковину и не бросайте бумажки на пол!” и так далее. А одно объявление я приведу здесь в подлиннике, по-английски, в силу его непередаваемого языкового обаяния: “Dear ladies! The toilet bowl is broken, so, when you flash down the water, make sure that your business goes down the drain!”. Особенно очаровательно здесь употребление слова “business”, которое, впрочем, в американском диалекте английского языка может обозначать все, что угодно.

А уж когда я однажды позволила себе в отхожем месте покурить, уже через час все стены и двери кабинок запестрели рукописным проповедями о вреде курения, эгоизме и отравлении окружающей среды.

И последнее. Уже из области прекрасного. Все та же моя подруга Ирка, с которой мы так и не искупались в озере под Кливлендом, как-то повела меня гулять в Сохо.

-- Давай-ка зайдем сюда! - скзала она, показывая на невзрачную дверь какого-то клуба не то галереи. - Я тебе покажу кое-что интересное.

Мы вошли и поднялись на второй этаж. Ирка подвела меня к прозрачной стеклянной двери. За ней виднелся, как ни странно, унитаз, и раковина с зеркалом.

-- Господи, да как же это? Дверь-то стеклянная, все видно! - удивилась я.

-- А ты зайди внутрь и запри дверь изнутри!

Не успела я повернуть ручку, как свершилось чудо. Дверь заискрилась прекрасными радужными узорами: они поднимались снизу вверх, заливая стеклянную поверхность желтыми, синими, алыми цветами, волнами и звездами, которые каждую секунду причудливо меняли форму, перетекали друг в друга, пока дверь, в какие-то считанные секунды, не стала совершенно непрозрачной.

Во как! Вот что, оказывается, бывает в далеком городе Нью-Йорке. Из всего вышесказанного, по-моему, явствует, что отношение к туалетам у американцев совершенно особое: очень серьезное и трепетное, сравнимое лишь с их отношением к природе.


ЗВЕРИ


Зверей американцы очень любят. А вот звери к ним относятся вполне индифферентно. Во всяком случае, не боятся (это уж точно) человека ни олени, ни белки, ни другое дикое зверье.

Оленей, правда, недостаток страха губит: они частенько выбегают на хайвеи и гибнут под колесами. Так что по обочинам этих скоростных шоссе можно увидеть как оленьи трупы, так и специальный знак: олень, перебегающий дорогу.

А домашние животные? ( Так называемые “pets” - питомцы.) Собаки, например, совершенно другой расы, чем российские. Катится по улице этакий снежно-белый пушистый шар с острыми ушками, с львиной гривкой, со спокойными и любознательными карими глазками. И пахнет от него не псиной, а хорошим шампунем. Или бредет, переваливаясь на мощных лапах, огромная тварь, вся какая-то плюшевая, вся состоящая из мягких складок. Царственно вышагивает. Стой хоть на ушах, пой хоть соловьем, она в твою сторону и головы не повернет.

Хозяин обычно плетется сзади. В его обязанности входит подбирать экскременты за своим детищем. В Америке есть даже такой уличный знак: условный человечек, весь угодливо изогнувшись, выставил ручку, сложенную в совочек и подбирает говнище за столь же условной собачкой. А с наступлением холодов заботливые хозяева надевают на своих любимцев какие-то попонки, пальтишки, шапочки и чуть ли не калошки. Вот уж, на наш взгляд, полный бред: собака - она и есть собака - что ей сделается? А попонки, надо сказать, попадаются довольно модные: на молниях, с многочисленными кармашками... На одной собачке я видела даже что-то вроде фотожилета.

В одном из самых фешенебельных районов Манхэттена я пару раз встречала странную старуху с собачкой. Старуха в конце мая носила шубу, а шубы, надо сказать, и зимой в Нью-Йорке мало кто носит: не модно, да и опасно: “зеленые” могут красной краской облить: сосете, мол, кровь убиенных зверей. А у старухиной собачки на голове красовалось нечто вроде белого абажура (голова собачья - на месте лампочки). Я спрашивала всех знакомых, что бы это такое могло быть. Версий было немало: например, что такие конструкции надевают на собак, чтобы они не нюхали на улице всякую гадость. Или: что когда у собаки повреждена голова или шея, то ей врач надевает такой защитный абажур, чтобы она еще хуже себе не сделала...

Как-то на Брайтоне, выходя из магазина, я услышала отрывистый сиплый лай. Так могло лаять только очень дряхлое животное. И тут я его увидела. В детской прогулочной колясочке лежал складчатый комок жира с заплывшими глазками: собачка так разжирела, что уже не могла ходить самостоятельно, вот хозяева и возили ее прогуляться в коляске. На мой вопрос, можно ли сфотографировать такое сокровище, русский хозяин ответил восторженно и даже предложил подержать любимое существо.

Бездомных животных в Америке просто нет. Кошки иногда пробегают по улицам, но быстро-быстро - домой! Все при деле. А однажды в Чайна-тауне мы с моим мужем Сережей видели такого котяру... Огромный, жирный, полосатый, с широкой наглой мордой, сидел он у дверей рыбной лавки, погруженный в свои неторопливые кошачьи думы. Никакие попытки привлечь его внимание типа “Пуссикэт! Пуссикэт!” (Киска! Киска!), успеха не имели. Этот котик знал себе цену, знал, зачем появился на этот свет и зачем нужна Америка - в отличие от нас - свежеиспеченного эмигрантского семейства с удвоенным комплексом неполноценности.

На балконе у Сережиных родителей жила огромная белка, вернее сказать, “белк”, потому что он был мужского пола. Родители звали его Федей и кормили орешками. Он спал в пустом цветочном горшке, а стоило приоткрыть окно - выскакивал, как чертик из коробочки, отскакивал в сторону и, смешно вытянув назад все четыре лапки, ложился плашмя на ступеньку пожарной лестницы, видимо, демонстрируя таким образом страх и почтение к двуногим. В массе же, как я уже писала, американские звери ни почтения, ни страха ни к кому не испытывают. Одна моя знакомая так пошутила по этому поводу: “А чего им бояться? Тут у всех свои права, и у них тоже.”

Даже в самой деловой, днем раскаленной дочерна части Манхэттена по любому крохотному скверику, среди бомжей и старушек, мирно сидящих на лавочках, прыгают шустрые серые белки. Их гоняют собаки, но белок это, в общем-то, мало волнует.

А в городе Чикаго запросто ходят по улицам еноты и скунсы - знаменитые американские вонючки. Вот уж они-то совсем никого не боятся, это от них все шарахаются, как от чумы. Первую историю про скунса рассказал Сережа. У его чикагских друзей была собака - эрдельтерьер. Как-то раз она сунулась на улице к скунсу: он, натурально, и использовал единственное средство защиты, данное ему природой. Мыли собаку в десяти водах, с лучшими шампунями - все равно провоняла она всю квартиру, машину и хозяев. Повезли к врачу - тоже не помогло. От знакомых узнали, что, вроде, помогает томатный сок. Закупили оный в промышленных количествах, вымыли собаку, квартиру, машину, вымылись сами - и, наконец, перестали вонять.

В Кливленде этот мифический зверь материализовался, когда мы с Иркой, в поисках антикварной мебели, стильной одежды и прочих радостей бесплатного американского универмага “Garbage” ( “Мусор” - подробнее о нем - см. сочинения М. Жванецкого) бродили по местным помойкам. Делать это надо под покровом ночи, а то слишком возбуждаются ревнивые американские хозяева, выставляющие свой мусор прямо на улицу перед домом, они запросто могут поинтересоваться: а что это вы в моем мусоре роетесь? Мы с Иркой ходили по помойкам в вечерних платьях - не успели переодеться после одного торжества - а за нами ехал разбитый белый “форд” с красавцем-шофером (Иркиным сыном Алешей) - он был на подхвате, когда мы находили что-нибудь крупногабаритное.

Приближаясь к очередной свалке, я увидела, что из ящика торчит длинный пушистый хвост.

- Ира, там какое-то животное!

- Кошка, наверное. О! Нет! Это скунс! Пойдем скорей отсюда! Я не хочу с ним по одной мусорке ходить...

Ира-то мне и сообщила, что скунс - мусорщик, питается в основном по помойкам. А вскоре я увидела загадочное животное целиком. Как-то под вечер все в том же трайлере, стоящем на озере, где ловят рыбу, сидя с компанией у костра, мы услышали, что кто-то беззастенчиво роется в нашем мусоре: копошится, с треском рвет пластиковые пакеты, раскидывает отбросы по сторонам.

- Это он! - закричала я и метнулась к помойке.

Эрнесто схватил меня за руку:

- Ты что? Сама же рассказывала историю про чикагскую собаку!

- Но я хочу его видеть!

Эрнесто, как истинно гостеприимный хозяин, пожелание мое учел и, когда все легли спать и потушили свет, показал мне скунса из окна.

- Смотри! - он светил фонариком прямо в морду гостю, спокойно гулявшему в двух шагах от нашей веранды. Я смотрела во все глаза. Скунс был красавец: пушистый, черный, с белой полосой поперек туловища, с красными горящими глазами на треугольной морде. Он смотрел прямо на нас, нагло, вразвалку шатаясь по травке и не думая никуда убегать.

На следующий день скунс явился снова и пытался утащить в лес сумку с мясом, стоявшую на улице возле шашлычницы. Так вот прямо схватил в зубы и поволок, за что был бит камнями, но и в долгу не остался: навонял по самое здрасьте. Хорошо еще ветер был сильный, а то не пережить бы нам той ночи.

Все лето по широченному Брайтонскому пляжу гордо разгуливал фотограф-латиноамериканец с огромной игуаной, а я бегала за ним со своей “мыльницей”. Фотограф был очень доволен. Исполненный тихого достоинства, он позировал мне, сажая своего дракона то на голову себе, то на плечо.

Осень. Кони-Айленд, старинное место развлечений нью-йоркской бедноты (еще герои О,Генри ездили сюда кататься на карусели). Мы с Сережей лежим на пляже. Мимо идет фотограф с огромным желтым питоном. Мы, конечно, бежим посмотреть и потрогать. Самое потрясающее, что огромная змея на ощупь не холодная, а теплая. В руках у фотографа небольшой ящичек с пятнистыми питоньими детками. Они продаются. Так и написано: “Baby snakes. 35 dollars each.”

- Unbelievable! - говорит Сережа, любовно оглаживая змею.

- This is not unbelievable, - невозмутимо отвечает черный фотограф. - This is New York.*

Вот уж действительно...

РУССКАЯ АМЕРИКА


Русского в Нью-Йорке не встретить очень трудно (китаец, впрочем, написал бы то же самое про китайца, латиноамериканец - про латиноамериканца). На улицах Манхэттена, в открытых кафе и в сквериках, в парках, в музеях, - всюду слышна русская речь.

Муж мой рассказывал, что как-то, вскоре по приезде в Нью-Йорк, сидел себе мирно в сабвее, ждал трейна - и вдруг прямо к нему бросается какой-то мужик и на чистом русском орет: “Слушай, где тут шестой трейн останавливается?!!” “Ну, как, как он вычислил, что я русский? - недоумевал Сережа. - Или, может, это был крик души, поскольку он никакого другого языка не знал, и ему просто повезло со мной?”

В мае 97 года посетили мы город-герой Чикаго, побратим славного города Киева. Уезжаем обратно в Нью-Йорк с автовокзала. Сережа пошел в туалет. Выходит, умирая со смеху. “Там, - говорит, - на стенке слово из трех букв написано. По-русски. Ну, значит, мы дома!”

Пошла и я в туалет. Но тут, в женском, посложнее дела обнаружились. На двери кабинки написана каким-то чуть не готическим шрифтом цитата по-английски: мол, суть путешествия не в том, чтобы видеть новые места, а в том, чтобы видеть их новыми глазами. И подпись: Марсель Пруст. Вот уж, воистину, “Дивны дела твои, Господи!”, как говаривала моя бабушка... Нет, думаю: не дома мы...

Идут по Шестой авеню двое евреев-ортодоксов: в черных сюртуках и шляпах, в белых чулках, с пейсами до земли. По-русски между собой разговаривают.

Бывают, впрочем, встречи и постранней. На Брайтоне, например. Там все по-русски говорят, даже негры и китайцы, торгующие фруктами, могут связать пару слов. Две мои приятельницы приехали как-то на Брайтон, собираются зайти в магазин. А возле магазина на складной лесенке сидит негр - присматривает, чтобы вещи с лотков не растащили. И говорит по-русски, без всякого акцента: “Ну что, девочки, как дела?” Обалдевшие девочки говорят: “Нормально, а твои как?” А он: “Честно? Ну, если честно, то х..ево...” Разговорились. Оказывается, Одесское художественное училище закончил.

Один мой знакомый недавно поехал в Сиэтл учиться иглотерапии у китайца, которого почему-то зовут дядя Ваня. Он тоже русский какой-то китаец: то ли в России родился, то ли долго там жил - я не поняла. Но в любом случае забавно.

Однажды мой босс, державший небольшой ювелирный бизнес в Манхэттене, попросил меня ему помочь - сходить в ближайшую хозяйственную лавочку за клеем. “Спросишь там Алекса, он тебе все даст, я ему только что звонил, - объяснял босс. - Спросишь его сначала по-английски, а сам он русский, так что не бойся.”

Захожу в лавочку. За прилавком негр стоит. Мне бы, говорю, Алекса повидать. А он весь так и расплылся в улыбке: “Я, говорит, Алекс! - по-русски, с сильным акцентом, правда. - Да, да, я русский. Вот тебе твой клей.” Я стою, как оплеванная, понять ничего не могу. А этот гад еще смеется: “Мир, дружба!” и ручки мне жмет очень нежно. Потом сжалился. “Ладно, - говорит, - я пошутил. Меня зовут Роберт, а Алекс вон идет, это он меня русскому языку научил. Мы с ним тебя разыграть решили.”

Как-то искали мы для Сережи работу. Звонили в разные американские конторы, оставляли там свой телефон - мол, понадобятся рабочие, перезвоните. И вот перезванивает человек. По-русски говорит. Нужны, говорит, рабочие мне. А что за работа? О, работа тяжелая: стенка резать, окна2 немножко резать. А сколько вы платите? Не знаю еще, работа тяжелая, надо смотреть... Далее странный работодатель стал почему-то рассказывать нам о своей нелегкой жизни, а когда узнал, что мужа моего зовут Сережа, очень обрадовался: “О, у меня уже работает один Сережа, хороший парень! Вот только обижается зря. Я, говорит, не Сережа, я Саша. А я ему говорю: почему ты обижаешься, не надо обижаться! Я ему еще говорю: принеси мне свое разрешение на работу, а он говорит: принесу. И не принесет. А я все здесь знаю, я здесь сетемнадцать лет, я все знаю, нет у него права на работу, вот что! И еще обижается.” Работодатель оказался ассимилированным поляком, почему-то работающим исключительно с русскими. Мы от души посмеялись в тот раз, но “окна2 резать” Сережа не захотел.

Другой работодатель, перезвонивший нам, тоже говорил по-русски. Звали его Рэй, и он был американец. Откуда он знает русский, выяснить не удалось, потому что на работу к нему Сережа тоже не пошел.

Моя приятельница, дамский парикмахер, работавшая в самом что ни на есть престижном районе, на 87 стрит, рассказывала, что среди ее клиентов, живущих там, как минимум половина - с русскими фамилиями. Большинство, правда, по-русски не говорит: это дети и внуки эмигрантов первой-второй волны, вполне ассимилированные американцы.

Русский Квинс - это деревня. Вот тут мы живем, через дорогу - Сережины родители, в двух кварталах - наш приятель Витька, Сережин земляк, харьковчанин. Квартиру снимали сначала у москвички с загадочным именем Ваиза, потом - у некой Светы, потом - у красавицы Нины из Ессентуков. Бредешь себе по улице с двумя только что найденными на помойке стульями - и вдруг слышишь: “Откуда дровишки?” - это старый черт Жора, одессит, из окна высовывается, тоже напротив живет, работает в конторе по продаже недвижимости, “высоко сидит, далеко глядит”, все видит. А в последнем нашем доме, где мы прожили восемь месяцев, жили в основном бухарские евреи. Кто это такие, с первого взгляда сказать трудно: вроде бы, евреи, а выглядят, как узбеки, даже тюбетейки носят. Говорят по-русски, но с акцентом. Целыми днями сидят бабульки в цветастых халатах на улице возле дома и ведут неспешные беседы. А по лестнице, очертя голову, носятся дети, говорящие по-английски с узбекским акцентом. Только одна жила в этом доме американка - прямо напротив нас. Она всячески свое национальное происхождение старалась подчеркнуть. Поэтому перед каждым праздником на ее двери появлялся кокетливый плакатик: “Happy Valentine,s day!” “Happy Saint Patrik,s day!”, а перед дверью лежал коврик с ярким, красивым американским гусем, произносящим вечное: “Welcome!”

