# Соло на пентиуме

Вероника Боде

Записные книжки

СОЛО НА ПЕНТИУМЕ


В редакции популярной телепрограммы висит объявление: "Всем корреспондентам строжайше запрещается: задавать глумливые вопросы радостным голосом, если снимается трагическая история!!! Кроме того, запрещается издеваться над всеми убитыми, застреленными, сгоревшими, утонувшими, разбившимися, задохнувшимися!!!"


Шеф-редактора программы "Сегоднячко" звали Вероника Люксембург. Звонит в редакцию телезритель. Редактор снимает трубку.

- Будьте любезны Розу Люксембург!

- Она умерла, - невозмутимо отвечает редактор.

- Телезритель очень удивлен:

- Да? А когда?

- Лет сто назад, - еще более невозмутимо отвечает редактор.

- А кто же у вас тогда шеф-редактор?

-- Вероника Люксембург.


Работая редактором в программе "Сегоднячко", я целыми днями отсматривала сводки информационных агентств. Иной раз попадались удивительные "перлы". Например, однажды мне встретилась заметка, в которой рассказывалось о том, как материальная помощь в виде копченых кур, оказанная каким-то бизнесменом, так и не дошла до адресатов - детдомовских детей - вместо этого кур по ошибке отправили в ближайшую воинскую часть. Однако заглавие заметки было весьма двусмысленным: "Солдаты вместо детей съели копченых кур."


Чисто телевизионный ляп. На телевидении есть такое правило: если в закадровом тексте говорится о каком-то предмете или человеке, желательно, чтобы все это было показано в кадре.

В гостях у телепрограммы - специалист по автомобильному делу. Двое ведущих, стоя рядом в кадре, с умным видом задают ему вопросы. На один из вопросов гость отвечает:

-- Ну, вы же знаете: говорят, что в России - три главных беды. Первая - это плохие дороги. Вторая - это дураки. И третья - это дураки на дорогах.

На слове "дураки" камера крупным планом берет обоих ведущих.


Один начальник творческого коллектива долго и со вкусом ругал своих подчиненных за то, что они якобы необразованные, тупые, инертные. Вот то ли дело - в других местах! В сердцах он произнес такую фразу: "Ведь бывает же, б.ядь, творческое горение, на х.й!"


В престижной частной московской гимназии идет родительское собрание. Учительница жалуется, что некий Вадик на уроках очень сильно ругается матом. Встает мама Вадика, упакованная в фирменные шмотки дама с дорогим макияжем:

-- Ну товарищ педагог, ну е. вашу мать, как же вы не понимаете, на х.й: он же маленький, б.ядь! Вот я - взрослый человек, на х.й, я могу сдержаться, а он-то, б.ядь, не может, он же маленький, е. вашу мать!


Мы с моим американским мужем, художником Сережей С., сидим и мечтаем, что мы купили бы, если бы выиграли в лотерею миллион долларов.

-- Первым делом, конечно, дом, - говорит Сережка.

-- Два дома, - поправляю я, - один в Нью-Йорке, а другой во Флориде.

-- Да. А еще купили бы мы по машине: тебе - красный "ягуар", мне - джип.

-- Точно. А еще - яхту купили бы, да? И вертолет маленький - на работу летать, а то в городе такие траффики... Купили бы мы с тобой вертолет?

-- Конечно! Ну, а еще что мы купили бы?

Я в задумчивости.

Сережка помолчал и говорит мечтательно:

-- Пожрать бы купили...


Звонит Сережа из Нью-Йорка. Не виделись мы года полтора к тому времени. А чем, спрашиваю, ты там зарабатываешь? А он: "Да по-разному. Когда стенки под мрамор рисую, а то, если кому надо, рисую ангелов на продажу. Знаешь, какие у меня ангелы замечательные? Как живые!"


Хозяин русского магазина в Квинсе, бухарский еврей по имени Изя, прослышав, что я никак не могу устроиться на работу, принял в моей судьбе горячее участие. "Пайдешь тры квартал налево, увидишь ресторан, спросишь Йосика, скажешь, от Изи, там официантки нужны!" - говорил мне Изя, и я покорно шла, но ни в одном из указанных Изей мест меня на работу не взяли. После очередного неудачного похода я снова пришла к Изе.

- А ОН работает? - грозно спросил Изя, имея в виду, очевидно, моего мужа.

- Да, работает.

- Ну, тэбэ хватит! - успокоил меня Изя.


В поезде нью-йоркского сабвея, направляющегося с Брайтона в центр города, едут две русские старушки-эмигрантки. Одна говорит другой:

- А у меня новый грейпфрут!

Другая молчит.

Та опять:

- А у меня новый грейпфрут!

Вторая старушка, с сердцем:

- Сколько раз тебе повторять: не грейпфрут, а бойфренд!


Одна моя знакомая эмигрантка работала парикмахером в небольшом нью-йоркском салоне. В России она получила два высших образования, занимала престижные должности, а тут - стрижка да краска, двое детей, муж сидит на шее, да еще свекровь из Москвы выписал. Тем не менее, она всегда с глубоким убеждением говорила: "И все-таки тамошняя жизнь по сравнению со здешней -- просто мышиная возня, и больше ничего!"


У моей русской подруги, живущей в Нью-Джерси, за пятнадцать лет жизни вне родины появился сильный американский акцент. Муж у нее был кубинец, дети - билингвы, говорящие по-испански и по-английски. В общем, по-русски ей разговаривать было не с кем. Однажды я ее спросила:

- Слушай, а на каком языке ты думаешь?

Подруга надолго задумалась, потом сказала:

-- О делах и о работе я думаю по-английски. О своей семье я думаю по-испански. А о своих родственниках, оставшихся в России, я думаю по-русски.


У одного моего русского знакомого в Нью-Йорке были специальные “вэлферные штаны”. (Вэлфер - это государственное пособие для малоимущих. Но, чтобы его получать, каждый месяц приходится подтверждать свое тяжелое материальное положение.) Так вот, каждый раз, отправляясь в вэлферную комиссию, парень надевал эти самые “вэлферные штаны”: потертые джинсы безобразной формы. Жена ему говорила: “Выкинь ты их, видеть тебя в них не могу! Давай я тебе на толкучке за доллар куплю другие, пусть старые и рваные, но хоть нормальной формы!” “Нет, - отвечал супруг, осматривая себя в зеркале придирчивым взглядом, - не надо, - а то слишком уж я хорошо сложен, в других штанах это будет заметно!” Кроме того, идя в комиссию, этот мой знакомый снимал с шеи крест - эмигрировал-то он по еврейской линии...


Объявление в русской нью-йоркской газете: "В амбулетную компанию требуется драйвер с лайсенсом штата Нью-Йорк." (Перевод: "в компанию скорой помощи требуется водитель с правами, выданными в штате Нью-Йорк".)


Один мой знакомый пришел в финансовое управление одного из районов Праги, где нужную ему справку заверяла редкой красоты и аппетитности молодая чиновница: стройная, розовая, золотоволосая. Подпись на справке гласила: Златуше Ружичкова. (это означает что-то вроде "Золотце Розочкина".)


На подмосковном пляже я познакомилась с двумя "хозяевами жизни": крупными чиновниками одного силового ведомства. Мужички сидели рядом с огромным "джипом" и дули пятую бутылку сухого. Они с удовольствием рассказывали о своей нелегкой жизни. "Плохо живем. Машины прячем, квартиры прячем: на родственников записываем. На работу вообще приходится на "шестерках" да на "девятках" ездить. В общем, тяжко. Собачья жизнь!" При этом мужички слушали патриотические песни и то и дело приговаривали: "Болит душа-то за Россию, ох, болит!"


Одна моя знакомая по пьянке переспала с мужем своей подруги, а та впоследствии об этом узнала, но не обиделась. Как-то я спросила, обсуждали ли они когда-нибудь это событие.

-- Нет, - ответила моя знакомая, - мы такие разговоры считаем дурным тоном.


Нищенка в метро:

-- Люди добрые! Вы простите, что к вам обращаюсь, такая молодая!


На улицах с некоторых пор расставили таблички с надписью: "Московские тепловые сети. При парении звонить по такому-то телефону."


У нас в доме, возле мусоропровода, висит объявление: "Граждане жильцы! Подметайте за собой мусор! Уборщица вам не лакей!"


