# Золотая ослица

Елена Вячеславовна Черникова

Роман написан в 1996 году. Опубликован впервые в 1997, затем - ежегодно. В 2015 году вышла новая редакция романа - в первом томе "Избранного" Е. Черниковой. Том называется "Дом на Пресне".

Елена Черникова


ЗОЛОТАЯ ОСЛИЦА

Роман-аллюзия о любви и посмертной жизни, написан женщиной, в России, на отечественном мужском материале


Звезда

Зал вздрогнул. Мужчины едва справлялись с запредельным возбуждением, женщины вытирали глаза и готовились пудриться. На сцене произошло все как раз из их жизни. Это сделала красивая женщина рост один метр шестьдесят семь сантиметров, блондинка, глаза карие, правильного телосложения, особых примет нет. Управилась за два часа, поклонилась, помахала рукой труппе театра, также участвовавшей в спектакле, занавес. Свет, цветы, сотни букетов, спасибо за внимание.

Давали пьесу "Розовый тигр", премьеру, о которой пресса уже всем все прожужжала. В главной роли -- бесподобная Ли, никто и не ожидал ничего иного; да; когда она на сцене или на экране, все так и должно быть, -- она всех приучила к неизбежности ее успеха за десять лет, пролетевшие с тех пор как ее впервые назвали новой звездой, только успех, только Великая Ли, рост метр шестьдесят семь, блондинка, телосложение очень правильное, глаза карие, особые приметы никому не известны.

У служебного выхода ее ждал автомобиль достойной марки, в котором сидел мужчина достойной наружности. Он слегка скучал, но самозабвенная любовь к своей роли, но привычное ожидание своего привычного торжества, когда он опять легко подтрунит над Ли, -- дескать, сто букетов сегодня или сто семь, а вон там за углом опять мается тот в кепочке, явный технарь, и вообще -- знаешь, моя хорошая, моя лучшая и несравненная, кепарь-технарь, кажется, готов на тебе жениться, если ты хотя бы спросишь его имя...

Она сядет на переднее сиденье, усталая Венера в пушистых мехах, которые удивительно легко поместятся в машине, скажет -- "Ты неизменно оригинален". Закурит, посмотрит в окно на здание театра очень отрешенным взглядом, "каким смотрят на предмет своей страсти безнадежно влюбленные", -- и они поедут домой, где она еще немного покурит, а потом красиво, элегантно, с обязательной примесью наивности, отдастся его техничному фокусничанью, потом скажет томно и, конечно, немного по-детски, все, что положено по случаю, потом еще покурит, подумает и уснет одновременно с ним.

Мужчина достойной наружности развлекал себя этими привычнейшими, но очень вкусными мыслями, от которых он никогда не откажется. Об этом даже в журнале было: как он ждет ее после спектаклей, после съемок, он. Главное действующее лицо.

Он посмотрел на часы достойной фирмы и увидел, что пора греть машину достойной марки. Ли вот-вот выйдет. Не выплывет, а именно выйдет. Она гениально нормальный человек, она женщина, которая ходит, говорит, трахается, а не ступает, вещает и занимается любовью. Это привлекало его больше всего, впрочем, как и всех его предшественников: ее повседневная нормальность. Время от времени, когда Ли в очередной раз собиралась бросить сцену и заявляла, что вот-вот встанет к плите и швабре и станет п р о с т о женщиной -- по расхожим глупостям, неизвестно почему занимавшим ее сознание и донимавшим ее мужей щемящей несбыточностью, -- так вот, время от времени она пила. Все подряд -- и каждый вечер. Как снотворное. Но и в этом занятии, лишавшем ее человеческого облика напрочь, она ухитрялась сохранять свою естественную, свою собственную нормальность. Зачем ей была нужна тоска по плите и швабре, мужья не понимали. Страдали, нервничали, колобродили.

Мужчина за рулем точно знал, что он знает -- один на всем белом свете, -- что делать с этой женщиной. Он один понимает, что на самом деле она абсолютно нормальна. Он гордился собой с каждым днем все больше и больше. Гордился днем и ночью, особенно когда их знакомые, да и пресса, высказывались в том духе, что при нем произошел настоящий расцвет творчества великой Ли. Никто не справился, а он -- молодец.

...Машина не заводилась. Он вышел, открыл, закрыл, проверил все, что знал, сел за руль, повернул ключ еще раз, два, десять: нет и все тут. Машина отказывалась. Мужчина достойной наружности начал с того, что проклял неповинного: "Розового тигра".

"Тоже мне название для мелодрамы! Для пародии на боевик -- самое оно. А тут -- бред. Актриса ее класса не должна участвовать в популяризации бреда. Незачем так любить деньги. У нее их много. Хотя и установочка, конечно, обязывает: денег, говорит, бывает или мало -- или их не бывает. Черт, да что же с машиной?"

Зная за собой, что лучше не заводиться самому -- нервничал он обычно очень ярко, яростно, неповторимо, это была его вторая любимая роль, -- мужчина сдержался, не пнул ни колесо, ни сугроб. Он сделал несколько упражнений из редкостного комплекса дыхательной гимнастики и решил попробовать еще раз. Машина не завелась.

На пороге театра показалась красивая женщина без особых примет. В неимоверной шубе, на шпильках серьезной высоты, восхитительная, единственная, всем известная и так далее. Правда, умная, -- психовать из-за машины не будет.

"Что будем делать?" -- она, мигом оценив событие, спросила так, будто переспросила, повторив его слова. Он сказал:

-- Добрый вечер. Я уже все сделал, что мог. Это мистика. Машина в порядке. Но она не заводится. Я готов оставить ее здесь и отвезти тебя на такси.

-- А ведь я, мой дорогой, все-таки профессионал. Говорить обязана правильно и точно. Я это умение продаю каждый день...

-- Что случилось? -- он немного терялся, когда она шла в обход.

-- Попытаюсь. -- Она поуютнее устроилась внутри шубы, внутри машины, закурила и, глядя вперед, на засоленную скучную ленту пути, по которому они сегодня не пойдут, произнесла короткую обучающую речь о величии русского языка, о его уникальном коварстве, о тайных кознях синтаксиса. Короче говоря: -- Если б ты, милый, предложил бы н а м поехать домой, а не подчеркивал мое преимущество перед машиной, которую ты готов оставить на улице, правда, перед театром, где ее каждый барбос знает, -- короче говоря...

-- Я ведь именно это и хотел сказать! -- мужчина достойной наружности никак не мог разглядеть ближайшее будущее.

-- Ну и сказал бы, -- тихо и грустно возразила она.

-- Ты капризничаешь. Имеешь право. Но уже очень поздно. Что ты предлагаешь?

-- Встретимся в квартире. Ты доберешься сам. Я доберусь сама.

-- Мы встретимся, как я быстро понял, дома.

-- Когда ты избегаешь слова, соединяющего людей, я тоже начинаю пользоваться заменителями, -- ее тон перестал быть окрашенным.

Мужчине стало зябко и страшновато. Ему почудилось, что за крохотную оговорку -- (да как же с тобой, дорогая, вообще жить, если слова не скажи!) -- его сейчас же уволят с любимой должности почти мужа великой Ли. Да и можно ли упрекать его в том, в чем она сама виновата! По ее же инициативе их отношения так отличаются от семейных, как квартира от дома. Как понятия.

Ли ждала, пока он думал. Заметив, что додумал, она поцеловала его в правую щеку и сказала, что эта помада не оставляет следа, -- пока он не успел украдкой глянуть в зеркало. Она открыла дверцу и вышла.

-- Ты испортишь туфли. На улицах везде соль. Зимой нельзя ходить на шпильках. В твоей шубе нельзя ходить одной.

-- Ты прав. И Волга, возможно, впадает в Каспийское море. Не нервничай. Со мной ничего не может случиться. Криминальные элементы тоже смотрят кино.

-- А из театров просто не вылезают!

-- Точно. Я сегодня одного-другого в партере видела.

-- Ты соображаешь? -- он начал выходить из машины.

Ли отскочила метра на два, обернулась на театр, вспомнила об оставленных там цветах, но в этот миг в морозной тишине улицы прозвучал хруст поворачивающегося троллейбуса. Когда-то она им пользовалась. Дверь, прыжок, дверь. Мужчина достойной наружности успел заметить, что троллейбус был почти пуст.

Первое ощущение: оторвалась от преследования. Никто не гонится, но ощущение именно это. В чем дело? Он остался позади (может быть, там его и оставить -- вместе с его абсолютно точными оговорками, с достойной наружностью, превосходным одеколоном, манерами, техникой современного секса и хрусткими деньгами), около машины, которую готов был -- не может быть! -- бросить у театра.

Ли осмотрела место происшествия; троллейбус почти пуст. По ночам так принято. Господи, как давно не было никаких троллейбусов. Господи, как давно ничего вообще не было. Как давно ничего нет. Что делают, войдя в салон ночного троллейбуса? Небось платят. Как? Сколько? Где касса? Этот вопрос нельзя задавать пассажирам. Остановка. А вдруг контролер; а как они теперь выглядят? Раньше были злыдни с сумками из кожзаменителя. Как здорово? И где это я.

Красивая женщина в шубе, на шпильках, лихорадочно вспоминающая хоть что-нибудь общепринятое. Как это со стороны?

Ли с восторгом подумала, что если успеть домой до него, можно будет на секунду залезть в рукопись, -- толстую тетрадку в темно-бордовой штапельной обложке; при нем, достойном, ничего не попишешь.

Она села куда попало -- оказалось, весьма приличное место, можно смотреть в окно, можно не бояться и говорить это себе, ой. Сколько всего можно.

Представьте себе ощущения инопланетянина. Городской столичный троллейбус. Рядом кто-то сел. А если чуточку повернуться и посмотреть на него? Она была уверена, что рядом сидит мужчина. Она повернулась к нему. Мужчина. Она и не сомневалась. Ну и пусть сидит. Мужчины -- хорошие, пусть сидят.

Тут она вспомнила, что великая Ли -- звезда. Меня все знают -- обычная мысль. И он тоже меня знает. И я для него -- красивая женщина по имени, по форме, но он молчит, убитый недоверием к собственным глазам. Он думает, что я -- двойник Ли. Он даже хочет это мне сказать. Он повернулся ко мне! Заговорит! Почему это интересует меня? Ведь я не боюсь? А чего мне бояться? Нервный остался у машины. Сейчас он серьезно решает серьезную проблему; почти решил. Он нашел, кому заплатить за охрану машины до утра. Он не крохобор, просто осторожный достойный человек. А этот -- кто? Какой? Кто ездит ночью в троллейбусе теперь? Кстати, где я?

Она сообразила, что ничего не соображает. Где-то надо выйти. Где и когда? Придется спросить у соседа. Это нормально. Дама заблудилась. Ли повернулась к соседу решительно: скажите. Будьте любезны. Мне нужно домой. Дом светлый, кажется кирпичным, улица называется, номер дома, рядом еще один театр.

-- Я так и подумал, что вам на ту улицу. Это через остановку после меня. Понимаете? Я выйду. Потом еще одна. Потом выйдете вы. Вы поняли?

-- Вы говорите, как с больным ребенком. Вы

педиатр?

-- Нет.

-- Как называется моя остановка?

-- Золотой переулок, -- сосед был учтив и терпелив.

-- Вы... а что вы делали сегодня вечером? -- Ли резвилась.

-- Читал книгу. -- Пассажир ночного троллейбуса был трезв, хорошо воспитан, любил читать книги. О Господи.

-- Вы бываете в театрах? -- она заинтересовалась разговором.

-- Нет, -- ответил сосед.

-- А в кино?

-- Нет.

-- Телевизор?

-- У меня здесь нет телевизора.

-- Здесь? Вы живете в другой стране?

-- Я путешествую. -- Сосед был прекрасно воспитан, превосходно говорил по-русски. -- Газеты, радио, видео и так далее также не входят в круг моих привычных интересов.

-- Вы никогда не видели меня раньше? Ну,

скажем, в метро. -- Ли почувствовала себя круглой идиоткой.

-- Вы не бываете в метро. Я там всех, простите, видел. Кроме вас.

-- Да, вы правы. -- Ли отвернулась к замороженному слепому окну и стала вспоминать народные мудрости. Не умеешь -- не берись и так далее.

Ее ногам было очень холодно.

-- А вы скиньте туфли и подберите ноги под шубу, под себя. Эта ваша шуба -- как отдельная квартира. А ваши ноги в этих туфлях -- как санки, вынесенные на балкон в мороз для хранения. Заберите к себе -- и все. -- Он сказал это ровно, спокойно, любя человечество. Ли сделала что он сказал.

Притихла. Троллейбус кружит по морозу, теряя последних пассажиров. Остались двое, сидят рядом. Она -- в оболочке шубы, он -- рядом, заботливый и проницательный. Она повыше подтянула воротник, убрала внутрь светлые волны (конечно, у неё волны) волос, правую руку спрятала в левый рукав, левую --

в правый. Ей стало тепло и уютно. Попутчик внимательно осмотрел как она устроилась -- и извлек из внутреннего кармана маленькую книжку в темно-бордовом штапельном переплете.

-- Вы путешествуете без багажа? -- согревшейся Ли очень захотелось поговорить.

-- Багаж сейчас едет за мной, если вы имеете в виду его отсутствие здесь. Он занимает очень много места, в троллейбусе не помещается, -- разъяснил попутчик, на мгновенье оторвав взгляд от раскрытой книги.

-- Совпадение, -- обрадовалась Ли. -- За мной или впереди меня тоже едет багаж, который не поместился бы в троллейбусе.

-- Извините, сударыня, может быть, я покажусь вам несколько старомодным, но я не стал бы считать вашего мужа с машиной вашим багажом, по крайней мере -- сопоставимым с моим багажом.

-- Видели в окно? -- догадалась Ли.

-- В эти окна очень плохо видно. Мороз, -- напомнил он.

-- Тогда как? И, кстати, почему?..

-- Голубушка. Я прекрасно вижу вас. Я только что, можно сказать, разул вас, согрел, вернул в разговорчивое настроение. Между мной и вами на самом деле уже очень многое произошло. Мы близко знакомые люди. Я бы даже предположил, что он вам не первый муж.

-- Ну, раз вы путешествующий ясновидящий, скажите мне еще какую-нибудь правду. Судя по всему, вы действительно газет не читаете и телевизора не смотрите.

-- Яснослышащий. Но я от этого иногда порядком устаю. Я могу пересказать вам ваши мысли, но вы будете сопротивляться. Вы будете посылать мне такие удары энергии, что я в итоге буду избит, вы измотаны, а судьба от этого не изменится. Все предпочитают услышать что-то о делах и событиях. Выслушивать же от другого собственные мысли, образы -- это не каждый выдержит. Вижу, вы хотите сказать, что вы -- не каждая. Что вы -- особенная. Это так, вы не каждая. Но основная ваша особенность -- это невоплощенность в том деле, которым вы занимаетесь профессионально, то есть за деньги.

-- Профессия -- это за что деньги платят? -- Ли очень хотела услышать продолжение, но она не знала, как заставить собеседника повернуться к ней лицом. Пока он говорил глядя прямо перед собой.

-- Я не повернусь. Нам с вами не обязательно смотреть в глаза друг другу.

-- Уже включились? -- машинально спросила Ли.

-- Да. Я не буду рассказывать вам, как хорошо вы играете. Если угодно, я расскажу вам, почему вы живете так, как живете. Позвольте не выбирать выражений? -- голос незнакомца звучал все тише, но отчетливее.

Ли полностью спряталась в шубу и оттуда ответила: "Да".

Начало

-- Когда ты была маленькой девочкой... -- сказал он.

-- Я никогда не была маленькой девочкой, -- уточнила она.

-- Вот именно. Кстати, если еще раз захочется перебить меня, пожалуйста, не стесняйтесь. Это нормально, когда люди делают такие вещи.

-- Тогда скажите сначала, что бы вы сказали именно мне, если б оказались просто транспортным приставалой.

-- "В вас что-то есть". -- Он улыбнулся. -- Но вы не катаетесь на общественном транспорте.

-- И все? Всего-навсего?

-- Да. Именно вам -- именно я -- именно это. Но я не пристаю к женщинам в транспорте. А вы уже намекнули, что вас должны везде и всюду узнавать. Возможно, вы общеизвестны. Со мной вам повезло втройне: вы в полной физической безопасности, я не могу вас узнать по причинам, о которых я уже упоминал, и я безразличен к общеизвестному. Хотя, конечно, -- и давайте с этим закончим, -- вы очень красивая женщина. Но вы несчастливы, а этого я не люблю. -- Он покачал головой. -- Продолжим?

Ли вспомнила, что дома в холодильнике мерзнет и ждет ее непочатый джин.

-- Когда ты была формально маленькой девочкой, когда ты еще не пила джин, не курила, не занималась любовью...

-- Я никогда не занимаюсь любовью, -- еще раз поправила его Ли.

-- Ну да, правильно, человек, профессионально говорящий и пишущий по-русски, не может пользоваться этим цинично-застенчивым словосочетанием

ни вслух, ни мысленно. Извини.

-- С удовольствием.

