# Миниатюры

Валерий Босс

МИНИАТЮРЫ


В. Босс


Дай гнева, Господи! Для "собеседования"... Собраться не могу, душа расфокусирована... Что говоришь? По системе Станиславского? Дышать, что ли? Ах, писать... Что писать-то? Слишком много вопросов задаю? Тебе-то проще. Ляпнул, извини, а мне -- пиши.


Душонка собрана в кулак,


Мрак!


Куда ни сунься -- до беды


Шаг!


В затылок дышит и хрипит


Враг!


Вот и живешь втихую так-


Сяк!


Это кто пишет, я или ты? Не отвлекаться? Ладно...


Везде на белом черноты


Цвет,


И будь ты трижды уж давно


Дед,


Кругом запретное лишь Нет,


Нет,


Так и плетешься кротко след


В след!


Легчает понемногу. Ты только помогай...


И нос по ветру, и с толпой


Встык!


Давно на морде уж не свой


Лик,


Заветный спрятал насовсем


Бзик,


А он боится на язык --


В крик.


Одолевает камуфляж,


Блажь!


И страх под горлом начеку --


Страж!


А Космос в штопор и Мираж


В раж!


Ну, вмажь разок хотя бы, а?


Вмажь!


Вчера "система" помогла. Может, и сегодня попробовать? Перед работой. Вместо димедрола. Переться до того неохота... Шеф зануда. Мишка сволочь, хоть и хороший парень. Этому подай то, тому это. Сейчас подам... по системе Станиславского...


Роится в памяти наплыв


Лиц,


Не продохнуть, который год --


Блиц,


И лишь мерещится полет


Птиц,


Таков удел, когда живешь


Ниц.


Скоро выходить, а в голове "цыц" крутится. Круче бы надо...


Да обнажи ты им мандат --


Мат,


Пошли округу невпопад


В зад!


Метни разгневанный снаряд --


Взгляд,


Раба терпенье -- маскарад,


Яд!


И сколько можно на износ


Кросс?


Ведь ты уже в анабиоз


Врос.


Пропустишь сдуру сенокос


Грез,


И не услышит твой Христос


SOS.


Что делает "сила искусства"! Сейчас я ему позвоню. (Набирает номер). Сергей Антоныч? Да-да, это я. Нет, не заболел. Звоню сказать, что в гробу вас видал. Увольняюсь. То есть как? То есть так. Считайте -- написал заявление. Вышлю по факсу. В своем ли я уме? Не знаю...

Не ведали сослуживцы, не гадали, что реветь им потом белугами, проклиная собственную невнимательность и собирая по крохам драгоценные воспоминания. Знать бы сейчас, бросить бы все к чертовой матери, и смотреть да слушать.

Вот он входит, мокрый как мышь. За окном дождь, и небо хмуро, а он идет улыбаясь. Поднимается к себе, снимает штаны и рубаху, неумело выжимает их на пол, развешивает и садится в одних трусах... писать... стихи.


И снятся сны ей вещие,


И чудеса мерещатся,


И хочется, и колется,


А жизнь: ни встать, ни сесть.


И ждет напрасно женщина


Того, что в снах обещано,


Живет надеждой, молится,


А у нее все есть.


Все есть, да только спрятано,


Покуда не разгадано,


Хотя давно накоплена


Невиданная дичь...


Снаружи вся нарядная,


И страшно ведь, но рада бы,


Чтобы прорвался воплями


Душевный паралич.


С мокрых волос тонкие струйки стекают по спине. Дождь усиливается, подчеркивая уют. Гремит гром. А его мысль бессильно бьется о безответную любовь, как дождь об асфальт. И так сладко ему, застрявшему между мукой души и комфортом тела. Почесав нос острым концом шариковой ручки, он продолжает:


Вокруг веселье хмурится,


Везде чужая улица,


И дьяволом раскиданы


Магниты небылиц...


Но в петуха лишь курица


Навечно может втюриться,


Искать же будет идола


У перелетных птиц.