Вывеска в подмосковном городе Климовске: "Мясной магазин "МАРИЯ".


Проезжая по Осташковскому шоссе, я видела две вывески на французский манер: ресторан "Кот Дазур" (именно так!) и ОАО "ИВР" (что по-французски означает "пьяный").


Подруга рассказывала, что в Париже видела контору ритуальных услуг с многообещающим названием "Будущее".


На Ленинградском проспекте, возле метро "Сокол" есть продуктовый магазинчик. Фирма, которая его держит, называется "ОАО ЛЕНВОР".


Вывеска в провинциальном городе: "ГАЛЕРЕЯ САНТЕХНИКИ".


В городе-герое Севастополе празднуют день военно-морского флота. На море идет парад. А я еду в такси по центральной улице. Впереди вижу две растяжки. Первая: "Слава героям-морякам!" Вторая: "Кафель-плитка. Быстрые кухни!"


Поэт Леша Зайцев говаривал: "Многое, конечно, можно в этой жизни у нас отнять, но есть все-таки и неотъемлемые вещи. Вот нельзя, например, отнять рот, которым водку пьешь..."


История, рассказанная Зайцевым. В поздние советские времена поехали писатели и художники Леша Зайцев и Андрей Саломатов в Казахстан ильичей рисовать для местных клубов. Идут степью, а навстречу казахский мальчик несет суслика.

-- Мальчик, зачем тебе суслик? - спрашивает Дрюша Саломатов.

Мальчик в ответ:

-- А я его сейчас бензином оболью и подожгу - вот смешно будет!

-- Слушай, мальчик, - говорит Дрюша. - Отдай мне этого суслика. А я тебе за это дам кисточку.

Мальчик обрадовался, схватил кисточку, а суслика друзья понесли домой. Вскоре рисовать ильичей стало нечем, потому что милосердный Дрюша все кисточки променял на обреченных страшной смерти сусликов.. А жили художники в каком-то зернохранилище, суслики там разбежались, расплодились и стали радостно пожирать зерно. Кроме всего прочего, на рассвете они пронзительно свистели, не давая друзьям спать, а те поливали сусликов из чайника холодной водой, чтобы они не свистели, но это не помогало. Пришлось уезжать, не доделав работы...


Итальянские стихи Леши Зайцева:


Я поеду в Геную,

Я поеду в Падую.

Что хочу надену я,

Где хочу, попадаю.


Стихи Леши Зайцева на историческую тему:


Кричали мы, как чайки,

В подвалах чрезвычайки.


В редакции литературного журнала - день выдачи гонораров.

-- Вы кто? - спрашивает бухгалтер очередного посетителя.

-- Я - Богоявленский.

-- А это фамилия или псевдоним?

-- Псевдоним.

-- А фамилия ваша как?

-- Фунтиков.

-- А вы кто?

-- Орлов.

-- Это псевдоним?

-- Да. А фамилия - Букашкин.

-- А я - Рабинович.

-- А это фамилия или псевдоним?

-- Псевдоним.

Бухгалтер поднимает на посетителя удивленные глаза:

-- Господи, да если у вас такой псевдоним, то какая же должна быть фамилия?!!


Художник Митя Канторов как-то задумал устроить у себя в мастерской большой весенний бал. Долго мы с ним перезванивались, составляли программу, приглашали разных людей. Накануне бала звонит мне Канторов:

-- Слушай, ты знаешь, оказывается у меня в мастерской так грязно! Ты не могла бы приехать завтра пораньше - полы помыть?

Я так и онемела.

-- Нет, - говорю, обретя дар речи. - Не могла бы. Найди какую-нибудь тетю Машу, заплати ей десятку - она тебе не только полы, но и потолки помоет.

-- А ты почему не можешь?

-- Да как тебе сказать... Времени нет. Сил. Здоровья. А главное, желания. Зато есть у меня для тебя хорошая новость. Я пригласила на бал известного психоаналитика Каринэ Гюльазизову. Она очень занятой человек, но идея бала ей так понравилась, что он обещала прийти.

-- Вот здорово! - обрадовался Канторов. - Так может, она и полы помоет?


Звонит мне как-то художник Митя Канторов. В трубке - шорохи, треск, ничего не слышно.

-- Что? - кричу я. - Кто это? Говорите громче!!!

-- Я это, я, Митя!!! - кричит Митя. - Я тебя тоже не слышу, так что кричи изо всех сил!

-- Не могу я кричать, у меня и так голос сорван, - отвечаю я. - А что у тебя с телефоном?

-- Не знаю. На прошлой вечеринке его Сид уронил.

-- Так купи себе новый! Или этот почини!

-- Не могу! - кричит Канторов.

-- Почему? - кричу я.

-- Потому что я - художник!

-- Ну и что же, что художник?

-- А то, что некогда мне такой ерундой заниматься! - говорит Канторов, и в голосе его при этом появляется металл. -Так что кричи громче.


Как-то раз мама мне говорит:

-- Одна моя знакомая подрабатывает: вяжет гетры для балерин Большого театра. По доллару за каждый гетр платят!

-- Ну, - говорю, - хорошо.

-- Может, и мне заняться?

-- Займись. Да вот только гетров-то, наверное, все-таки ограниченное количество требуется?

-- Ну, почему? - говорит мама. - Балерин-то - миллион! И у каждой - по две ноги!

Большой театр глазами Валерии Николаевны Епифанской...


Сидим с мамой на даче, на террасе. На улице зачирикали птички.

Мама вдруг как подхватится:

-- Я вот вам сейчас почирикаю!!!

-- Мам, да ты что? - говорю я ей. - Пусть чирикают, тебе-то какая разница?

А она:

-- Тебе хорошо говорить, а они у меня всю клубнику поклевали. Это ведь они чего чирикают-то: других созывают. Летите, мол, сюда, тут клубника поспела. Вот я вам сейчас почирикаю!!!


Из той же оперы: общение с птицами. Приехали мы с Мишей Боде в деревню, идем по проселочной дороге. Вдруг в траве у обочины какая-то птица пронзительно: "Пи-и-и-и!" Миша Боде, грозно:

-- Не орать!

Птица умолкла.


История, рассказанная моей мамой об академике В.В.Виноградове, с которым она работала на филфаке МГУ. Во время Великой Отечественной академика сослали в места от Москвы весьма отдаленные. Добирались своим ходом по железной дороге. Времена были аховые, поезд еле-еле тащился, больше стоял, чем ехал, и наконец совсем застрял на каком-то полустанке. Виктор Владимирович, обеспокоенный возможным опозданием в ссылку к сроку, дает на место назначения телеграмму следующего содержания: “Задерживаюсь транспортом. Академик Виноградов.”


Бабушкин брат дядя Петя, впоследствии погибший во время войны, был тощий-претощий, и любил пошутить. Вот в один из предвоенных лет собрались все родственники - дело было перед первым мая - и обсуждают, идти или не идти на первомайскую демонстрацию.

- Вы как хотите, а лично я иду! - говорит дядя Петя.

- И что же ты там, Петя, делать будешь? - иронически спрашивает бабушка.

- Как, что? - смеется дядя Петя, выставляя вперед иссохший бицепс. - Мощи свои демонстрировать!


Вскоре после войны к маминому брату, дяде Лёве, пришел в гости приятель. Посидели, выпили. Приятель здорово напился. И вот входит мама в комнату, а он сидит и горько плачет, глядя на репродукцию левитановской "Золотой осени", висящую на стене. Мама испугалась: "Что с тобой?! Что случилось?!" А тот в ответ, сквозь рыдания: "Вон... за тем лесочком... Вон... за тем кусточком - сколько... наших ребят полегло!"


Однажды я привезла Мишу Боде в псковскую деревню Рогово, которая для нас с подругами являлась просто-таки святым и заповедным местом. Мы туда никого из знакомых без крайней надобности не пускали, оберегали эти места всячески, удалялись туда как в храм уединенного размышления, а Мише я про Рогово рассказывала в течение двух лет - и тоже со священным трепетом. Наконец, Боде согласился поехать и посмотреть, что же там за места такие необыкновенные. По дороге от шоссе к деревне он снисходительно оглядел окрестные поля и леса, и произнес: "Ну, что ж... Ничего Барбизончик..."