-- ...тогда тебе повседневно и мучительно, как ты помнишь, требовался мужчина. В детском саду, в каждом классе школы. В любой обстановке, днем, ночью, зимой, весной -- мужчина был единственно понятной тебе в полном объеме профессией. Не загадкой, как для всех девочек, не пугалом, как для дочерей мам-одиночек, не рыцарем, не хозяином-добытчиком, даже не мужем, -- но профессией. Ты репетировала гаммы и фуги, тренировала непослушные пальцы, ты пыталась танцевать, сочинять, зубрила неподатливые точные науки, -- все получалось более или менее, но во всех этих занятиях было начало и конец, было непознанное и даже непознаваемое, были чужие знания, за освоение которых можно было получить похвальные баллы, -- и лишь одна наука была всегда известна тебе так, как религия -- отцам-основателям ее... Ты всегда была взрослой женщиной.

-- Ты слишком серьезен.

-- Тогда -- в далекие времена подступа к теме -- и ты была очень серьезна. Рыжий очкарик Вовочка в детском саду заставил тебя страдать -- и чем! Помнишь?

-- Ничего себе яснослышание! Мы так и пойдем по всему списку? -- Ли уже сообразила, какого попутчика послала ей судьба, но еще не согласилась с подарком.

-- Так и пойдем, но не по всему, только по главным. Хотя в вашем случае разделение на главных и второстепенных неуместно и лукаво. Я прав?

-- Очень. -- Ли захотелось потрогать попутчика, например, погладить по голове. Она едва заметно пошевельнулась в стенах шубы, но он с усмешкой предупредил:

-- Я давно привык мыть голову каждый день. Можно не проверять.

-- Прошу прощения: рефлекс. Однажды у меня брал интервью очень юный журналистик, волновался, старался задавать "хорошие вопросы" и вдруг с-разбегу-с-размаху и говорит: что вас больше всего привлекает в мужчинах и что больше всего отталкивает. Я ему на одном дыхании, не рассусоливая, сообщаю: по первому вопросу -- хорошо выбритые подмышки, по второму вопросу -- небритые подмышки. Бедное дитя покраснело, позеленело, а разговаривали мы одновременно и под диктофон, и на карандаш, он покосился на микрофон, быстро и честно записал ответ мой и на бумажку тоже, поблагодарил за сотрудничество и испарился навсегда.

-- Это, сударыня, садизм, конечно, но я вас понимаю. Кстати, мы ушли от темы. Продолжим?

Монотонный голос, чуть со скрипом. Чуть-чуть неприятно. Худощав. Лица не видно. Шаловливое чувство покинуло Ли.

-- Да. Но по-другому. Вы будете помалкивать, -- предложила она, -- пока все будет по-вашему. Комментируйте тогда, когда я уплыву куда-нибудь в сторону, дам петуха, одним словом. Мне давно уже не хочется выговориться, потому что всегда наступает торжественный момент -- собеседник начинает примерять любой сюжет на себя. Как оно там с точки зрения личной безопасности...

-- И вы разлюбили мужчин? -- участливо спросил попутчик, перелистывая страницу.

-- Разлюбила профессию? Так, скорее всего, не бывает. Но что вы знаете об этом!.. -- в ее тоне проскользнула театральная горечь.

Незнакомец рассмеялся.

-- А вы уже все забыли. Неужели начнем с начала? -- с укором -- игривым укором -- спросил он.

-- Ах, да, сеанс ясновидения.

-- Ах, нет: яснослышания.

-- Продолжайте, сударь. Вы остановились на рыжем Вовочке.

-- Но сударыня... Вы же решили сами это сделать.

-- Я не проеду свою остановку?

-- Ну что вы. Никогда.

Продолжение

В детском саду пахнет киселем, стиркой, иногда булочками. Трудно. У моего свои проблемы: никак не научится завязывать шнурки. Он старается, пыхтит, высовывает язык, хлюпает носом, с которого неизменно сползают круглые копеечные очки, но бантик не складывается. Воспитательница злится, издевается над бедным Вовочкой, громко апеллирует к его отсутствующей маме, дети с блаженством и благодарностью присоединяются к ее шоу, показывают на него пальцами и так далее по списку обычных детских гадостей. Я смотрю-смотрю и встаю. Подхожу к Вовочке и складываю бантик на втором ботинке, отрешенно стоящем сбоку. Он вскрикивает -- "Не надо!" -- начинает плакать и убегает. Воспитательница читает короткую лекцию о пользе самостоятельности. В конце концов все дети каким-то образом оказываются на площадке для прогулок, прогуливаются, преспокойно играют в какие-нибудь дочки-матери. А я хожу туда-сюда и думаю: как помочь Вовочке со шнурками. Ему уже и дела нет до шнурков, старательно копает песок, поправляя круглые копеечные очки, но мне-то интересно, мне-то важно.

Есть еще Оля с пухлыми губками бантиком. Я смотрю на ее губоньки и продолжаю думать про Вовочкин неполучающийся бантик на ботинках. Оля подходит ко мне и сообщает, что выявилась новая игра, в которую все девочки нашей группы обязались сыграть. Только от меня еще не получено подтверждение участия, надо выразить готовность. В чем дело? Пойдем. Иду. Это производится под забором. Площадка огорожена дощатым забором, всем все видно. Прямоугольник. В общем небольшой. Надо подойти, оказывается, к дальней стене забора, поднять пальто, платье, спустить штаны и присесть. Цель: просидеть под забором с голым задом "до шестидесяти". Оля, разумеется, говорит "до шестьдесят". Или пока не обнаружат. Обнаружить, понятно, есть кому. Есть воспитательница, есть, в конце концов, наши мальчики. Все девочки группы готовы пойти на риск, все понимают, что мамам вечером донесут если что, но... Почему-то все идут под забор.

Я, со своим неразвитым стадным чувством, подхожу к стене и смотрю: все спустили штанишки и сели. Холодный осенний ветерок обдувает маленькие попки. Мне это не подходит. Я продолжаю стоять одетая. Меня все еще беспокоит Вовкин бантик. На девчонок набрасывается воспитательница. "Опять, -- кричит, -- вы опять!.."

Вечером приходит моя мама, ей сообщают. Я говорю маме, что это неправда. Я не сидела под забором с голой задницей. Она не верит. Я обижаюсь на нее. Прощально смотрю на Вовочку. Он смотрит на рыбок в аквариуме. Думает о своем, вовочкинском. Мы с мамой в тоскливой ссоре уходим домой. До завтра, милый, думаю я.

Наступает завтра. Проблемы те же. Воспитательница мучает моего возлюбленного, Оля приглашает под забор, детский сад пахнет детским садом. Все невыносимо. Хочется плакать. Пошел дождь. Детей загнали в группу, прогулка прервалась, Оля временно отстала, но я слышала, как они с Катей договаривались раздеться в подъезде хотя бы на одну секундочку. Господи. Какие дуры, опять делаю попытку думать я...

На следующий день дождь хлещет непрерывно. Все сидят в группе и развлекаются в меру сил. Мой родной и страшно любимый сегодня имеет отпуск от воспитательницы. Шнуроваться не надо. Я подхожу к нему сзади. Он складывает кубики. Я обнимаю его за плечи, прижимаю к себе и говорю: "Ты моя божья коровка!.." С неземной нежностью говорю. Люблю неимоверно. Он пугается, отбрасывает мою руку. Потом на всякий случай бьет меня по руке и убегает. Я ухожу в дальний угол комнаты и пытаюсь сдержать слезы...


-- И это твои первые в жизни слезы по указанному вопросу, -- беззлобно усмехается попутчик.


...Я боялась подойти к нему. Я тихо плакала по ночам дома, в подушку. Ведь я знала, как шнуровать ботинки. Я хотела помочь ему сделать на шнурке бантик. Он отверг.

Тогда я еще не знала, что любовь рождается на любой мусорной куче, из любых эмоций. Как стихи -- по показаниям Ахматовой. Имеется в виду любовь-дурь, любовь-самоистязание с готовностью прыгнуть в пропасть, если он, Он, потом снова он -- намекнет, дескать, это верный путь к успеху на его ниве.


-- А что, собственно, тебе было нужно от него -- тогда, в детстве, когда ты даже не слыхала слова "секс"? -- попутчик перевернул следующую страницу.


...Поцеловать его. Шнурки шнурками, но главное -- поцеловать его. Это была страшная, иссушающая жажда, от нее болели губы, билось сердце, кровь носилась по телу с дикой первобытной скоростью.

Взрослые надевали на меня вельветовые сарафанчики, привязывали к волосам огромные банты, неизменно восхищаясь длиной и пушистостью моей косы, мучили умолчаниями, родители заставляли отворачиваться к стене и спать на правом боку. Я с тех пор всю жизнь сплю на левом.

Больше всего на свете в те годы меня бесила собственная немота, оборудованная вышеупомянутыми бантиками в моей пушистой косе, сарафанчиками, чулочками и прочими половыми признаками. Это было страшное издевательство взрослых. Это был кляп. Мне нужно было целовать и трогать, я точно знала, что ничего не испорчу, не помну, человек будет цел-невредим-доволен, -- я знала, как это сделать. Но из жизни аккуратно выпрыгивал очередной цветастый кляп, туго пеленал все молекулы моей неистовой страсти и углублял немоту.

С темой первого поцелуя дело дошло до настоящего абсурда.

Первый поцелуй

...Как сейчас помню, меня отчаянно "развивали". Мама учила меня английскому, вязанию, музыке, стирать носки отцу, регулярно мыться, читать сказки и слушать грампластинки. По этим пунктам я хорошо помню свое детство. Но я не помню ни одного слова о любви к мужчине! Тем более -- к мужчинам. Без слов я помню неопределимую, но все определявшую зависимость матери от отца: что он сказал, чего не сказал, когда вернется из командировки, мы его хорошо встретим, ну а потом уже -- где ты был и почему молчишь. И разбитое об пол зеркало...

Я бросалась между ними -- "Не ссорьтесь. Пожалуйста!" -- но они продолжали за что-то бороться, мать -- на крике, отец -- молча. Я пряталась в развивавшие меня удовольствия. Слушать пластинки мне разрешали самостоятельно, покупали их мне регулярно, много, с комментариями не лезли -- тут я была свободна. И вот появились две, которым пришлось стать главными: сначала всего лишь потому, что на них кроме музыки был записан живой человеческий голос.

Этот голос разговаривал со мной! Он рассказывал под музыку Чайковского изумительно грустную байку о приключениях заколдованных под лебедей девиц на берегах сказочного водоема -- там все-все было про любовь. И все-все очень красиво, за исключением испугавшей меня идеи о неизбежности борьбы за эту самую любовь. Борьбу за любовь я ежедневно наблюдала в нашем доме. Очень надоела борьба.

А на второй пластинке тот же голос бархатно рассказывал про чудодейственное влияние поцелуя на сто лет проспавшую девочку королевской крови. Эта сказка мне нравилась все больше и больше с каждым днем. Во-первых. Носительница зла -- колдунья, накаркавшая принцессе раннюю смерть, -- на поверку оказалась катализатором развития добра: не уколись о веретено любознательная девочка в пятнадцатый день своего рождения -- не показала бы силу своих чар добрая фея, смягчившая смертный приговор в сторону столетнего ожидания выгодного замужества. Во-вторых. Закономерно родившемуся и вовремя появившемуся на горизонте принцу пришлось бороться всего лишь с терновниками и шиповниками, опутавшими подступы к опочивальне принцессы. Да и то -- борьба! Колючие растения сами расступились перед ним: как-никак будущий хозяин явился!

В-третьих. Жертв и разрушений в этом сюжете не было. Ну да, родители принцессы померли естественной смертью, не дождавшись ее свадьбы, -- но в этом не было ничего инфернального. В конце концов -- принц остался без тещи. И без тестя. Ну и что? Может, оно и к лучшему... Новобрачная при жилплощади, при обслуге и даже штатных музыкантах. Принцесса как ни крути.

Словом, сказка просто хоть куда, но главное ее воздействие на мое пятилетнее воображение выявилось чуть позже и надолго определило путь собственных эротических поисков.

Первый поцелуй! Идея его расколдовывающего, размораживающего, выгодного во всех отношениях воздействия намертво засела в моей потрясенной душе. Рыжий Вовочка как символ первой любовной неудачи еще не отболел тогда, и ежедневное прослушивание "Спящей красавицы" заполняло черный вакуум в области позитивных решений -- как жить дальше.


-- У матери ты, как я понимаю, не консультировалась?


...Консультироваться было невозможно. Она боролась. Я была уверена в ее грядущем поражении, серьезный разговор мог мгновенно закончиться либо добродушным умилением, либо строгим указанием на мой незрелый возраст. Я это знала твердо, потому что за год до событий с пластинками я ознакомилась с текстом в стихах под названием "Ромео и Джульетта". С трех лет я читала самостоятельно, вот за это ей действительно спасибо, -- вот и набрела на какого-то Шекспира в шкафу. Дойдя до развязки, я почувствовала что-то вроде удушья от неподдельного личного горя и захлебнулась в слезах. Меня успокаивали примерно час-полтора. По итогам этого события мама приняла твердое внутреннее решение -- со столь впечатлительным ребенком на такие трагичные темы по возможности не разговаривать и книжек не подсовывать. И накупила пластинок...


-- Вернемся к первому поцелую. Где ты его поймала? Я что-то не вижу его. Да, точно. В твоем информационном поле нету никакого первого поцелуя! -- попутчик впервые выразил легкое недоумение.


...Именно. Там, кстати, и дефлорации нету. И уже, между прочим, не будет. Но сюжет с этим чертовым первым поцелуем на самом деле гораздо важнее. Он больше весит. Он меня достал. -- Ли прижала ладони к щекам.


-- Расскажи.


...Это ужасно. Была еще бабушка, у которой в юности был возлюбленный. Богатый и красивый. У них до первого поцелуя дело дошло через девять месяцев после начала отношений. Он катал бабушку на рысаках, водил в театры, угощал дорогим шоколадом, предлагал руку вместе с сердцем, а она все думала и думала: можно ли простой рабочей-трикотажнице выходить за богатого. Надумала, согласилась, и вот однажды, когда у него в гостиной они остались наедине и он подошел к ней близко-близко и она не отвернула зардевшегося лица, он наклонился и приложился методом целомудренного касания, безо всяких там внедрений в розовые девические сфинктеры, и тут, конечно, внезапно открылась дверь, вошла его мать, добродушно сказала "ну-ну", и бабушку охватил, как положено, жгуче-сладкий стыд. Короче говоря, за дедушку, бедного солдатика, она выходила абсолютной девственницей, обидевшись на богатого за невинную проделку: на день рождения к богатому из далекой Ялты явилась его бывшая любовница, проститутка по имени Муха. Красотка за праздничным столом подпила, разрезвилась, посмотрела на бабушку, одобрила выбор своего любовника и, поздравляя его душевным тостом, чмокнула именинника в красивые, очень импонировавшие бабушке губы. Бабушка вышла за дверь, тихо покинула празднество и убежала. Через две недели расписалась с дедушкой: он уже давно, стоя на посту, присмотрел себе невесту, все ждал, когда они там с богатым поссорятся. Дождался.

О, сколько раз бабушка рассказывала мне про тот первый поцелуй с богатым! И какой был деликатный мужчина, и какой вежливый, и уважительный к ее девственности, -- и как, напротив, была страшна первая ночь с дедушкой, а еще страшнее утро. Дедушкина родня, прибывшая на городскую свадьбу из старообрядческого села, утром села чуть не под дверь спальни -- к выносу брачной простыни. Жаждали крови. Проверив, что да, кровь на месте, успокоились и вернулись к столам.

А еще страшнее, что непосредственно перед смертью бабушка со слезами на глазах вспоминала того. С первым поцелуем. А дедушке велела передать, чтоб даже к дверям больничной палаты не приближался. С дедушкой было прожито пятьдесят шесть лет.


-- Другие времена, может быть, не стоит об этом вообще? -- спросил попутчик примирительно.


...Другие? Автору проблематики первенства я с удовольствием прищемила бы дверью.

А моего первого поцелуя, равно как и первого мужчины, в природе нету. После рыжего Вовочки пошел ряд поражений, сопровождавшихся одобрительным гулом в женских рядах семьи. В первом классе меня посадили за одну парту с мальчиком. Когда мама этого мальчика приводила его в школу и говорила "ну-я-пошла-на-работу", мальчик нежно и прилежно целовал маму на прощанье. Я тут же влюбилась в мальчика. Через две недели выяснилось, кто из детей как учится, за нашей партой оказалось сразу два хороших ученика, и нас рассадили. Меня перевели к девочке, которая вообще ничего не понимала, классическая двоечница, дабы я взяла ее "на буксир", а моего мальчика соединили с еще одной дурой. Вечером того чудовищного дня я начала рыдать в подушку. Утром следующего дня прекратила. Моя мама восхищенно докладывала потом бабушке: дочь влюбилась! Первое чувство! Да какое оно, к черту, первое! -- хотелось крикнуть мне. И что вы обе понимаете про чувства: одна с первым поцелуем девять месяцев носилась, другая зеркала об пол бьет, когда не может получить от мужа прямого ответа на прямой вопрос -- где он вчера был...