А вот русский Бруклин - это целый город. Конечно, провинциальный, но довольно большой. Брайтон - особая статья, русский язык Бруклина - особая статья, так что не будем тут долго задерживаться. Об этом уже многие писали, ваша покорная слуга в том числе.

Один только случай приведу. Приехала я в первый раз на Брайтон. И поразил он меня в самое сердце. Очень понравилась мне широченная деревянная набережная, где сидят на скамеечках старички в сандаликах и старушки в шляпках - в основном из Одессы и Винницы - беседуют, играют в шахматы, заводят романы, а мимо них лихо катят на велосипедах негры, китайцы и веселые интернациональные дети. Потом пошла я на пляж, лежу на песочке, загораю - красота! Вдруг слышу: “Дэвушка, можно с вами пазнакомиться?” Открываю глаза: грузин надо мной висит - как в Гагре, как будто и не уезжала никуда. Поговорили. “Нэ нравится, - говорит, - мнэ здесь. Я тут пять лэт уже, и вот все думаю: надо обратно уезжать!” Видно, потому не понравилось грузину в Америке, что с “дэвушками” тут не очень-то познакомишься на улице или на пляже. Проблемы тут с этим.

Некоторые эмигрантские семьи - я лично знала две такие семьи, живущие в Америке лет по 20, общаются только с русскими, бизнес свой делают исключительно в русском кругу и обслугу используют того же происхождения. Служанки, шоферы, дизайнеры, рабочие, делающие ремонт в доме, - все у них русские. Вот только бассейн чистить американы приходят: видно, не освоили еще русские эту специальность.

Сначала я думала, что русского трудно не встретить только в столице мира. Но после поездки с друзьями на север штата Нью-Йорк, переменила мнение на этот счет. Мы остановились поменять колесо на глухой “проселочной” дороге, возле скромного “деревенского” домика: это был вполне фешенебельный двухэтажный коттедж, но глушь-то вокруг была, в самом деле, полная - американская деревня, country. Женщина средних лет сидела в шезлонге у входа в дом, а вдалеке прогуливался весьма колоритный мужчина, по всей видимости, ее муж. Он был огромного роста, толстый, пузатый, голый по пояс, в широкополой шляпе и с толстенной сигарой во рту. “Типичный американец, вот точно как в двадцатые годы американских буржуев наши карикатуристы рисовали”, - подумалось мне. На спине типичного американца росла густая черная шерсть, которая местами почему-то была ярко-зеленой.

- Смотри, Маринка, - сказала я подруге, - у американского дядьки вся спина мхом поросла.

Дядька при этом странно на нас зыркнул и усмехнулся. Но не может же быть, чтобы он по-русски понимал! Потом буржуй взгромоздился на агрегат для стрижки газонов и принялся косить траву. И тут я поняла, почему спина зеленая: из-под косилки прямо дядьке на спину летела мелкая травяная крошка, оседая в густой шерсти.

С женой буржуя мы разговорились, и тут стали выясняться интересные вещи. Оказывается, отец ее мужа в 20 году бежал из Одессы в Латинскую Америку, сколотил там состояние и переселился в США. Он, оказывается, до сих пор жив. Ему 96 лет. Узнав, что мы тоже русские, американка пришла в восторг. О, вам надо обязательно поговорить с нашим дедушкой! (К сожалению, он сейчас спит.) Если бы вы знали, какой это удивительный старик! До сих пор курит по пачке сигарет в день, да каких крепких! А мой муж... Бен, иди скорей сюда, они русские!

Бен оставил свое занятие и, радостно улыбаясь, подошел к нам.

- О, я ошен рад! Я плохо говорить русски, но я все понимат. Я был Москва - ошен карашо!

Мне стало стыдно за “спину, поросшую мхом”, но, в самом деле, не извиняться же по этому поводу. Пообещав непременно заехать еще раз, чтобы поговорить с дедушкой, мы ретировались.

На Бродвее в районе Сохо мы как-то выбирали мне босоножки в небольшой лавчонке. Я совсем загоняла маленького шустрого приказчика-америкашку, требуя то “вон те, на платформе с гвоздями”, то “вот эти, на большом треугольном каблуке”. Америкашка был смешной, припанкеованный, с желтым гребешком и с серьгой в ухе.

- Excuse me, mam, may I ask you, where are you from? - осведомился он после бурного получасового общения.

- I am from Moscow.

- Unbelievable! But your accent is not Russian!* - никак не мог поверить америкашка. (И, наконец, парень сдался: - Ладно, тогда дальше можете говорить по-русски...

Оказалось, москвич по имени Миша (теперь - Майк, разумеется), еврейский беженец, тут уже два года. Желая развлечь земляков, Майк тут же - рабочий день у него заканчивался - поволок нас на Вошингтон-Сквер, место хипповско-наркоманской тусовки. Там мы свели знакомство еще с 15-летним Вадиком из Винницы, по-русски едва говорившим, и с другими интересными людьми.

Опять же, в поисках работы, только уже для себя, я звонила по газетным объявлениям и оставляла на автоответчиках свой телефон. Прихожу как-то вечером домой, а Сережина мама говорит:

- Тебе звонил Гиви по поводу работы. Вот - телефон оставил.

Ушам своим не верю, но перезваниваю этому Гиви. Оказывается, два грузина, один врач, другой программист, скопили денег и открывают кафешку “fast food” (или, как у нас в Москве иногда еще пишут на ларьках, “быстрого питания”). Хотят русскую официантку. Говорят, весь штат русский хотим набрать - так надежнее. Оба здесь по 8 лет, по-русски говорят еле-еле, все время переходят на английский, а между собой по-грузински общаются. Сюр сплошной.

Другой раз в подобной же ситуации я созвонилась с очень интеллигентным азербайджанским евреем - тоже владельцем кафе. Он долго и подробно рассказывал, какие у них условия: кафе с азербайджанской кухней, клиентура в основном русская, чаевые дают щедрые. А как называется кафе? “Ностальгия”. Мне стоило огромных усилий не прыснуть прямо в трубку, ибо мне тут же вспомнился известный анекдот про ресторан “Ностальгия” в Париже, где в тарелках плавают мухи и тараканы, официанты клиентов обсчитывают и кроют матом, а на прощание дают им пинка под зад.

Русские адвокаты со своей клиентурой, у которых, говорят, за 150 долларов можно купить “отца родного”: хоть справку о разводе, хоть свидетельство о рождении... Русские врачи...

Приезжаю в Москву. По телевизору идет программа “Богема Нью-Йорка”. Интервью с пожилой голливудской звездой Линн Чернэй. Оказывается, в прошлом Лина Чернова, родом из Одессы.

ЗАПАХ И ВКУС


Цветы в Америке не пахнут. То есть, конечно, если поднести цветок к самому носу, то ощущается некий слабый запах. Но с российскими, конечно, не сравнить. Они очень красивы, эти цветы, которые продают в магазинах, - все, как на подбор, их холят и лелеют, их целыми днями кропят свежей водой, но пахнуть они отказываются. Возле каждого дома - свой палисадник, там - и розы, и тюльпаны, и чего только нет - и такая же история.

Весной Нью-Йорк превращается в сказочный сад. По всему городу цветут розовым, белым и желтым цветом деревья, всюду распускаются какие-то невероятные кусты: алые, голубые, фиолетовые. Все это - на фоне яркой молодой зелени. Словом, буйство красок необыкновенное. И вот ходишь среди всего этого, принюхиваешься: что за черт? Никаких запахов. Как декорация.

Не пахнут тут, впрочем, и машины. Запаха бензина, выхлопных газов, столь привычного москвичу или ленинградцу, в американских городах нет. Какая-то у них всюду особая система фильтров, что ли. Только раз за все свое пребывание в США, едучи в подружкиной машине в Кливленд, я 8 часов подряд наслаждалась родным запахом: в машине прохудился бак, и бензин тек по нему беспрепятственно. Как мы не угорели и не взорвались по дороге - непонятно. Голова-то, впрочем, болела.

Входишь в лес, в сказочный субтропический лес: тут тебе и огромные раскидистые деревья неизвестных пород, и бурелом, и ковер из прелых листьев под ногами. И только чуть-чуть пахнет этими самыми прелыми листьями.

Особая история с грибами. В лесах их полным-полно, потому что аборигены их не собирают. Не знают просто, что эти грибы можно есть. Они едят чистенькие, беленькие шампиньоны, которые добывают в супермаркетах. В овощных магазинах можно встретить еще огромные китайские грибы типа наших “вешенок”. Но разве сравнятся они с белыми, с маслятами, да даже с нашими подмосковными свинушками?

Грибы лесные в Америке пахнут, притом одуряюще. Почти как наши. Как-то, гостя осенью у подруги на даче, я нашла в лесу несколько грибов и, ликуя, притащила их в дом. Моя насквозь американизированная русская подруга испуганно замахала руками.

- Ты что, ты что? Нельзя! Они ядовитые! Мы в прошлом году с сыном целое ведро таких собрали, а муж мне говорит: но ты же не будешь их есть, правда? Я все-таки решила их почистить - так ты представляешь - они у меня все посинели!

- И ты их выбросила?

- Конечно.

- Так это же, наверное, моховики и подосиновики! Они же и должны синеть!

- Нет, нет, что ты! Вон, в газете опять статья недавно была: “Тридцать русских отравились грибами”. Давай сюда эту гадость, я ее в гарбич выкину.

Позже, на одном русском банкете, я свела знакомство с колоритным конопатым мужичком откуда-то из-под Рязани, который опроверг все эти страшные антигрибные настроения и рассказал мне, что он тут грибы все время собирает, жарит, солит, сушит и маринует, и что они такие же точно, как в России, надо только уметь отличить, скажем, белый гриб от сатанинского или сыроежку от бледной поганки.

Круглый год в магазинах продается довольно дешевая клубника. Зимой лучше к ней не подступаться. Она вся - такая чистенькая, ровненькая, жесткая, - как из пластика и, конечно же, клубникой не пахнет. (Впрочем, теперь и в Москве круглый год такую можно купить.) Весной и летом, если повезет, можно встертить калифорнийскую, она на вкус - примерно как подмосковная в дождливый год: мягкая и водянистая. “Как настоящая”, - говорят русские эмигранты. Но, конечно, того благоухания, которое так и кружит голову летом на московских базарах - нету и в помине - так, попахивает чуть-чуть.

А прочие продукты! В среде тех же эмигрантов бытует мнение, что нечто “вкусненькое” можно купить только в русских магазинах, и я с этим полностью согласна. Конечно, какие-нибудь куриные пупочки или свиные язычки лучше покупать в супермаркетах: дешево и сердито. Можно там купить и огромный копченый окорок за 10-12 долларов, и массу разных йогуртов, и ведро мороженого за 1.99 на распродаже, но все это довольно быстро приедается. А вот русские магазины... (Они почему-то называются в Нью-Йорке “International Food” - “Международные продукты”, стало быть) Где еще в Америке можно купить настоящие соленые огурчики из бочки, квашеную капусту, жирную золотистую скумбрию, медвежью колбасу? И даже “канадский бекон” или французский сыр на йогурте тут имеют другой вкус - какой-то более “настоящий”, что ли...

Есть в русских магазинчиках и так называемая вобла. Но вот тут я решительно возражаю: те огромные серебристые, начисто выпотрошенные рыбины, которые тут продаются, воблой назвать нельзя. А где икра? Где дурманящий запах вяленых потрохов, где, наконец, таинственный прозрачный рыбий пузырь, загадка моего детства? Нет, нет и нет. Эта рыба даже внешне похожа не на воблу, а скорее на леща, да и то на “недоделанного”. Поэтому я лично довольствовалась вяленой мойвой: если ее выбрать посуше, то есть можно прямо целиком, со всеми потрохами - тогда и заветные ощущения испытываешь, и воспоминания текут рекой...

Так что, господа, смею вас уверить: пресловутая ностальгия вполне материальна. Во всяком случае, у нее есть и запах, и вкус.


НОВОЕ В ЛИНГВИСТИКЕ


Предисловие


В сентябре девяносто седьмого года, вернувшись в Россию после долгого отсутствия, я обнаружила приятные перемены. Москва похорошела, вместо безобразных ларьков на каждом углу появились вполне цивилизованные магазинчики, подъезды жилых домов закрылись на кодовые замки... Начал выходить журнал "Пушкин", наконец...

И вот в третьем номере вышеозначенного журнала попалась мне статья Льва Сигала "Разгневанный Пурист и рассудочный Лингвист". На целом журнальном развороте автор пространно рассуждает о засорении русского языка. Его беспокоят такие колебания современной языковой нормы, как "одеть-надеть", "позвонит-позвонит" и такие чуждые, с точки зрения автора, русскому языку образования, как "бизнес-встреча"... Сознание автора раздвоено: живущий в нем "Разгневанный Пурист" грозно обрушивается на "новообразования", "Рассудочный Лингвист", его всячески успокаивает, приводя научные доводы.

И многое мне по этому поводу вспомнилось. Вспомнился, например, бородатый анекдот о многострадальном слове "кофе".

Приходит грузин в буфет:

- Адын кофе, пажалста.

- Ну вот, - говорит буфетчица, - хоть один культурный человек нашелся, а то только и слышишь "одно кофе"!

- И адын булочка, пажалста, - добавляет грузин.

Вот ведь сам Розенталь давным-давно разрешил употреблять существительное "кофе" в среднем роде, а все еще ходит в народе такой анекдот. Терзает русского человека необъяснимый комплекс вины по поводу этого слова: слишком долго насильственно внедрялся стереотип на мужской род.

А еще вспомнилась мне Америка и тот русский язык, на котором говорят там наши бывшие соотечественники....


Собственно размышления "о новом в лингвистике"


Не знаю, доводилось ли упомянутому автору, страдающему раздвоением творческой личности, жить хоть сколько-нибудь продолжительное время в Соединенных Штатах Америки, но я почему-то склонна думать, что не доводилось, ибо в противном случае одну из ипостасей его "эго" - то есть "разгневанного Пуриста", попросту хватил бы удар, а вторая, сиречь "Рассудочный Лингвист" была бы уже не в силах реабилитировать первую. Потому что россиянину, живущему в США, нипочем не избежать встречи с "русской Америкой", с этим "государством в государстве".

Когда я впервые посетила в Нью-Йорке русский магазин и услышала "мне, пожалуйста, полпаунда любительской и квотер докторской", я очень смеялась, со всеми знакомыми это странное явление обсуждала и даже маме в Москву написала: мол, дорогая мама, тебе, как филологу, небезынтересно будет узнать, как тут русские изъясняются. Однако позже мне пришлось призадуматься, а потом и самой, краснея и бледнея, заговорить так же. В самом деле, а как еще скажешь? Конечно, строго говоря, "паунд" это фунт, а "квотер" - четверть (в данном случае фунта). Но, вот беда, не говорят так. Не употребительны эти слова среди русского населения Америки. И если вы спросите "полфунта любительской", то вас, конечно, поймут, но смотреть будут косо, потому что в чужой монастырь со своим уставом не ходят: против норм разговорной речи не попрешь.

Но это бы еще полбеды. Вскоре выяснилось, что подавляющее большинство русских американцев говорит на какой-то невообразимой, им одной понятной "фене", беззастенчиво вживляя в свою речь американизмы, наращивая им русские окончания и суффиксы, склоняя и спрягая их по русской парадигме. Один мой добрый знакомый, интеллигентный человек (более того, русский писатель!) как-то рассказывал мне, с какими трудностями приходится сталкиваться владельцу автомобиля в большом американском городе. В числе прочего он сказал вот что: "Понимаешь, самое страшное - это пойнты. Ловит тебя полисмен за какое-нибудь нарушение, пробивает тебе в лайсенсе пойнты. А чем больше в лайсенсе пойнтов, тем выше иншуранс." Все, в общем, более или менее понятно. "Лайсенс" - это водительские права, "пойнты" - это дырочки, какие и в России раньше делали, а "иншуранс" - это страховка, в данном случае, на машину, и тут уже несколько сложней, потому что американская страховка от российской отличается довольно ощутимо, и это слово, соответственно, уже в меньшей степени поддается адекватному переводу. Но в целом эту фразу можно было бы худо-бедно сформулировать и при помощи русских слов. Говорят, однако, именно так.