Будучи замужем за Мишей Боде, я написала стихотворение про некую белую заснеженную дорогу, уходящую в лес, по которой так и хочется идти, оставив все дела и заботы... Прочтя этот стих, Миша отреагировал следующим образом:

- Понятно: в общем, работать она не хочет...


В середине 80-х мы с Мишей Боде посетили Абхазию. И вот все слышим: Пацха да Пацха - какое-то местное название, что ли? Спрашиваем у прохожего старика: что, мол, дед, за Пацха такая? А он в ответ: "А-а, Пацха... Ну, это: стеночки плетеные, шашлык немножко жарят: в общем, обдираловка!"


Когда Мише Боде было лет пять, он с отцом отдыхал на Кавказе. И был там у отца приятель-армянин. Он однажды спас малолетнего Мишу, чуть не утонувшего в штормовом море. А иногда армянин рассказывал мальчику сказки. Одна из них начиналась так: "Жил-был царь, да? А у царя был дочь, да? Такой красывый-красывый - сматрэть нэльзя!"


Отдыхали мы с Боде как-то в Гудауте, жили в доме у одного абхазца. Абхазец был совсем не работящий, целыми днями пил в саду вино да изредка лениво похаживал по саду со шлангом, поливая деревья. А в саду у него водилось множество голодных кошек. Вот выхожу я как-то из дома, а ко мне со всех ног кидается маленький котенок и орет душераздирающе: "Мяу! Мяу!" Я говорю:

-- Хозяин! Что ж вы своих кошек не кормите? Вон котенок как орет: наверное, есть хочет!

-- Абхазец смерил меня презрительным взглядом и отвечает через паузу:

-- Нэт. Он есть нэ хочэт.

-- А почему же орет тогда?

-- Так. Дэлать нечего.


В заброшенной деревне под Печорой, на границе с Эстонией, мы с Мишей Боде повстречали спившуюся старуху-эстонку, которая поведала нам, что "...до советской власти было плохо: я знала мало русских слов: здравствуй, прощай, иди на жопа. А теперь хорошо: теперь я знаю много, много русских слов!"


Вот какую историю рассказывал мне Миша Боде про одного своего знакомого художника. Этот художник был человеком, тяжелым в быту. Он много пил, предавался депрессии, в остальное время увлеченно творил. Иногда, лежа лицом к стене, он говорил жене, сидевшей над ним:

-- Ну, чего ты сидишь, а? Выйди на улицу-то: может, счастье свое найдешь!


У прадеда Миши Боде жил попугай. Он был огромный, зеленый, с хохолком, и умел говорить: “Здравствуй, батюшка!” Когда случился Октябрьский переворот, попугай был уже старый. Непосредственно после события он резко начал хворать, вместо “Здравствуй батюшка!” стал говорить: “Батюй, здрастюшка!”- и вскоре скончался.


Мой сын Миша (в домашнем обиходе - Мишулис) в детстве выдавал замечательные "пенки". Года в два, как только говорить научился, сидит он над книжкой, а там картинка: змея и гусь.

-- Гух - холосый, - лепечет Миша. - А змея - пахая!

-- Почему же, Мишенька, змея плохая? - спрашивает бабушка.

-- У ней попы нет!

Стоит отметить, что известного анекдота на эту тему про грузина и змею мой сын, разумеется, еще не знал.


В лесу возле нашего дома, где мы обычно гуляли с маленьким Мишенькой, было странное место: высокий бетонный забор, а за ним - какие-то парники, железные ангары - Бог знает что, одним словом. И вот трехлетний Мишулис, наслушавшийся советского телевидения, несколько раз, указывая пальчиком в том направлении, говорил убежденно:

-- Там - СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО!

-- Да нет, - объясняю я, - нет, Мишенька, советское государство - это нечто совсем другое. А это - просто парники и ангары!

На следующий день - опять вытянутый пальчик:

-- Там - парники, ангары: СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО!


В ту же пору, выходя из подъезда во двор и видя летящий самолет, Мишулис громко восклицал:

- Сизеп итить!

Гулявшие во дворе мальчишки смеялись и просили повторить. А Мишулис со временем стал еще изобретательнее. Вместо "сизеп" он стал говорить "самозеп", потом - "самоёп", а потом уже только - "самоет".


Мише года два. Он играет на балконе. И что-то подозрительно затих, не слышно его. Спрашиваю из комнаты:

-- Миша, что ты там делаешь?

В ответ:

-- Ничего ствашного...

Минут через пять захожу на балкон. Миша увлеченно катает по полу маленькую машинку.

-- Ага, - говорю, - вот ты чем занят!

Миша поднимет голову, имперским жестом вытягивает пальчик в сторону комнаты:

-- Мама, уйди туда!


Мишулису пять лет. Мы с ним идем по зимней улице. На небе видны одновременно солнце и бледная тоненькая луна. И говорит мой ребенок, воспитанный в диссидентской семье, с горькой усмешкой:

-- Хм... В ЭТОЙ СТРАНЕ даже луну днем можно видеть!


Перед школой мы с Мишулисом проходили обследование у всех врачей. Психиатр в районной поликлинике, сама с виду совершенно полоумная, отправила нас на консультацию в диспансер при больнице имени Кащенко. А сынок мой в сад не ходил, целыми днями сидел дома с бабушкой и предавался всяческим фантазиям, мечтаниям и играм с самим собой: были у него и воображаемые друзья, и звери, и даже армия. И вот заходит он в кабинет и, вместо "Здрастье!" с обаятельной улыбкой заявляет врачу:

-- А я вашу поликлинику разбомблю!

-- Да как же ты ее разбомбишь, мальчик? - спрашивает ошарашенный врач.

-- А я свою армию позову! Я - губернатор Тихого Океана!

Врач растерянно смотрит на меня:

-- Мамочка, да что же с ним делать? Это же шизофрения! Идите-ка к заведующей!

В кабинете у заведующей Мишулис повторил все слово в слово. Заведующая долго уговаривала меня положить его в психушку, но так и не уговорила.

-- Напрасно, мамочка, напрасно, - говорила заведующая. - Вы уж нам поверьте! Мы его вам успокоим!


Стоило маленькому Мишулису разозлиться на кого-нибудь, он начинал топать ногами и кричать:

- Ты плохой! Иди к вервям!!! К вервям тебя!!! (Очевидно, таким странным образом соединились у него в голове “черви”, "веревки" и выражение “к чертям”). Когда я спрашивала его, кто же, собственно, такие эти верви, Мишулис без запинки отвечал:

- Верви - это такие червяки.

- А где они живут?

- Во Франции, - все так же без запинки отвечал мой сынок.

- А что они там делают?

- Воюют. (У него все всегда воевали, и рисовал он исключительно войну и оружие.)

- Ну, хорошо, Миша, а что они едят?

- Апельсины, ковшики, землю, торты, сабли, корейку и подушки, - бойко отвечал Миша.

- А как они выглядят?

Ответ на этот вопрос всегда повергал меня в наибольшее восхищение:

-- Хорошо.


Мишулису полтора года. Он только научился как следует говорить. Раннее утро. Папа с мамой спят сном праведников. Просыпается Мишулис, встает в кроватке, опирается на барьер, перелезть через который не может, и начинает, сначала негромко, а потом все настойчивее, “закидывать удочки”.

- Щас будем вставать.... - задумчиво говорит он.

Многозначительная пауза. Однако никто из родителей не отзывается, и Миша продолжает:

- Щас встанем, наденем рубашку... Штаниши наденем, носочи наденем, ботины... Щас папа встанет, пойдем на кухню... Маме не будем мешать! (Знало, знало мое семейство, что, если не дать мне выспаться, я убить могу.)

Папа приоткрывает один глаз и тут же с ужасом снова его закрывает и делает вид, что крепко спит. В голосе Мишулиса появляются уже вполне трагические нотки:

- Папа спит, не встанет... Баба, ты не придёсь ко мне?.. Баба моя, баба...


Однажды я рассказала 14-летнему Мише, что в свое время в московских квартирах водилось много насекомых: клопов, тараканов, - и их травили средством под названием ДДТ. Миша очень смеялся, так как подумал, что это средство назвали так в честь его любимой группы под водительством Юрия Шевчука. Эту историю я рассказывала на Радио Свобода в программе Володи Тольца на тему "Что я рассказал бы своим детям о двадцатом веке".