Меня душило негодование: мне уже восьмой год, время летит, женская нереализованность накапливается, невоплощенность терзает. Юное дарование простаивает. Понемногу меня начинали злить и сами щенки: какого рожна брюки нацепили, если только с собственными мамочками и целуетесь!

Потом эти сюжеты стали повторяться, щенки продолжали демонстрировать полную невменяемость. Я была круглая отличница. Меня, вопреки трафарету, в классе уважали.

Жизнь становилась невыносимой. Я тяжело заболела. Мама умерла. Отец женился на другой, мы стали жить врозь.

Появился Н. Мне уже было четырнадцать. Незадолго до появления Н я, прослушивая матерные шутки веселых забулдыг в доме отдыха, я внезапно по контексту, подставив вместо их затейливых глаголов и существительных свои возможные синонимы, я вдруг догадалась, что процесс, экивоками описанный в литературе, -- оказывается, связан с гениталиями и их прикосновениями, проникновениями!!! До меня в четырнадцать лет дошло, что последний штрих ко всей картине жизни, яркий важный штрих, которого мне и не хватало, -- теперь он вышел на поверхность, меня уже не проведешь, я поняла, чем надо заняться -- и немедленно.


-- Невероятно. Ты до четырнадцати лет не догадывалась, что этот орган, затвердев, может проникнуть в тот орган и, подвигавшись там, произвести разнообразные эффекты? -- попутчик перебил Ли и чуть-чуть повернул к ней серое дубленое лицо.


...Да. До четырнадцати не догадывалась. И с тех пор я искренне считаю, что девочек надо лишать девственности в роддоме. Родилась девочка -- тут же произвести быструю несложную хирургическую операцию -- и навсегда избавить и ее, и общество от одной из самых циничных проблем на свете. Чтобы мальчики даже в голове не держали идею первенства.


-- Отдохни немного. Ты уже почти злишься, ты почти забыла -- чем мы хотели заняться. Сударыня, я предлагаю следующее: вы помолчите, а я развлеку вас историей. Я тут по случаю книгу с собой взял, хотите -- почитаю? -- попутчик положил ладонь на штапельную темно-бордовую обложку. Ли краем глаза разглядела изящную кисть, квадратные лунки, крупный большой палец, резко вынесенный вбок.

-- Рассказывайте. Там... похоже на меня?

-- Да-да. Конечно. Неуместная застенчивость. Дело было...

Рассказ ночного попутчика

Дело было в постели. Ночью. Зимой. Он и она. Интригует, не правда ли? Можете не отвечать.

Ему тридцать, ей двадцать два. Оба давно знакомы с процессом, отношения прекрасные, про любовь ни звука ни с одной стороны. Кровать удобная, белье свежее, тела чистые, речи корректные, оба страстно увлечены каждый своей находкой. Он нашел ее, она -- его. Оба состоят в браке, каждый в своем, детей нет.

У него есть редкая манера, с которой она столкнулась впервые. Вроде бы ничего особенного, но ее восторг ввиду этой манеры увеличивается день ото дня. Желая проверить и углубить ее готовность, он вводит в нее большой палец левой руки. Она умиляется и движется навстречу этому странному длинному пальцу, мысленно представляя себе жест с поднятым большим пальцем вне рассматриваемой ситуации: здорово! Отлично!

Она шутит: милый, у тебя же все пальцы очень длинные, ты сам вон какой длинный, почему ты пробираешься в меня именно большим?

Во! -- какая ситуация, -- грубовато разъясняет он. И мне так удобнее, а тебе? Мне нравится, соглашается она.

Пока они беседуют, палец изучает местность, не пытаясь выдать себя за что-нибудь другое. Палец -- корректный разведчик, но он только палец. Владелец пальца отменно воспитан. Он ничего не путает, никуда не торопится, он не занят никакими прелюдиями, он честно и эгоистично наслаждается. Она тоже ничего не ждет и никуда не торопится, потому что он выносливее ее и лучше просто тихо полежать. Подумать, почувствовать. Потому что когда он решит, что пора начинать -- она потеряет зрение, слух, память и прочие возможности.

Начинает он очень медленно, у него большой, объемистый, увесистый прямой орган, с которым лучше не суетиться. Его надо осторожно расположить, чтоб не наделать бед. Габариты обязывают. Она тихонько помогает ему устроиться и в знак одобрения сжимает стенками. Он осваивается, осматривается и падает, влетает в нее первый раз. Она зажмуривается, он падает второй раз, он падает и падает в глубину, удивленно раздвигающуюся навстречу его бешеной силе, его медленности, уверенности. Она каждый раз искренне поражена: такой огромный, он всегда располагается в ней с абсолютным взаимным комфортом, она бесстрашно отвечает ему, и их столкновения так прекрасны, что идея оргазма, так захватившая одураченное человечество в текущем веке, начисто вылетает из их голов.

И так два года подряд. Встречаются, делают хорошее дело, встают, одеваются, посмеиваясь над белым светом и поджидающими их супругами, расходятся по своим квартирам. Встречаются, делают, одеваются, посмеиваются, уходят. Между делом переписываются. Иногда часов по десять гуляют по большому городу, их окружающему, и разговаривают о посторонних предметах.

Иногда устраивают друг другу оргии: покупают свежую осетрину, запекают в грибах и прочих помидорах с зеленью, пьют дорогое вино и опять медленно раздеваются, не успевая поинтересоваться -- есть ли рядом мебель.

Время от времени чудачат: она пытается окружить губами, зубами, ресницами, ну, чем-нибудь таким его огромный член и вытряхнуть сперму просто так, чтобы он не шевелился, -- он в меру стонет, кончает, но минуты через две, опровергая физиологию, придавливает ее к ложу и начинает сам.

Время от времени он, словно вспомнив какую-то инструкцию, раскладывает ее на спине, аккуратно раздвигает ей ноги, разглаживает складки, обнажает вход, забирается туда губами, языком, пальцами, а то и всем этим одновременно, -- тогда и она добросовестно и быстро кончает, он всматривается в непутевое ослабевшее тело, укоризненно качает головой -- и начинает то, что надо.

Вот такая история.

Время от времени о них догадываются заинтересованные лица. В том числе и супружеские. Тогда с грохотом рушатся браки, разбегаются любовники, меняются места жительства, прописки, страны пребывания, пишутся гневные письма и юмористические рассказы, родятся дети, умирают старики, попутно распадаются империи, производятся шумные революции, -- а эти оголтелые встречаются, делают, одеваются, посмеиваются и отправляются по своим делам. Иногда переписываются. Рассказ окончен.

-- Хорошая история, -- говорит Ли, поправляя шубу.

Как вы помните, она сидит на диванчике в салоне ночного троллейбуса -- с ногами, подобранными под себя. Туфли на шпильках стоят на полу. Ли окутана своей шубой со всех сторон. Шуба очень пушистая, на первый взгляд -- черная. Если присмотреться, то и серая, и синяя, и местами коричневая. Наверху сооружения покоятся ее светло-белые натуральные соблазнительные волосы, заменяющие шапку.

-- История-то хорошая, -- повторяет Ли, -- но ее не поднять ни камерой, ни кистью, ни подмостками... Это, ближе к истине, сценарий мультика. У вас там, под штапельной обложкой, сборник мультиковых сценариев?

-- Сборник. И почти все истории -- маленькие. Вы же не устали слушать? -- заботливо спросил ее попутчик.

-- Нет-нет. Пожалуйста, еще что-нибудь такое. А у вас они все такие оптимистичные? -- Ли вовсе не хотелось иронизировать, но как-то так само выходило.

-- Все, -- заверил он. -- Мы вернемся к этому сборнику. А сейчас, мадам, я хотел бы напомнить вам...

-- В самом начале вы говорили "сударыня", -- заметила Ли.

-- Сударыня, вы совсем забыли про первый поцелуй, -- напоминает он.

-- Но я не помню! -- возмущается она. -- То есть нечего помнить!

-- Надо. -- Он перелистывает страницу.

-- Да пожалуйста, -- обижается Ли. -- Слушайте...

Еще раз про первый поцелуй

...Поцеловаться было необходимо. В родном классе храбрецов не находилось. В параллельных учились параллельные и недоступные, они вообще не рассматривались как потенциальные партнеры. В музыкальной школе, где я тоже была отличницей, мужчины были все какие-то узкоспециальные: то баянисты, то ударники. Это, знаете ли, не самые сексапильные профессии. На роялях играли девицы...


-- А вот тут вас всякий за руку схватит! По барабанщикам все девицы томятся! -- блеснул знанием жизни ночной попутчик.


-- По барабанщикам из гастролирующего ансамбля. А школьник одержимый обучением на ударных -- это фанатик, который слышит только свой внутренний ритм, у него палочки в руках двадцать четыре часа в сутки, у него глаза смотрят внутрь черепа. Он по школьному коридору идет как по ксилофону. Он инструмент. Если вы внезапно ляжете поперек коридора, он даже не споткнется: он спляшет ритмический узор на вашей удачно подвернувшейся спине и, счастливый, понесется вдаль.

...Но если хотите, барабанщик все ж был. Это, кстати, прямо относится к поиску размораживающего первого поцелуя.

В школах поцелуй все не давался, как я уже сказала вам. Надо было идти в люди. Ау! Люди! Посмотрела в окно: двор, беседка, старинные дубы, бабульки на скамеечке сплетничают, дедульки козла забивают. Мирная картина. Дети идут. Худенькая девочка и два мальчика: толстенький и нормальный. Где-то я их всех уже видела. А, вспомнила.

Лет за пять до мирной картины с дубами толстенький мальчик, бывший в детстве просто толстенным, пытался поцеловать меня и даже признавался в любви. Я испугалась и закричала, но побежала почему-то не в сторону своего дома, а в сторону мальчикового дома. Он догнал меня, встал на колени, я вырываюсь, он признается в любви, идет сосед с овчаркой, говорит "Перестань!", я зову кого-то на какую-то помощь -- и вдруг краем глаза замечаю: на атасе стоит второй, наблюдает -- как толстый друг справится с поставленной задачей.

Годы, как водится, прошли, и вот нам всем уже не девять, а тринадцать плюс-минус. Я смотрю в окно. Мне нужен любовник. У меня его нет и негде взять. Я отлично учусь в двух школах, у меня нет времени на посторонние предметы. Я более внимательно посмотрела в окно и вдруг говорю бабушке, что выйду прогуляться. "Во двор?" -- не верит своим ушам бабушка.

Девочка и два мальчика хорошо приняли меня. Удивились, конечно, ведь я -- личность известная. Своим домоседством и затворничеством. Но раз пришла -- садись. Места много. Ночь. Увитая диким виноградом беседка. Те самые мальчики: который пытался поцеловать и его друг, стоявший на атасе. Девочка, судя по всему, ничья, просто подруга. У нее кто-то в соседнем дворе. Они говорят на непонятном мне языке. Я свободно перевожу на русский только через три слова на четвертое. Они приглядывают за мной: осваиваюсь -- или еще поддать?

Они давно вместе, втроем. Толстый меня не интересует, он у меня в прошлом. Девочка интересует, потому что она свободна и у нее кто-то есть. Особо интересует второй, нормальный. Мальчик завораживающий. За один вечер я понимаю, что именно он мне и нужен. Возвращаюсь домой в тумане надежды и в жгучем ожидании следующего вечера.

Я уже знаю: для замышляемого мною он -- идеален. Не только потому что барабанщик из ансамбля. Да-да, вот он, барабанщик. Но у него глаза с прищуром, пушистые ресницы, длинные выразительные губы, веселое выражение носа, сутуловатость, связи с общественностью -- часто ходит в большой компании парней, -- взгляд ласковый-ласковый... От него уже веет тем самым пороком, моим любимым. Один лишь вопрос: как его взять? Он поддался на мои провокации только до прогулок по окрестностям и умных разговоров о прочитанных книгах. За нами следом топают любопытные бабульки, не наши, а дворовые, -- дескать, что там будет. А ничего. Он провожает меня до моего подъезда, даже руку картинно целует -- и откланивается. Я не оговорилась: именно откланивается. Эта белокурая бестия превосходно меня чувствует. Никаких тайн: мои желания для него -- открытая книга. Он начинает играть. Он забывает выйти во двор. Однажды не здоровается со мной, шествуя мимо с компанией взрослых мальчишек. Я сломала ногу, сижу дома в гипсе, смотрю с балкона на него: он играет в футбол под моими окнами и не поднимает глаз. А поднять на меня глаза -- не проблема. Всего-то второй этаж. Но он играет. Моя нога месяц прожила в гипсе. Прогулки наши прервались, задача не решена, душа досадливо болит. Вот-вот и каникулы закончатся, и разойдемся по школам, а я все такая же, неразмороженная. Дался мне этот поцелуй! Я серьезно считаю, что если мужские губы меня поцелуют, то враз куда-то денется и моя неловкость, и неумение кокетничать, и никто не посмеет разговаривать со мной о прочитанной книге -- когда мне надо целоваться и обниматься!.. Самое неприятное то, что мне не нужны поцелуйные учителя. Я очень хорошо чувствую все свои будущие телесные проявления. Прекрасно представляю любое движение любой клетки, меня не надо наставлять, я сама кого хочешь научу чему угодно, я чувствую это -- как начинающий пианист уже навек влюблен в клавиши и видит свое звездное будущее, -- я тоже все знаю и чувствую. Мне бы только -- крышку поднимите! У кого ключ от крышки?

Мне нужно разрешение. Персональное. У меня нет времени ждать мужа. Это пока вообще неизвестно кто такой.

Меня сейчас же надо выпустить из тюрьмы, построенной... да, кстати, пока и неизвестно, кто ее построил. В тот год я еще не очень понимаю, сколько стоит и сколько весит семейное воспитание. Ранняя смерть моей матери надолго сделала ее святой в изображении живых членов семьи. Кроме отца, который вообще старался не говорить со мной о покойнице. Отец говорил: вырастешь -- разберешься. Все остальные как бы говорили то же самое, но с другим заходом: мать -- святая, вырастешь -- поймешь. Я не очень-то верила в будущее озарение: я хорошо помнила разбитое об пол зеркало. Святые не бьют зеркал. Почему она не поговорила со мной о мужчинах? Почему посмела умереть, бросив на произвол женской судьбы -- да еще с таким грузом семейных отношений! Почему материнство вообще продолжает считаться святым делом? Какой ханжа это выдумал?

Это было ужасно. Мать не должна учить дочь стирать, применяя как наглядное пособие -- носки отца. Сколько лютого страха перед мужчиной зарыто в этой ситуации! Я не могу спокойно думать об этом до сих пор.

Первый поцелуй был найден, можно сказать, на помойке.

К восьмому классу у нас в школе сложилась своя компания из семи человек. База -- четыре мальчика, четыре закадычных друга -- привели с собой своих возлюбленных девочек. Один мальчик был сам по себе, получилось семь. Я попала туда, можно сказать, контрабандой. Тот, что был влюблен в меня, не был допущен к телу. Остальные пары уже как-то прикладывались друг к другу, но беззлобно и целомудренно.

Мы не расставались. Мы всемером очень любили друг друга. Мы часто играли в бутылочку. Круг, в середине крутится пустая бутылка. Стоп. На кого показала? Вставайте и целуйтесь. Вот и все. И опять не вышло ничего, поскольку к той поре я уже всерьез любила Н.

-- Вы продрогли, дорогая. Почему вас так знобит? -- попутчик осмотрел шубу-палатку: все подоткнуто, никаких сквозняков. -- Сударыня, не дрожите же вы так!

-- Вы лучше почитайте мне из вашей бордовой книжки. Я просто заболеваю, когда вспоминаю свое детство. Как я его ненавижу! -- тихо ответила Ли.

-- Отдохните, -- сказал попутчик и раскрыл новую страницу.

Второй рассказ ночного попутчика

Дело было на полу. На ковре. Кровать еще не привезли. Квартира только что куплена. Ей тридцать два, ему тридцать два. Оба состоят в браке, каждый в своем. Дети есть.

Он полагает, что все это немного опасно. Но делает.

Она делает, потому что делает. Потом закрывает за ним дверь и подходит к окну.

"...Когда прошло восемнадцать лет, я купила квартиру, рояль, шампанское "Помпадур", положила все это в хрусткий пакет и пошла к тебе, на твой коврово-мраморный четвертый государственный этаж -- взять тебя за руку прямо на глазах у стыдливого клеврета и увести на два часа, не больше, я привыкла, что ты очень занят и у нас не больше двух часов включая дорогу.

Сегодня ты катался по полу со мной, как начинающий, как теплый толстогубый ребенок-присоска, заливая собой мои внутренности, бобрик паласа, руки свои; помнишь, как ты потом голый упал в красное кресло, деранувшее твою кожу грубой жаккардовой обивкой, и остановившимся частным негосударственным взглядом смотрел на свои дрожащие пальцы, а я, умерев от счастья, опять начинала бояться тебя, твоего неотвратимого опамятования; вот очнешься, галстук завяжешь, про жену что-нибудь ввернешь, кофе мой похвалишь, уточнишь название моих духов и пойдешь смывать их мылом -- детским, поскольку то другое, сине-бирюзовое, тоже как духи. А она унюхает.