Да что говорят - пишут! Читаем объявления в русской газете. "Требуется драйвер с лайсенсом штата Нью-Йорк в амбулетную компанию"... И всем все ясно, - впрочем, стоит оговориться: ясно тем, кто некоторое время живет в Америке или хотя бы учил в школе английский, - они поймут, что "в компанию скорой помощи требуется водитель с правами, выданными штатом Нью-Йорк". Обратим особое внимание на такое "новообразование" в русском языке, как прилагательное "амбулетный". Не правда ли, прелестное слово? Я, впрочем, встречала в газетах варианты: амбулянсная компания, компания "амбулетт" и так далее. Долго я мучилась: что-то все это очень напоминает, но что именно? Потом вспомнила, как мы сами разговаривали классе этак в седьмом: "Гуляю я вчера по стриту, вижу: идет мэн, в вайтовых трузерах и с файновым лейблом на лефтовом покете...". Только вот природа этих двух явлений совершенно разная. Одно дело пересыпать "для шику" родную речь заимствованными из иноземного языка словами, и совсем другое - оказаться в иной земле, где чужой язык совершает экспансию в твой родной, да так, что уже по-старому и не скажешь - привык.

Другое объявление. "Предлагаю легкий хаускипинг. Имею экспириенс." (Предлагаю легкую помощь по хозяйству. Имею опыт работы.) Оставим без комментариев.

Некоторые такие "новообразования" столь интересно звучат по-русски, что будоражат воображение и даже обладают своего рода магией. Поселившись ненадолго в таком одиозном месте, как Брайтон Бич, я на второй день услышала от соседки, что "под бордволком живут хомлессы". И, хотя я прекрасно понимала, что бордволком называется широченная деревянная набережная, а хомлессы - это всего-навсего бездомные, то есть, по-нашему, бомжи, но в голове моей немедленно возникла картинка в стиле "фэнтази": некая огромная и мрачная гора, поросшая мхом, - Бордволк, а под ней, в каких-нибудь пещерках, а может быть, и в норках, живут маленькие, милые и загадочные существа типа хоббитов, именуемые хомлессами.

Еще только собираясь в Америку, я позвонила подруге и прямо спросила, можно ли у нее остановиться. В ответ я услышала: "У нас-то я не знаю, у нас места мало, я поговорю с нашим руммэйтом: может, он разрешит тебе спать в ливингруме на диванчике." И долго мучилась я, соображая, кто же такой этот загадочный Руммэйт. Мне представлялось, что это должен быть кто-то очень важный и главный, типа управдома, - раз у него есть диванчик и какой-то ливингрум (по-нашему, гостиная) и раз на то, чтобы мне у них жить, требуется его согласие. Слабое знание английского меня подвело. Оказалось, что это - всего лишь сосед по квартире, с которым эту самую квартиру "шерят", то есть делят, оплачивая пополам.

Вряд ли мог себе представить академик В. В. Виноградов, что в русском языке со временем появится глагол "юзать" и причастие "юзаный" (от английского "to use" - использовать). Например: "юзаная одежда", "юзаный стул". (Но это, правда, в разговорной речи, не в письменной, да и употребляется с оттенком иронии, почти как "вайтовые трузера" того "мэна" из детства. Ну, просто как-то неприятно, да и неудобно сказать: "я купил подержанный (или бывший в употреблении) стул". Гораздо проще сказать "юзаный".)

И ведь все это - слова, которым вполне можно подобрать русский перевод. А что уж говорить о тех понятиях, для которых нет аналогов в российской реальности - а соответственно, нет и слов для их обозначения! Фразу "я был на фли-маркете" еще можно перевести. "Фли-маркет" дословно означает "блошиный рынок", в русском же языке более употребительны в этом значении слова "толкучка" или "барахолка". Но вот что делать со словом "гараж-сейл"... (Это распродажа старых ненужных вещей, которую владельцы частного дома устраивают у себя в гараже.) Очень распространенная реалия американской жизни. И, кстати сказать, не только свежеиспеченные эмигранты да местные бедняки по гараж-сейлам промышляют. Вполне респектабельные представители американского среднего класса тоже так и норовят сэкономить хоть на чем-нибудь и с удовольствием посещают и "трифты" (thrift-shops - комиссионки), и фли-маркеты, и гараж-сейлы. Снобизм в этом вопросе американцам несвойственен, чем они выгодно отличаются, скажем, от французов.

Или вот, например, такое слово как "аппойнтмент", - буквально оно означает "условленная встреча, свидание". Можно было бы сказать, например: "у меня на завтра назначена встреча", а не "у меня завтра аппойнтмент". Но так, опять же, никто не говорит. И дело тут в неких тонких и уже не полностью лингвистических моментах. Ведь "аппойнтмент" - это не только встреча, но и "визит к врачу". И если некто начнет объяснять своему начальству, что на завтра у него назначена встреча и поэтому он не сможет прийти на работу, то вряд ли такой человек встретит понимание. А если сказать "аппойнтмент", и даже не уточнять, какой именно, то всем сразу всё ясно, и это воспринимается как "экскьюз", то есть уважительная причина невыхода на работу. Потому что, раз "аппойнтмент", значит, скорее всего медицинский. А медицинский аппойнтмент - это для американца дело святое. Все знают, что назначить его на нужное время невероятно трудно, перенести практически невозможно, и что уж если попал человек во врачебный офис, то проведет он там, как минимум, полдня, а то и весь день. Так что не стоит и на работу выходить, пусть уж лучше из зарплаты за этот день вычитают. Почему так происходит, одному Богу известно. Врачей в Америке предостаточно, на каждом клиенте они зарабатывают немалые деньги и, в отличие от российских, должны, вроде бы, быть заинтересованы в том, чтобы принять побольше больных. И тем не менее, попасть к врачу сразу, в день обращения, практически невозможно. Так что слово "аппойнтмент" в вышеуказанном контексте не просто непереводимо, не просто более удобно, чем все возможные русские аналоги, оно еще и обладает некоей магической, а может быть, даже и сакральной - не убоимся этого затасканного слова - силой - и безотказно воздействует на умы.

Как же реагирует на все это вновь прибывший эмигрант-интеллигент? Конечно, болезненно. Разум его отказывается принимать то, что происходит вокруг, и, прежде всего, в родном языке. "Нет, - говорит он сам себе, - я не буду разговаривать на этом чудовищном слэнге, с помощью которого общаются плебеи из Одессы и Винницы. Я - коренной москвич (или петербуржец), я отстою чистоту и неприкосновенность нашего великого и могучего русского языка, я буду искать русские аналоги всем этим заимствованиям, и я найду их!" И что же из всего этого получается? Да ровным счетом ничего. Помучается такой "разгневанный пурист" с полгодика, пытаясь перевести непереводимое и вызывая насмешки соплеменников своими "фунтами" и "водительскими правами" - и начнет постепенно говорить на "фене". С волками жить - по волчьи выть. Дурные примеры, опять же, заразительны. А общаться в эмиграции приходится, к сожалению, не только с себе подобными - высоколобыми интеллектуалами, а и с "братьями по разуму" - с соседями, с сослуживцами, с посетителями русских магазинов, а они могут оказаться - и чаще всего оказываются - бывшими рядовыми жителями той же Одессы или Винницы или торгашами из Москвы, вовсе не ставящими перед собой цель блюсти чистоту русского языка - другие у них в жизни цели. (Довлатов в одном из своих американских рассказов справедливо заметил, что, если в России такие люди были "частью пейзажа", то в эмиграции они становятся равноправными действующими лицами.) Да и "стадный инстинкт" в российском народе всегда был силен, таковым и поныне остается. И тот же высоколобый интеллектуал, столь гневно сетовавший на засорение русской речи, скорее, махнув рукой, предпочтет слиться с массами в экстазе неправильного (с точки зрения пуриста) словоупотребления, чем согласится прослыть белой вороной.

Собираясь возвращаться в Москву, я жаловалась друзьям, что на родине придется мне теперь туго. Ментальность за полтора года, как ни верти, успела измениться, - говорила я, - и мне тяжело будет общаться с теми, кто не понимает, что значит пройти по городу "два блока вверх". Что это такое, и объяснить-то непосвященному трудно: мало того, что блоком в Америке именуется квартал, так еще существуют на карте города "верх" и "низ", которые в России адекватны "северу" "и "югу". Впрочем, у нас и "два квартала на север" не проходят, а идут, как правило "во-он туда, а там сразу налево".

В той же загадочной стране не говорят "сесть в автобус", а говорят "взять бас". Не "ходят в магазин" или "запасаются продуктами", а "делают шоппинг". Один мой знакомый, дурачась, переделал "шоппинг" в "шопенгасик" (от Шопенгауэра, разумеется), а поскольку он вырос на Украине и в школе учил украинский язык, то иной раз из его уст можно было получить такого монстра, как "трэба шопенгасика зробить". Но подобные языковые конструкции в лингвистике уже именуются окказиональными и не они, собственно, являются предметом нашего псевдонаучного интереса.

Есть, разумеется, люди, которым относительную чистоту русского языка удается соблюсти даже в Америке. За полтора года эмиграции я даже своими глазами видела двух таких людей. В обоих случаях это были молодые москвички из хороших семей, достаточно сильно американизированные. Такие героини мужественно сопротивляются процессу заимствования американизмов, бьются напропалую с буйными и неудержимыми волнами живой разговорной речи, говорят не "хаускипинг", а "помощь по хозяйству", не "экспириенс", а "опыт работы", и так далее. Но, во-первых, даже эти два примера отчетливо демонстрируют, насколько лаконичней и экономичней в средствах американские заимствования, чем наши словосочетания... А во-вторых, есть такие заимствования, с которыми никому не под силу бороться. То есть "паунд", как я уже писала, в Америке никто "фунтом" не назовет. И "трейн" - "поездом метро" - тоже. Потому что трейн - это не поезд метро, это - нечто, ходящее по путям американского сабвея, и от "поезда метро" отличающееся примерно так же, как сам сабвей - от московского метрополитена имени В. И. Ленина. (А это - просто разные миры. Сабвей - это по всем правилам оборудованный филиал Ада, и по сравнению с ним станции московского метро кажутся сказочными подземными дворцами и замками.) Поезд метро, в отличие от трейна, не позволит себе остановиться в туннеле и стоять полтора часа, а если и позволит, то обслуживающий его персонал, конечно, сочтет ниже своего достоинства каждые пять минут объявлять пассажирам причину остановки, приносить извинения и благодарить за сотрудничество. Поезда метро разных маршрутов, в отличие от трейнов, никогда не ходят на некоторых отрезках линий по одним и тем же путям, сбивая с толку приезжих и завозя их в самые невероятные места. Поезд метро не позволяет себе останавливаться где-нибудь на полпути между конечными станциями и, не сказавши, что называется, худого слова, а лишь произведя в динамиках некий мало разборчивый шум, тут же поехать в обратную сторону. И уж конечно, поезд метро не заставляет себя ждать часами, как его нью-йоркский "коллега". Зато в трейне есть кондиционер. И в нем почти всегда можно сесть, даже в час пик. Но уж если сидячего места не найдется, никто его вам не уступит, будь вы хоть на девятом месяце беременности, хоть на подходе к столетнему юбилею.

Из всего сказанного, по-моему, ясно, что трейн и поезд метро - это две совершенно разные вещи, и смешно даже пытаться искать у них какие-либо общие черты, помимо того, что и тот, и другой сделаны из металла и ездят по рельсам под землей. Так что причины этого заимствования, на наш взгляд, внеязыковые.

По аналогичной причине употребляется в американском варианте русского языка заимствованное слово "лойер" (от английского "lawyer" - юрист, адвокат, законовед). Можно в отдельных случаях переводить слово "lawyer" при помощи одного из приведенных слов, однако не всегда. Беда в том, что лойер - это не совсем адвокат, во всяком случае, по сравнению с русским адвокатом, сфера его деятельности расширена невероятно. По той же причине лойер - не вполне юрист. Законоведом его, впрочем, можно назвать, ибо для того, чтобы обходить законы, - а именно этим занимается множество лойеров, - надо, как минимум, их знать. Но слово "законовед" уж очень тяжеловесно и неудобно в обращении. Куда больше подошло бы старое русское слово "законник", но и оно всей полноты значений не отражает. Так что лойер - это лойер. И точка.

Брайтон - это, конечно, особая статья, на него нечего равняться. Его атмосфера, так же, как и его язык - это кричащий гротеск, полный сюр. Нигде больше в мире вы не увидите вывесок типа "Куры-Chicken" (вот именно так, в русско-английском варианте) или "Пельмени-Capuccino" (или "Книги-Прачечная", что, конечно, не из той оперы, но не менее смешно). Нигде больше не прочтете вы объявлений "цены на чикены снижены" или "с радостью принимаем фудстемпы" (талоны на продукты, выдаваемые малоимущим государством). А мимо всех этих вывесок гордо выступает в супермаркет за молоком какая-нибудь брайтонская матрона в соболях, накинутых на домашний халат, и в шлепанцах на босу ногу. За лотком с безделушками сидит, отчаянно ругаясь русским матом, негр: что-то у него украли... А общается среднестатистический брайтонец вот как: "Мамочка, вы не поверите: вчера после муви-то хотели мы пойти сифуда покушать, так дочка не дала, она сифуда не кушает, пойдем, говорит, лучше в кофе-шоп айскрим кушать. Что делать - чилдрен есть чилдрен!" (муви - кино, сифуд - морепродукты, кофе-шоп - понятно, кофейня, айскрим - мороженое, чилдрен - дети). Вот так и живут. А под бордволком у них, как известно, поселились хомлессы. Но оставим в покое Брайтон. Достаточно уже о нем писали. Брайтон - это экзотика, Бог с ним.

Послесловие

Так вот, даже если абстрагироваться от Брайтона, а учитывать лишь такие районы "столицы мира", как русский Бруклин, русский Квинс и русский Бронкс (в Манхэттене и на Лонг-Айленде россиян все же ощутимо меньше), то совершенно ясно, что к концу двадцатого столетия на этих территориях (за другие ручаться не могу за отсутствием информации) сложился новый диалект русского языка - американский. Ему свойственны, помимо заимствования и калькирования американских слов и конструкций, даже свои, совершенно особые интонации: например, при перечислении к концу каждого пункта голос идет вверх, как в английском. Этот диалект (как, впрочем, и любой дугой диалект или язык), находится в постоянном развитии, и его "новообразования" влекут за собой отряды "метастазов", разъедающих и подтачивающих изнутри наш "великий и могучий" и превращающих его в нечто вполне сюрреалистическое. И, как в страшном зеркале, отражается в языке все, что происходит с русским эмигрантом в Америке: смещение и смешение реальностей в его сознании, нежелание ассимилироваться, а, скорее, обратная потребность - ассимилировать к себе Америку, а для начала хотя бы некоторые слова ее языка. Отражается в языке и пресловутая ностальгия, наконец, - ибо что еще может заставить человека пустить какой-нибудь "сифуд" бродить по парадигме русского существительного мужского рода, второго склонения?

Причин формирования этого диалекта, конечно, много. Но самая существенная вот какая: думаю, что уже можно говорить о том, что из четырех последовательных волн массовой эмиграции сложилась-таки наконец "новая общность людей" - русско-еврейский эмигрантский народ, живущий по своим непостижимым законам.


СОЛО НА ПЕНТИУМЕ


В редакции популярной телепрограммы висит объявление: "Всем корреспондентам строжайше запрещается: задавать глумливые вопросы радостным голосом, если снимается трагическая история!!! Кроме того, запрещается издеваться над всеми убитыми, застреленными, сгоревшими, утонувшими, разбившимися, задохнувшимися!!!"


Шеф-редактора программы "Сегоднячко" звали Вероника Люксембург. Звонит в редакцию телезритель. Редактор снимает трубку.

- Будьте любезны Розу Люксембург!

- Она умерла, - невозмутимо отвечает редактор.

- Телезритель очень удивлен:

- Да? А когда?

- Лет сто назад, - еще более невозмутимо отвечает редактор.

- А кто же у вас тогда шеф-редактор?

-- Вероника Люксембург.


Работая редактором в программе "Сегоднячко", я целыми днями отсматривала сводки информационных агентств. Иной раз попадались удивительные "перлы". Например, однажды мне встретилась заметка, в которой рассказывалось о том, как материальная помощь в виде копченых кур, оказанная каким-то бизнесменом, так и не дошла до адресатов - детдомовских детей - вместо этого кур по ошибке отправили в ближайшую воинскую часть. Однако заглавие заметки было весьма двусмысленным: "Солдаты вместо детей съели копченых кур."