Пятнадцатилетний Миша, прослышав о том, что Лев Гумилев, когда ему возносили хвалы, обычно отвечал: "Я-то что, вот моя мама - это да!", стал надо мной издеваться следующим образом: он к месту и не к месту повторял: "Я-то что, вот моя мама - это да!" А иногда он впадал по этому поводу в настоящую истерику и кричал: "Конечно, ты вон какой известный писатель, меня все только и знают, как сына Вероники Боде! Но ничего! Время придет - я тебя сделаю!" или: "Конечно, ты - такой гений, а на мне природа отдохнула!"


Как-то к пятнадцатилетнему Мише, одетому в рок-прикид, подошли на Арбате двое сектантов.

-- - Можно Вам задать несколько вопросов? - вкрадчиво спросили они.

-- Нельзя! - гаркнул Миша.

-- Но все-таки: скажите, в чем смысл Вашей жизни?

- Сдохнуть за рок! - отрезал мой сын, и сектанты увяли. Не на того нарвались.


Видя своего сына с приятелями: огромных, мрачных, в банданах с черепами, в кожаных куртках, цепях, в напульсниках с шипами, я каждый раз повторяю:

-- Миша, если бы ты не был моим сыном, и я встретила бы вас на улице, я бы очень испугалась!


Сцена, виденна Мишулисом. В Новоиерусалимском монастыре, куда он ездил на экскурсию, ползает на коленях пенсионер:

-- Господи! Господи! Прости меня за то, что я сорок лет назад в партию вступил! Я ведь молодой тогда был, глупый - прости ты меня, пожалуйста!


Мишулис как-то лежал в больнице. Больница была оборудована неплохо: имелся бильярд, настольный теннис, всякие прочие радости. Сосед по палате спрашивает:

-- Миш, а ты в бильярд играть умеешь?

-- Нет, не умею.

-- А в преферанс?

-- Тоже нет.

-- Ну, а в шахматы хотя бы?

-- В детстве пару раз играл.

-- Слушай, а что же ты тогда целыми днями делаешь?


Сидим компанией в гостях у прозаика Саши Плоткина. Он рассказывает такую историю, попавшую в его новый роман:

-- Еду в электричке и слышу, как два мужичка беседуют. Один говорит: "Вон, какие дачи-то роскошные! Это что же за место? Наверное, евреи тут живут?" "Нет, - говорит второй мужичок, - евреи тут не живут. Еврей - он сосну любит!"

Все присутствующие начинают помирать со смеху. И вдруг выступает родственник Плоткина, сидящий тут же:

-- Чушь собачья!

-- Что - чушь?

-- Что еврей сосну любит!

Тут все принимаются смеяться еще сильней

-- Ну, конечно, - говорит Плоткин. - Тут смешно-то не это, а то, что русские мужички так думают.

-- Все равно чушь! - не унимается родственник. - Вот у меня, например, дача в Абрамцево - и никаких сосен там нет!


Еду в электричке в Климовск. Идет по вагону молодая и красивая девушка-контролер. Подходит к старичку, сидящему рядом со мной:

-- Ваш билет!

-- Билет ей еще! - ворчит дед. - Да он, может, у меня, в рюкзаке - так я тебе за ним и полезу!

-- А ну, давай билет показывай! - кричит девушка.

-- Ишь, чего! Он у меня, может, в пальто, а пальто - в рюкзаке, не полезу! Я вообще, может, пенсионер!

-- Ну и что? - в голосе девушки появляются сварливые нотки. - Ишь, пенсионер! Пенсионеры дома сидят, чай с бубликами пьют, а не в электричках ездят! А ну давай, доставай свой билет!!!

Дед нехотя лезет в рюкзак, достает скомканное пальто, извлекает из внутреннего кармана мятый билет, показывает девушке. При этом он непрерывно ворчит и ругается.

-- Вишь ты, какой! - задумчиво говорит девушка-контролер, - Все вы такие! А я, может, замуж хочу выйти!

-- Ну и выходи, кто тебе не дает! - удивляется дед.

-- Ну да! Вон - выйди за такого, он и будет ворчать целыми днями! А я, может, замуж хочу!

Тут к разговору подключаются все соседи: пьяные работяги, ребята-омоновцы, бабы в платках, - все они начинают давать девушке советы, за кого и как лучше выходить замуж. Проверив у них у всех билеты, девушка ретируется, хохоча и крича на ходу:

- Ох, берегись, дед, а то зацелую до смерти!


Поэт Лена Фанайлова когда-то проходила институтскую практику в глухой повинции в качестве врача-терапевта. На вопрос: "Как вы себя чувствуете?" некоторые больные там отвечали: "В одной поре, доктор: то хобот ломит, то в кострец стреляет!" Под хоботом почему-то имелся в виду шейный отдел позвоночника, а под кострецом, как можно догадаться, крестец.


Лена Фанайлова однажды в разговоре со мной назвала одного нашего общего знакомого неблагодарной свиньей.

-- Лен, - сказала я. - А ты когда-нибудь видела БЛАГОДАРНУЮ СВИНЬЮ?


Лена Эрнандес, обрусевшая испанка, учившая меня когда-то танцевать фламенко, очень любила умных мужчин. Она часто повторяла фразу, которую и я впоследствии ввела в обиход:

- Интеллект у меня - эрогенная зона.


Директор Гуманитарного фонда имени Пушкина Миша Ромм некоторое время, в годы существования этого самого Гуманитарного фонда, был важной птицей. Каждый день к нему в офис приходила куча самого разного народа: просители, спонсоры, богатые меценаты. А Ромм вообще-то был человек странный, "овязанный": поэт, художник... Сидит, бывало, смотрит на всех этих спонсоров, а сам очередной стих сочиняет. И глаза такие добрые-добрые, мечтательные. Вот как-то раз сижу я на работе, и валит валом к Ромму народ. А Ромма все нет. Обещал быть в двенадцать, кое-кому и встречу назначил на это время, а вот нет его и нет. Спонсоры беспокоятся, меня спрашивают, где Миша.

-- Он, - говорю я важно, - кажется, в министерство собирался, задерживается.

В два часа приходит взмыленный Ромм.

-- Миша, - шиплю я Ромму, отведя его в сторонку, - ты что, с ума сошел? Смотри, какие важные люди тебя дожидаются! Где ж ты ходишь?

-- А мне жена сказала, - громко и радостно, на весь офис, заявляет Ромм, - "Пока всю квартиру не пропылесосишь, на работу не пойдешь!"


Когда в Гуманитарном Фонде имени Пушкина завелся первый компьютер, Миша Ромм перестал заниматься какими-либо делами. Все свободное время он посвящал отныне компьютерным играм, а иногда пытался осваивать и другие возможности компьютера. Однажды зовет Ромм нашего компьютерщика Фокина и говорит ему:

-- Знаешь, а я научился такую хитрую штуку делать! Вот смотри: видишь, файл? Вот я его сейчас сотру, а потом - тут же - восстановлю!

Фокин говорит:

-- Ты бы хоть какой-нибудь другой файл выбрал для своих экспериментов, а этот мне нужен. Уничтожишь - убью!

- Не бойся! - заявляет Ромм. Вот смотри: раз! - и нет его! А сейчас смотри: раз! и он есть... Ой, а где ж он?


Сережа Дюдюкин из фирмы "Лига", делившей с нами подвал Гуманитарного фонда в Малом Левшинском переулке, был по образованию историк, но занимался совершенно другими делами. Вот однажды разговорились мы с ним.

-- Эх, - говорит Дюдюкин, - хорошо, скоро в отпуск поеду!

-- Куда поедешь-то? - спрашиваю.

-- Вообще-то, - говорит Дюдюкин, - я в Грецию собираюсь. Два года деньги копил. Понимаешь, я же все-таки историк, а там - Беотия, Аттика, Пелопонесс... Хочется все это своими глазами увидеть. Вот только жена ругается: на двоих-то я денег не накопил, а ей обидно...

С тех пор, увидев Дюдюкина, я всякий раз спрашивала его:

-- Ну что, Сережа, скоро в Грецию-то?

-- Да уж совсем скоро, - вздыхал Дюдюкин, - две недели осталось. И три дня.