Когда однажды все это наконец навсегда кончилось и ты с извиняющейся улыбкой попросил меня ходить по другой улице, а я осталась жива и даже пообещала ходить где велено и не ходить где нельзя, и отдышалась, и не спилась, и вообще ничего не вытворила, -- хожу правильно и глаза не мозолю, но думаю думы разные, сокрушительные, будто нежизненные, будто разоблачением тронута, будто вина за мной жуткая, беспредельная, да время вспять пошло.

Волна времени окатывает -- в лицо; зажимает -- не продохнуть. Отпустит, погремит мною, словно колотушкой, пошалит с другими за моей спиной, а потом опять как треснет по отплывшим от черепа мозгам, как двинет в живот мягчайшим из своих апперкотов -- и уходит. И возвращается. И так каждый день.

Я уже не борюсь ни с собой, ни с тобой, только изредка огрызаюсь на возвышенных мужиков, коих ныне с особой оголтелостью засовываю в себя -- тоже каждый день, охапками, горстями, щепотками, жменями, навалом.

Я теперь могу без тебя жить, есть, спать. Я зарабатываю деньги, письменно и прилюдно въезжая в твой центризм: отчего это, бывает, люди думают с одной стороны, потом с другой, а потом убеждают других в святости здравого смысла. Я теперь знаю, что такое хороший вкус центризма, то есть ты. То есть твоего.

Я теперь часто включаю телевизор: у тебя удобное для операторов место в парламенте; твоя первая парта неизменно попадает в кадр, и я по желанию могу ежедневно видеть твои мысли крупным планом -- по любому информационному поводу. От этого ты никуда не можешь деться. Я за компанию со всем народом могу смотреть тебе прямо в лоб, в ухо, в глаз. Сколько угодно. Честное слово, это забавное занятие: смотреть на выступающего с трибуны тебя -- и понимать, откуда что берется в этих безукоризненных логических пассажах, в этих умных прицельных наворотах законодательной интуиции, в неизбывном изяществе галстучного узла...

Я неподвижно сижу перед экраном в том самом, красном кресле и ничего не чувствую. Анестезия. Я только смотрю. Я смотрю на тебя. Я никогда не плачу. Я ничем не выдаю себя ему, который смотрит на тебя вместе со мной и, кажется, подозревает все, что можно подозревать после восемнадцати лет любви, прерывавшейся клаузулами любознательности, спонтанных замужеств, розысков смысла и прочего. Ничто не найдено, все пройдено, ты на экране, я в кресле; он смотрит и молчит, у него тоже что-то было, хотя тоже давно. Да и наплевать.

Я ничего не чувствую, как зеркало. Амальгама со временем трескается. Твое изображение, отразившись, присохло. И только тогда, когда разобьется зеркало, и оно с ним -- на куски..."

-- А это, -- подала голос из шубы Ли, -- и на мультик не тянет. Ведь в чем основная драма русских блядей, знаете?

-- Буду рад. Откройте, -- сказал попутчик, не закрывая книгу.

-- Они чудовищно романтичны. Проститутка -- это профессия, блядь -- это призвание, а русская блядь -- это трагический талант. Вот этой, вашей, которая телезрительница, чего, собственно, неймется? Дом есть, мужик есть, даже рояль и телевизор, а она полжизни страдает оттого, что у любовника то работы много, то жена с повышенным нюхом. Кроме того, есть ведь и другие любовники, другие возможности, а ей подавай то, что ей ни по каким статьям не подходит, везде жмет. Ей позарез надо втиснуться в хрустальный башмачок. А ведь как все изложено!.. Драма души -- не то слово. Амальгама какая-то трескается. К галстуку прицепилась, идиотка. -- Ли произнесла все это вполголоса и почти шипя.

-- Спасибо, ясно, я в восхищении от вашей самокритичности, -- кивнул попутчик. -- Вы отдохнули? Я, признаться, весьма заинтригован темой первого. Вы так и не смогли внятно обрисовать мне ситуацию приобретения вами первого поцелуя. Насколько я помню традиции, в вашей стране очень развит, по крайней мере был развит, пиетет к первому мужчине. Может быть, вы перейдете к названному персонажу?

-- Его тоже нету, -- ответила Ли. -- Гораздо интереснее история про его отсутствие. Его вообще не должно быть, кстати. Если, конечно, у женщины на плечах именно голова.

-- На ваших плечах столь красивая голова, что я не допускаю даже мысли, будто вас не донимали просьбами о первенстве.

-- В те далекие годы эта голова была не столь красива. Я хорошею с возрастом. В те далекие годы...

Первый мужчина

...Итак, крутилась пустая бутылочка, дети целовались до распухших губ.

Героиня нашего повествования участвовала в бутылочке на всю катушку, но это не очень-то решало проблему размораживания. Поначалу ей казалось, что прикоснись хоть кто благожелательными губами к ее губам, -- и мир внезапно озарится ее присутствием. Вот не было, не было -- и появилась. И все тут же заметили ее и упали в обморок от восторга. И чуть-чуть от досады: как же мы-де раньше не замечали, какая она прелестная, привлекательная, женственная, общительная, повелительная, умелая, готовая к любви более чем. И любимый Н наконец повернется к ней лицом, удивится, всплеснет руками, схватит в охапку и прижмет к сердцу, шепча уговоры немедленно лечь в постель. Н не играл ни в какие бутылочки, он сидел дома и прилежно учился. Его глаза смотрели твердо в книгу, на учителя, в светлое будущее. Это был суперкрепкий орешек. Но она любила его целиком и полностью. В нем не было недостатков, одни достоинства, причем серьезные: виртуозный ум, точный юмор, рост, вес, цвет, возраст...

Отец давно подсказал Ли эту в меру циничную формулу про рост, вес, цвет, возраст. Она плохо слушала. Она решила, что это в его взрослом, для нее недосягаемо взрослом мире -- так можно шутить, оглядывая баб. Перенести это на Н она не смогла. Она не понимала, как может он не видеть ее. А ведь Н был единственный мужчина на свете, кому она действительно была готова отдаться когда он пожелает, а в мыслях ее это уже столько раз произошло со всеми подробностями, что грезы почти вышли на форму. Она позвонила ему как-то раз и пригласила прогуляться. Ах, нет, нет, она выразилась иначе: нам, мне очень нужно поговорить с тобой. Он пунктуально пришел. Она призналась ему в любви, но так скучно, занудно, болезненно, надрывно, что он стерпел это лишь в силу воспитания и обстановки: дело было на улице.

Вероятность обнять его и впустить внутрь тела отодвинулась на века. Ли свободно крутила мозги кому ни попадя, но все ее уловки расшибались о каменную стену Н. Это стало бедой. Она начала всерьез ненавидеть свою формальную девственность. Она решила расстаться с ней как можно скорее. Н все видел и чувствовал. Вместе со всей школой. Все прекрасно все видели. Но вместо спецкурса "Как быстро и без хлопот расстаться с девственностью" в девятом классе была начальная военная подготовка. Стрельба в тире. Разобрать и собрать автомат Калашникова на скорость. Нацепить противогаз и подышать.

Ли приползала домой зеленая. Делала уроки, как заведенная. Играла на пианино. Отработав обязательную программу, включала проигрыватель и слушала Второй концерт Рахманинова по десять-двадцать-сто раз. Изнывая от горя, уходила гулять с друзьями и играть в бутылочку до распухших губ. Видение: ее губы устраиваются внутри его губ, ее руки гладят его плечи, спину, ноги, ее ноги распадаются навстречу его члену и так далее, -- это видение преследовало Ли непрерывно, ежедневно, обрастая подробностями вкуса, запаха, все новых невысказанных слов нежности. От этого мерзавца -- в отличие от прочих мальчишек-одноклассников -- никогда не пахло ни потом, ни грязью. Он был чист, причесан. Позже -- выбрит. Всегда умен. Как новенький компьютер, запрограммированный на удачу во всем.

Как-то раз в школу поступили билеты на "Грозу". Можно было пойти всем классом -- в последний день осенних каникул. Судьба вручила Ли билет в кресло, соседствующее с креслом Н. Предстояло два часа блаженства: сидеть рядом с ним. В театре. Можно даже поговорить немного. Счастье плыло в руки.

За неделю до спектакля у нее заболело что-то в животе, справа. Потом кольнуло слева. Потом стало колоть регулярно, и она почему-то сказала себе: аппендицит. Она мучалась и терпела шесть дней, класс пошел в театр, она высидела рядом с Н два часа, не видя ни сцены, ни себя, короче -- не щадя живота своего в прямом смысле слова, -- потом поплелась домой по ноябрьскому гололеду, два добрых влюбленных в нее одноклассника под руки дотащили ее, сдали бабушке и вызвали "Скорую помощь".

Это был уже не просто аппендицит. Это была без пяти минут смерть. Ее спасли. Через две недели пришлось спасать еще раз. Два приема общего наркоза по три часа каждый, сорок пять дней неподвижности на спине в палате безнадежных, а потом полная потеря пушистой косы вместе с подшерстком плюс все возможные осложнения, включая страшные множественные нарывы на лице в течение года, -- такова конспективно была первая расплата юной мечтательницы за несвоевременные эротические мысли.

В школу она пришла после зимних каникул. Жуткая, безволосая, с пластырями на щеке и на лбу, похудевшая на пятнадцать килограммов, то есть донельзя. Он с нею поздоровался.

Вот каков был он, первый мужчина. И не любились, а последствия были.

-- ...Ли, вы опять жульничаете. Я ждал-ждал, а вы! -- попутчик рассмеялся.

-- Не понимаю, вам что -- кровавая простыня нужна? Вы не родственник мужа моей бабушки? -- Ли на секунду высунулась из воротника и весело посмотрела на соседа.

-- Вы все время рассказываете не то. Я просил вас вспомнить роковые подробности, знаменательные для всех русских девиц как в завершающемся веке, так и в предыдущем. Мы с вами собирались разобраться с вашей биографией, опираясь на страсти-мордасти, озирая вехи большого сексуального пути, выявляя типическое и отметая всякое иное, -- пробубнил он почти сварливо.

-- Я подустала. Давайте вы и ваша бордовая книжка поработайте. Обещаю страсти-мордасти. Вы каких желаете? Во фритюре? На пару? Гриль? Соусы?

-- Именно. -- Он полистал свою книжку. -- У меня вот рыба в кляре...

Третий рассказ ночного попутчика

-- Что с тобой?

-- ...Свет за окном...

-- Потушить? -- он попытался открыть глаза.

-- ...И деревья.

-- С ума сойти. Какие?

-- Деревянные.

-- Тебе плохо со мной? -- он открыл глаза и повернулся

к ней.

-- Очень хорошо, -- серьезно ответила она. -- Но мне отсюда не видно стрелок, а ты говорил, что тебе...

-- Это я вчера говорил, а сегодня мне кажется, что можно и вычеркнуть. Тем более -- тебе плохо.

-- Мне хорошо. А ты обещал -- я слышала. Я и дочери всегда говорю: не обещай, если не сделаешь.

-- А сколько лет твоей дочери? -- спросил он, закрывая глаза.

-- Три года четыре месяца и восемь дней, -- ответила она.

-- Удивительное совпадение. Моей восемь лет шесть месяцев и тоже восемь дней.

-- Действительно, надо же, -- согласилась она. -- А ее

матери?

-- Она старше тебя. -- Он поднял руки и потянулся.

-- Извини.

-- Ну зачем ты? -- ласково улыбнулся он. -- Я мерзавец, каких полно.

-- Таких мало, -- ласково улыбнулась она.

-- Спасибо, -- сказал он, сел и стал думать о сигаретах.

Она поцеловала его в теплое молодое плечо, вышла из постели и огляделась, чтобы узнать комнату, и не узнала, поскольку утренний свет из окна неистово лился вкось, был холодно желт и необратимо ломал контуры ковриков, глубоких плюшевых кресел и даже больших двустворчатых дверей, в которые она входила еще трехлетней, в бантах, шумно шаркая под укор старой тетки -- ходи тихо, будь красивой...

-- Вернись, я сам, -- позвал он.

-- Нет, я их уже вижу. На подоконнике, -- возразила она и на цыпочках пошла через всю комнату.

Он смотрел на плывущую в желтых изломах света белую наготу и холодел от разных бесформенных мыслей. Она мягко кралась, а широкий мрамор подоконника в бесстрастном ожидании леденил забытую на нем с вечера коробку.

Он прыжком догнал ее, подхватил на руки и быстро подсадил на высокий подоконник. Она даже не успела вскрикнуть от ледяного мраморного ожога. Сильными руками он почти грубо распялил ее на окне, как лягушонка, и одним точным движением ворвался в еще еле теплое, неготовое нутро.


-- Что ты делаешь...

-- ...сегодня вечером? -- усмехнулась она, подавая ему сигареты на медной пепельнице.

-- Ночью, -- сказал он, включая зажигалку.

-- А, ночью... Скорее всего, объясняю мужу, по какой высокой причине я задержалась в родовом гнезде -- вместо того чтобы ночевать в супружеском.

-- Начни с меня, пожалуйста, объясни.

-- Запросто. Я тебя люблю.

-- Так. Выходи за меня замуж. А что ты скажешь ему?

-- Еще не придумала. Но если правду -- убьет. Смертельно.

-- Он преступник?

-- Он твой лучший друг последнего времени.

-- Интересно. Но я слабо разбираюсь в мужской дружбе. -- Он с легким раздражением взглянул на свои голые органы любви, затянулся дымом и лег на спину. Кровать тихонько скрипнула.

-- Я тоже, -- она легла рядом, чихнула, закашлялась, вытерла глаза и сказала: м.

-- Не может быть, -- спокойно ответил он.

-- Почему? -- искренне удивилась она.

-- Поэтов не судят.

-- А я не по этому делу... -- она тоже потянулась к сигарете, но передумала.

-- Тогда почему... -- он смотрел на нее как впервые.

-- Вопрос одинаково самокритичный и бестактный. Не почему. Без причины. Никаких треугольников.

-- Еще раз извини... -- он опять встрепенулся, прильнул к ней, обнял. -- Скажи, что наврала.

Он вошел в нее осторожно; ей подумалось, что с ужасом.

-- Нет, -- ответила она, -- бережно приняв его внутри. -- Я редко вру.

-- А что же мне делать дальше? Вот я, здесь, двигаюсь в тебе, это прекрасно, а ты рассказываешь мне страшную сказку...

-- Это прекрасно, -- тихо отозвалась она.

Через полчаса, остывающие, они жалобно и бессильно жались друг к другу, целуясь по-родному и умирая от нежной тоски.

-- Еще раз расскажи, -- потребовал он.

-- Он мне муж.

-- Я запомнил. Этого не может быть.

-- Молодец, -- похвалила она. -- Хорошо запомнил. Фамилия сообщена только к сведению -- для пресечения неосторожной гласности.

-- Гласность исключена моим происхождением и воспитанием.

-- Не выпендривайся, милый, я все это знаю.

-- Кажется, я влюбился, -- вдруг пожаловался он.

-- Перекрестись.

-- Смотри... -- он перекрестился.

-- Любитель.

-- Да, -- усмехнулся он и многажды поцеловал ее в почерневшие глаза. -- Крещусь я нечасто...

-- Можно еще? -- шепотом попросила она, и тогда он поцеловал ее в лоб, в подбородок, в правый глаз, в левый, и еще раз вдоль креста, и еще...

-- Кощунствуем? -- еще тише прошептала она.

-- Я бы не сказал... -- он внезапно отпрянул, кинулся к своей подушке, сорвал ее с места, лихорадочно разворошил простыни, отбросил одеяло, прыгнул на пол, обыскал все зримые поверхности комнаты.

-- Что? -- испуганно воскликнула она, когда побелевший, страшно дрожа, он упал возле нее на раздерганное ложе.

-- Я потерял свой нательный крест, -- внятно ответил он, неотрывно глядя в высокий лепной потолок.

-- Вот оно что... -- успокоилась она и потянулась вниз, за одеялом. -- А мой невредим и на месте: вон на столе, в шкатулке.

-- Он, дорогуша, нательный, а не настольный.

-- Меня крестили позавчера, вместе с дочерью. Ей очень все понравилось, она дернула за цепочку и порвала. Вчера утром у ювелира я запаяла цепочку, днем встретилась с тобой, -- объяснила она, закутываясь в одеяло неторопливыми движениями, как бы в рассуждении -- надо ли предложить кутаться и ему.

Он отодвинулся -- не надо, жарко, но спохватился и положил отяжелевшую руку на подушку над ее головой.

-- Говоришь, м. Значит -- по грехам нашим, -- сказал он тоном последнего покоя, каким диктуют, подумала она, завещания. -- И причины, говоришь, нету. И треугольника не будет, говоришь. Все знаешь. А он, я сейчас вспомнил, рассказывал мне про тебя.

-- А мне -- про тебя.

Они встали; молча перестелили постель со всей обстоятельной домовитостью, на какую только были готовы, легли, обхватили друг друга и еще долго молчали, пораженные громом мгновенных и навечных утрат. А потом он спросил:

-- Что же нам делать?