Чисто телевизионный ляп. На телевидении есть такое правило: если в закадровом тексте говорится о каком-то предмете или человеке, желательно, чтобы все это было показано в кадре.

В гостях у телепрограммы - специалист по автомобильному делу. Двое ведущих, стоя рядом в кадре, с умным видом задают ему вопросы. На один из вопросов гость отвечает:

-- Ну, вы же знаете: говорят, что в России - три главных беды. Первая - это плохие дороги. Вторая - это дураки. И третья - это дураки на дорогах.

На слове "дураки" камера крупным планом берет обоих ведущих.


Один начальник творческого коллектива долго и со вкусом ругал своих подчиненных за то, что они якобы необразованные, тупые, инертные. Вот то ли дело - в других местах! В сердцах он произнес такую фразу: "Ведь бывает же, б.ядь, творческое горение, на х.й!"


В престижной частной московской гимназии идет родительское собрание. Учительница жалуется, что некий Вадик на уроках очень сильно ругается матом. Встает мама Вадика, упакованная в фирменные шмотки дама с дорогим макияжем:

-- Ну товарищ педагог, ну е. вашу мать, как же вы не понимаете, на х.й: он же маленький, б.ядь! Вот я - взрослый человек, на х.й, я могу сдержаться, а он-то, б.ядь, не может, он же маленький, е. вашу мать!


Мы с моим американским мужем, художником Сережей С., сидим и мечтаем, что мы купили бы, если бы выиграли в лотерею миллион долларов.

-- Первым делом, конечно, дом, - говорит Сережка.

-- Два дома, - поправляю я, - один в Нью-Йорке, а другой во Флориде.

-- Да. А еще купили бы мы по машине: тебе - красный "ягуар", мне - джип.

-- Точно. А еще - яхту купили бы, да? И вертолет маленький - на работу летать, а то в городе такие траффики... Купили бы мы с тобой вертолет?

-- Конечно! Ну, а еще что мы купили бы?

Я в задумчивости.

Сережка помолчал и говорит мечтательно:

-- Пожрать бы купили...


Звонит Сережа из Нью-Йорка. Не виделись мы года полтора к тому времени. А чем, спрашиваю, ты там зарабатываешь? А он: "Да по-разному. Когда стенки под мрамор рисую, а то, если кому надо, рисую ангелов на продажу. Знаешь, какие у меня ангелы замечательные? Как живые!"


Хозяин русского магазина в Квинсе, бухарский еврей по имени Изя, прослышав, что я никак не могу устроиться на работу, принял в моей судьбе горячее участие. "Пайдешь тры квартал налево, увидишь ресторан, спросишь Йосика, скажешь, от Изи, там официантки нужны!" - говорил мне Изя, и я покорно шла, но ни в одном из указанных Изей мест меня на работу не взяли. После очередного неудачного похода я снова пришла к Изе.

- А ОН работает? - грозно спросил Изя, имея в виду, очевидно, моего мужа.

- Да, работает.

- Ну, тэбэ хватит! - успокоил меня Изя.


В поезде нью-йоркского сабвея, направляющегося с Брайтона в центр города, едут две русские старушки-эмигрантки. Одна говорит другой:

- А у меня новый грейпфрут!

Другая молчит.

Та опять:

- А у меня новый грейпфрут!

Вторая старушка, с сердцем:

- Сколько раз тебе повторять: не грейпфрут, а бойфренд!


Одна моя знакомая эмигрантка работала парикмахером в небольшом нью-йоркском салоне. В России она получила два высших образования, занимала престижные должности, а тут - стрижка да краска, двое детей, муж сидит на шее, да еще свекровь из Москвы выписал. Тем не менее, она всегда с глубоким убеждением говорила: "И все-таки тамошняя жизнь по сравнению со здешней -- просто мышиная возня, и больше ничего!"


У моей русской подруги, живущей в Нью-Джерси, за пятнадцать лет жизни вне родины появился сильный американский акцент. Муж у нее был кубинец, дети - билингвы, говорящие по-испански и по-английски. В общем, по-русски ей разговаривать было не с кем. Однажды я ее спросила:

- Слушай, а на каком языке ты думаешь?

Подруга надолго задумалась, потом сказала:

-- О делах и о работе я думаю по-английски. О своей семье я думаю по-испански. А о своих родственниках, оставшихся в России, я думаю по-русски.


У одного моего русского знакомого в Нью-Йорке были специальные “вэлферные штаны”. (Вэлфер - это государственное пособие для малоимущих. Но, чтобы его получать, каждый месяц приходится подтверждать свое тяжелое материальное положение.) Так вот, каждый раз, отправляясь в вэлферную комиссию, парень надевал эти самые “вэлферные штаны”: потертые джинсы безобразной формы. Жена ему говорила: “Выкинь ты их, видеть тебя в них не могу! Давай я тебе на толкучке за доллар куплю другие, пусть старые и рваные, но хоть нормальной формы!” “Нет, - отвечал супруг, осматривая себя в зеркале придирчивым взглядом, - не надо, - а то слишком уж я хорошо сложен, в других штанах это будет заметно!” Кроме того, идя в комиссию, этот мой знакомый снимал с шеи крест - эмигрировал-то он по еврейской линии...


Объявление в русской нью-йоркской газете: "В амбулетную компанию требуется драйвер с лайсенсом штата Нью-Йорк." (Перевод: "в компанию скорой помощи требуется водитель с правами, выданными в штате Нью-Йорк".)


Один мой знакомый пришел в финансовое управление одного из районов Праги, где нужную ему справку заверяла редкой красоты и аппетитности молодая чиновница: стройная, розовая, золотоволосая. Подпись на справке гласила: Златуше Ружичкова. (это означает что-то вроде "Золотце Розочкина".)


На подмосковном пляже я познакомилась с двумя "хозяевами жизни": крупными чиновниками одного силового ведомства. Мужички сидели рядом с огромным "джипом" и дули пятую бутылку сухого. Они с удовольствием рассказывали о своей нелегкой жизни. "Плохо живем. Машины прячем, квартиры прячем: на родственников записываем. На работу вообще приходится на "шестерках" да на "девятках" ездить. В общем, тяжко. Собачья жизнь!" При этом мужички слушали патриотические песни и то и дело приговаривали: "Болит душа-то за Россию, ох, болит!"


Одна моя знакомая по пьянке переспала с мужем своей подруги, а та впоследствии об этом узнала, но не обиделась. Как-то я спросила, обсуждали ли они когда-нибудь это событие.

-- Нет, - ответила моя знакомая, - мы такие разговоры считаем дурным тоном.


Нищенка в метро:

-- Люди добрые! Вы простите, что к вам обращаюсь, такая молодая!


На улицах с некоторых пор расставили таблички с надписью: "Московские тепловые сети. При парении звонить по такому-то телефону."


У нас в доме, возле мусоропровода, висит объявление: "Граждане жильцы! Подметайте за собой мусор! Уборщица вам не лакей!"


Вывеска в подмосковном городе Климовске: "Мясной магазин "МАРИЯ".


Проезжая по Осташковскому шоссе, я видела две вывески на французский манер: ресторан "Кот Дазур" (именно так!) и ОАО "ИВР" (что по-французски означает "пьяный").


Подруга рассказывала, что в Париже видела контору ритуальных услуг с многообещающим названием "Будущее".


На Ленинградском проспекте, возле метро "Сокол" есть продуктовый магазинчик. Фирма, которая его держит, называется "ОАО ЛЕНВОР".


Вывеска в провинциальном городе: "ГАЛЕРЕЯ САНТЕХНИКИ".


В городе-герое Севастополе празднуют день военно-морского флота. На море идет парад. А я еду в такси по центральной улице. Впереди вижу две растяжки. Первая: "Слава героям-морякам!" Вторая: "Кафель-плитка. Быстрые кухни!"


Поэт Леша Зайцев говаривал: "Многое, конечно, можно в этой жизни у нас отнять, но есть все-таки и неотъемлемые вещи. Вот нельзя, например, отнять рот, которым водку пьешь..."


История, рассказанная Зайцевым. В поздние советские времена поехали писатели и художники Леша Зайцев и Андрей Саломатов в Казахстан ильичей рисовать для местных клубов. Идут степью, а навстречу казахский мальчик несет суслика.

-- Мальчик, зачем тебе суслик? - спрашивает Дрюша Саломатов.

Мальчик в ответ:

-- А я его сейчас бензином оболью и подожгу - вот смешно будет!

-- Слушай, мальчик, - говорит Дрюша. - Отдай мне этого суслика. А я тебе за это дам кисточку.

Мальчик обрадовался, схватил кисточку, а суслика друзья понесли домой. Вскоре рисовать ильичей стало нечем, потому что милосердный Дрюша все кисточки променял на обреченных страшной смерти сусликов.. А жили художники в каком-то зернохранилище, суслики там разбежались, расплодились и стали радостно пожирать зерно. Кроме всего прочего, на рассвете они пронзительно свистели, не давая друзьям спать, а те поливали сусликов из чайника холодной водой, чтобы они не свистели, но это не помогало. Пришлось уезжать, не доделав работы...


Итальянские стихи Леши Зайцева:


Я поеду в Геную,

Я поеду в Падую.

Что хочу надену я,

Где хочу, попадаю.


Стихи Леши Зайцева на историческую тему:


Кричали мы, как чайки,

В подвалах чрезвычайки.


В редакции литературного журнала - день выдачи гонораров.

-- Вы кто? - спрашивает бухгалтер очередного посетителя.

-- Я - Богоявленский.

-- А это фамилия или псевдоним?

-- Псевдоним.

-- А фамилия ваша как?

-- Фунтиков.

-- А вы кто?

-- Орлов.

-- Это псевдоним?

-- Да. А фамилия - Букашкин.

-- А я - Рабинович.

-- А это фамилия или псевдоним?

-- Псевдоним.

Бухгалтер поднимает на посетителя удивленные глаза:

-- Господи, да если у вас такой псевдоним, то какая же должна быть фамилия?!!


Художник Митя Канторов как-то задумал устроить у себя в мастерской большой весенний бал. Долго мы с ним перезванивались, составляли программу, приглашали разных людей. Накануне бала звонит мне Канторов:

-- Слушай, ты знаешь, оказывается у меня в мастерской так грязно! Ты не могла бы приехать завтра пораньше - полы помыть?

Я так и онемела.

-- Нет, - говорю, обретя дар речи. - Не могла бы. Найди какую-нибудь тетю Машу, заплати ей десятку - она тебе не только полы, но и потолки помоет.

-- А ты почему не можешь?

-- Да как тебе сказать... Времени нет. Сил. Здоровья. А главное, желания. Зато есть у меня для тебя хорошая новость. Я пригласила на бал известного психоаналитика Каринэ Гюльазизову. Она очень занятой человек, но идея бала ей так понравилась, что он обещала прийти.

-- Вот здорово! - обрадовался Канторов. - Так может, она и полы помоет?


Звонит мне как-то художник Митя Канторов. В трубке - шорохи, треск, ничего не слышно.

-- Что? - кричу я. - Кто это? Говорите громче!!!

-- Я это, я, Митя!!! - кричит Митя. - Я тебя тоже не слышу, так что кричи изо всех сил!

-- Не могу я кричать, у меня и так голос сорван, - отвечаю я. - А что у тебя с телефоном?

-- Не знаю. На прошлой вечеринке его Сид уронил.

-- Так купи себе новый! Или этот почини!

-- Не могу! - кричит Канторов.

-- Почему? - кричу я.

-- Потому что я - художник!

-- Ну и что же, что художник?

-- А то, что некогда мне такой ерундой заниматься! - говорит Канторов, и в голосе его при этом появляется металл. -Так что кричи громче.


Как-то раз мама мне говорит:

-- Одна моя знакомая подрабатывает: вяжет гетры для балерин Большого театра. По доллару за каждый гетр платят!

-- Ну, - говорю, - хорошо.

-- Может, и мне заняться?

-- Займись. Да вот только гетров-то, наверное, все-таки ограниченное количество требуется?

-- Ну, почему? - говорит мама. - Балерин-то - миллион! И у каждой - по две ноги!

Большой театр глазами Валерии Николаевны Епифанской...


Сидим с мамой на даче, на террасе. На улице зачирикали птички.

Мама вдруг как подхватится:

-- Я вот вам сейчас почирикаю!!!

-- Мам, да ты что? - говорю я ей. - Пусть чирикают, тебе-то какая разница?

А она:

-- Тебе хорошо говорить, а они у меня всю клубнику поклевали. Это ведь они чего чирикают-то: других созывают. Летите, мол, сюда, тут клубника поспела. Вот я вам сейчас почирикаю!!!


Из той же оперы: общение с птицами. Приехали мы с Мишей Боде в деревню, идем по проселочной дороге. Вдруг в траве у обочины какая-то птица пронзительно: "Пи-и-и-и!" Миша Боде, грозно:

-- Не орать!

Птица умолкла.


История, рассказанная моей мамой об академике В.В.Виноградове, с которым она работала на филфаке МГУ. Во время Великой Отечественной академика сослали в места от Москвы весьма отдаленные. Добирались своим ходом по железной дороге. Времена были аховые, поезд еле-еле тащился, больше стоял, чем ехал, и наконец совсем застрял на каком-то полустанке. Виктор Владимирович, обеспокоенный возможным опозданием в ссылку к сроку, дает на место назначения телеграмму следующего содержания: “Задерживаюсь транспортом. Академик Виноградов.”


Бабушкин брат дядя Петя, впоследствии погибший во время войны, был тощий-претощий, и любил пошутить. Вот в один из предвоенных лет собрались все родственники - дело было перед первым мая - и обсуждают, идти или не идти на первомайскую демонстрацию.

- Вы как хотите, а лично я иду! - говорит дядя Петя.

- И что же ты там, Петя, делать будешь? - иронически спрашивает бабушка.

- Как, что? - смеется дядя Петя, выставляя вперед иссохший бицепс. - Мощи свои демонстрировать!


Вскоре после войны к маминому брату, дяде Лёве, пришел в гости приятель. Посидели, выпили. Приятель здорово напился. И вот входит мама в комнату, а он сидит и горько плачет, глядя на репродукцию левитановской "Золотой осени", висящую на стене. Мама испугалась: "Что с тобой?! Что случилось?!" А тот в ответ, сквозь рыдания: "Вон... за тем лесочком... Вон... за тем кусточком - сколько... наших ребят полегло!"


Однажды я привезла Мишу Боде в псковскую деревню Рогово, которая для нас с подругами являлась просто-таки святым и заповедным местом. Мы туда никого из знакомых без крайней надобности не пускали, оберегали эти места всячески, удалялись туда как в храм уединенного размышления, а Мише я про Рогово рассказывала в течение двух лет - и тоже со священным трепетом. Наконец, Боде согласился поехать и посмотреть, что же там за места такие необыкновенные. По дороге от шоссе к деревне он снисходительно оглядел окрестные поля и леса, и произнес: "Ну, что ж... Ничего Барбизончик..."


Будучи замужем за Мишей Боде, я написала стихотворение про некую белую заснеженную дорогу, уходящую в лес, по которой так и хочется идти, оставив все дела и заботы... Прочтя этот стих, Миша отреагировал следующим образом:

- Понятно: в общем, работать она не хочет...


В середине 80-х мы с Мишей Боде посетили Абхазию. И вот все слышим: Пацха да Пацха - какое-то местное название, что ли? Спрашиваем у прохожего старика: что, мол, дед, за Пацха такая? А он в ответ: "А-а, Пацха... Ну, это: стеночки плетеные, шашлык немножко жарят: в общем, обдираловка!"


Когда Мише Боде было лет пять, он с отцом отдыхал на Кавказе. И был там у отца приятель-армянин. Он однажды спас малолетнего Мишу, чуть не утонувшего в штормовом море. А иногда армянин рассказывал мальчику сказки. Одна из них начиналась так: "Жил-был царь, да? А у царя был дочь, да? Такой красывый-красывый - сматрэть нэльзя!"


Отдыхали мы с Боде как-то в Гудауте, жили в доме у одного абхазца. Абхазец был совсем не работящий, целыми днями пил в саду вино да изредка лениво похаживал по саду со шлангом, поливая деревья. А в саду у него водилось множество голодных кошек. Вот выхожу я как-то из дома, а ко мне со всех ног кидается маленький котенок и орет душераздирающе: "Мяу! Мяу!" Я говорю:

-- Хозяин! Что ж вы своих кошек не кормите? Вон котенок как орет: наверное, есть хочет!