Заглянуть бы ему в душу, спросить, чьей жене пишет, и что эта счастливица думает в ответ. Какая бы находка была для истории! Но жизнь идет своим чередом. Два долдона сидят в другом углу и самозабвенно передвигают шахматные фигуры -- им нет дела до истории. А девица из канцелярии в этот момент врывается с корреспонденцией, видит волосатую спину и замирает в шоке...


Срок эскулапы дали... Пиши, говорят, завещание. Что завещать-то? Чего достиг, то и завещать? Да ничего особенно не достиг. Главное -- понял, что миллион путей ведут в тупик. Слегка держать удар научился. Квалификация? Какая там квалификация... Разве что в поддержании равновесия. Боюсь ли конца? А чего бояться?


Как-нибудь средь бела дня


Допилю я сук,


Бог пощупает меня


И возьмет за фук.


На могиле травам в тон


Веером цветы,


Колокольный плачет звон,


Но не плачешь ты.


Ведь рутину нечем крыть,


Сколько слез ни лей,


Надо ж как-то дальше жить


Средь берез и щей.


Помолясь за упокой,


Окропишь венок


И пойдешь, увы, домой,


Заглянув в ларек...


* * *


Через годик снова в дрожь,


Новая модель,


И другая будет ложь


Колоситься в щель.


И другая правда вскачь,


И другой сюжет,


И другие люди в плач,


И другое Нет.


А загадки той же мрак


Шепчет в кураже:


"Это было, было так,


Было все уже!"


И кажется ему, что душа разорвана на две части, и одна -- катится в пропасть, а другая -- эйфорически смеется. Все рядом, но ничего не хочется. Жизнь из интервала между "хочу" и "могу" переходит в точку созерцания "не хочу". На зубах скрипит толченое стекло и крахмал... Сознание не совмещается с телом, мысли не в фокусе. И плывет пьяная комната, и соленый смех, и наждачный жар, и какая-то сука... летает на метле. Усилием воли он возвращает сознание, мысли расползаются, не уходит лишь одна: "твою мать..." И снова скользкий запах и этот скрипящий крахмал. Где ты, былое "хочу"? -- скрежет сжатой пружины, визг дикого зверя и "жажда жгучая святынь, которых нет". Взорвалось, улетучилось, умерло. Осталось "не хочу" -- ленивый покой и призрак смерти. И вот уж голодный дракон включает дьявольский пылесос. И вертится сумасшедший торнадо и гудит с остервенением, и протуберанцы смерти тянутся к горлу, а на всей Земле подозрительно молчат кукушки...


Помоги мне, Господь!


Устоять под напором пустыни,


Ждать пришествия дня,


Хоть тебя и окутала мгла,


И хотя от меня


Разбежались куда-то святыни,


Вразуми мою плоть


И спали все вериги дотла.


Вышел пар из груди,


Ожиданья усохли от боли...


Где-то волком колдун


Воет, впрок освящая гробы...


И каких только струн


Не приходится в жизни мусолить,


Коль душа взаперти


И наверх не проходят мольбы.


Я покуда терплю,


Ибо это мне как-то подвластно,


Не живу в позе ниц,


Но позиции тут не сильны,


Тороплюсь в темпе блиц


В каждой глупой ловушке увязнуть,


Суну шею в петлю,


А петле, как всегда, хоть бы хны.


Ты меня позови,


Хоть кругом этот дым коромыслом.


Потихоньку зовешь?


Я не слышу, погромче чуть-чуть.


Разбазарены сплошь


Твои знаки вселенского смысла,


Не прочтешь без любви


Подоплеки секретную суть.


Разрази меня, Гром,


Забери все, что есть, без остатка,


Я от будней устал,


Сник от праздников бубен и треф...


Это просто финал,


Тайна есть -- испарилась загадка...


Пусть могильным крестом


На Земле мой продолжится блеф.


Внутренний голос


Да не долдонь ты. Медленнее! Не успеваю записывать... И четче! Другие вон, говорят, что голоса у них в голове ясные. А ты... Заикаешься, но туда-а же -- стихи-и писать ... Ведомости бухгалтерские сначала научись. Ладно-ладно... Диктуй! Что диктовать? Да что хочешь. Что-нибудь мудрое. Как жить, например, или себя не потерять... Сначала найти надо, говоришь? Хватит умничать!