-- Ну, не горюй! Скоро все увидишь: и Беотию, и Аттику, и Пелопонесс!

Потом Дюдюкин надолго исчез. Говорили, уже в отпуске он. Ну, думаю, наконец-то: бродит, небось, по Пелопонессу. Сбылась мечта историка. Через месяц появляется, загорелый такой.

-- Ну, - говорю, - Сережа, как там Беотия, Аттика, Пелопонесс?

-- Да какое там! - мрачно отвечает Дюдюкин. - С рюкзаками до Владимира дошли и обратно вернулись.


Мой отец однажды снимал под Питером дачу, хозяин которой, Иван Иваныч, был большой оригинал. Каждую субботу он собирал у себя всех родственников. Готовиться к этому событию он начинал заблаговременно, почти за неделю. Без конца дергал жену:

-- Мань, а ты Петьке позвонила? А Марь Иванне? А Васька с женой придут?

Покупал самые лучшие продукты, самую дорогую выпивку. Жена с утра надрывалась на кухне, накрывала роскошный стол. И вот наступал долгожданный момент. Приходили гости, садились за стол, сытно ужинали, выпивали, закусывали. И тут начинался звездный час Иван Иваныча. Выход с цыганочкой.

-- Ну, что? - грозно вопрошал он, поднимаясь над столом и багровея. - Что, сидите? Ишь, рожи-то красные! Отожрались за мой счет?!! А ну пошли все вон!!!

И начинал с кулаками выгонять гостей из дома. Тут, натурально, поднимался визг и вой, пьяные Марь Иванна с Петькой и Васькой, отбиваясь от хозяйских побоев, ретировались со двора, а хозяин запевал песню. Тут были варианты.

-- Про-о-вожа-ала, руку жа-ала!!! Провожала-а! Руку жала-а!!!

Или:

-- На пози-и-и-цию девушка-а провожа-ала бойца-ааа!

Выполнив таким образом свой хозяйский долг, пьяный Иван Иваныч засыпал, усталый и довольный, а уже через два дня снова начинал собирать гостей:

-- Мань, а ты Марь Иванне позвонила? А Ваське с женой? А Петька придет?


Жил в Москве загадочный человек по кличке Командор - в середине 80-х меня знакомые пару раз водили к нему в гости. Он, прямо у себя на дому, для собственного удовольствия, выпускал огромные цветные стенгазеты разной тематики. Была, в частности, кулинарная газета. Там фигурировали следующие блюда: похоро2ны по-плотски (они же - похоро2ны по-скотски), тревожная масса. Запеканка существовала в двух ипостасях: запиханка и задыханка. Еще были разные сорта мяса, как-то: синина, барабанина и гноядина. А еще - конфеты "Радий", "Цезий" и "Раковая шейка" с периодом полураспада прямо на прилавке. Из медицинской газеты я запомнила "дерьмометр" и "кресло-кончалку".


Поехали мы с приятелем на Люберецкий рынок покупать мне подержанный автомобиль. Стоит старая-престарая “копейка”, вся гнилая, битая, десять раз перекрашенная - невооруженным глазом видно. Подходим - к нам кидается хозяин-кавказец: “Слюшяй, пакупай машин, да? Машин атличний, гаражний, вся ходовая новий, радной железо, радной краска! Ездит, как буличка!” Купленную вскоре после этого белую "четверку" мы немедленно окрестили "булочкой".


Рассказывают, что в городе Харькове была пивная с романтическим названием типа "Ветерок". И работала там женщина по имени Фыра. То есть звали ее Фира, но завсегдатаи ее называли именно так: "Фыра". У этой Фыры был потрясающих размеров бюст. И вот каждый вечер Фыра стоит, бывало, положив этот самый свой бюст на стойку бара, смотрит в пространство мечтательным пьяным взглядом и произносит вальяжно: "Пьянички! Несите кружечки!"


В издательстве, где я когда-то работала, была у нас редакторша по имени Сима - кокетливая полная женщина лет пятидесяти, полковничья жена. Как-то раз вбегает она в комнату, давясь от смеха. Рассказывает, что шла по коридору, а навстречу ей - кадровик наш по фамилии Умнов, майор в отставке. Как, спрашивает, дела, Сим? Ничего, отвечает Сима, все в порядке. А у меня плохо, говорит Умнов. Поясница разламывается, болит седалищный нерв, да еще и геморрой разыгрался... И вдруг задумался. Ничего, спрашивает, что я тебе такие вещи рассказываю? Да впрочем, чего там - ты ж наша, своя, армейская!


Культуртрегер Игорь Сид как-то раз организовывал российско-африканский конгресс. И вот звонит он известному ученому-африканисту. А ученого зовут Аполлон Борисович Давидсон. Сид говорит: "Здравствуйте, Давид Аполлонович!" А тот в ответ: "Здравствуйте, Сид! Вообще-то меня зовут Аполлон Борисович, но это не беда: хоть горшком назовите, только в печку не ставьте..." Эту последнюю фразу Сид передавал мне следующим образом: "Хоть как назовите, только в горшок не суйте..."


Поговорки жителей острова Мадагаскар:

"Каждый дурак - сын своего отца."

И еще такая вот, вполне, на мой взгляд, психоаналитическая поговорка: "Если у гагары от ныряния глаза вспухли, - значит, ей этого хотелось!"


Культуртрегеру Игорю Сиду очень нравился мой смех.

-- Как же ты чудесно смеешься! - каждый раз умилялся Сид.

-- Ну, мало ли кто хорошо смеется! - смущенно возразила я однажды.

-- Нет, что ты! - возмутился Сид. - Ведь бывают не культурологические хохотушки!


На одной литературной вечеринке одна дама танцевала с молодым поэтом. При этом они целовались. Через пять минут Сид видит, что литератор сидит в углу один, с очень обиженным видом.

- Она укусила меня за язык! - грустно ответил поэт на вопрос, что случилось.

-- Ну и что? - изумился Сид. - Просто твоя знакомая изобрела новый вид ласки - "кусилингус"!


Разговариваем по телефону с Сидом, договариваемся встречать вместе с его семейством Новый год. Он приглашает к ним, а я говорю:

-- Давайте лучше вы к нам, у нас тут лес, можно с горки покататься.

-- Ой, это сложно! - испугался Сид. - Это ж надо тогда какие-то санки с собой взять?

-- Да нет, можно и просто на заднице покататься.

-- Ну, так тогда же надо будет взять с собой задницу!


Моя подруга когда-то училась в медицинском институте. И был у нее там преподаватель, врач-хирург, большой энтузиаст своего дела. Выходя вместе с красивой длинноногой девушкой после занятий и направляясь к метро, он спрашивал ее, потирая руки: "Ну, что, в "Медкнигу"?" Она встретила бывшего преподавателя через много лет. Он отнюдь не процветал - зарплата маленькая, в стране развал... Заговорили о том, что надо бы отсюда уезжать. "Да я в конце восьмидесятых уж совсем, было, собрался уезжать, - говорит педагог, - но тут начались новые времена. И знаете, появились такие интересные ножевые ранения, что даже и уезжать стало жалко..."


Рассказывают, что в 60-е годы случилась такая история. Молодой врач-педиатр попал по распределению на Чукотку и там скоропостижно женился на красавице-чукчанке. Врача часто усылали в командировки - на оленях, на вертолетах - помогать больным детям, супруга оставалась одна. Возвращаясь, муж частенько находил записку: "ушла пить чай на такое-то стойбище". Он - на собаках, на оленях - несся очертя голову на это самое стойбище, а там, в свою очередь, находил другую записку: "ушла на другое стойбище" - а это километров за 50, снова несся туда - и находил там жену с чужим мужиком. Плакал, рыдал, упрекал, но жена плакала в ответ и не понимала, чем он, собственно, так недоволен. "Ведь при тебе я же этого не делаю, - говорила она. - А тебя так долго не было, я и пошла в гости."

На все упреки типа "Ты меня не любишь!" она отвечала: "Нет, я тебя люблю, ты хороший, ты толстый, ты добрый..." И когда муж бывал дома, она, в самом деле, себе ничего подобного не позволяла.

"А если ребенок родится - вопрошал муж. - Откуда я узнаю, от кого он!" "Как от кого? - удивлялась жена. - От тебя! Ведь ты же - мой муж!"