-- Абхазец смерил меня презрительным взглядом и отвечает через паузу:

-- Нэт. Он есть нэ хочэт.

-- А почему же орет тогда?

-- Так. Дэлать нечего.


В заброшенной деревне под Печорой, на границе с Эстонией, мы с Мишей Боде повстречали спившуюся старуху-эстонку, которая поведала нам, что "...до советской власти было плохо: я знала мало русских слов: здравствуй, прощай, иди на жопа. А теперь хорошо: теперь я знаю много, много русских слов!"


Вот какую историю рассказывал мне Миша Боде про одного своего знакомого художника. Этот художник был человеком, тяжелым в быту. Он много пил, предавался депрессии, в остальное время увлеченно творил. Иногда, лежа лицом к стене, он говорил жене, сидевшей над ним:

-- Ну, чего ты сидишь, а? Выйди на улицу-то: может, счастье свое найдешь!


У прадеда Миши Боде жил попугай. Он был огромный, зеленый, с хохолком, и умел говорить: “Здравствуй, батюшка!” Когда случился Октябрьский переворот, попугай был уже старый. Непосредственно после события он резко начал хворать, вместо “Здравствуй батюшка!” стал говорить: “Батюй, здрастюшка!”- и вскоре скончался.


Мой сын Миша (в домашнем обиходе - Мишулис) в детстве выдавал замечательные "пенки". Года в два, как только говорить научился, сидит он над книжкой, а там картинка: змея и гусь.

-- Гух - холосый, - лепечет Миша. - А змея - пахая!

-- Почему же, Мишенька, змея плохая? - спрашивает бабушка.

-- У ней попы нет!

Стоит отметить, что известного анекдота на эту тему про грузина и змею мой сын, разумеется, еще не знал.


В лесу возле нашего дома, где мы обычно гуляли с маленьким Мишенькой, было странное место: высокий бетонный забор, а за ним - какие-то парники, железные ангары - Бог знает что, одним словом. И вот трехлетний Мишулис, наслушавшийся советского телевидения, несколько раз, указывая пальчиком в том направлении, говорил убежденно:

-- Там - СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО!

-- Да нет, - объясняю я, - нет, Мишенька, советское государство - это нечто совсем другое. А это - просто парники и ангары!

На следующий день - опять вытянутый пальчик:

-- Там - парники, ангары: СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО!


В ту же пору, выходя из подъезда во двор и видя летящий самолет, Мишулис громко восклицал:

- Сизеп итить!

Гулявшие во дворе мальчишки смеялись и просили повторить. А Мишулис со временем стал еще изобретательнее. Вместо "сизеп" он стал говорить "самозеп", потом - "самоёп", а потом уже только - "самоет".


Мише года два. Он играет на балконе. И что-то подозрительно затих, не слышно его. Спрашиваю из комнаты:

-- Миша, что ты там делаешь?

В ответ:

-- Ничего ствашного...

Минут через пять захожу на балкон. Миша увлеченно катает по полу маленькую машинку.

-- Ага, - говорю, - вот ты чем занят!

Миша поднимет голову, имперским жестом вытягивает пальчик в сторону комнаты:

-- Мама, уйди туда!


Мишулису пять лет. Мы с ним идем по зимней улице. На небе видны одновременно солнце и бледная тоненькая луна. И говорит мой ребенок, воспитанный в диссидентской семье, с горькой усмешкой:

-- Хм... В ЭТОЙ СТРАНЕ даже луну днем можно видеть!


Перед школой мы с Мишулисом проходили обследование у всех врачей. Психиатр в районной поликлинике, сама с виду совершенно полоумная, отправила нас на консультацию в диспансер при больнице имени Кащенко. А сынок мой в сад не ходил, целыми днями сидел дома с бабушкой и предавался всяческим фантазиям, мечтаниям и играм с самим собой: были у него и воображаемые друзья, и звери, и даже армия. И вот заходит он в кабинет и, вместо "Здрастье!" с обаятельной улыбкой заявляет врачу:

-- А я вашу поликлинику разбомблю!

-- Да как же ты ее разбомбишь, мальчик? - спрашивает ошарашенный врач.

-- А я свою армию позову! Я - губернатор Тихого Океана!

Врач растерянно смотрит на меня:

-- Мамочка, да что же с ним делать? Это же шизофрения! Идите-ка к заведующей!

В кабинете у заведующей Мишулис повторил все слово в слово. Заведующая долго уговаривала меня положить его в психушку, но так и не уговорила.

-- Напрасно, мамочка, напрасно, - говорила заведующая. - Вы уж нам поверьте! Мы его вам успокоим!


Стоило маленькому Мишулису разозлиться на кого-нибудь, он начинал топать ногами и кричать:

- Ты плохой! Иди к вервям!!! К вервям тебя!!! (Очевидно, таким странным образом соединились у него в голове “черви”, "веревки" и выражение “к чертям”). Когда я спрашивала его, кто же, собственно, такие эти верви, Мишулис без запинки отвечал:

- Верви - это такие червяки.

- А где они живут?

- Во Франции, - все так же без запинки отвечал мой сынок.

- А что они там делают?

- Воюют. (У него все всегда воевали, и рисовал он исключительно войну и оружие.)

- Ну, хорошо, Миша, а что они едят?

- Апельсины, ковшики, землю, торты, сабли, корейку и подушки, - бойко отвечал Миша.

- А как они выглядят?

Ответ на этот вопрос всегда повергал меня в наибольшее восхищение:

-- Хорошо.


Мишулису полтора года. Он только научился как следует говорить. Раннее утро. Папа с мамой спят сном праведников. Просыпается Мишулис, встает в кроватке, опирается на барьер, перелезть через который не может, и начинает, сначала негромко, а потом все настойчивее, “закидывать удочки”.

- Щас будем вставать.... - задумчиво говорит он.

Многозначительная пауза. Однако никто из родителей не отзывается, и Миша продолжает:

- Щас встанем, наденем рубашку... Штаниши наденем, носочи наденем, ботины... Щас папа встанет, пойдем на кухню... Маме не будем мешать! (Знало, знало мое семейство, что, если не дать мне выспаться, я убить могу.)

Папа приоткрывает один глаз и тут же с ужасом снова его закрывает и делает вид, что крепко спит. В голосе Мишулиса появляются уже вполне трагические нотки:

- Папа спит, не встанет... Баба, ты не придёсь ко мне?.. Баба моя, баба...


Однажды я рассказала 14-летнему Мише, что в свое время в московских квартирах водилось много насекомых: клопов, тараканов, - и их травили средством под названием ДДТ. Миша очень смеялся, так как подумал, что это средство назвали так в честь его любимой группы под водительством Юрия Шевчука. Эту историю я рассказывала на Радио Свобода в программе Володи Тольца на тему "Что я рассказал бы своим детям о двадцатом веке".


Пятнадцатилетний Миша, прослышав о том, что Лев Гумилев, когда ему возносили хвалы, обычно отвечал: "Я-то что, вот моя мама - это да!", стал надо мной издеваться следующим образом: он к месту и не к месту повторял: "Я-то что, вот моя мама - это да!" А иногда он впадал по этому поводу в настоящую истерику и кричал: "Конечно, ты вон какой известный писатель, меня все только и знают, как сына Вероники Боде! Но ничего! Время придет - я тебя сделаю!" или: "Конечно, ты - такой гений, а на мне природа отдохнула!"


Как-то к пятнадцатилетнему Мише, одетому в рок-прикид, подошли на Арбате двое сектантов.

-- - Можно Вам задать несколько вопросов? - вкрадчиво спросили они.

-- Нельзя! - гаркнул Миша.

-- Но все-таки: скажите, в чем смысл Вашей жизни?

- Сдохнуть за рок! - отрезал мой сын, и сектанты увяли. Не на того нарвались.


Видя своего сына с приятелями: огромных, мрачных, в банданах с черепами, в кожаных куртках, цепях, в напульсниках с шипами, я каждый раз повторяю:

-- Миша, если бы ты не был моим сыном, и я встретила бы вас на улице, я бы очень испугалась!


Сцена, виденна Мишулисом. В Новоиерусалимском монастыре, куда он ездил на экскурсию, ползает на коленях пенсионер:

-- Господи! Господи! Прости меня за то, что я сорок лет назад в партию вступил! Я ведь молодой тогда был, глупый - прости ты меня, пожалуйста!


Мишулис как-то лежал в больнице. Больница была оборудована неплохо: имелся бильярд, настольный теннис, всякие прочие радости. Сосед по палате спрашивает:

-- Миш, а ты в бильярд играть умеешь?

-- Нет, не умею.

-- А в преферанс?

-- Тоже нет.

-- Ну, а в шахматы хотя бы?

-- В детстве пару раз играл.

-- Слушай, а что же ты тогда целыми днями делаешь?


Сидим компанией в гостях у прозаика Саши Плоткина. Он рассказывает такую историю, попавшую в его новый роман:

-- Еду в электричке и слышу, как два мужичка беседуют. Один говорит: "Вон, какие дачи-то роскошные! Это что же за место? Наверное, евреи тут живут?" "Нет, - говорит второй мужичок, - евреи тут не живут. Еврей - он сосну любит!"

Все присутствующие начинают помирать со смеху. И вдруг выступает родственник Плоткина, сидящий тут же:

-- Чушь собачья!

-- Что - чушь?

-- Что еврей сосну любит!

Тут все принимаются смеяться еще сильней

-- Ну, конечно, - говорит Плоткин. - Тут смешно-то не это, а то, что русские мужички так думают.

-- Все равно чушь! - не унимается родственник. - Вот у меня, например, дача в Абрамцево - и никаких сосен там нет!


Еду в электричке в Климовск. Идет по вагону молодая и красивая девушка-контролер. Подходит к старичку, сидящему рядом со мной:

-- Ваш билет!

-- Билет ей еще! - ворчит дед. - Да он, может, у меня, в рюкзаке - так я тебе за ним и полезу!

-- А ну, давай билет показывай! - кричит девушка.

-- Ишь, чего! Он у меня, может, в пальто, а пальто - в рюкзаке, не полезу! Я вообще, может, пенсионер!

-- Ну и что? - в голосе девушки появляются сварливые нотки. - Ишь, пенсионер! Пенсионеры дома сидят, чай с бубликами пьют, а не в электричках ездят! А ну давай, доставай свой билет!!!

Дед нехотя лезет в рюкзак, достает скомканное пальто, извлекает из внутреннего кармана мятый билет, показывает девушке. При этом он непрерывно ворчит и ругается.

-- Вишь ты, какой! - задумчиво говорит девушка-контролер, - Все вы такие! А я, может, замуж хочу выйти!

-- Ну и выходи, кто тебе не дает! - удивляется дед.

-- Ну да! Вон - выйди за такого, он и будет ворчать целыми днями! А я, может, замуж хочу!

Тут к разговору подключаются все соседи: пьяные работяги, ребята-омоновцы, бабы в платках, - все они начинают давать девушке советы, за кого и как лучше выходить замуж. Проверив у них у всех билеты, девушка ретируется, хохоча и крича на ходу:

- Ох, берегись, дед, а то зацелую до смерти!


Поэт Лена Фанайлова когда-то проходила институтскую практику в глухой повинции в качестве врача-терапевта. На вопрос: "Как вы себя чувствуете?" некоторые больные там отвечали: "В одной поре, доктор: то хобот ломит, то в кострец стреляет!" Под хоботом почему-то имелся в виду шейный отдел позвоночника, а под кострецом, как можно догадаться, крестец.


Лена Фанайлова однажды в разговоре со мной назвала одного нашего общего знакомого неблагодарной свиньей.

-- Лен, - сказала я. - А ты когда-нибудь видела БЛАГОДАРНУЮ СВИНЬЮ?


Лена Эрнандес, обрусевшая испанка, учившая меня когда-то танцевать фламенко, очень любила умных мужчин. Она часто повторяла фразу, которую и я впоследствии ввела в обиход:

- Интеллект у меня - эрогенная зона.


Директор Гуманитарного фонда имени Пушкина Миша Ромм некоторое время, в годы существования этого самого Гуманитарного фонда, был важной птицей. Каждый день к нему в офис приходила куча самого разного народа: просители, спонсоры, богатые меценаты. А Ромм вообще-то был человек странный, "овязанный": поэт, художник... Сидит, бывало, смотрит на всех этих спонсоров, а сам очередной стих сочиняет. И глаза такие добрые-добрые, мечтательные. Вот как-то раз сижу я на работе, и валит валом к Ромму народ. А Ромма все нет. Обещал быть в двенадцать, кое-кому и встречу назначил на это время, а вот нет его и нет. Спонсоры беспокоятся, меня спрашивают, где Миша.

-- Он, - говорю я важно, - кажется, в министерство собирался, задерживается.

В два часа приходит взмыленный Ромм.

-- Миша, - шиплю я Ромму, отведя его в сторонку, - ты что, с ума сошел? Смотри, какие важные люди тебя дожидаются! Где ж ты ходишь?

-- А мне жена сказала, - громко и радостно, на весь офис, заявляет Ромм, - "Пока всю квартиру не пропылесосишь, на работу не пойдешь!"


Когда в Гуманитарном Фонде имени Пушкина завелся первый компьютер, Миша Ромм перестал заниматься какими-либо делами. Все свободное время он посвящал отныне компьютерным играм, а иногда пытался осваивать и другие возможности компьютера. Однажды зовет Ромм нашего компьютерщика Фокина и говорит ему:

-- Знаешь, а я научился такую хитрую штуку делать! Вот смотри: видишь, файл? Вот я его сейчас сотру, а потом - тут же - восстановлю!

Фокин говорит:

-- Ты бы хоть какой-нибудь другой файл выбрал для своих экспериментов, а этот мне нужен. Уничтожишь - убью!

- Не бойся! - заявляет Ромм. Вот смотри: раз! - и нет его! А сейчас смотри: раз! и он есть... Ой, а где ж он?


Сережа Дюдюкин из фирмы "Лига", делившей с нами подвал Гуманитарного фонда в Малом Левшинском переулке, был по образованию историк, но занимался совершенно другими делами. Вот однажды разговорились мы с ним.

-- Эх, - говорит Дюдюкин, - хорошо, скоро в отпуск поеду!

-- Куда поедешь-то? - спрашиваю.

-- Вообще-то, - говорит Дюдюкин, - я в Грецию собираюсь. Два года деньги копил. Понимаешь, я же все-таки историк, а там - Беотия, Аттика, Пелопонесс... Хочется все это своими глазами увидеть. Вот только жена ругается: на двоих-то я денег не накопил, а ей обидно...

С тех пор, увидев Дюдюкина, я всякий раз спрашивала его:

-- Ну что, Сережа, скоро в Грецию-то?

-- Да уж совсем скоро, - вздыхал Дюдюкин, - две недели осталось. И три дня.

-- Ну, не горюй! Скоро все увидишь: и Беотию, и Аттику, и Пелопонесс!

Потом Дюдюкин надолго исчез. Говорили, уже в отпуске он. Ну, думаю, наконец-то: бродит, небось, по Пелопонессу. Сбылась мечта историка. Через месяц появляется, загорелый такой.

-- Ну, - говорю, - Сережа, как там Беотия, Аттика, Пелопонесс?

-- Да какое там! - мрачно отвечает Дюдюкин. - С рюкзаками до Владимира дошли и обратно вернулись.


Мой отец однажды снимал под Питером дачу, хозяин которой, Иван Иваныч, был большой оригинал. Каждую субботу он собирал у себя всех родственников. Готовиться к этому событию он начинал заблаговременно, почти за неделю. Без конца дергал жену:

-- Мань, а ты Петьке позвонила? А Марь Иванне? А Васька с женой придут?

Покупал самые лучшие продукты, самую дорогую выпивку. Жена с утра надрывалась на кухне, накрывала роскошный стол. И вот наступал долгожданный момент. Приходили гости, садились за стол, сытно ужинали, выпивали, закусывали. И тут начинался звездный час Иван Иваныча. Выход с цыганочкой.

-- Ну, что? - грозно вопрошал он, поднимаясь над столом и багровея. - Что, сидите? Ишь, рожи-то красные! Отожрались за мой счет?!! А ну пошли все вон!!!

И начинал с кулаками выгонять гостей из дома. Тут, натурально, поднимался визг и вой, пьяные Марь Иванна с Петькой и Васькой, отбиваясь от хозяйских побоев, ретировались со двора, а хозяин запевал песню. Тут были варианты.