-- Что с тобой... -- ответила она, засыпая на его покорном плече.

...Ли повела плечами -- можно сказать так. Но можно и так: ее передернуло. Попутчик выразил изумление.

-- Спасибо, голубчик, -- вздохнула Ли. -- Мне наконец понравилось. Тут есть нелогичность настоящего чувства, точнее -- начала. Первого дня. Когда еще никто никому ничего... Все еще живы, открытия радостны, объятия боязливы и немного нахальны. Вы напомнили мне одну мысль, которая давно беспокоила меня, но я не знала -- куда ее деть, с кем поделиться. Она малопригодна для дележа. Но вам я скажу. Слушайте. Это и добавит чуть-чуть к первому поцелую. И к первому мужчине.

Вторые поцелуи

...Помните, меня изуродовали медики и побрела я по миру какая есть. Хотя я сама была виновата: подставилась под бульдозер своих чувств, раскапризничалась: подайте мне этого. А не того. Я хочу.

Она хочет! Внимание, внимание! Раззудись, плечо!..

Я поняла, что до поры до времени я не получу Н. Моя ближайшая подруга, свет очей моих, однажды спросила меня: кто из мальчиков в классе кажется мне лучшим. Я честно и без рассуждений ответила, что Н. Обратите тут внимание на подругу, это не последний человек в истории, а прямо-таки из первых и основополагающих. Одним жестом в детстве она решила пять судеб. И даже больше. Скоро доберемся.

Книжек разных я читала, как вы понимаете, прорву. Тысяча и одна ночь не произвели на меня особого впечатления. Особенно сцена с жемчужиной несверленой, которая торжественным слогом становится сверленой. Все эти жемчужины и неграненые алмазы россыпями попадались мне на глаза в школе, ежедневно. В кадр неизменно попадали то прыщи на щеках их, то чулки гармошкой, то мокрые подмышками платья с белыми разводами еще позавчерашней соли, и на закуску всегда и только для вас -- запахи. Толпа провинциальных девственниц с портфелями -- это, мягко скажем, сильное воспоминание. Одна девушка у нас в классе резко отличалась от других по всем указанным параметрам, она была красавица, умница, спортсменка, и именно ее все время пытался погладить по спине мой вожделенный Н. Я не обижалась на эту девушку. Во-первых, грех было ее не погладить -- она была хорошая. Во-вторых, любя меня и дружа со мной, девушка не кокетничала с Н. Эта девушка была тот изумительный редкий экземпляр женщины с головой, о котором только и следует мечтать мужчине с головой.

А моя ближайшая подруга, ну которая свет очей моих, наперсница, роднее родной сестры, ничуть не стеснялась быть жемчужиной несверленой. По всем статьям. Но я так любила ее, что в ее случае мне было наплевать на особенности ее ауры и вида.

Как-то весной мальчик из нашей семиголовой компании принес мне в дом машинописный текст, какую-то седьмую через плохую копирку неразбериху, и сказал, что это очень важное произведение. Надо бы попытаться расшифровать и перепечатать на всех наших. Мальчик знал, что у меня есть пишущая машинка и терпение. Я согласилась и взялась за дело. "Мужчина лежит на боку, обхватив бедрами..." Что за чертовщина! Вгляделась с особым вниманием: батюшки, да это же древнеиндийская инструкция куда что засовывать и каким приемом целовать! Ну-ка, ну-ка!!!

С большим душевным подъемом и чувством глубокого удовлетворения...

Работа была выполнена в три дня, и наша компания стала обладательницей свежеперепечатанного многостраничного "Трактата о любви". Мы на день-другой расстались, углубившись в изучение. Нам всё очень понравилось, всё очень подходило. Были проблемы -- что делать с накопленными знаниями. Не друг с другом же пробовать. Для этого мы были уже довольно родные люди, да и читали хором, да и с юмором у нас все в порядке. Ну да ничего, отложили до будущих времен. Девочки отложили до своих официальных замужеств, мальчики -- кто как; испытания я позже проводила только с одним из них. Остальные трое живут непознанными мною.

Но тогда весной, по прочтении "Трактата", мне пришлось туго. Мало того, что всё рекомендованное в его поэтичных главах я и раньше себе хорошо представляла, -- откровенность изложения очень импонировала моему распухшему от мечтаний мозгу. У меня появился друг-враг -- текст. Об этом. Каждая его запятая, даже контуры каждой страницы, все до единой интонации -- навек впечатались в меня. Или, сказать точнее, проявились, проступили из первобытной несловесной тьмы -- и великая тема заговорила словами и образами. Ждать ее развития дольше было немыслимо.

Мы заканчивали школу. Оставалось выпить за это дело шампанского, сплясать в красивом платье и уйти во взрослую жизнь. Возлюбленный Н успешно оставался недосягаемым, это ровно и неотступно болело, притерпеться не удавалось. Как-то под вечер в начале июня ко мне зашел один из наших. О ту пору он был влюблен в мою лучшую подругу, ну которая свет очей.

-- Послушай, -- сказал он, -- пойдем прогуляемся. Очень поговорить надо.

Мы вышли. Было еще светло, тихо. Гуляем. Он и говорит:

-- Мне срочно нужно научиться целоваться по-настоящему. Мне очень нравится (естественно, тут звучит имя света моих очей), но я боюсь опростоволоситься. Не могла бы ты мне помочь? Я тебе доверяю, ты мой лучший друг.

-- Давай, -- отвечаю, -- научу. Для друга-то...

Тут я и о подруге подумала. Она и знать-то не будет, а польза какая, может, и выйдет.

Мы спустились к реке, сели на лавочку, покурили, подождали темноты. Когда появились первые слабые звезды, я пересела к нему на колени, обняла за голову и поцеловала тысячу раз и по-разному. И просто так, и не просто так. И совсем непросто. Когда он замурлыкал и сказал, что все понял, я вернулась на лавочку, а он лег затылком ко мне на колени и стал разглядывать ноч-ное небо. Молча.

Я вдруг вспомнила, что давным-давно, когда нас принимали в комсомол, а особо отличившихся -- в первую очередь, то его-то не приняли по дурацкой причине: не хватило десяти дней до четырнадцатого дня рождения. Принимали в апреле, а он майский. Мне тоже не хватало нескольких дней, но я апрельская. Меня приняли, а его нет, и он даже заплакал тогда. Мне было так жаль, что я на пару недель чуть ли не влюбилась в него. Синдром рыжего Вовочки сработал. Но потом я быстро вернулась к своей основной боли по поводу Н и забыла комсомольца-неудачника.

А вот тут, на лавочке, вдруг вспомнила. Но промолчала. Он пошевельнулся у меня на коленях и вдруг показал рукой на небо.

-- Что там? -- спрашиваю я.

-- Самолет, -- отвечает он.

Мы расхохотались. Надо же, самолетики летают. Это было так здорово, так смешно, мы смеялись до самого моего дома, и даже когда он с извинениями сдавал меня моей бабушке -- "...вот она, в целости и сохранности, принимайте, спасибо, извините, что задержал..." -- мы и тогда, прощаясь, продолжали смеяться. Бабушка спросила -- что это с нами. Мы хором -- самолетики летают, и опять в смех.

Хорошо получилось. И человеку доброе дело сделала, и подруге своей, как позже выяснилось. Она, по его словам, все спрашивала, откуда у него такие умения. А он отвечал, что это все зависит от успехов самолетостроения в стране. Она не понимала, а он посмеивался.

-- ...Ли. Вы определенно решили уморить меня голодом. Я не потерплю! -- грозно заявил попутчик, и они вместе засмеялись.

-- Я просто последовательна. А вы не переживайте. У вас вон книжка стынет недопрочитанная. Не теряйтесь, -- подбодрила она.

-- Ах так? Ну и вот вам. Стимулирую вашу память, мадам.

Четвертый

рассказ ночного попутчика

Дело было в кресле. Он и она. Точнее, она и он, поскольку три дня назад она лишила его девственности. Ей девятнадцать, ему девятнадцать. Не замужем. Холост.

Она лежит в глубоком мягком старинном кресле, поодаль полыхает камин. Очень тепло. Она голая. Он ставит ее левую ступню на левый подлокотник, правую -- на правый. Поворачивает кресло к огню, садится на пол у ее ног и внимательно разглядывает ее устройство. Она наслаждается теплом, его любознательностью, своей позой. Ей очень давно хотелось набрести на такого любознательного. Она помогает ему рассматривать: подальше разводит колени, сама раскрывает вход в уже увлажняющуюся вагину. Он смотрит.

Раздевается, приносит таз и огромный кувшин, моется у нее на глазах. Тщательно вытирается длинным вафельным полотенцем, поглядывая на свою рвущуюся из кожи плоть, убирает воду, моет руки под краном в дальнем углу комнаты и подходит к креслу.

Она зажмуривается. За эти три дня она уже очень хорошо усвоила, какого зверя выпустила на волю.

Три дня назад, когда в ответ на его немую мольбу в зеленых глазах она разделась, то следом ей пришлось раздевать его, потом она легла на спину, притянула его к себе, в доброжелательно раздвинутые ноги, положила свои руки на его ягодицы и ритмом показала, как ему следует двигаться. Он, едва живой от страха, не мог ни говорить, ни кричать, он послушно подвигался так, как она показала, быстро расстался с огромной порцией спермы и свернулся у нее на плече, натянув на голову одеяло. Отдышавшись и отлежавшись, он отважился взглянуть ей в лицо.

Лицо оказалось очень красивым, гораздо красивее, чем всего несколько минут назад. Он подумал, что его дела не так плохи, если женщина так похорошела под ним. Он перестал бояться, он захотел ее с новой -- более организованной -- силой, он почувствовал свою власть. Он положил руку на ее бедро, словно спрашивая -- готова ли она, -- бедро послушно отодвинулось от другого бедра, он переложил руку на ее живот, храбро потрогал грудь и почувствовал, что ждать больше нет сил. Да и незачем: женщина красноречиво продемонстрировала ему свою абсолютную готовность и покорность. Он успел еще подумать, как жаль, что он так долго боялся начать.

Их третий совместный акт проходил уже на столе. Через час после первого.

Он был неутомим. Он уже позволял себе рычать, он даже попытался подержать глаза открытыми, но тут его не хватило.

Потом он, не зная куда еще девать свою могучую силу, хватал женщину на руки, подбрасывал, качал на руках, как ребенка, потом понес ее в ванну, выкупал, повернул спиной к себе, взял ее сзади, сатанея от восторга, потом еще раз посадил ее под воду и стал поливать из душа, поглаживая ее мокрую кожу свободной рукой.

Три дня он не мог остановиться. Он сходил с ума и проклинал свою недавнюю девственность. На третью ночь, взглянув на мирно спящую рядом женщину, он вдруг спросил себя, а как там, интересно, у других женщин... Сердце забилось от нового восторга: он теперь свободен, он не боится, он умеет! Теперь он может все! Он до утра не мог заснуть от распиравшего его счастья и свободы. Когда под утро женщина пошевельнулась и слегка задела его ребро, он сам, не спросясь, с легким усилием развел ее сонные ноги. Когда она проснулась, он уже основательно, до самого дна был размещен в ней и уже начинал свой неистовый ход. Она с улыбкой подумала, что если он взял ее спящую, то в ту минуту он, скорее всего, хотел уже просто женщину, хотел вообще.

В тот день в их отношениях появилась новая нота: он решил показать ей, что не лыком шит и кое-что смыслит в тонких вопросах. Он с таким упорством выдумывал все новые позы, с таким усердием разыскивал на ее теле всё новые чувствительные точки, как будто где-то в эфире незримо парила некая приемная комиссия за большим незримым дубовым столом для заседаний; и как будто на незримом зеленом сукне, или красном бархате, все равно незримом, лежит большая книга в мраморной обложке, а посередке высечено незримым золотом: "Инструкция". А в Инструкции перечислены пункты обязательной программы. И нет тебе никаких послаблений, никаких показательных выступлений, а все только обязательные: регулярная смена позиций, стимулирование эрогенных зон дамы, хоть тресни -- оральные процедуры, вынь да положь закрытые глаза партнерши как показатель ее возбужденности и так далее. И если кто осмелится не поменять позу, а трахать свою любезную одним только старым казачьим, а иной и вовсе начнет дело безо всяких там прелюдий, а от одной только полноты чувств, -- то нету таким проходимцам места в высшем незримом сексуальном свете. С такими манерами -- только геенна.

И вот -- полыхает камин. Очень тепло. Она лежит в кресле, ноги ее он распределил по подлокотникам. На данный момент его огромный сексуальный опыт дает ему право фантазировать и тут же реализовывать фантазию. За три дня их бурной любви он впервые спросил себя: а кончала ли его ненаглядная с ним хоть раз за три дня. Он категорически не в курсе -- как это должно выглядеть, в каких ощущениях должно быть дано ему, а спросить у нее он не решается, поскольку боится выглядеть идиотом: что ж ты делал целых три дня, кроме как плясал на костях своей девственности.

Она же, похоже, не собирается предъявлять ему никаких претензий по этой части. Он спрашивает себя: по воспитанию или по неразвитости? Ответ не дается. Он решается на разведывательные действия. Он ненадолго входит в нее, потом уходит и пробует языком пройти тот же путь.

Она, сообразив, какие мысли привели его к этой ласке, старается не реагировать, понимая, что он не выдержит собственного альтруизма и, возбудив ее донельзя, кинется внутрь привычным способом. До сих пор она выдерживала эти три дня и три ночи только потому, что даже не пыталась кончать.

Вот тут и всплыла в очередной раз незримая Инструкция. Он словно перелистал ее и обнаружил "оргазм партнерши". И пошел на охоту. Он же честный парень. Она ему вон какое доброе дело сделала, в последний раз вспомнил он ее такт, решительную нежность, ее терпение и понимание. Но она обязана кончать! Раз уж она с ним. Кстати, почему она с ним? Чем он лучше других? Тут он совсем некстати вспомнил о других -- но уже мужчинах. Зачем она взялась возиться с девственником? Сама она, судя по всему, давным-давно покончила с этим недомоганием. А еще он вспомнил, что неделю назад он видел ее на улице с другим. А как это у них? И все эти думы -- прогуливаясь языком по ее распухшему покрасневшему клитору.

Поскольку он задумался надолго, она позволила себе отреагировать на его затею и поддалась опасному возбуждению. Она вдруг услышала, что стонет, она почувствовала, что уже хочет кричать, она пошевельнулась -- вот-вот, осталось две секунды...

В этот момент он и обнаружил разницу; ему стало обидно, что кончик его языка очевидно победил конкурента, которым исторически более принято гордиться. Язык языком, но культ-то был фаллический? Фаллический. Она обязана кончать от его фаллоса, а не от языка. Это так, десерт для хороших и послушных, а в обязательной программе, как это в Инструкции: он вводит фаллос в вагину, двигается в ней, извергает сперму под дружные аплодисменты оргазма партнерши. И это главное.

Когда до оргазма партнерши оставалось две секунды, он решительно убрал все свое лицо от ее ног и ввел в обезумевшее от напряжения лоно то, что надо.

Она справедливо сказала себе, что она -- последняя дура, что так и должно было случиться. Она даже попробовала убедить себя, что он не очень-то и виноват. Деревенский мальчик с немереной силой, начитавшийся Инструкции, но охваченный понятным и общепринятым мужским самомнением... Все понятно. Она дотерпела до конца, потом убрала ноги с кресла и пошла к камину, вмиг озябнув. Ей стало скучно. Она вспомнила, что неплохо бы пойти попробовать помириться с любимым человеком, с которым уже четыре дня в ссоре, три из которых отдала святому делу воспитания подрастающего сексуального поколения. Не обошлось, конечно, без определенных шероховатостей, но дело такое трудное и ответственное и так далее.

Она погрелась у огня, пошла в ванну, легла в воду, положила душ туда, где потерпел крушение альтруизм ее нового любовника, и через несколько секунд созданную им проблему решила струя горячей воды.

Он лежал в глубоком мягком старинном кресле, раскинув руки и ноги. Думал. Он не понял, что совершил. Он искренне полагал, что именно сегодня он окончательно ослепил ее своими умениями. Он совершил почти подвиг. Не для каждой женщины он пошел бы на это.

Она вышла из ванной, подошла к нему, погладила по густой рыжеватой шевелюре, по стальным мышцам спины, рук, по глазам. Сказала, что ей пора. Он ответил, что придет завтра. Она согласилась.

-- ...Да-а, -- покачала головой Ли. -- Так часто бывает. В его случае это хотя бы простительно, он три дня всего как, но подобные казусы происходят на каждом шагу во всех остальных весовых категориях. Женщины помалкивают. Мужчины не лезут с вопросами, им это не очень-то и надо.

-- Одним словом, эту историю вы не ругаете, мультиком не обзываете, жизненность подтверждаете, -- радостно заметил попутчик.

-- Более того: вы рассказали мне ту самую идею, которой я хотела поделиться с вами, ну помните -- ту, малопригодную для дележа?

-- Был бы весьма признателен, если бы вы высказались яснее, -- попросил попутчик.