Так они и жили. И когда муж, промучившись года два, подал на развод, красавица-чукчанка очень плакала и никак не могла взять в толк, почему он с ней разводится. "Я хорошая жена, - говорила она в суде. - Я ему готовлю, стираю, все делаю... Почему же он не хочет со мной жить?"


В Крыму в девяностые годы развелось множество ресторанчиков, козыряющих друг перед другом разнообразием блюд, напитков и названий. Вот некоторые из них, которые я видела собственными глазами в меню в Коктебеле и Феодосии. Алкогольные коктейли "Опухоль мозга" и "Потоки грязи" (к сожалению, не помню, из чего они состояли). И еще - отбивная "Десять негритят" (с черносливом).


В городе Курске, где наш поезд стоял по дороге в Феодосию, я совершенно неожиданно была обласкана местными жительницами. Дело было так: я бродила по перрону и спрашивала у бабулек, торговавших всякой снедью, нет ли у них вареной картошки (пять минут назад моя спутница купила замечательную молодую картошечку). Первая бабуля ответила: "Нет, котенок!" Я умилилась формулировке и пошла дальше. Вторая тетенька на мой вопрос сказала: "Нет, лапочка!", а третья: "Нет, моя золотая, была, да кончилась!" Уж не знаю, в самом ли деле курянки такие душевные и ласковые, или мне просто повезло, но это было приятно.


Зарисовка, сделанная Робертом Авадяевым. По улице не торопясь, вразвалочку трусит здоровенный ротвейлер. За ним на некотором растоянии бежит хозяин, негромко, но очень злобно шипя: "Сальери, сволочь, стой!"


Знакомая рассказывала такую историю. У них на даче был сильно пьющий сосед. И вот, говорит знакомая, сидим мы как-то с друзьями в сауне, а она рядом с соседским участком, и слышим, как он на улице пьяным голосом кого-то отчитывает: "Ну, и где ты был???" В ответ - молчание. "Ну, и кто тебя просил туда ходить?" Молчание. "Нет, я тебя спрашиваю: что ты там делал? Вон, смотри, вымазался весь!" Ни звука в ответ. "Ну, и кто ты после этого?" Молчание. "Разве ты собака?!! На х.. мне нужна такая собака!!!"


У спортсменов бывают прекрасные говорящие фамилии. Прыгун в воду Олег Доброскок. Один из лучших саблистов, чемпион мира и олимпийский чемпион по фехтованию по имени Виктор Кровопусков. Бегунья Светлана Клюка. Председатель антидопингового комитета по фамилии Дурманов. Была еще английская пловчиха по фамилии Bottom, что в переводе на русский означает "дно" - все равно как если бы у русского пловца была фамилия "Топоров".


Мамина подруга, тетя Тамара, рассказывала, что у нее была знакомая чешка, говорившая по-русски, которая в компании, бывало, пела под гитару вот какую песенку:


А я спала на чердаке,

приходило пугало

(на нем штаны и ботинки)

и ко мне приставало.

А я, глюпа, неразумна,

Доверилась пугалу

и, раздевшись до рубашки,

я ложилася к нему.


Приехала я в Прагу, пришла на Радио Свобода, а там - вечеринка с шампанским. Устроились мы за маленьким столиком - несколько сотрудников русской службы - и мужчины постоянно подтаскивают шампанское на всех. В результате на нашем столике скапливается штук тридцать пустых бокалов. Подходит поздороваться американец из начальства. "О! - говорит. - А что это у вас пустых бокалов так много?" А Игорь Померанцев и отвечает: "А у нас тут гостья их Москвы: она никогда раньше не пробовала настоящего шампанского!" - и указывает на меня.


Как-то была я на стажировке в пражском офисе радио Свобода. И вот иду мимо студии, а из нее выходит только что записавший свою программу Иван Толстой - человек чрезвычайно высокий, полный и величественный. И вдруг он взмахивает руками, как крыльями и произносит басом знаменитую булгаковскую фразу: "Свободна! Невидима и свободна!"


Письмо внештатного корреспондента корреспондента Радио Свобода в одной закавказской республике, отправляющегося в отпуск, редакторам: "Дорогие коллеги! На несколько дней уезжаю в Париж, но работе это нЭ помешает".


Одна мамина подруга, будучи уже в возрасте, собралась замуж за мужчину намного моложе ее, но ни за что не хотела, чтобы он узнал, сколько ей на самом деле лет. Тогда она подделала одну цифру у себя в паспорте, убавив себе лет десять. Судьба отомстила ей жестоко и странно: через несколько лет молодой муж женился на другой, не разводясь со старой женой: он просто вытащил у матери из паспорта чистые странички и вставил в свой, вместо странички со штампом о браке. Предание умалчивает, знал он о проделке своей жены и сам отомстил ей, или не знал и стал орудием в руках остроумного рока, но факт остается фактом. Почему он не захотел просто развестись - не знаю: может, жена ему развода не давала, а может, боялся отношения выяснять...


Когда осенью 2001 года умер наш коллега по Радио Свобода Илья Дадашидзе, случилась такая история, о которой поведал мне технический директор московского бюро Илья Точкин. Рассказывал он примерно следующее: "Поехали мы на выходные с компанией в лес с палатками. В шесть утра я, поспав часа два после веселой пирушки, просыпаюсь от телефонного звонка. Звонит наш охранник: "Илья Владленович, приезжайте немедленно, сегодня ночью скончался Илья Точкин!" Ну, думаю, все, кранты, допрыгался... Однако буквально через пять минут я все понял, сел в машину и поехал на работу."


Истории, подаренные Точкиным. Надпись в зоомагазине: "Попугаи-неразлучники. 1 штука - 120 рублей". Абортарий "Мадонна". Точкин же рассказывал, что в советские времена, когда народ на еврейские праздники собирался возле синагоги: кто пляшет, кто на скрипочке пиликает, - милиция все это дело терпела-терпела, но ближе к вечеру начинала разъезжать мимо по улице в своих "канареечках" (желто-синих автомобилях), на всю округу объявляя в громкоговоритель: "Товарищи евреи, ваш праздник окончен!"


Точкин слышал: На "Радио Максимум" звучит календарь памятных дат: "В этот день в 27 году Айседоре Дункан свинтили бошку - шарфом - в тачке..."


- Точкин, у тебя собака есть?

Точкин:

- Иногда бывает...


Возле нашей дачи есть заправочная станция под названием "Прометей". (Как пошутил Леша Кузнецов, "Прометей-огненосец".) А есть еще целая сеть заправок, которая почему-то называется ОАО "Элегант".


Приехали мы на помпезный международный форум на остров Родос, отправились по старому городу пешком в местный замок на прием. Идет по узким улочкам старого города толпа человек в триста, все в вечерних туалетах, в толпе мелькают чалмы имамов и рясы священников. И вот к одному такому батюшке-миссионеру, службу несущему в жаркой мусульманской стране, пристал бродячий пес: бежит за ним и брешет. А батюшка, старенький, седенький, чисто Божий одуванчик, обернется к псу, погрозит ему пальчиком: вот, мол, ты какой проказник, ужо тебе! - пес уши прижмет, шуганется в сторону, но, стоит батюшке отвернуться - снова с лаем за ним бежит и чуть только за рясу не хватает. Причем батюшек в толпе сколько угодно - выбирай любого, так нет, ему именно этого подавай!

Народ со смеху помирает: вот, мол, он: "Диалог цивилизаций"! (именно так назывался форум), а пес, знай себе, брешет на весь старый город. Так, под брех и гогот, дотащились мы до самого замка, а там уж пса охрана отогнала.

Разгадка сей загадочной истории пришла ко мне, когда я попыталась у того батюшки взять интервью на тему "как наладить диалог цивилизаций".

"Очень просто, - ответил Божий одуванчик. - Надо сделать всех мусульман христианами. А если они не захотят, уничтожить."


В кулуарах того же форума можно было видеть дивные сценки: например, русского патриота Михаила Н. и раввина Зиновия К., мирно беседующих в холле отеля возле лифта (видимо, о судьбах России...)


Надпись на мусоровозе "ООО Престиж" - вывоз мусора".