-- Про-о-вожа-ала, руку жа-ала!!! Провожала-а! Руку жала-а!!!

Или:

-- На пози-и-и-цию девушка-а провожа-ала бойца-ааа!

Выполнив таким образом свой хозяйский долг, пьяный Иван Иваныч засыпал, усталый и довольный, а уже через два дня снова начинал собирать гостей:

-- Мань, а ты Марь Иванне позвонила? А Ваське с женой? А Петька придет?


Жил в Москве загадочный человек по кличке Командор - в середине 80-х меня знакомые пару раз водили к нему в гости. Он, прямо у себя на дому, для собственного удовольствия, выпускал огромные цветные стенгазеты разной тематики. Была, в частности, кулинарная газета. Там фигурировали следующие блюда: похоро2ны по-плотски (они же - похоро2ны по-скотски), тревожная масса. Запеканка существовала в двух ипостасях: запиханка и задыханка. Еще были разные сорта мяса, как-то: синина, барабанина и гноядина. А еще - конфеты "Радий", "Цезий" и "Раковая шейка" с периодом полураспада прямо на прилавке. Из медицинской газеты я запомнила "дерьмометр" и "кресло-кончалку".


Поехали мы с приятелем на Люберецкий рынок покупать мне подержанный автомобиль. Стоит старая-престарая “копейка”, вся гнилая, битая, десять раз перекрашенная - невооруженным глазом видно. Подходим - к нам кидается хозяин-кавказец: “Слюшяй, пакупай машин, да? Машин атличний, гаражний, вся ходовая новий, радной железо, радной краска! Ездит, как буличка!” Купленную вскоре после этого белую "четверку" мы немедленно окрестили "булочкой".


Рассказывают, что в городе Харькове была пивная с романтическим названием типа "Ветерок". И работала там женщина по имени Фыра. То есть звали ее Фира, но завсегдатаи ее называли именно так: "Фыра". У этой Фыры был потрясающих размеров бюст. И вот каждый вечер Фыра стоит, бывало, положив этот самый свой бюст на стойку бара, смотрит в пространство мечтательным пьяным взглядом и произносит вальяжно: "Пьянички! Несите кружечки!"


В издательстве, где я когда-то работала, была у нас редакторша по имени Сима - кокетливая полная женщина лет пятидесяти, полковничья жена. Как-то раз вбегает она в комнату, давясь от смеха. Рассказывает, что шла по коридору, а навстречу ей - кадровик наш по фамилии Умнов, майор в отставке. Как, спрашивает, дела, Сим? Ничего, отвечает Сима, все в порядке. А у меня плохо, говорит Умнов. Поясница разламывается, болит седалищный нерв, да еще и геморрой разыгрался... И вдруг задумался. Ничего, спрашивает, что я тебе такие вещи рассказываю? Да впрочем, чего там - ты ж наша, своя, армейская!


Культуртрегер Игорь Сид как-то раз организовывал российско-африканский конгресс. И вот звонит он известному ученому-африканисту. А ученого зовут Аполлон Борисович Давидсон. Сид говорит: "Здравствуйте, Давид Аполлонович!" А тот в ответ: "Здравствуйте, Сид! Вообще-то меня зовут Аполлон Борисович, но это не беда: хоть горшком назовите, только в печку не ставьте..." Эту последнюю фразу Сид передавал мне следующим образом: "Хоть как назовите, только в горшок не суйте..."


Поговорки жителей острова Мадагаскар:

"Каждый дурак - сын своего отца."

И еще такая вот, вполне, на мой взгляд, психоаналитическая поговорка: "Если у гагары от ныряния глаза вспухли, - значит, ей этого хотелось!"


Культуртрегеру Игорю Сиду очень нравился мой смех.

-- Как же ты чудесно смеешься! - каждый раз умилялся Сид.

-- Ну, мало ли кто хорошо смеется! - смущенно возразила я однажды.

-- Нет, что ты! - возмутился Сид. - Ведь бывают не культурологические хохотушки!


На одной литературной вечеринке одна дама танцевала с молодым поэтом. При этом они целовались. Через пять минут Сид видит, что литератор сидит в углу один, с очень обиженным видом.

- Она укусила меня за язык! - грустно ответил поэт на вопрос, что случилось.

-- Ну и что? - изумился Сид. - Просто твоя знакомая изобрела новый вид ласки - "кусилингус"!


Разговариваем по телефону с Сидом, договариваемся встречать вместе с его семейством Новый год. Он приглашает к ним, а я говорю:

-- Давайте лучше вы к нам, у нас тут лес, можно с горки покататься.

-- Ой, это сложно! - испугался Сид. - Это ж надо тогда какие-то санки с собой взять?

-- Да нет, можно и просто на заднице покататься.

-- Ну, так тогда же надо будет взять с собой задницу!


Моя подруга когда-то училась в медицинском институте. И был у нее там преподаватель, врач-хирург, большой энтузиаст своего дела. Выходя вместе с красивой длинноногой девушкой после занятий и направляясь к метро, он спрашивал ее, потирая руки: "Ну, что, в "Медкнигу"?" Она встретила бывшего преподавателя через много лет. Он отнюдь не процветал - зарплата маленькая, в стране развал... Заговорили о том, что надо бы отсюда уезжать. "Да я в конце восьмидесятых уж совсем, было, собрался уезжать, - говорит педагог, - но тут начались новые времена. И знаете, появились такие интересные ножевые ранения, что даже и уезжать стало жалко..."


Рассказывают, что в 60-е годы случилась такая история. Молодой врач-педиатр попал по распределению на Чукотку и там скоропостижно женился на красавице-чукчанке. Врача часто усылали в командировки - на оленях, на вертолетах - помогать больным детям, супруга оставалась одна. Возвращаясь, муж частенько находил записку: "ушла пить чай на такое-то стойбище". Он - на собаках, на оленях - несся очертя голову на это самое стойбище, а там, в свою очередь, находил другую записку: "ушла на другое стойбище" - а это километров за 50, снова несся туда - и находил там жену с чужим мужиком. Плакал, рыдал, упрекал, но жена плакала в ответ и не понимала, чем он, собственно, так недоволен. "Ведь при тебе я же этого не делаю, - говорила она. - А тебя так долго не было, я и пошла в гости."

На все упреки типа "Ты меня не любишь!" она отвечала: "Нет, я тебя люблю, ты хороший, ты толстый, ты добрый..." И когда муж бывал дома, она, в самом деле, себе ничего подобного не позволяла.

"А если ребенок родится - вопрошал муж. - Откуда я узнаю, от кого он!" "Как от кого? - удивлялась жена. - От тебя! Ведь ты же - мой муж!"

Так они и жили. И когда муж, промучившись года два, подал на развод, красавица-чукчанка очень плакала и никак не могла взять в толк, почему он с ней разводится. "Я хорошая жена, - говорила она в суде. - Я ему готовлю, стираю, все делаю... Почему же он не хочет со мной жить?"


В Крыму в девяностые годы развелось множество ресторанчиков, козыряющих друг перед другом разнообразием блюд, напитков и названий. Вот некоторые из них, которые я видела собственными глазами в меню в Коктебеле и Феодосии. Алкогольные коктейли "Опухоль мозга" и "Потоки грязи" (к сожалению, не помню, из чего они состояли). И еще - отбивная "Десять негритят" (с черносливом).


В городе Курске, где наш поезд стоял по дороге в Феодосию, я совершенно неожиданно была обласкана местными жительницами. Дело было так: я бродила по перрону и спрашивала у бабулек, торговавших всякой снедью, нет ли у них вареной картошки (пять минут назад моя спутница купила замечательную молодую картошечку). Первая бабуля ответила: "Нет, котенок!" Я умилилась формулировке и пошла дальше. Вторая тетенька на мой вопрос сказала: "Нет, лапочка!", а третья: "Нет, моя золотая, была, да кончилась!" Уж не знаю, в самом ли деле курянки такие душевные и ласковые, или мне просто повезло, но это было приятно.


Зарисовка, сделанная Робертом Авадяевым. По улице не торопясь, вразвалочку трусит здоровенный ротвейлер. За ним на некотором растоянии бежит хозяин, негромко, но очень злобно шипя: "Сальери, сволочь, стой!"


Знакомая рассказывала такую историю. У них на даче был сильно пьющий сосед. И вот, говорит знакомая, сидим мы как-то с друзьями в сауне, а она рядом с соседским участком, и слышим, как он на улице пьяным голосом кого-то отчитывает: "Ну, и где ты был???" В ответ - молчание. "Ну, и кто тебя просил туда ходить?" Молчание. "Нет, я тебя спрашиваю: что ты там делал? Вон, смотри, вымазался весь!" Ни звука в ответ. "Ну, и кто ты после этого?" Молчание. "Разве ты собака?!! На х.. мне нужна такая собака!!!"


У спортсменов бывают прекрасные говорящие фамилии. Прыгун в воду Олег Доброскок. Один из лучших саблистов, чемпион мира и олимпийский чемпион по фехтованию по имени Виктор Кровопусков. Бегунья Светлана Клюка. Председатель антидопингового комитета по фамилии Дурманов. Была еще английская пловчиха по фамилии Bottom, что в переводе на русский означает "дно" - все равно как если бы у русского пловца была фамилия "Топоров".


Мамина подруга, тетя Тамара, рассказывала, что у нее была знакомая чешка, говорившая по-русски, которая в компании, бывало, пела под гитару вот какую песенку:


А я спала на чердаке,

приходило пугало

(на нем штаны и ботинки)

и ко мне приставало.

А я, глюпа, неразумна,

Доверилась пугалу

и, раздевшись до рубашки,

я ложилася к нему.


Приехала я в Прагу, пришла на Радио Свобода, а там - вечеринка с шампанским. Устроились мы за маленьким столиком - несколько сотрудников русской службы - и мужчины постоянно подтаскивают шампанское на всех. В результате на нашем столике скапливается штук тридцать пустых бокалов. Подходит поздороваться американец из начальства. "О! - говорит. - А что это у вас пустых бокалов так много?" А Игорь Померанцев и отвечает: "А у нас тут гостья их Москвы: она никогда раньше не пробовала настоящего шампанского!" - и указывает на меня.


Как-то была я на стажировке в пражском офисе радио Свобода. И вот иду мимо студии, а из нее выходит только что записавший свою программу Иван Толстой - человек чрезвычайно высокий, полный и величественный. И вдруг он взмахивает руками, как крыльями и произносит басом знаменитую булгаковскую фразу: "Свободна! Невидима и свободна!"


Письмо внештатного корреспондента корреспондента Радио Свобода в одной закавказской республике, отправляющегося в отпуск, редакторам: "Дорогие коллеги! На несколько дней уезжаю в Париж, но работе это нЭ помешает".


Одна мамина подруга, будучи уже в возрасте, собралась замуж за мужчину намного моложе ее, но ни за что не хотела, чтобы он узнал, сколько ей на самом деле лет. Тогда она подделала одну цифру у себя в паспорте, убавив себе лет десять. Судьба отомстила ей жестоко и странно: через несколько лет молодой муж женился на другой, не разводясь со старой женой: он просто вытащил у матери из паспорта чистые странички и вставил в свой, вместо странички со штампом о браке. Предание умалчивает, знал он о проделке своей жены и сам отомстил ей, или не знал и стал орудием в руках остроумного рока, но факт остается фактом. Почему он не захотел просто развестись - не знаю: может, жена ему развода не давала, а может, боялся отношения выяснять...


Когда осенью 2001 года умер наш коллега по Радио Свобода Илья Дадашидзе, случилась такая история, о которой поведал мне технический директор московского бюро Илья Точкин. Рассказывал он примерно следующее: "Поехали мы на выходные с компанией в лес с палатками. В шесть утра я, поспав часа два после веселой пирушки, просыпаюсь от телефонного звонка. Звонит наш охранник: "Илья Владленович, приезжайте немедленно, сегодня ночью скончался Илья Точкин!" Ну, думаю, все, кранты, допрыгался... Однако буквально через пять минут я все понял, сел в машину и поехал на работу."


Истории, подаренные Точкиным. Надпись в зоомагазине: "Попугаи-неразлучники. 1 штука - 120 рублей". Абортарий "Мадонна". Точкин же рассказывал, что в советские времена, когда народ на еврейские праздники собирался возле синагоги: кто пляшет, кто на скрипочке пиликает, - милиция все это дело терпела-терпела, но ближе к вечеру начинала разъезжать мимо по улице в своих "канареечках" (желто-синих автомобилях), на всю округу объявляя в громкоговоритель: "Товарищи евреи, ваш праздник окончен!"


Точкин слышал: На "Радио Максимум" звучит календарь памятных дат: "В этот день в 27 году Айседоре Дункан свинтили бошку - шарфом - в тачке..."


- Точкин, у тебя собака есть?

Точкин:

- Иногда бывает...


Возле нашей дачи есть заправочная станция под названием "Прометей". (Как пошутил Леша Кузнецов, "Прометей-огненосец".) А есть еще целая сеть заправок, которая почему-то называется ОАО "Элегант".


Приехали мы на помпезный международный форум на остров Родос, отправились по старому городу пешком в местный замок на прием. Идет по узким улочкам старого города толпа человек в триста, все в вечерних туалетах, в толпе мелькают чалмы имамов и рясы священников. И вот к одному такому батюшке-миссионеру, службу несущему в жаркой мусульманской стране, пристал бродячий пес: бежит за ним и брешет. А батюшка, старенький, седенький, чисто Божий одуванчик, обернется к псу, погрозит ему пальчиком: вот, мол, ты какой проказник, ужо тебе! - пес уши прижмет, шуганется в сторону, но, стоит батюшке отвернуться - снова с лаем за ним бежит и чуть только за рясу не хватает. Причем батюшек в толпе сколько угодно - выбирай любого, так нет, ему именно этого подавай!

Народ со смеху помирает: вот, мол, он: "Диалог цивилизаций"! (именно так назывался форум), а пес, знай себе, брешет на весь старый город. Так, под брех и гогот, дотащились мы до самого замка, а там уж пса охрана отогнала.

Разгадка сей загадочной истории пришла ко мне, когда я попыталась у того батюшки взять интервью на тему "как наладить диалог цивилизаций".

"Очень просто, - ответил Божий одуванчик. - Надо сделать всех мусульман христианами. А если они не захотят, уничтожить."


В кулуарах того же форума можно было видеть дивные сценки: например, русского патриота Михаила Н. и раввина Зиновия К., мирно беседующих в холле отеля возле лифта (видимо, о судьбах России...)


Надпись на мусоровозе "ООО Престиж" - вывоз мусора".


Из историй, рассказанных Егором Яковлевым. В разгар перестройки к нему пришел брать интервью японский журналист. В числе прочего спросил, в чем разница между тоталитарным и не тоталитарным государством. И, как ни объяснял ему Яковлев, тот никак в толк не возьмет, все переспрашивает. А у Егора Владимировича над столом висел большой портрет его любимой собаки, австралийской овчарки. И наконец, отчаявшись объяснить японцу что-либо про тоталитарное государствао в обычных терминах, Яковлев сказал: "Ну, вот, смотрите: десять лет назад у меня на этом месте висел портрет Брежнева. А теперь тут что висит? Правильно! Портрет моего кобеля!"


Яковлев рассказывает. Умер какой-то очередной советский вождь. И вот к нему в кабинет приходит завхоз, чтобы снять портрет. Ставит стул на начальственный стол, лезет на все эти городушки. Яковлев ему: "Вы смотрите, осторожней, не упадите!" А тот в ответ: "Да что вы, Егор Владимирович, не беспокойтесь, я уж за тридцать лет их столько снимал!"


Яковлев отдыхал в подмосковном доме отдыха. Приехал к нему приятель. Бутылку привез, выпили, за другой пошли. Идут обратно и по очереди отхлебывают из горлышка по маленькому глоточку водки. На мостике через речку встречают местного мужичка. Тот поглядел на них и говорит: "Да что ж вы ее так мучаете-то! Допили бы быстренько, да и все!" ("Это только в России возможно такое трепетное отношение к бутылке" - комментировал Егор Владимирович".)


Сын Миша рассказывал: в начале девяностых он видел в троллейбусе двух пьяниц, один из которых любовно держал в руках бутылку водки, а другой - плод киви.

"Вот сейчас водочку выпьем, - приговаривали они, - а этой мохнатенькой закусим"...