-- Идею Инструкции. Сволочная, скажу я вам, идея. По этому поводу трудно спорить с кем-либо. Даже в журналах здоровья, помещая очередную статью какого-нибудь известного сексолога, априори подразумевают, что где-то в эфире незримо плавают клише идеального секса. Не стоит всерьез верить в эти обязательные оговорки специалистов, что всё, дескать, индивидуально, всё от любви, все это понимают, взрослые люди. Их правда зиждется на базовой тайне: есть, есть некоторые обязательные приемы, при которых удовлетворение партнерши неизбежно.

-- А разве нету? -- заинтересовался ночной попутчик.

-- Все, конечно, есть, но как бы вам объяснить... Ну, например, так: если Пушкин пишет ямбом чаще, чем гекзаметром, то ему можно, потому что он Пушкин. А если ты пока еще Пупкин, то ты обязан ямбом, хореем, дактилем, анапестом, амфибрахием и всеми подвидами одновременно пользоваться в каждом произведении. Есть такие размеры -- надо пользоваться. И ничего, если получается стопроцентный бред: главное -- соблюдена Инструкция!

-- Ли. Ли. Но вы-то справились с этой темой, значит -- можно.

-- Не уверена, что справилась до основанья, без затем...

Первые мужчины

Как вы помните, сил ждать больше не было. Промелькнула одна тяжелая неприятная история с Крохой. Совсем плохо стало.

Кроха -- это кликуха. У него рост метр восемьдесят три. Длинный, статный. Не сутулится. Красивый. Любит. Ласкает, на руках носит, встречает, провожает. Мы разговариваем, гуляем, его руки живут под моей одеждой, мои тоже даром времени не теряют -- под его одеждой. И мы каждый день уговариваем друг друга перейти наконец к главному делу.

Как только он поднимает сей вопрос, я вдруг зажимаюсь и вспоминаю, что на самом деле все еще люблю Н. И что именно Н я намеревалась отдаться самому первому, когда мы еще учились в школе. И я еще не оставила эту идею, как ни странно. Заодно я осваиваю новую для себя моральную ситуацию: оказывается, можно одновременно любить двоих.

Мой зажим усиливается с каждым днем. Чем нежнее со мной Кроха, чем отчаяннее мы целуемся на всех перекрестках, во всех подъездах, на всех диванах и диванчиках, тем вернее удаляется от нас возможность раздеться окончательно и бесповоротно.

Он, бедняга, даже напился как-то раз с горя. Это было и смешно, и страшновато: ему, как и мне, всего семнадцать лет. Его отец позвонил моей бабушке и устроил жуткий разнос, попутно сообщив ей, что от таких игрушек, в которые ее внучка вовлекла его неопытного сына, бывают дети. Бабушка, она же мать пятерых детей, не нашлась что ответить на столь неожиданное сообщение. Правда, она как-то все же отшила не в меру бдительного папашу, а у меня спросила -- в каких же на самом деле отношениях мы с Крохой. Я честно ответила, что в самых целомудренных.

Наши взаимные пытки продолжались. Мы уже сотни раз обцеловали друг друга вдоль и поперек, во все места, а воз так и не сдвинулся с места. Однажды я все-таки решилась и сказала ему, что завтра все и произойдет. Назавтра я опять передумала, и он опять напился.

Через месяц он начал показывать характер и скрываться от меня, не подходить к телефону, распускать через друзей слухи о наличии у меня серьезной соперницы. Я очень переживала, но и только.

Мы расстались.

Как-то на улице я повстречала Н. Он вежливо обрадовался, мы побеседовали на тему "как дела", и пошли каждый своей дорогой.

Моя лучшая подруга, свет очей, где-то в кого-то влюбилась и рассказывает мне повторяющийся кошмар: она и ее возлюбленный целуются, ложатся в постель, он взвинчивается все более с каждым разом, а она в последний момент отказывает ему, хотя влюблена по уши. И что будем делать? Я не рассказываю ей о своих переживаниях абсолютно того же уровня, мне просто стыдно, что я такой же урод. Но я-то ладно: мне нужен Н, отчего и страдает Кроха. У подруги дело еще хуже: традиционное русское а-что-скажет-будущий-муж, которого нет и пока не предвидится, но оно работает! Вот это самое а-что-скажет...

Наступил август. Мне уже восемнадцать с копейками, я очень устала сама от себя. С размораживанием от первого или миллионного поцелуя все сорвалось. Спящая красавица проснулась без посторонней помощи. Хватит, твердо сказала я себе.

Сижу вечером на скамейке в парке, курю сигарету. Тихо. Редкие прохожие. Идет человек с портфелем, садится на мою скамейку и заводит разговор. Погода, жилищные условия, а сколько мне лет и так далее. И вдруг следует прямой вопрос: ты девственница? Да, говорю, к сожалению. Мы встаем со скамейки и направляемся к моему дому. У подъезда он аккуратно целует меня в щеку и назначает свидание на послезавтра. Я соглашаюсь.

Послезавтра мы встречаемся и трижды за один вечер совершаем половой акт: стоя у скамейки в парке, стоя в подъезде случайно подвернувшейся многоэтажки и сидя на скамейке в другом парке. Кочуем, нарушая санитарию и гигиену. Избавление от моей растреклятой невинности прошло бескровно, безболезненно, быстро, деловито, с юмором. Спасибо тебе, добрый человек.

Тридцать дней мы закрепляли его успех, а на тридцать первый он опоздал на свидание. Под ледяным вечерним дождем я прождала его двадцать минут и отправилась домой. Не успела войти в дверь -- телефонный звонок: мой избавитель объясняет, что ливнем чуть не смыло с моста троллейбус, в котором он летел на встречу со мной. И он готов немедленно исправить мое настроение. Я говорю: спасибо за все, настроение у меня прекрасное, просьба не беспокоить.

Через три года мы случайно встретились на улице. Сияло июльское горячее солнышко. Под его лучами мы посидели в парке полчаса на той самой исторической скамейке, поговорили о том о сем. Он сказал: какая ты стала красивая! Да, говорю, но если бы не ты... Он спрашивает: ты замужем? Да, говорю, и за это спасибо тебе... Он уточняет со своей обычной прямотой: а муж тебя удовлетворяет? О да, говорю. Все прекрасно. Спасибо тебе, я никогда не забуду твое доброе дело. Пожалуйста, отвечает он. И мы пошли каждый своей дорогой.

-- Ли, -- улыбнулся ночной попутчик, -- вы мужественная женщина. Вы нашли в себе силы выломиться из трафарета и пойти своим шагом.

-- Смейтесь-смейтесь. -- Ли выбралась из шубы, открыла сумку и вытащила сигарету. -- Извините,

я очень люблю курить.

-- Пожалуйста-пожалуйста, -- сказал попутчик и протянул ей пепельницу, включил зажигалку.

-- Сейчас ваша очередь, -- напомнила Ли. -- Вся внимание. Где книжулька?

-- Наступил ответственный момент. Следующий раздел -- на любителя.

-- Ничего-ничего. Мое тщеславие часто выручало меня. Вперед.

Ночной попутчик перевернул страницу, положил ногу на ногу, кашлянул и задумался...

Пятый рассказ ночного попутчика

Дело было в роддоме. Она рожает. Он мечется по квартире, не зная -- куда запропастилась жена. Утром они купили мебель, потом разъехались по своим делам. Где она сейчас?

Она днем гуляла по городу. Повстречалась с одним из своих бывших. Тот осмотрел ее фигуру и подарил камушек-талисман "куриный бог". Она взяла подарок, чмокнула друга в щеку и попросила поймать такси. Решила ехать в роддом. И уехала. У нее привычка -- все сама.

Рожает, а сама посматривает по сторонам. Бабы орут и корчатся. Она слушает их вопли и не понимает. Какой-то обман. Это не так уж трудно -- зачем они кричат? Кто их подучил?

Врачи тоже не понимают, зачем орут бабы. Врачей как профессионалов это раздражает. Поэтому они с удовольствием крутятся вокруг нее, которая либо молчит, либо посматривает по сторонам.

К ней подходит высокая властная красивая брюнетка и весело спрашивает, как дела. Оказывается -- главврач. Дела вполне хороши.

Да, говорит красивая брюнетка, заглянув внутрь. Поехали в родовой зал.

В зале -- конвейер. На дворе демографический взрыв, все рожают и рожают. По случаю взрыва акушерки не занимаются обычными глупостями вроде "снимите все украшения и очки", а просто работают и работают не покладая рук.

К новоприбывшей подходят сразу три труженицы родового фронта. Первая снимает с нее очки, протирает и надевает обратно. Чтоб лучше видела. Вторая произносит призывную речь с указаниями, что надо делать в последний момент. А третья, собственно приемщица, готовится к приему головы младенца. И вдруг истошно кричит на весь зал: "Батюшки, да тут еще и девственность!!! Ножницы!!!" В один миг -- щелк! -- решает одну из основных проблем человечества и с чувством выполненного долга принимает младенца целиком.

Вторая подхватывает ребенка и на секунду подносит к очкам матери, раздвинув крошечные ножки -- чтоб мать сама взглянула на крошечную письку и убедилась в рождении не кого-нибудь, а именно девочки. "Надо же, -- говорит мамаша, -- дочь".

Высокая красавица-главврач поправляет ее: "Это пока лишь девочка. Дочь еще надо воспитать".

Пока акушерки колдуют с пуповиной, мытьем и взвешиванием, женщина размышляет над словами доктора. Надо воспитать? Наверное надо, что ж поделаешь. Только не так, как воспитывали меня.

Она пытается приподнять голову и взглянуть на те самые исторические ножницы, которыми акушерка десять минут назад лишила ее девственности. Но исторические ножницы уже унесли. Навсегда. И на них нет никаких мемориальных надписей.

Ей двадцать семь лет. Она полна надежд.

-- ...Да-да, -- кивает Ли, -- это на любителя. Женщинам такое не интересно, они любят другую версию: как трудно и больно рожать, а мужчины этого, дескать, знать не желают, поэтому материнство -- свято. Они оговаривают себе эту святость априори. Мужчины пытаются противопоставить этому трудности мужского бытия, но им это, как правило, слабо удается. Потому как женщины в данной святости более солидарны, чем мужчины в мужских трудностях.

-- Что ж -- не свято материнство? -- грозно

вопросил попутчик.

-- Нет. Святы -- святые. А это просто работа.

-- Вас разорвали бы на части, услышь святые мамаши эти слова, -- уверенно сказал попутчик.

-- Сколько угодно. Я знаю что говорю. У меня, кстати, дочь. Вполне нормальный человек.

-- А откуда вы ее взяли -- помните?

-- Не я ее, а она меня взяла. Все дети выбирают

себе родителей сами. Слушайте.

Как померла первая любовь.

Ретро

Свет очей моих. Подруга, подруга. Надежная, умная. Своя. Родная. Родней сестры, если б у меня была сестра. Сколько ночей проговорили, сколько иллюзий, сколько у нас ясного света впереди, какое чудо, моя подруга, подруга. Все общее, ничего не жаль. С тобой не страшно. Какая ты хорошая.

Июнь. Мы закончили школу. На выпускной бал мне построили алое платье, шитое искристым жемчугом. От мельчайшей бисеринки вверху он спускается к подолу, с каждым шагом укрупняются его капли. Прическа -- волосы наверх и оплетены жемчужной нитью. Я просто прекрасна. Я даже пробую пудру. И чуть-чуть помады. И совсем слегка -- тушь на ресницы. Я никогда не была так красива.

Мой отец сегодня второй раз в моей жизни пришел в мою школу. Первый раз это было первого сентября в первом классе. Начало и конец: этимологически в русском языке это однокоренные слова. Он такой, мой отец, однокоренной, мой любимый отец. Он хороший.

Мы с ним идем на выпускной вечер. Я горжусь им. Он довольно поглядывает на меня. Все прекрасно. Он не знает, что впереди у меня испытание на последнюю прочность: сегодня заканчивается моя возможность видеть Н ежедневно. Я не смогла увлечь любимого своей любовью. У нас больше не будет времени проверить мои умения. Боже, какой поцелуй не состоялся! -- сокрушаюсь и сокрушаюсь я.

Сейчас нам раздадут документы, Н получит золотую медаль, поскольку дюже умный, выносливый и терпеливый. И не умеет проигрывать.

Напоследок я люблю его с ураганной, можно сказать, силой. Выглядит это примерно так: мы сидим за праздничным столом, установленным в спортивном зале школы. Н -- рядом со мной, по левую руку. Это судьба так шутит. Он вежливо угощает меня черешней из алюминиевой миски. Подливает шампанского. Мое левое плечо немеет от желания прильнуть к его правому. Получаются странные поминки: покойник сначала присутствует на своих поминках вживе, пьет за упокой своей души, честно умирает, его хоронят и продолжают поминки. Какой садист посадил нас за стол рядом?

А потом бал. Что вы думаете -- он еще и танцевать со мной пошел! Кинул косточку. Этот тур навек запечатлен в анналах. Его руки лежат на моих плечах; мои руки осязают шерстяные рубчики его пиджака и готовы приклеиться к рубчикам навсегда. Я умираю от любви. Уже никаких других желаний -- только бессмертная любовь. Сердце в груди бьется. Как птица. Увеличивается и заполняет весь объем. Я -- сплошное сердце. Я прикасаюсь к моему ненаглядному пиджаку непосредственно сердцем, а не пальцами.

Окружающий бальный народ с любопытством смотрит на нас, все всё знают. Моя любимая подруга по окончании тура говорит, что у меня было абсолютно белое лицо и она даже готовилась подхватить меня, если я упаду в обморок. Но я не упала, очень хорошо, нельзя же так, дорогая моя.

После бала -- спуск на воду. Это означает, что на набережной нас ждут фейерверк, рассвет и катание по водохранилищу на пароходах. Шествие от школы, всем миром. У меня побаливают в кровь растертые новыми туфлями ноги. Я не в силах обратить на это внимание, поскольку у меня как бы нет уже ни ног, ни рук, одно сплошное сердце и, может быть, еще немного -- губы.

Идем к воде по ночному городу, быстро превращающемуся в утренний. Я плыву в окружении своих друзей, он, Н, топает сам по себе. Иногда его задевают попутными разговорами мимо проходящие группки и компашки. Между нами метров пять. Он впереди, мы позади. Вот-вот за поворотом блеснет утренняя вода. Пришли на набережную. Загрохотали салюты. Впереди -- трап на белый пароходик. Я держусь за подругу, свет очей моих. За родную и любимую, которая в момент приближения к трапу забирает у меня свою надежную и верную руку, ускоряет свои шаги и у самого начала трапа, под россыпью феерических огней действительно шикарного салюта, догоняет Н. Они вместе восходят по трапу. Она держит его под руку и напевает брачный марш господина Мендельсона. Феерические звездочки все до единой посыпались прямо в мои глаза...

Описать мои ощущения или не надо?

Через пять лет они действительно поженились. А меня пригласили свидетелем на свадьбу. И я там была. Правда, о ту пору мне было не до них. Я твердой рукой подписалась под их союзом, бестрепетно сплясала и весело напилась. Впереди была еще целая жизнь.

-- ...Н-да, голубушка. Подозреваю, что просто так это не кончилось, -- сказал попутчик.

-- Как раз это -- просто так и кончилось. Потом было уже совсем другое. Но, конечно, трапом по голове потом получили все участники похода. Не все -- от меня, но получили все. Вот такие пироги. После этого надо было жить. Причем жить как можно лучше. Любить, в конце концов.

-- Удалось любить? -- спросил попутчик.

-- Ого-го как удалось. До смерти.

-- Отдохните. Я тут кое-что вспомнил, -- он быстро полистал свою темно-бордовую книжку. -- Вот, нашел...

Шестой рассказ ночного попутчика

Дело было во сне, который однажды ей приснился.

Сумрак большущего зрительного зала. На сцене под софитами -- оратор. Под оратором -- трибуна. На трибуне -- книжища. Из любого кресла в зале видно, какая она большая и серьезная.

Оратор читает лекцию: "Как достичь оргазма в домашних условиях". В зале есть пары, есть одинокие граждане и гражданки. Аншлаг. Все хотят оргазма.

После преамбулы зрители уясняют, что сегодня речь пойдет о неуловимом мстителе -- женском оргазме и что в зале должны остаться только те, кого это касается напрямую.

...Интересный сон.

Краски яркие, как в кино на хорошей пленке, но почему-то персонажи неправильно покрашены: у оратора -- ярко-зеленое лицо и ярко-малиновые руки. У зрителей лица вовсе разноцветные: белые, салатовые, лиловые, розовые, синие, бежевые, сиреневые, изумрудные, -- у каждого свое.

После уточнения темы из зала никто не ушел. Сидят слушают.

Оратор: "Мы здесь сегодня собрались, точнее, вы собрались, чтобы получить возможность решительно и навсегда покончить с этим позорищем нашего времени, этим пятном на теле человечества, этой язвой на поверхности и даже внутри нашего общества, этим стыдом, этой подлостью, низостью, гнусностью, нечистоплотностью, форменным безобразием, -- короче говоря, вы меня понимаете, что я говорю об отсутствии женского оргазма в широких массах народонаселения.