Из историй, рассказанных Егором Яковлевым. В разгар перестройки к нему пришел брать интервью японский журналист. В числе прочего спросил, в чем разница между тоталитарным и не тоталитарным государством. И, как ни объяснял ему Яковлев, тот никак в толк не возьмет, все переспрашивает. А у Егора Владимировича над столом висел большой портрет его любимой собаки, австралийской овчарки. И наконец, отчаявшись объяснить японцу что-либо про тоталитарное государствао в обычных терминах, Яковлев сказал: "Ну, вот, смотрите: десять лет назад у меня на этом месте висел портрет Брежнева. А теперь тут что висит? Правильно! Портрет моего кобеля!"


Яковлев рассказывает. Умер какой-то очередной советский вождь. И вот к нему в кабинет приходит завхоз, чтобы снять портрет. Ставит стул на начальственный стол, лезет на все эти городушки. Яковлев ему: "Вы смотрите, осторожней, не упадите!" А тот в ответ: "Да что вы, Егор Владимирович, не беспокойтесь, я уж за тридцать лет их столько снимал!"


Яковлев отдыхал в подмосковном доме отдыха. Приехал к нему приятель. Бутылку привез, выпили, за другой пошли. Идут обратно и по очереди отхлебывают из горлышка по маленькому глоточку водки. На мостике через речку встречают местного мужичка. Тот поглядел на них и говорит: "Да что ж вы ее так мучаете-то! Допили бы быстренько, да и все!" ("Это только в России возможно такое трепетное отношение к бутылке" - комментировал Егор Владимирович".)


Сын Миша рассказывал: в начале девяностых он видел в троллейбусе двух пьяниц, один из которых любовно держал в руках бутылку водки, а другой - плод киви.

"Вот сейчас водочку выпьем, - приговаривали они, - а этой мохнатенькой закусим"...


Журналистка Вита Балон, выучившаяся в Германии на этнолога, поехала на российский Восток к шаманам. И вот едет она в рейсовом автобусе "Горноалтайск-Новосибирск", боится опоздать к поезду. Подходит к водителю и спрашивает: "Скажите, во сколько мы будем в Новосибирске?" А водитель ей отвечает довольно грубо: "Когда будем, тогда и будем: нечего загадывать!"


Отец Виты, профессор, физик-теоретик, когда-то возглавлял лабораторию в одном из одесских институтов. Потом уехал в Израиль. Постепенно перетащил туда почти всех сотрудников своей лаборатории. Занимался примерно теми же исследованиями, что и раньше. И вот, на вопрос Виты, где все-таки ему больше нравится жить и работать, он ответил так: "Да, в принципе, разницы особой нет, разве что раньше из окна лаборатории я видел сосны, а теперь - апельсиновую рощу."


Та же Вита рассказывает знакомому россиянину о своей немецкой знакомой, университетской профессорше. А тот спрашивает: - Ну, хорошо, она профессор университета, а работает-то она кем - свободный художник, что ли? И долго Вита не могла ничего понять, пока ей не объяснили, какие в России зарплаты у профессоров.


Саша Костинский, ведущий на Радио Свобода программы, посвященные Интернету и высоким технологиям, как-то в разговоре с религиозным обозревателем Яковом Кротовым обронил, что в Библии ему далеко не все близко, но особенно ему нравятся "Похождения апостолов". Кротов обещал опубликовать это высказывание на своем сайте, заметив, что жанр, пожалуй, отражен верно: авантюрный...


История, рассказанная Сашей Костинским со слов одного школьного директора: в питерскую школу для умственно-отсталых детей приходит комиссия. В зале висят портреты Путина и Матвиенко. Учительница, желая показать, на что способны дети, спрашивает самого "продвинутого": "Ванечка, кто это?" Ванечка молчит. "Неужели не помнишь?" Ванечка мучается, но вспомнить не может. "Ну, вспомни, Ванечка, ну, мы же с тобой учили!" Ванечка, радостно: "Эти дядя и тетя учились в нашей школе!"


В прямом эфире Радио Свобода - Матвей Ганапольский. Говорят о Новодворской. Звонит слушательница: "Зачем вы в эфир пускаете эту жабу?", а Матвей отвечает: "А вы сами-то в зеркало давно смотрелись?"


Карэн Агамиров вел на Радио Свобода программу "Человек имеет право". Как-то раз звонит ему слушатель и требует "Кондолизу Райс на место поставить". В чем дело? "А она мне не помогает бороться с государством!" Карэн говорит: "Я не могу воздействовать на госпожу Райс, вы обратитесь лучше к Джорджу Бушу - он ее начальник." А слушатель: "Так дайте мне тогда телефон этого самого Буша!"


Однажды я собиралась делать для Радио Свобода уличный опрос про Ленина. Узнав об этом, Карэн Агамиров расстроился. "Не связывайся ты с ним, - говорит, - такой злобный дух!" И рассказал такую историю. В начале 90-х Карэн сам по заданию редакции делал опрос про Ленина. Время было перестроечное, люди на улицах очень резко высказывались о вожде мирового пролетариата, и Карэн все это дал в эфир. А ночью снится ему Ленин: злющий такой, в кепке. И кулаком грозит: "Агамиров, - говорит, - да как же тебе не стыдно? Ты же бывший коммунист! Зачем ты собрание моих сочинений в гараж отнес? А какой опрос ты про меня сделал?!! Вот я тебе покажу!!!" Все бы ничего, если бы буквально на следующий день Карэн не разбился на машине (новеньком порше, одном из двух, имевшихся в ту пору в Москве) так, что она загорелась и сгорела дотла - сам чудом жив остался.


Карэн Агамиров рассказывал про свою тетушку из Баку. Звали ее Маргрета, была она росточка совсем малюсенького, огненно-рыжая. Много добра у нее было: что от мужа осталось, что от отца. Квартира большая, ковры роскошные, золото, антиквариат. Но тетя Маргрета ничем этим не пользовалась. Ей было жалко. Она не продавала дорогих украшений и не тратила денег на жизнь. Завтракала она у подруги, обедала у племянницы, ужинала еще у кого-то. А спала в ванной, чтобы не пачкать постельное белье. И не топтать зря ковры в комнатах. Там - в ванной - она и умерла как-то ночью. И завещания не оставила. Пришли после ее смерти бакинские менты и все растащили. А квартира отошла государству.


Однажды утром в московскую квартиру, где жил Карэн с родителями, позвонили. На пороге стоял человек с чемоданом. Он немедленно бросился обнимать маму Карена: "Ай, Нина-джан, здравствуй, дорогая! А где Володя-джан? Ай, дорогие, как я рад вас видеть!!!" Родители отвечали, что тоже рады, обнимались и целовались с гостем, устроили его со всеми удобствами, а вечером потихоньку спросили у Карэна, не знает ли он, кто это такой. Карэн не знал. Так и прожил гость неделю неопознанным. И только после его отъезда случайно выяснилось, что это бывший муж троюродной сестры кого-то из маминых подруг


Дед Карэна умер раньше бабушки, которая очень его любила. Одного только простить не могла: однажды, еще по молодости, дед завел любовницу: рыжую даму по фамилии Сорокина. Бабушка узнала об этом вот как: однажды она приготовила бадам-буру (сладкое блюдо) и дала деду с собой на работу. Дед ушел. Вскоре прибежала соседка, крича: "А твой-то - у Сорокиной сидит!" Бабушка побежала к Сорокиной, но деда там не обнаружила. В прихожей стояла его трость, а в комнате на столе - бабушкина любовно приготовленная бадам-бура. Сам же дед, как потом выяснилось, спасся бегством через окно.


Бабушка и после смерти не простила мужу эту историю. Она часто ходила к деду на могилу, носила ему газеты, которые он так любил читать при жизни. Бросала газеты на могилу: "На! Читай!" И добавляла, хлопая газетой по могиле: "А Сорокину-то я твою помню, помню!" И каждый вечер рассказывала Карэну эту историю про Сорокину, которая превратилась в нечто вроде семейной легенды: "Карэн-джан! Дай-ка, я тебе что-то расскажу!"


Карэну на мобильный звонит незнакомый мужчина: - Алло! Это Зоя Федоровна? - Нет, - отвечает Карен. - Как это "нет"?!!- возмущается мужчина.