Журналистка Вита Балон, выучившаяся в Германии на этнолога, поехала на российский Восток к шаманам. И вот едет она в рейсовом автобусе "Горноалтайск-Новосибирск", боится опоздать к поезду. Подходит к водителю и спрашивает: "Скажите, во сколько мы будем в Новосибирске?" А водитель ей отвечает довольно грубо: "Когда будем, тогда и будем: нечего загадывать!"


Отец Виты, профессор, физик-теоретик, когда-то возглавлял лабораторию в одном из одесских институтов. Потом уехал в Израиль. Постепенно перетащил туда почти всех сотрудников своей лаборатории. Занимался примерно теми же исследованиями, что и раньше. И вот, на вопрос Виты, где все-таки ему больше нравится жить и работать, он ответил так: "Да, в принципе, разницы особой нет, разве что раньше из окна лаборатории я видел сосны, а теперь - апельсиновую рощу."


Та же Вита рассказывает знакомому россиянину о своей немецкой знакомой, университетской профессорше. А тот спрашивает: - Ну, хорошо, она профессор университета, а работает-то она кем - свободный художник, что ли? И долго Вита не могла ничего понять, пока ей не объяснили, какие в России зарплаты у профессоров.


Саша Костинский, ведущий на Радио Свобода программы, посвященные Интернету и высоким технологиям, как-то в разговоре с религиозным обозревателем Яковом Кротовым обронил, что в Библии ему далеко не все близко, но особенно ему нравятся "Похождения апостолов". Кротов обещал опубликовать это высказывание на своем сайте, заметив, что жанр, пожалуй, отражен верно: авантюрный...


История, рассказанная Сашей Костинским со слов одного школьного директора: в питерскую школу для умственно-отсталых детей приходит комиссия. В зале висят портреты Путина и Матвиенко. Учительница, желая показать, на что способны дети, спрашивает самого "продвинутого": "Ванечка, кто это?" Ванечка молчит. "Неужели не помнишь?" Ванечка мучается, но вспомнить не может. "Ну, вспомни, Ванечка, ну, мы же с тобой учили!" Ванечка, радостно: "Эти дядя и тетя учились в нашей школе!"


В прямом эфире Радио Свобода - Матвей Ганапольский. Говорят о Новодворской. Звонит слушательница: "Зачем вы в эфир пускаете эту жабу?", а Матвей отвечает: "А вы сами-то в зеркало давно смотрелись?"


Карэн Агамиров вел на Радио Свобода программу "Человек имеет право". Как-то раз звонит ему слушатель и требует "Кондолизу Райс на место поставить". В чем дело? "А она мне не помогает бороться с государством!" Карэн говорит: "Я не могу воздействовать на госпожу Райс, вы обратитесь лучше к Джорджу Бушу - он ее начальник." А слушатель: "Так дайте мне тогда телефон этого самого Буша!"


Однажды я собиралась делать для Радио Свобода уличный опрос про Ленина. Узнав об этом, Карэн Агамиров расстроился. "Не связывайся ты с ним, - говорит, - такой злобный дух!" И рассказал такую историю. В начале 90-х Карэн сам по заданию редакции делал опрос про Ленина. Время было перестроечное, люди на улицах очень резко высказывались о вожде мирового пролетариата, и Карэн все это дал в эфир. А ночью снится ему Ленин: злющий такой, в кепке. И кулаком грозит: "Агамиров, - говорит, - да как же тебе не стыдно? Ты же бывший коммунист! Зачем ты собрание моих сочинений в гараж отнес? А какой опрос ты про меня сделал?!! Вот я тебе покажу!!!" Все бы ничего, если бы буквально на следующий день Карэн не разбился на машине (новеньком порше, одном из двух, имевшихся в ту пору в Москве) так, что она загорелась и сгорела дотла - сам чудом жив остался.


Карэн Агамиров рассказывал про свою тетушку из Баку. Звали ее Маргрета, была она росточка совсем малюсенького, огненно-рыжая. Много добра у нее было: что от мужа осталось, что от отца. Квартира большая, ковры роскошные, золото, антиквариат. Но тетя Маргрета ничем этим не пользовалась. Ей было жалко. Она не продавала дорогих украшений и не тратила денег на жизнь. Завтракала она у подруги, обедала у племянницы, ужинала еще у кого-то. А спала в ванной, чтобы не пачкать постельное белье. И не топтать зря ковры в комнатах. Там - в ванной - она и умерла как-то ночью. И завещания не оставила. Пришли после ее смерти бакинские менты и все растащили. А квартира отошла государству.


Однажды утром в московскую квартиру, где жил Карэн с родителями, позвонили. На пороге стоял человек с чемоданом. Он немедленно бросился обнимать маму Карена: "Ай, Нина-джан, здравствуй, дорогая! А где Володя-джан? Ай, дорогие, как я рад вас видеть!!!" Родители отвечали, что тоже рады, обнимались и целовались с гостем, устроили его со всеми удобствами, а вечером потихоньку спросили у Карэна, не знает ли он, кто это такой. Карэн не знал. Так и прожил гость неделю неопознанным. И только после его отъезда случайно выяснилось, что это бывший муж троюродной сестры кого-то из маминых подруг


Дед Карэна умер раньше бабушки, которая очень его любила. Одного только простить не могла: однажды, еще по молодости, дед завел любовницу: рыжую даму по фамилии Сорокина. Бабушка узнала об этом вот как: однажды она приготовила бадам-буру (сладкое блюдо) и дала деду с собой на работу. Дед ушел. Вскоре прибежала соседка, крича: "А твой-то - у Сорокиной сидит!" Бабушка побежала к Сорокиной, но деда там не обнаружила. В прихожей стояла его трость, а в комнате на столе - бабушкина любовно приготовленная бадам-бура. Сам же дед, как потом выяснилось, спасся бегством через окно.


Бабушка и после смерти не простила мужу эту историю. Она часто ходила к деду на могилу, носила ему газеты, которые он так любил читать при жизни. Бросала газеты на могилу: "На! Читай!" И добавляла, хлопая газетой по могиле: "А Сорокину-то я твою помню, помню!" И каждый вечер рассказывала Карэну эту историю про Сорокину, которая превратилась в нечто вроде семейной легенды: "Карэн-джан! Дай-ка, я тебе что-то расскажу!"


Карэну на мобильный звонит незнакомый мужчина: - Алло! Это Зоя Федоровна? - Нет, - отвечает Карен. - Как это "нет"?!!- возмущается мужчина.


Знакомый Карэна, шеф-повар одного из дорогих московских ресторанов, 25 лет проработал на этом поприще. На изготовление некоторых блюд он тратил по много часов. И вдруг, ни с того ни с сего, он ушел из ресторана и стал работать прорабом на стройке. Позже он так рассказывал об этом: "Я смотрю: они сидят и жрут, жирные свиньи, рожи лоснятся. А один встал и в туалет пошел. Минут через десять возвращается. И тут меня как пробило: да ведь я же восемь часов это блюдо готовил, душу вкладывал, а он его за десять минут сожрал - и в туалет пошел. И все! Весь результат моей работы! Нет, я хочу видеть результат!" До сих пор строителем работает.


Из рассказов Карэна: Некий Лысый Мишик из Армении в Москву приехал и открыл магазин - а лучше бы не открывал, потому что тут же приехали 30 родственников, поселились у него: всех корми-пои, обувай-одевай. А один из родственников, молодой человек, бил Мишика смертным боем, приговаривая: "Ты должен магазин отдать мне, панымаэшь?"


У Карэна в юности была невеста по имени Тереза. Ее отец пригласил Карэна в гости. Наливает - они вместе выпивают. А назавтра невеста и говорит: папа запретил мне с тобой встречаться, потому что ты слишком много пьешь. Потом нашел ей папа жениха из Карабаха. Поженились - и через неделю зять сломал папе челюсть, а Терезе - ребра, причем в абсолютно трезвом виде.


Рассказ Карэна. Его знакомая москвичка вышла за Борю из Карабаха. Специально искала армянина. Мотивация: они, мол, к старшим хорошо относятся, так он маму будет уважать. Боря же вместо этого тещу спустил с лестницы, да так, что она с травмой позвоночника полгода в больнице провалялась. Однако живут супруги вместе до сих пор.


Карэн вспоминал азербайджанскую частушку (ее почему-то чаще всего поют на пляжах):

Раньше жил на улице Пассажной.

Там стоит мой дом шестиэжтажный.

Если будет земелетрясение,

Мое место - в Маштагах-селении.

Ара-вай-вай, ара-вай-вай"


Был у моего свекра друг - точильщик с рынка. К примеру, Илья его звали. Выпить любил, погулять. Очень колоритный. Говорил сиплым басом. Вот однажды пришел он к нам в гости, а брат мужа поставил пластинку с колокольным звоном. И вот сидит Илья, смотрит мечтательно, а потом сипит:

-- Эх... Когда колокола звонят, мне почему-то всегда представляется, что я с чужой бабой лежу...


-- Тамара Ляленкова рассказывала про своих друзей, живших в Голландии. Был у них там дом с садом. И вот завелись в том саду какие-то чрезвычайно вредные гусеницы: они с аппетитом пожирали самые красивые цветы, и никакая отрава их не брала. Кто-то сказал тамариным друзьям, что спасение от этих вредителей только одно: существуют некие жабы, которые этими гусеницами питаются - это их любимая еда. Домовладельцы исследовали специальную литературу, провели маркетинговое исследование, выясняя, где можно таких жаб купить подешевле (они оказались очень дорогими), потом поехали за ними куда-то за границу, купили жаб, привезли, поселили в саду. Дорогостоящие жабы оказались очень красивыми: розовыми, переливчатыми - ну, просто-таки декоративными, однако гусениц есть наотрез отказались. Пришлось добывать за границей специальный жабий корм, тоже очень дорогой, кормить жаб, возить к ветеринару, если они проявляли признаки нездоровья. На цветы хозяева давно махнули рукой, их съели гусеницы. А когда семья уезжала в отпуск, приходилось оставлять ключи соседям, чтобы те кормили жаб.


Четырехлетняя Агата, дочка Тамары Ляленковой, обсуждает с мамой происшествие: птичка какнула на лобовое стекло их машины. В числе прочего, Агата сказала неодобрительно: "Вот они какают, а потом грязными попками птенцов высиживают..."


Агата увидела российский герб на ограде Царицынского парка.

-- Мама, смотри, птичка! А в лапках у нее - будильник и палка!


Смотрит Тамара на пятилетнюю Агату: большая такая выросла, - и говорит:

-- Боже мой, как быстро растут дети...

А Агата в ответ:

- Да, матери стареть не успевают...


После МГУ я работала несколько лет во Внешторгиздате. Помню издававшийся там рекламный плакат: "Кишки из Советского Союза!" (видимо, для упаковки колбас?)


В том же Внешторгиздате. Идет горбачевская антиалкогольная компания. Прибегает к редактору живописного альбома выпускающий с вытаращенными глазами и кричит:

-- У вас тут какой-то Петров-Водкин!!!

-- Да, - отвечает редактор, - есть работы этого художника.

-- А нельзя из него сделать просто Петрова? - умоляет выпускающий. - А то - как бы чего не вышло...


В те же годы главный редактор журнала "Искусство" (где в те годы работал Миша Боде) снял на стадии верстки с журнальных страниц портрет Достоевского работы Перова. Главному редактору показалось, что у Достоевского на портрете - красный нос, и он боялся, что при печати он получится еще краснее.


Рекламный щит на МКАДе:

"В России лучше нет пока

Ростагроэкспорта сырка!"

И нарисован глазированный сырок.


История, рассказанная писателем Станиславом Львовским. Два подростка в винном магазине:

"Ну, что? Один джин-тоник, второй джин-тоник, потом еще водочки - и прощай, жестокий мир!"


Мой папа, Николай Николаевич Колясин, в детстве пережил блокаду и с тех пор, до самой своей смерти, ел очень жадно и быстро. "Мне все время кажется, что надо есть скорей, а то потом не будет", - объяснял папа. И каждый раз повторялась одна и та же история. Быстро слопав все, что было, папа тяжело откидывался на стуле и говорил: "Так... Кажись, пережрал..."


Папа очень любил Александра Блока. Знал наизусть множество его стихов, собирал книги, написанные о Блоке... А дома у него хранилась реликвия: фаянсовая ручка от унитаза из квартиры Блока, попавшая к папе каким-то чудесным образом. Она лежала в специальной красивой коробочке, на синем бархате, и вынималась оттуда только по очень торжественным случаям. Когда я увидела все это в первый раз, со мной случился припадок истерического смеха. Папа же никак не мог понять, что меня так рассмешило, и все повторял: "Странный ты человек... Ведь сам Блок держался!"


Папа работал начальником крупного телефонного узла. Был, что называется, технарём, но всегда интересовался искусством и много знал интересного. Как-то раз он пришел в гости к своему другу-профессору, а у того заезжая американка сидит. Разговорились: про театр, про поэзию, про архитектуру. Американка и говорит:

-- О! Николай! С вами так интересно, вы столько всего знаете! А кем вы работаете?

А Николай - личность засекреченная, ему вообще-то с иностранцами водиться не очень можно, а говорить, кто он - и совсем уж никак не положено. Друг-профессор решил прийти ему на помощь:

-- А он, - говорит, - по специальности - х.еплёт.

-- О! А что это есть такое? - заинтересовалась американка.

-- Ну, вот ты знаешь мужской половой член?

-- О, да! Да! - слишком даже радостно закивала американка.

-- Так вот: берутся три штуки и заплетаются в косичку.

Последовала пауза. Затем женщина спросила:

-- А ... зачем это нужно?

-- А мы сами не знаем, - ответил профессор. - Но плетём!


От папы в наследство мне досталась памятная медаль, подаренная ему к 50-летию. Весит она килограмма два, в диаметре составляет сантиметров пятнадцать. У нее красная бархатная серединка с огромной цифрой 50, а по кругу золотыми буквами - надпись: "Николаю Николаевичу от друзей-сантехников".


У отца на даче была бабка-сторожиха, которая в подпитии любила исполнять такую частушку:

Эх, милка моя,

Шевелилка моя,

Шевелись, пока работает

Машинка моя!


Мысль о бренности всего земного.

Увидела ветхого деда: он выходил из трамвая, с трудом передвигая. И подумала: а ведь не исключено, что лет двадцать назад этот дед был ого-го каким мачо: пил, лупил по пьянке жену, да еще и изменял ей, поди, с какой-нибудь Марьей Иванной... А что теперь?


Человек с азиатской фамилией насиловал в парке 5-7-летних девочек. Его поймали, показывают в криминальной хронике. Появляется на экране этакая уголовная рожа и говорит с трудом: "А я ... это... - нэ хотэль, да?"


Автомобильные байки от писателя Александра Иличевского:


Я поздно вечером выехал на площадь перед ЦДСА (Центральным домом Советской армии). Это очень такая большая площадь. Там очень удобно ловить водителей на предмет алкогольного дознания. И вот стоит очередь к женщине, которая сидит в "скорой помощи". И я наблюдаю картинку, как очередная машина останавливается, очень неспешно, чуть вдалеке. Оттуда выходит мужчина, достает сначала ключи от автомобиля, достает из кармана пиджака бутылку коньяка, допивает ее, выбрасывает, она разбивается, он закрывает машину и уходит в подворотню.


История, которая произошла в студенческую мою молодость в городе Долгопрудном. Там есть такой замечательный, удаленный район Гранитный. И вот компания приятелей сидит и выпивает. Дело близится уже к 2 часам ночи, и нужно бежать за очередной порцией выпивки. В начале 90-х годов в городе Долгопрудном выпивка продавалась только на площади возле станции. Чтобы добраться от Гранитного до этой станции, нужно было воспользоваться каким-то транспортом. Ближайший транспорт был в виде инвалидной машины отца одного из замечательных приятелей, которые участвовали в этой выпивке. Вот они все садятся в эту инвалидную машину. Зима. Неподалеку от станции их тормозит ДПС. Машина очень нехотя останавливается метров в 40. Оттуда пытается выйти молодой человек, падает на корточки и слышит от гаишника следующий возглас "Товарищ инвалид, езжайте, ехжайте!"


А третья история была не со мной, но тоже довольно честная. Человек едет выпивши. Все стекла запотевшие. Холод ужасный. Его останавливает гаишник. Он - что делать? И приходит к следующему решению. Он опускает окно, гаишник нагибается к нему, чтобы понюхать и встречает реплику: "Почему пьешь на посту, скотина?" "Так, холодно же!", - отвечает гаишник. Окно закрывается, движение продолжается.