Как найти себя? Не знаю...


Оглянись...


Давай ближе к делу. Не мешать? Ты соображаешь, что говоришь? Вот карандаш выброшу -- немым останешься. А-а, то-то. Так и быть... только быстрее.


Как найти себя? Не знаю...


Оглянись...


От того, что накопилось


Откажись.


Выпей водки с Пустотою


Тет-а-тет,


И настройся по-простому:


Нет -- так нет.


Нет -- так нет, и будь, как будет,


Не спеши,


Пусть прорвется в тихий шепот


Крик души.


Поналипшее в рутине --


Не твоё.


Под гипнозом прицепилось


То враньё.


Так что в этом деле спорном,


Ну, ни зги,


Хоть фонарь включай, хоть Солнце,


Хоть мозги.


Путь к себе -- есть путь отказа,


Колдовство!


Ох, и спрятано, зараза,


Естество.


Я-то к тебе больше за ответами... А ты...

Теперь, как говорят в Одессе, слушай сюда. А то ты зазнаваться стал. Внутренний го-олос, внутренний го-олос... Что толку? Во лбу ни одной пяди, а строишь из себя... Так что теперь я пишу -- ты слушаешь.


День ото дня все кажется,


Что скоро все уляжется,


Утихнет, перемелется,


На дно осядет муть...


Оно же все не вяжется,


Бушует и куражится,


Не мелется, не стелется,


Не сходится ничуть.


И почему-то попусту


О воду бьются лопасти,


Без устали, неистово,


А результатов нет...


Не сладишь с этой пропастью


Ни наглостью, ни робостью,


В песок идут усилия,


Надежды им вослед.


Вот так оно устроено,


Царапины, пробоины...


Замазываешь трещины,


Да разве все заткнешь?


Перекроишь по-своему


И видишь, что не стоило


Менять расклад завещанный...


Он был и так хорош.


Ну? Слабовато, согласен. Только у тебя-то не лучше... Да не обижайся. Ах, ты-ы... Ах -- я? Я-а -- у тебя стихи?.. У тебя крыша не поехала? Как же их публиковать? Кем подписывать? У тебя, что, есть имя? Псевдоним есть... Хорошо, а портрет? Так-так, изображать тебя в виде грозового разряда... Слушай, а статью в Гражданский кодекс про тебя не написать? А то в авторском праве как раз противоречий не хватает.

И дошел он до точки, и перебрал крайние меры, и созрел для молитвы:


"Господи, ежеси на небеси,


довел ты меня до ручки, твою мать.


То есть, конечно, я сам...


Ты меня прости и научи".


Начинал с издевкой, но повторял до исступления, до слез, и его неумелая молитва растворяла все, давала мир и покой. Но только до утра. Через много лет он понял, что молитва все же сработала. Она не вернула его в прежний мир, но он перестал упираться и покорился судьбе. "А почему, собственно, я, старый козел, должен иметь ощущения допризывника?" -- так думал теперь Семен. И хотя беда была в другом -- новая позиция давала облегчение. Он перестал напрягаться там, где раньше пыжился и взбалтывал пену. И даже стихи писались теперь как бы сами собой.


Прошел период вдохновенья,


Былые вниз ушли верхи,


На транс я обменял волненья,


На грех -- любовь, на грош -- стихи.


Прошла пора, пора полета,


Паденье -- миг, теперь ползти,


На ладан дышит белый лотос,


Прости, любовь, меня, прости.


Мотивы скучные сентенций


Теперь несут мои труды,


И голоса реминисценций...


И в каждой строчке -- литр воды.


Никто в мой адрес не злословит,


Как будто ростом с полвершка,


Но был же миг! -- и запах крови


Несла в себе моя строка.


Ушел тот миг, ушел с любовью,


Пора минула, стерся след.


С тех пор, увы, не пахнет кровью,


Безгрешным прахом стал поэт.


"Бред сивой кобылы", -- заключал Семен и отсылал стихи в редакцию. Собственно поэтом он себя давно не считал, и насчет "запаха крови" никогда не обманывался. Разве что слегка.