Знакомый Карэна, шеф-повар одного из дорогих московских ресторанов, 25 лет проработал на этом поприще. На изготовление некоторых блюд он тратил по много часов. И вдруг, ни с того ни с сего, он ушел из ресторана и стал работать прорабом на стройке. Позже он так рассказывал об этом: "Я смотрю: они сидят и жрут, жирные свиньи, рожи лоснятся. А один встал и в туалет пошел. Минут через десять возвращается. И тут меня как пробило: да ведь я же восемь часов это блюдо готовил, душу вкладывал, а он его за десять минут сожрал - и в туалет пошел. И все! Весь результат моей работы! Нет, я хочу видеть результат!" До сих пор строителем работает.


Из рассказов Карэна: Некий Лысый Мишик из Армении в Москву приехал и открыл магазин - а лучше бы не открывал, потому что тут же приехали 30 родственников, поселились у него: всех корми-пои, обувай-одевай. А один из родственников, молодой человек, бил Мишика смертным боем, приговаривая: "Ты должен магазин отдать мне, панымаэшь?"


У Карэна в юности была невеста по имени Тереза. Ее отец пригласил Карэна в гости. Наливает - они вместе выпивают. А назавтра невеста и говорит: папа запретил мне с тобой встречаться, потому что ты слишком много пьешь. Потом нашел ей папа жениха из Карабаха. Поженились - и через неделю зять сломал папе челюсть, а Терезе - ребра, причем в абсолютно трезвом виде.


Рассказ Карэна. Его знакомая москвичка вышла за Борю из Карабаха. Специально искала армянина. Мотивация: они, мол, к старшим хорошо относятся, так он маму будет уважать. Боря же вместо этого тещу спустил с лестницы, да так, что она с травмой позвоночника полгода в больнице провалялась. Однако живут супруги вместе до сих пор.


Карэн вспоминал азербайджанскую частушку (ее почему-то чаще всего поют на пляжах):

Раньше жил на улице Пассажной.

Там стоит мой дом шестиэжтажный.

Если будет земелетрясение,

Мое место - в Маштагах-селении.

Ара-вай-вай, ара-вай-вай"


Был у моего свекра друг - точильщик с рынка. К примеру, Илья его звали. Выпить любил, погулять. Очень колоритный. Говорил сиплым басом. Вот однажды пришел он к нам в гости, а брат мужа поставил пластинку с колокольным звоном. И вот сидит Илья, смотрит мечтательно, а потом сипит:

-- Эх... Когда колокола звонят, мне почему-то всегда представляется, что я с чужой бабой лежу...


-- Тамара Ляленкова рассказывала про своих друзей, живших в Голландии. Был у них там дом с садом. И вот завелись в том саду какие-то чрезвычайно вредные гусеницы: они с аппетитом пожирали самые красивые цветы, и никакая отрава их не брала. Кто-то сказал тамариным друзьям, что спасение от этих вредителей только одно: существуют некие жабы, которые этими гусеницами питаются - это их любимая еда. Домовладельцы исследовали специальную литературу, провели маркетинговое исследование, выясняя, где можно таких жаб купить подешевле (они оказались очень дорогими), потом поехали за ними куда-то за границу, купили жаб, привезли, поселили в саду. Дорогостоящие жабы оказались очень красивыми: розовыми, переливчатыми - ну, просто-таки декоративными, однако гусениц есть наотрез отказались. Пришлось добывать за границей специальный жабий корм, тоже очень дорогой, кормить жаб, возить к ветеринару, если они проявляли признаки нездоровья. На цветы хозяева давно махнули рукой, их съели гусеницы. А когда семья уезжала в отпуск, приходилось оставлять ключи соседям, чтобы те кормили жаб.


Четырехлетняя Агата, дочка Тамары Ляленковой, обсуждает с мамой происшествие: птичка какнула на лобовое стекло их машины. В числе прочего, Агата сказала неодобрительно: "Вот они какают, а потом грязными попками птенцов высиживают..."


Агата увидела российский герб на ограде Царицынского парка.

-- Мама, смотри, птичка! А в лапках у нее - будильник и палка!


Смотрит Тамара на пятилетнюю Агату: большая такая выросла, - и говорит:

-- Боже мой, как быстро растут дети...

А Агата в ответ:

- Да, матери стареть не успевают...


После МГУ я работала несколько лет во Внешторгиздате. Помню издававшийся там рекламный плакат: "Кишки из Советского Союза!" (видимо, для упаковки колбас?)


В том же Внешторгиздате. Идет горбачевская антиалкогольная компания. Прибегает к редактору живописного альбома выпускающий с вытаращенными глазами и кричит:

-- У вас тут какой-то Петров-Водкин!!!

-- Да, - отвечает редактор, - есть работы этого художника.

-- А нельзя из него сделать просто Петрова? - умоляет выпускающий. - А то - как бы чего не вышло...


В те же годы главный редактор журнала "Искусство" (где в те годы работал Миша Боде) снял на стадии верстки с журнальных страниц портрет Достоевского работы Перова. Главному редактору показалось, что у Достоевского на портрете - красный нос, и он боялся, что при печати он получится еще краснее.


Рекламный щит на МКАДе:

"В России лучше нет пока

Ростагроэкспорта сырка!"

И нарисован глазированный сырок.


История, рассказанная писателем Станиславом Львовским. Два подростка в винном магазине:

"Ну, что? Один джин-тоник, второй джин-тоник, потом еще водочки - и прощай, жестокий мир!"


Мой папа, Николай Николаевич Колясин, в детстве пережил блокаду и с тех пор, до самой своей смерти, ел очень жадно и быстро. "Мне все время кажется, что надо есть скорей, а то потом не будет", - объяснял папа. И каждый раз повторялась одна и та же история. Быстро слопав все, что было, папа тяжело откидывался на стуле и говорил: "Так... Кажись, пережрал..."


Папа очень любил Александра Блока. Знал наизусть множество его стихов, собирал книги, написанные о Блоке... А дома у него хранилась реликвия: фаянсовая ручка от унитаза из квартиры Блока, попавшая к папе каким-то чудесным образом. Она лежала в специальной красивой коробочке, на синем бархате, и вынималась оттуда только по очень торжественным случаям. Когда я увидела все это в первый раз, со мной случился припадок истерического смеха. Папа же никак не мог понять, что меня так рассмешило, и все повторял: "Странный ты человек... Ведь сам Блок держался!"


Папа работал начальником крупного телефонного узла. Был, что называется, технарём, но всегда интересовался искусством и много знал интересного. Как-то раз он пришел в гости к своему другу-профессору, а у того заезжая американка сидит. Разговорились: про театр, про поэзию, про архитектуру. Американка и говорит:

-- О! Николай! С вами так интересно, вы столько всего знаете! А кем вы работаете?

А Николай - личность засекреченная, ему вообще-то с иностранцами водиться не очень можно, а говорить, кто он - и совсем уж никак не положено. Друг-профессор решил прийти ему на помощь:

-- А он, - говорит, - по специальности - х.еплёт.

-- О! А что это есть такое? - заинтересовалась американка.

-- Ну, вот ты знаешь мужской половой член?

-- О, да! Да! - слишком даже радостно закивала американка.

-- Так вот: берутся три штуки и заплетаются в косичку.

Последовала пауза. Затем женщина спросила:

-- А ... зачем это нужно?

-- А мы сами не знаем, - ответил профессор. - Но плетём!


От папы в наследство мне досталась памятная медаль, подаренная ему к 50-летию. Весит она килограмма два, в диаметре составляет сантиметров пятнадцать. У нее красная бархатная серединка с огромной цифрой 50, а по кругу золотыми буквами - надпись: "Николаю Николаевичу от друзей-сантехников".


У отца на даче была бабка-сторожиха, которая в подпитии любила исполнять такую частушку:

Эх, милка моя,

Шевелилка моя,

Шевелись, пока работает

Машинка моя!


Мысль о бренности всего земного.

Увидела ветхого деда: он выходил из трамвая, с трудом передвигая. И подумала: а ведь не исключено, что лет двадцать назад этот дед был ого-го каким мачо: пил, лупил по пьянке жену, да еще и изменял ей, поди, с какой-нибудь Марьей Иванной... А что теперь?

Человек с азиатской фамилией насиловал в парке 5-7-летних девочек. Его поймали, показывают в криминальной хронике. Появляется на экране этакая уголовная рожа и говорит с трудом: "А я ... это... - нэ хотэль, да?"