Чем наш человек хуже ихнего? Почему у них женский оргазм, можно сказать, встречается на каждом шагу -- в метро, например, хотя они называют его "подземка", в магазинах -- в "шопах" по-ихнему, на кухне, в бане, в больнице, даже в родильных домах и на строительстве жилых и нежилых объектов?!!!

Короче говоря, и нам пора кончать, дорогие женщины.

Дорогие мужчины. Сегодня у нас лекция научно-практическая. Приготовьте ваших дам".

В зале шорох, шепоток, в глазах недопонимание -- как приготовить?

-- Вопрос можно? -- кричит один, с малахитовым лицом.

-- Конечно, конечно, -- мирно говорит оратор.

-- Я вот один пришел, без половины. Что мне делать?

-- Либо закройте глаза и представляйте, пока я буду диктовать, либо наблюдайте за женскими промежностями на соседних креслах. Я буду диктовать медленно, вы успеете посмотреть и налево, и направо, и сравнить. Садитесь.

-- Еще вопрос можно? -- руку тянет дама зрелых лет с лицом цвета яичного желтка всмятку. -- Я вообще живу одна. Как быть?

-- О, вам проще всех. Ваша проблема -- целиком в ваших руках. По большому счету, у вас и проблемы-то нет. Она у тех, кто живут или собираются жить парами. Слушайте и запоминайте. Смотрите по сторонам. Да, и обязательно действуйте сами, когда я начну диктовать. Так вы быстрее усвоите материал. Еще вопросы? Да. Вы, пожалуйста.

Встает юноша бледный.

-- Я пришел с невестой, -- и кладет руку на плечо сидящей рядом белолицей девице, которая от его касания тоже начинает привставать. -- Мы собираемся пожениться очень скоро, но еще не начали вести половую жизнь совместно, -- юноша все бледнеет.

-- Простите, не понял: вы девственники или живете половой жизнью раздельно? -- спросил юношу лектор.

Юноша робко косится на девицу, она комкает кружевной платочек. Стоит и смотрит в пол.

-- Н-не знаю, -- вдруг отвечает юноша.

-- Ну и ничего страшного, -- успокаивает его лектор. -- И ни к чему нашим людям все эти предрассудки. Главное -- цемент семьи -- женский оргазм. И если ваши помыслы чисты, а намерение жить вдвоем серьезно, то тренироваться можно начать прямо сейчас. Это не вредно.

-- Но как же я буду готовить ее, если мы никогда раньше... -- юноша готов был заплакать.

-- Ничего страшного. Ваша невеста давно готова, я отсюда вижу. Она будет, я чувствую, хорошей женой. Девушка, поднимите, пожалуйста, юбку сами. Спасибо. Очень хорошо. Все остальные дамы в зале -- сделайте то же самое.

Бледный юноша плюхнулся в кресло. На уровне его глаз вверх проплыла юбочка невесты. Юноша оглянулся: в зале все шевелилось и готовилось. Дамы, явившиеся в юбках, быстро задрали их -- и стоят, ожидая указаний. Дамы, явившиеся в брюках, спешно стягивают их и остаются кто в гольфиках, кто в рваных колготках. Одна в нерваных.

-- Отлично. А теперь снимите все остальное, что закрывает проход к вашим промежностям. Превосходно. Теперь садитесь на свои места своими задними местами, а свои передние места чуть приподнимите. Ноги, я полагаю, можно положить и на свои подлокотники, и на спинку ближайшего кресла, и просто раздвинуть. Это уж как удобнее. Главное -- вашим партнерам должна быть видна вся ваша местность, подход к ней должен быть максимально открыт и удобен.

Когда в зале не остается ни одной неподготовленной дамы, лектор надевает очки для чтения и раскрывает книгу. Просматривает начало, лихорадочно листает первую главу, вторую, третью... Книга чиста. Текст исчез. Зрители ждут указаний, зрительницы -- неведомых оргазмов.

"Буду шпарить по памяти", -- думает лектор.

-- Женский оргазм применялся еще рабовладельцами Древнего Рима, -- уверенно начинает он. -- И даже при строительстве Братской ГЭС...

"Господи, что со мной..." -- холодеет оратор. Народ тихо ждет. Оратор лихорадочно листает книгу дальше и вдруг -- о чудо! -- буковки начинают проступать на отдаленных страницах фолианта. И уже можно что-то разобрать. Он вглядывается, облегченно вздыхает, вытирает взмокший лоб и торжественно произносит:

-- Сегодня мы пройдем вступительную часть и подготовительную. Дорогие мужчины, обратите внимание на последовательность ваших первых действий. Вглядитесь в пейзаж, раскинувшийся перед вашим взором. Если перед вашим взором ничего не раскинуто, посмотрите на соседнее кресло.

Мужчины в зале разом повернулись кто направо, кто налево и заглянули в пейзажи.

-- Современная техника, -- продолжает лектор, -- позволяет творить настоящие чудеса. -- После этих слов нажимает кнопку на трибуне, поверхность пола в зале резко расширяется, и мужчины получают возможность маневра вместе со своими креслами. Кто-то оказывается визави с пейзажем, кто-то обнаруживает, что его кресло вытянулось и превратилось в уютный топчанчик.

-- Что вы видите своими глазами? Женский половой орган, в который вы редко вглядываетесь. Вы, конечно, знаете, что посередине находится отверстие, куда вы более или менее регулярно помещаете свой половой орган, когда ощущаете прилив крови и определенную тяжесть. Что это вам дает? Более или менее -- у кого как -- быстрое избавление от названной тяжести после исторжения из вашего нутра более или менее -- у кого как -- порции жидкости, называемой "сперма". Что вы обычно делаете после этого? Кто-то сразу засыпает. Кто-то -- этих меньшинство -- бежит обмыть. Кто обмывает свой орган водой с мылом, кто водой без мыла, кто водочкой с друзьями.

Некоторые -- а этих вообще единицы -- сначала задают даме риторический вопрос -- понравилось ли ей, -- а потом уже засыпают или обмывают. Как вы все прекрасно помните, дамы обычно отвечают, что очень понравилось. Что они еще могут вам сказать? Да и в самом деле: жертв и разрушений нет, дети в целом здоровы, ужин приготовить успела, стирка там, уборка -- все происходит. Это у супругов.

У несупругов -- дама спешит домой. Или ощущает прилив любви. Словом, ей тоже сказать вам нечего.

А на самом деле она должна испытывать блаженство, раз в десять по силе превосходящее ваши приятные ощущения...

Зал загудел недовольными мужскими голосами. Ропот нарастает.

Мужчины потрясены словами "в десять раз". Откуда?


В женской среде поначалу грозно молчат, потом начинают посматривать на фигуры в сером, появляющиеся во всех дверях зала и на подоконниках. Фигуры одеты в серые брюки, серые пиджаки, серые рубашки и серые галстуки. Лица тоже серые. Заложив руки за спины, они крепко стоят, ноги на ширине плеч.

Оратор, обнаружив замешательство в зале, поясняет:

-- Не волнуйтесь. Для поддержки нашего начинания к нам прибыла миссия международной сексологической комиссии. Сексология -- это... Ну ладно. Сначала секс. Кто из вас знает, что это такое? Кто? Поднимите руки. Кто?

Подумав, руку вытягивает белолицая невеста бледного юноши:

-- Я учусь в университете на романо-германском отделении. Я вспомнила: секс -- это пол. Правильнее -- сексус.

-- А, понятно, -- встревает желтколицая одинокая. -- К нам прибыли из строительной организации. Но зачем?

-- Я же сказал, -- нервничает лектор, -- для поддержки. Но организацию ихнюю можно назвать строительной только в очень узком смысле. Полное ихнее название такое, -- он вынул из внутреннего кармана бумажку. -- Всемирная наблюдательная сексологическая полиция.

-- А почему полиция? -- заерзали в зале.

-- Они присланы наблюдать над процессом повсеместного, всепланетного внедрения женского оргазма, особенно в домашних условиях. Я состою в этой организации ассоциированным членом и внештатным корреспондентом. Вышел указ: всем женщинам предписывается в кратчайшие сроки научиться испытывать оргазм. Любой ценой. А мы за ценой не постоим.

-- Да что это такое, -- разволновались все, -- говорите яснее.

-- Оргазм -- это высшая степень сладострастного ощущения, возникающая в момент завершения полового акта, -- чеканя ритм, прочитал лектор по своей огромной книге.

-- В момент заверше-е-е-ния? -- разочарованно протянул юноша-жених. -- А раньше нельзя?

-- Ха-ха, в том-то и дело, что нельзя. Мужчинам нельзя. То есть да, некоторая сладость в процессе может возникнуть, но высшая -- только по завершении, причем высота этой высшей степени тоже может оказаться относительной. А вот женщины очень ловко устроились. Они могут испытывать оргазм, а могут не испытывать -- и все по личному усмотрению. Но удовольствие могут испытывать сколько угодно и в момент завершения, и в начале, и в середине, и когда угодно, или просто делать вид, что испытывают. Для женщин удовольствие, видите ли, не обязательно связано с оргазмом. Они слишком свободны в выборе своих средств удовольствия. Мужчины несколько столетий подряд терпели свою зависимость от собственного почти непреодолимого семяизвержения и от капризов женщины. Но всякому терпению приходит однажды конец. У нас на планете всё растут и размножаются очаги демократии, -- должно воцариться и равенство полов. Особенно в достижении оргазмов. Пусть теперь и женщины узнают -- почем фунт оргазменного лиха. Вопросы еще есть?

Наступила вязкая настороженная тишина. Подготовленные было дамы, внезапно осведомленные о неких неслыханных своих привилегиях вкупе с неизбежной теперь их утратой, начали потихоньку сдвигать колени, убирать пятки с подлокотников, нервно озираясь на двери. Серые фигуры на подоконниках и в дверях сделали шаг вперед и зловеще опустили руки по швам: стали заметны серые продолговатые предметы, сжимаемые твердыми правыми руками серых фигур. "Вы что?.. Вы зачем?.." -- раздались со всех сторон недоуменные вскрики. Женщины продолжали сдвигать бедра.

-- Отставить! -- рявкнуло металлическое начальственное горло из невидимых репродукторов.

Мужчины в зале вздрогнули от неожиданного появления еще одного персонажа, причем незримого, а женщины, завизжав и заохав, принялись натягивать трусы и юбки...

-- Отставить. Это приказ. -- Железный голос командовал резко и уверенно, зная, что сопротивление бесполезно. -- Внимание! Надевая белье и верхнее платье, женщины в данный момент нарушают распоряжение Международного Демократического Сексологического Конгресса. Я -- Председатель Конгресса. Своей беспочвенной паникой вы мешаете нашему представителю -- он на трибуне -- осуществлять волю Конгресса. Нам приданы дополнительные силы и от сексологической полиции. В руках у них -- обратите взгляды на их правые руки -- новейшие приборы, разработанные нашими учеными и одобренные Конгрессом.

Публика в зале поняла, что просто так уже никто не вывернется. Железный голос шел отовсюду.

-- ...Да, вы правильно поняли. Отовсюду, -- подтвердил железный телепат. -- Внутри каждого посадочного места в этом зале находится микрофон, видеокамера, динамик и иная микротехника, позволяющая вам слышать меня столь звучно, а мне -- видеть каждое ваше движение и слышать не то что каждое слово или вздох, но и каждую мысль. Раздеться всем!!! -- рявкнул Председатель, а серые фигуры подняли продолговатые предметы.

Лектор на трибуне, несказанно обрадовавшийся международной поддержке, снял очки и начал сосредоточенно протирать стекла фланелевой тряпочкой. В зале творилось нечто запредельное: те дамы, что по жизни привыкли подчиняться твердой мужской воле, что бы эта воля ни транслировала, обреченно и без особого удивления сняли все, что успели надеть, легли в свои кресла, приподняли ноги и как могли широко раздвинули бедра. От греха подальше.

Неопытный девичий молодняк забузил: а где тут выход? Шутка-де затянулась, и вообще -- пойдем, милый, мне и так хорошо. Их кавалеры, однако, не проявили массовой солидарности: кто кинулся раздевать свою девицу сам, кто принялся увещевать -- надо, дорогая, чую, что надо! -- а кто спешно стягивать с себя брюки...

Одинокие дамы и одинокие мужчины растерянно взирали то на трибуну, то на серые предметы в серых руках полисменов, судорожно поднимая и опуская юбки и брюки.

-- Я же сказал, -- тоном последнего предупреждения зазвучал железный голос, -- раздеться всем без исключения. Господин лектор, вам придется показать пример.

Лектор уронил очки на трибуну.

-- Да. И вы тоже, -- подтвердил голос, -- поскольку вы потратили очень много драгоценного времени на вступительную речь, поскольку нам пришлось выйти из-за кулис и взять инициативу в свои руки, постольку вы должны показать все сами -- как недовыполнивший решение Конгресса.

-- Но я... н-не могу с-сам, п-прилюдно... -- Ужас лектора слегка подбодрил полуобнажившуюся публику. Зал теперь во все глаза смотрел на сцену.

-- Вам помогут, -- усмехнулся железный голос. -- Сержант двенадцать-двадцать, покажите собравшимся прибор в действии.

Одна из серых фигур промаршировала к трибуне. Зал завороженно замер в ожидании. Сержант поднял руку и направил прибор на лектора.

-- ...Дайте, пожалуйста, зажигалку, -- Ли смахнула с ресниц последнюю слезу и вытащила сигарету.

-- Вы смеетесь. А между тем проблема женского оргазма... -- торжественно продолжал ночной попутчик.

-- Браво-браво. Я с ней сталкивалась. Поверьте на слово.

-- Вы будете слушать продолжение или нет? -- серьезно спросил он.

-- Конечно. Чуть позже. Выйдите пока что из роли. Я кое-что попутно вспомнила, боюсь забыть. Не обижайтесь, я тоже постараюсь повеселить вас. -- Ли подымила-подымила и сказала...

Начало и конец --

однокоренные слова

Когда добрый человек с улицы подарил мне свободу, я села в поезд и навсегда уехала из родного города. Я выбрала другой любимый город, другие дороги, другие отношения.

Теперь я знала, что смогу жить так, как хотела жить всегда. Теперь я свободна. Принц разбудил спящую красавицу и подарил ей свою силу. Спящая красавица была девушка современная, поэтому принц легко был отпущен неокольцованным. Кончилась придурь девственного детства.

И началось. Я читала книги и мужчин. Вам будет скучно, если я расскажу, как один подошел, как другой вздохнул, как третий предложил, как четвертый взял, как пятый сразу засыпает, как шестой мучается бессонницей, как седьмой пахнет, как восьмой зевает и так далее. Давайте сделаем по-другому. Книги часто совпадали с мужчинами. Иногда диссонировали, иногда консонировали. Поговорим о литературе. Итак.

Алфавит: А

Назовем его А. Тогда я, помнится, читала Бунина. Восемнадцатилетние женщины вообще впечатлительный народ, а уж с таким прошлым!..

"В сырых лунных полях тускло белела полынь на межах..." Этого не может быть! -- замирала от чувства, похожего на восторг, душа, и мысли легкокрыло уносились прямо туда, на родину автора этих "сырых лунных полей", на мою родину. Там грустно плыли не замеченные прежде мною грустные облака, под которыми ходили лоснящиеся шоколадными боками жеребцы, там похрустывал вечерними ледяными лужицами таинственный усадебный сумрак, предрасполагающий к тайнам, к любви, к смерти. Поскольку любовь у Бунина -- смертельный, как правило, выверт судьбы и поскольку мы с Буниным родились на соседних улицах с разницей всего в девяносто лет, мне он с юности казался родственником. Все, что написано им о любви, было словно записано в моем генном коде, а на форму, на словесный уровень проступало с каждой вновь прочитанной его строкой.

Юная женщина, взахлеб читающая Бунина в конце двадцатого века, -- либо сентиментальная мечтательница, напрочь оторванная от своего поколения, либо мужчина. Я не оговорилась.

Когда пошел мой алфавит -- одного условно звали А, другого условно звали Б и так далее, -- я обнаружила, что отношусь к мужчине, как в традиции мужчина относится к женщине. Причем мужчина-дон-жуан. То есть я выбираю и беру всё новые объекты для восторгов и обучения их настоящей любви, для приобщения к высшим секретам мастерства и к тайным законам страсти и красоты. Вот такая умная.

Ненасытная жажда, терзавшая меня с детства, обрела стереотип утоления: я вижу приближающийся объект, улавливаю его заинтересованность мною и если она по градусу откровенности соответствует моим представлениям о хорошем тоне, реагирую ответными волнами. Объект перемещается и перемещается, но он же хорошо воспитан, он же не говорит "Мадам, лягемте у койку", он говорит что-то благовоспитанное, блистая очами. Мы говорим, а поговорить в традициях классического флирта я, как быстро выяснилось после освобождения из рабства, большой мастер.

Каждый раз я с ужасом вспоминаю немоту своего недавнего девичества и каждый раз поражаюсь: непостижимо! Одна простейшая акция развязала все узлы!