В редакции московской англоязычной газеты, где работала моя итальянская подруга Франческа Мереу, ночью случился небольшой пожар: какая-то проводка, что ли, загорелась. Все довольно быстро потушили. Однако ночному сторожу, в прошлом советскому инженеру, пришлось все-таки писать по этому поводу объяснительную записку. Он подробно описал происшествие. Одна из его фраз выглядела так: "Сам я в это время находился в энергосберегающем режиме, то есть дремал."


В Праге есть кабачок, который называется “U pi~duha” (по-русски звучит "У пиждуха". На мои настойчивые и даже тревожные вопросы, что это значит, мои друзья-пражане отвечали: "Ничего." Кстати, словосочетание "поднять флаг" звучит по-чешски как "взтычить влайку". А маленький речной катамаранчик называется "шлепадло".


А название известной книги "Унесенные ветром" по-хорватски пишется: “Prohujalo z vihorom”, что звучит как "Прохуяло з вихором".


Случилась в Москве некая научная конференция. И случилось мне освещать ее в прессе. Встретилась с организаторами, которые сообщили мне много интересного, в частности, что приезжал на эту конференцию польский ученый по имени Весмир Помойка. Мои друзья потом смеялись, что это хорошее имя для эколога. Но господин Помойка, кажется, трудился на ниве гуманитарных наук.


Мой коллега по Радио Свобода Андрей Шарый рассказывал историю одной своей знакомой, молодой и красивой украинской девушки. Она была пышная ясноглазая блондинка, вся такая милая и уютная. И вот нашла она свою судьбу - собралась замуж за французского бизнесмена, симпатичного и весьма обеспеченного. И как-то совершенно ясно было, рассказывал Андрей, что эта девушка родилась и выросла, и вообще, все в своей жизни делала только с одной целью - встретить этого самого француза и выйти за него замуж. И вот, прямо накануне свадьбы, встречает Андрей эту девушку и спрашивает, как дела. "Ах, Андрюша, - отвечает девушка. - Я всю ночь сегодня не спала." "Почему?" - удивляется Шарый. "От счастья!" - с тихим вздохом сказала девушка.


Другая знакомая приехала к Андрею в Прагу вместе со своим женатым любовником. Они находились в лучшей, романтической поре любви. Только что любимый подарил женщине бриллианты. И вот сидят они у камина и мечтают. "А что, если нам с тобой поехать на будущий год отдыхать в Турцию? - спрашивает любимый. - "О, это было бы так прекрасно!" - тает от счастья любимая. - И взять с собой твою дочку?" - продолжает мужчина. "А это вообще было бы замечательно!" - улыбается женщина. И вдруг, выдержав паузу, спрашивает робко: "А что потом?" "А потом... суп с котом!" - довольно резко отвечает возлюбленный. "И вот именно суп с котом потом и получился!" - смеялся Андрей.


Однажды Андрей редактировал материал внештатного корреспондента, в котором речь шла сразу о двух событиях, но неким образом связанных между собой. К примеру, в Чечне боевики захватили заложника, а в Москве прошла пресс-конференция по близкой теме. Корреспондент же писал сначала об одном событии, а потом о другом, без всякого перехода. Андрей сказал, что хорошо бы этак тонко показать в тексте, что эти два события связаны. Корреспондент переписал текст, но добавил в него, однако, совсем немного. Текст стал выглядеть примерно так: "В Чечне боевики захватили заложника. А между тем, в Москве прошла пресс-конференция..."


История, рассказанная Андреем Шарым для иллюстрации известного изречения о том, что у каждого свои проблемы: у кого щи пустые, у кого жемчуг мелкий. В середине девяностых, отправившись работать в Хорватию, жили мы, мягко говоря, небогато, - рассказывал Андрей. - Бывали дни, когда на обед бывала у нас с женой одна порция салата, которую мы по-братски делили. И вдруг звонит жена одного нашего друга, очень богатого, и со слезами жалуется, что решила разводиться с мужем, потому как он, дурак, задумал прямо в доме, в гостиной, поставить старинный фонтан из каррарского мрамора. "Это ж надо такое придумать! - возмущалась несчастная женщина. - В дом, в гостиную, такую махину ставить! Нет, чтобы во дворе - ведь я ж его по-хорошему просила!". Фонтан все же поставили в гостиной, а развелись супруги через несколько лет, когда хозяин дома полюбил свою секретаршу.


Богатые друзья Андрея Шарого завели декоративную филиппинскую свинью, которую назвали Jambon (в переводе с французского - "ветчина"). Жамбон оказался шкодливым шустрым животным, не желал существовать в специально отведенной для него комнатке (а свои естественные надобности отправлял по всему дому) и дружить с другим домашним любимцем - огромным ротвейлером Ромой. Судьба Жамбона сложилась трагически: через несколько месяцев измученные его капризами хозяева, пряча глаза, сообщали, что отдали его "на хорошую ферму"...


Один молодой человек познакомился в одном кафе с одной симпатичной провинцальной девушкой. Она тут же подарила ему ночь любви. Утром, прощаясь, девушка сказала: "Спасибо, дорогой, мне ни с кем и никогда не было так хорошо, как с тобой". Потом задумалась и добавила: "Разве что еще только с Костей".


В киоске у станции метро торгуют подержанными мобильными телефонами.

-- А почему такие дешевые? - спрашивает клиент.

-- Так пижженные! - отвечает продавец.


Одна моя подруга, талантливая молодая художница, считала себя человеком очень несчастным. И все ее таковой считали. Творчество ее мало кто понимал. Галеристы выставляли ее неохотно. С тремя мужьями она развелась. С очередным любимым человеком отношения не складываются. Денег нет. Не то чтобы она жаловалась, просто все это знали и очень ее жалели. И вот пришла она как-то ко мне в гости. И как раз очередная неприятность с ней приключилась, о которой она мне и рассказывала. А на столе лежала брошюра, врученная мне у метро какими-то сектантами. Вхожу я в комнату и вижу, что подруга моя держит в руках это брошюру. На первой странице крупным шрифтом написано: "Бог любит вас! У него есть замечательный замысел по поводу вашей жизни!" И вот вижу я, что моя подруга, вытаращив глаза, тычет указательным пальцем в эту фразу и стонет с совершенно неподражаемой интонацией: "Хо-оооооо!!!!????"


Однажды летом, временно оставшись без работы, я некоторое время "бомбила" на машине. И вот как-то раз останавливает меня мужчина. Садится. И вдруг:

-- Ой, - говорит, - как неудобно! Дэвушка!

- Ну и что же, что девушка?

-- Да я, - говорит, - девочек хотел поехать "снимать".

-- Ну и поехали! - говорю я.

Договорились о цене, поехали. Выяснилось, что он - грузин. Только вот девочек в ту ночь с московских улиц словно ветром сдуло - не было нигде ни одной.

-- Вот тут еще вчера такие симпатичные соотечественницы стояли! - сокрушается грузин. - А вон на том углу - хохлушки очень даже ничего! А теперь, вайме! - вообще никого!

Поездили мы, поездили, стало ему это дело надоедать.

-- А давайте, говорит, дэвушка, пойдем со мной вон в тот ресторан?

-- Нет, - отвечаю. - Меня дома ждут.

-- Тогда, - говорит он. - Отвезите-ка вы меня на Коровинское шоссе. Сегодня - день Святой Марии: поеду к своей подруге.

-- А если ее дома не окажется? - удивляюсь я.

-- Тогда к соседке пойду! - решительно заявляет грузин.


Один мой приятель ехал на машине. Выезжает он из тоннеля, и его тормозит гаишник.

-- Гражданин такой-то, - говорит он злорадно, проверив документы. - Фары надо зажигать, когда в туннель въезжаете!

А приятель мой стал придуриваться.

-- Дык... Это... Командир... - Председатель-то электричество экономить велит! - начал он, по-волжски "окая".

-- Какой еще председатель?! - обалдел милиционер.

-- Дык... У нас в коровник-то когда заезжаешь - коровы-то голодные, глаза горят, всё видно!

-- Какие коровы... Мужик, ты, вообще, откуда?

-- А ты, командир, сам смотри! - и приятель протянул гаишнику паспорт. А там написано: "Родился в деревне Углы Воронежской области".

Посмотрел гаишник, посмотрел:

- Езжай, - говорит. - Хрен с тобой!


Живя в Нью-Йорке, я любила посещать Музей современного искусства, где, к тому же, по определенным дням показывали хорошие фильмы. И вот как-то поздним вечером, после кино, возвращаюсь я домой, и решила пройти через Централ-Парк, совершенно забыв о его дурной славе: про всяческих маньяков и убийц, которые там водятся по ночам, судя по страшным слухам. Шла я, шла, и заблудилась. Совершенно не понимаю, где выход. И вдруг сзади - шаги. Я быстрее пошла - и шаги ускорились, я бежать - и человек сзади побежал. Оборачиваюсь: здоровенный негр за мной бежит и что-то кричит по-английски, а я не понимаю, что. Я бегу уже изо всех сил - и показалось мне, что выход впереди замаячил. И негр бежит, кричит, руками размахивает... Добежала, а выход закрыт. Негр сзади топает. Я остановилась, обреченно повернулась назад и встретила потенциального убийцу и насильника лицом к лицу. А он подбегает, запыхавшись, и говорит: "Выход - не здесь, он - во-о-он там!" Да еще и проводил меня до выхода.


Марина Кулакова, поэт из Нижнего Новгорода, рассказывала такую историю. На даче у ее сестры каждое лето ласточки вили гнезда над крыльцом. А у сестры был кон Боня - огненно-рыжий и очень хищный. И каждый год он съедал у ласточек всех птенцов. А ласточки на будущий год все равно прилетали и вили гнезда на том же месте. "Так и хочется сказать, - говорила Марина: - "Ласточки, доколе ж вы будете это терпеть?!" И я представила себе, как летят ласточки весной из теплых краев и думают: "Эх, блин, опять ведь Боня всех птенцов сожрёт к чертовой матери! Прямо хоть не выводи их совсем! А с другой стороны, место хорошее, да и привыкли мы там... Может, пронесет?"


Девятилетний Тимоти, сын моей американской подруги Ксюши, впервые приехал в Москву. Повела его мама на Красную площадь, потом - в Александровский сад. Внимание Тимми привлек вечный огонь. Он спросил: а что, это он все время так горит? Мама говорит: да, в память о погибших во Второй мировой войне. В таком случае, заметил Тимми, он мог бы быть хотя бы поменьше - ведь это очень неразумное расходование природных ресурсов!


Городской парк в Киеве, "Мост любви", где все пишут всякие хорошие слова о своих любимых. Надпись: "Люда, ты - лудшая!"


Когда мне было лет пять, у меня была куча игрушечных зверей (в куклы я не любила играть). И вот как-то раз в чем-то я провинилась, и бабушка меня отчитывает:

-- Вива, ну как же так можно? Где же твоя совесть?

А Вива отвечает:

-- А у меня такого зверя нет!


Наблюдение одного моего знакомого по поводу объявлений о знакомствах в российских изданиях: "Женщины обычно пишут: "гарантирую любовь и преданность", а мужчины: "гарантирую здоровье и анонимность".


В нью-йоркской русской газете я обнаружила такое объявление: "Ищу женщину: добрую, душевную, умную. Красивой и счастливой сделаю сам."


Священник Яков Кротов ведет на Радио Свобода программу "С христианской точки зрения". В прямой эфир звонит слушатель и говорит: "Что ж вы так советскую власть грязью поливаете, а еще священник! Вы же должны всех прощать, никого не осуждать!" Кротов в ответ: "Хм... Ладно, я прощаю советскую власть!"


Пришла я в гости к священнику Якову Кротову и говорю его жене: "Ирочка, какой у тебя прелестный белый летний плащик в прихожей висит!" А Ира в ответ: "Это Яшина летняя ряса..."


Приехали мы с семейством Кротовых в Волоколамск и решили посетить тамошний кремль. Купили билеты. А кассирша нам:

-- А у нас еще колокольня имеется. Но туда вход - за отдельную плату.

Мы спрашиваем: - А нельзя ли корреспондентам Радио Свобода проникнуть на колокольню бесплатно?

- Нет, - строго отвечает кассирша. - Колокольня у нас - на коммерческой основе.


Вопрос из кроссворда в газете "Версия" (в августе 2007 года): "Отравлен в Лондоне полонием..." - кто такой?


Лиля Пальвелева, моя коллега по Радио Свобода, пошла на брифинг в Кремль. Проходя мимо конюшен президентского полка, подивилась некоторым лошадиным именам. Одного коня звали Хохотун, другого - Визажист. "Я даже специально заглянула в стойло, чтобы посмотреть, не отличается ли этот конь чем-нибудь от других, - рассказывала Лиля, - например, сексуальной ориентацией, но конь и выглядел, и вел себя в точности так же, как и все остальные."


Кинорежиссер Таня Деткина говорила: "Если в начале индийского фильма на стене висит ружье, то в конце оно будет петь и танцевать".


Один мой знакомый, москвич, много лет живший в деревне и проникшийся вполне деревенским бытом и нравами, имел довольно своеобразную речь. Некоторые слова он сам изобретал, а некоторые путал, но получались замечательные гибриды. Говорил, например, что он - "трудоболик". "А этот мужик из Волоколомска, - говорил он, - он там ментует." Кошка у него "когтюет". А одна знакомая - "проститутничает". Он предлагал также отделять "семена от плевера" и "огнивцев от козлевищ".


Истории со Смоленского фестиваля современного искусства, имевшего место в 1992 году.


-- До поздней ночи в номер к двум московским поэтессам ломится пьяный литератор, предлагая свою любовь. Девушки заперлись изнутри и не отвечают. Наконец все стихает: видимо, пьяный гений ушел спать. И вдруг, минут через десять - снова стук в дверь. Одна из поэтесс со всей силы швыряет в дверь ботинком и орет: "Пошел на ...!!!"

На следующий день за завтраком к поэтессам подходит организатор фестиваля: солидный, уважаемый человек, и говорит смущенно: "А я заходил к вам вчера - хотел в ночной клуб позвать, да вы что-то меня так далеко послали..."


2. В одной компании оказались известная феминистка и рок-певица Рада. После очередного резкого высказывания пьяной Рады, феминистка обращается к ней:

-- Скажите, а вы - тоже феминистка?

Рада:

- Не-а... Я мужиков люблю!


Кафе на Новорижской трассе. Название: "Шашлыки у Гамлета".


Сижу как-то летом дома. Вдруг в окно влезает мужик незнакомый (а квартира у меня на 13 этаже) и говорит:

-- Ну, где у вас тут протечки-то?

Я, конечно, поняла, что это альпинист, который уже несколько дней болтается на тросе по стене нашего дома и замазывает текущие швы. Но все равно было как-то не по себе.

Дяденька подробно выспросил у меня все про протечки, а потом удалился тем же путем, через окно, на прощание сказав многозначительно:

- Еще увидимся...


Знакомый священник, отец Евгений, рассказывал, что как-то раз оказался в Праге и, гуляя по городу в церковном облачении, познакомился с русскими туристами и выпивал с ними. Потом пошел дальше, выпить еще хочется, а денег мало. Вдруг видит - монастырь католический. Дай, думает, зайду. И постучался. Открывает монах: что, говорит, вам угодно? А отец Евгений: я, говорит, в чужом городе заплутал, устал и очень пить хочу: не дадите ли попить? - Хорошо. А что вы хотите попить? - спрашивает монах. - Если можно, водочки... - застенчиво попросил отец Евгений. Самое трогательное, что монах таки вынес ему водки.


Не подскажете, как пройти на Orchard Beach? (название пляжа)

Добро пожаловать!

-Дайте-как мне ключ на минутку!


- О, огромное, огромное вам спасибо!

- на здоровье! (Дословно: “Наслаждайтесь!”)

Дорогие женщины! Унитаз плохо работает, поэтому, когда спускаете воду, следите, чтобы ваши экскременты (дословно: “дела” или “бизнес”) были действительно спущены!”

Змеиные детки. По 35 долларов.

- Невероятно! - Ничего невероятного. Это Нью-Йорк.

С днем Святого Валентина!” “С днем Святого Патрика!”

- Прошу прощения, мэм, могу я узнать, откуда вы родом? - Я из Москвы. - Невероятно! Но у вас же совершенно не русский акцент!

У нас в России тоже нет-нет да и услышишь какую-нибудь увеселительную фразу вроде следующей: "Вам же русским языком говорят: все дело в маркетинге!" (Классический пример заимствования иностранного слова вместе с реалией, которую оно обозначает.)


1


161