О ту пору я очень много разговариваю с мужчинами. Они кипятятся вокруг, а я все разговариваю и разговариваю.

В институтской аудитории однажды я вижу прекрасные огромные голубые глаза, прямо направленные в мои глаза. Звонок на перерыв. Он пересаживается за мою парту и говорит:

-- Добрый день, меня зовут А.

-- Добрый день, -- вежливо говорю я, -- а меня Ли. Скажите, А, у вас чьи глаза?

-- Мамины, -- отвечает А.

-- А у меня папины, -- сообщаю я.

Он вглядывается в мои еще внимательнее и говорит:

-- Ничего. Тоже очень хорошо получилось.

Вот так, просто и доброжелательно, начинается роман века. Я попутно читаю Бунина. И мой возлюбленный, о котором мне и сейчас трудно рассказывать, навек становится весенним железным душераздирающим ветром; отскакивающим от блестящей черной скалы морем; небом с алмазным покрытием; черной густой землею; бархатным ложем; литургическими устами, целующими прямо в сердце. Мы почти молимся друг другу, мы срослись, через нас ввысь уходит бесконечная парабола таинственной связи и всех времен, и всех людей, и всех планет, и когда я трогаю и целую его соски, несравненно более чуткие, чем мои, мы пролетаем сквозь мириады галактик -- и нам не надо возвращаться. Потому что мы первые и единственные. Это понятно, я думаю.

Он умный и очень светский человек. Но шквал моей нежности и подробных ласк однажды рождает полувопрос-полупредположение, что у меня огромный сексуальный опыт. Да, думаю я, примерно с детского сада. Но он имеет в виду, естественно, проблему Первого -- и сколько их там еще упало в эту бездну.

Я вдохновенно вру, что он где-то седьмой-восьмой, и вообще меня в свое время изнасиловали. Он верит. Почему я вру? Да так. Экспериментирую. Мой любимый, по детской глупости девятнадцатилетнего начинающего, решает, что моя виртуозная любовь -- след непрерывных упражнений. Он сожалеет, что у меня он не был первым. А то он бы, а не кто-то другой, другие, всему бы этому научил меня сам. Может, еще лучше получилось бы.

Получив эту оплеуху, я замышляю страшную месть. Не знаю какую, но что-то зреет. Теперь я люблю его, а сама негодую: неужели он не понимает, что это просто талант? От Бога. Научить никого ничему нельзя, -- неужели он, через которого я общаюсь с Космосом бесперебойно, вдыхая звезды всех миров, -- неужели он так ошибается, и уже ничего не исправить?

Он решает, что ему тоже можно. Если он у меня не первый, то и я у него никак не могу быть последней. Он позволяет себе. Потом позволяет еще раз. Я вне себя. В конце апреля, после восторгов и первобытной ревности, мы пошли в кино.

Перед началом сеанса он спросил меня: "Скажи, пожалуйста, а у меня есть рога?" Во мне что-то ухнуло, как в ледяное море со скалы упало, и страшная месть вышла в полный рост. "Есть, -- говорю, -- да еще какие!" И стала вдохновенно врать -- какие. И когда это было. Вру я, значит, вру, а сама чувствую: стал мой А то ли каменным, то ли вовсе мертвым. Сидит, слушает, глядя на раздвигающийся занавес, и вздохнуть не может. Переборщила.

Все. Потом -- годы наших встреч, разлук, наших расставаний и воссоединений, мы очень часто расходимся навсегда, а однажды и вовсе навсегда. Он уехал из России.

-- Ли, в русском алфавите тридцать три буквы.

-- А говоря о вашей практике, надо упомянуть, что числовой ряд бесконечен, -- отпарировала Ли.

-- Впрочем, три буквы уже израсходованы, мужчина в главах Ъ и Ь, очевидно, невозможен...

-- Очень даже возможен, -- возразила Ли ночному попутчику, -- все будет. Надоест -- скажете. А пока дочитайте мне вашу прелесть про демократическую лекцию.

-- С удовольствием. Демократизирующую, точнее.

Окончание

шестого рассказа ночного попутчика

...Сержант двенадцать-двадцать легонько сжал серый продолговатый предмет, и от зауженного края предмета протянулся длинный тонкий поблёскивающий луч. Он коснулся одежды лектора, и цивильный костюм несчастного превратился в коричневую тогу; полуботинки обернулись сандалиями, очки приподнялись над трибуной, трижды облетели голову, помахивая дужками, и опустились на затылок, преобразовавшись в небольшой головной уборчик из листочков.

В зале дружно ахнули и невольно посмотрели друг на друга. Сержант перевел лучик на зал -- и стало на что посмотреть. На женщинах местами проступили затейливые татуировки, у кого где: на ступнях, на ладонях, на ягодицах, а у юной невесты-студентки во всю спину раскинулся лохматый паук дзёро. У мужчин резко изменилось волосяное покрытие: подровнялись растрепанные бородки, заблестели вдруг потерявшие щетину щеки, у всех поголовно исчезла растительность из подмышек, из-под ногтей исчез чернозем, -- словом, все круто посвежело, и по-над рядами поплыл аромат французских духов и одеколонов.

-- Ну что, господа аборигены, -- возник железный повелитель, -- весело вам?

Потрясенные аборигены молча вертели головами туда-сюда, принюхивались, присматривались, поеживались.

Лектор на трибуне неловко повел плечами, и коричневая тога свалилась на пол. Под ней оказалась темно-розовая полупрозрачная туника, также не слишком ловко висевшая на организме, непривычном к беспуговичной экипировке. Сержант прицелился куда-то в середину организма и еще раз легонько сжал серый продолговатый предмет.

Лучик нарисовал на тунике произвольный узор -- и туника вдруг раскроилась на части строго по линиям сержантского рисунка. И тоже упала на пол, накрыв коричневую тогу. Лектор полностью оголился, остались сандалии да листочки на темени.

Лучик поюлил вокруг робко забившегося в несуществующий угол синеватого достоинства лектора и вцепился в малюсенький, почти невидный сфинктер. Владелец достоинства ойкнул и прикрыл владение ладошками. Тогда лучик нацепил на запястья скромника по светящемуся браслетику и поднял его руки, широко расставив. Шуточное распятие. Приготовив наглядное пособие, сержант обернулся к залу, побегал лучиком по рядам, и тут же из-подо всех дам протянулись к потолку такие же лучики. На лицах же, напротив, отобразился очередной испуг.

-- Не волнуйтесь. Взгляните на табло, оно на потолке. -- По новому указанию железного начальника все посмотрели вверх. -- Номера видите? Отлично видите. Это порядковые номера ваших задниц. В ваши заветные глубины сержант двенадцать-двадцать поместил индикаторы страсти. Через две-три минуты, когда ваши кавалеры начнут демонстрировать вам свои доблести, наша техника начнет регистрировать этапы вашего пути к цели -- а цель, напоминаю, называется "оргазм", -- и к окончанию процесса на потолке будет отображена вся картина в самом честном и неприкрытом виде. В первом раунде участвуют только те, кто явились сюда парами. Одинокие, нашедшие пару уже здесь, тоже участвуют. Одинокие, оставшиеся одинокими, первый раунд пропускают, чтобы не засорять эфирное пространство помехами от излучений мастурбации. Приготовились!

Лектор, растянутый на всеобщее обозрение, сделал попытку шевельнуть запястьями. Сержант мигом повернулся к нему и сильно сжал серый продолговатый предмет. Утолщившийся луч впился в выходное отверстие лекторова достоинства и плавно запульсировал. Лектор крякнул и смежил веки.

-- Поднимите веки! -- скомандовал железный голос. Лектор вытаращил глаза. -- Вот так и стойте. Сержант, продолжайте показ.

Сержант невозмутимо продолжил. Пульсация луча усилилась. Хилый орган лектора быстро выпрямился и окрасился багрянцем. Зрители заметили, что он вырос несоразмерно -- раз в пятьдесят противу предусмотренного анатомией. У всех до единого мужчин в зале произошла мгновенная дружная эрекция.

Физиономия лектора являла собой и вовсе невозможное зрелище. Вытаращенные по команде глаза, изогнутый во внезапном пароксизме страсти тонкогубый рот, -- гримасы испытуемого сменялись ежесекундно, однако кульминация наступила неожиданно: центральный софит загорелся ярко-ярко, и в его свете крупным планом на всю сцену спроецировался исключительно торжественный кадр: чудовищно разросшееся достоинство лектора мощным толчком выбросило в потолок перламутровый фонтан, на верхушке которого заклубилось, завихрилось нечто подобное шляпке ядерного гриба. Подопытный, вопреки команде, закрыл глаза, несколько раз дернулся всем телом и с тихим просветленным стоном повис на своих браслетах.

Сержантов луч немедля успокоился, отпустил лекторов сфинктер и развернулся в зал. Голос железно объявил:

-- Начинаем обучение. Сначала -- тест. Господа мужчины, по команде "три" приступаете к коитусу. А, да, простите, -- усмехнулся голос. -- Кто знает, что такое "коитус"?

Тишина.

-- Тогда сделаем проще: по команде "три" начинайте делать с дамами то, что вы обычно делаете, когда видите их в такой позе. Дамы, все в рабочей позе?

Дамы переглянулись: все. Лежат в креслах и на топчанчиках, ноги подняты, коленки разведены, руки по швам. То есть швов, конечно, никаких нету, поскольку дамы все -- ню.

-- Молодцы, -- похвалил железный учитель, -- а теперь все слушайте: раз! -- на зал опустился легкий полумрак, -- два! -- потекла тихая упругая музыка, -- тр-р-р-и!!!

Мужчины старшего возраста, поплевав на ладони и потерев руки, возлегли на своих дам сверху и, стиснув зубы, заправили свои фаллосы в робкие лона партнерш, подсобив внедрению рукой. Чтоб, значит, не промахнуться. Утвердившись на объекте, каждый начал размеренную атаку и, не меняя темпа, понесся к финишу. Дамы под ними дружно прикрыли глаза и старались не мешать.

Кавалеры помоложе перед заправкой фаллосов пару секунд подержали женщин за груди, поводили ладонями по животам, а потом разместились в лонах. И поехали. Дамы, такие же неподвижные, как и в первой весовой категории, время от времени соединяли пятки на спинах партнеров, после чего разъединяли, и так несколько раз.

Молодежь повела себя по-разному. Бледный юноша-жених кинулся целовать невесту в губки, для чего присел у ее изголовья и повернул к себе ее лицо. По голове погладил. И даже рискнул притронуться к одной из коленок: до второй дотянуться было трудно, поскольку юная дева раскинула ноги почти на шпагат.

Три энергичных черноволосых смуглых гражданина для начала споро перевернули своих на четвереньки, огладили зады, раздвинули направо-налево, взялись за свои органы и вставили, тут же пробурившись на полную глубину. Один эквилибрист даже без рук попал. Дамы под ними дружно охнули от резкой боли, чем подзавели царей природы до темноты в глазах, цари сделали еще по три-четыре удара и выстрелили, зарычав от кайфа.

Одинокая часть собрания с некоторым интересом рассматривала действо; желтколицая даже подошла к одной паре из старшей группы и сердобольно поправила даме шпильку на слегка покосившемся шиньоне.

Одинокий мужчина с неодобрением присматривался к поведению черноволосых затейников, но неодобрение сменилось недоверчивым удивлением, когда раздалось их финальное рычание: в нем слышался некий неопределимый смысл, странная тайна. Так рокотала бы магма, так перекатывались бы горы-буруны, так камнепад бы с громом смахивал с прибрежного валуна в горную быструю реку беленькую овечку... Если бы подобные образы могли прийти в голову одинокому наблюдателю экзотики.

И много еще такого творилось в зале! Падали на пол роговые очки, расстегивались ремешки на часах, иные дамы смущенно прикрывали ладошками соски и поправляли прически; одна по ходу дела даже пошарила под топчаном рукой, ища сумочку -- решила припудрить нос и подправить помаду, -- но вовремя остановилась, поскольку в этот миг ее любитель как раз эякулировал. Она, правда, не знала, что это именно так называется, но прекращение процесса зафиксировала.

Прошло полторы минуты с команды "три!". Ползала уже прошли тестирование. Еще минуты две-три -- и массовка прекратилась. Кавалеры, покряхтывая, поднялись и посмотрели на потолок. Дамы в нерешительности продолжали возлежать в исходном положении, за исключением трех, побывавших в употреблении у брюнетов. Эти встали с коленок, потирая зады, и бочком, морщась, присели на краешки своих топчанов. Упругая музыка исчезла, сумрак сменился полным освещением.

-- Ну и ну, -- возник железный голос, -- вот это да... Посмотрите, господа, на табло.

Все посмотрели.

-- Против каждого индивидуального номера теперь вы видите числовой показатель, так сказать, страстного результата.

-- Но там только нули!.. -- растерянно озвучил очевидную истину бледный жених.

-- Но они разного цвета! Почему? -- вступила в разговор желтколицая.

-- Нули -- это, господа, показатели уровня дамского оргазма во всех без исключения случаях, -- пояснил железный учитель.

-- Как? И в моем тоже? -- очнулся лектор.

-- О, коллега, простите, я про вас забыл. Сержант, освободите наше наглядное пособие. Вы, коллега, не выводились на табло. С вами и так все было всем ясно.

Сержант направил лучик на лектора, браслеты исчезли, тога с туникой и сандалиями превратились в исходный костюм с пуговицами, галстуком и ботинками, листочки распались и стали очками.

-- Нули белого цвета, дорогие женщины, означают, что присутствие мужского полового органа внутри вашего организма прошло для вас безболезненно, бесследно и безопасно. Вы не зачали, не заболели какой-нибудь нехорошей болезнью и вообще не восприняли сию процедуру как бы то ни было. Белых нулей, как вы видите, половина.

-- Ну и прекрасно, -- нетвердо сказала дама в шиньоне.

-- Розовые нули, -- продолжал голос, не обратив на нее внимания, -- означают легчайшую приятность вкупе с благожелательностью дамы. Этих розовых -- примерно двадцать процентов. Это у молодых жен конца первого года брака, а также у очень зрелых дам, умудренных двумя-тремя десятилетиями супружества.

Седовласый ветеран с умилением посмотрел на свою боевую подругу, она ответила ему понимающей улыбкой.

-- Теперь взгляните на три самых ярких нуля. Два антрацитово-черных, аж поблескивают, и один багрово-красный. Все три получены в результате акции троих смуглых брюнетов, очевидно, приезжих. Черные -- крайнее возмущение женщин грубостью, красный -- восторг типа мазохистского, но мне сейчас недосуг объяснять этот термин. Все равно ноль.

Брюнеты выслушали это абсолютно невозмутимо.

-- Нули зеленоватые, синеватые, сероватые и прочие ...ватые -- это, уважаемые мужчины, разные степени скуки и досады, смешанные с нетерпением -- когда же это кончится. -- Железный голос не потрудился выдать проценты, но все и так было ясно.

Публика почувствовала себя немного удрученно; студентка-невеста, обнаружив против своего номера вообще прочерк, возмутилась:

-- У вас на моем номере табло испортилось? -- сохраняя шпагат.

-- Нет, голубушка, но с вами ничего и не произошло. Даже формально. Ваш жених -- импотент.

-- Что это значит? -- встревожилась девица, сдвигая, наконец, колени.

-- А то, что если бы не наша демократическая миссия в вашей стране, то у вас не то что оргазма, у вас и детей бы никогда не было, -- торжественно объяснил голос. -- Вы поняли, господа, что показал вам наш элементарный тест?

Господа промолчали.

-- Ваши дамы не кончают. Не могут и даже не хотят. Вам, конечно, это безразлично, вы даже не знаете, что такое бывает. Но весь цивилизованный мир давно уже довел своих женщин до этого, а в вашем государстве творится сущее безобразие. Мы сегодня положим этому решительный конец.

-- А зачем? -- вдруг спросил ветеран.

-- Ваша страна мешает цивилизаторству. Мировое сообщество объединено не только экономическими задачами. Оно держится, в первую очередь, на единой сексуальной политике. Там, в сообществе, каждый мужчина знает, зачем женщина ложится в постель -- за оргазмом. А вы и ваши женщины ложитесь в постель по самым разным чудовищным причинам. У вас, например, очень силен миф под названием "любовь". У мужчин, понимаете ли, труд, энергозатраты, потеря семени, -- а у женщин, видите ли, любовь! Пожалейте себя, дорогие мужчины. Добейтесь от ваших женщин оргазмов -- и никакая любовь им и в голову больше не придет! Сосредоточенная на своем оргазме женщина -- это идеал. Она всегда довольна, это вообще другой человек: раскрепощенный, веселый, смелый. У нас в мировом сообществе давно уже ввели норматив: вступая в брак, абитуриенты совершают половой акт в присутствии приемной комиссии. В потенциальную новобрачную вводят специальный проводок, и индикатор регистрирует степень ее удовлетворенности. Если степень менее девяноста девяти процентов, пару отправляют на доработку. Сотый процент им прощают: у нас демократия. Жених обязан добиться от невесты легкого автоматического оргазма, и только потом их женят.

-- Простите, -- подал голос юный жених, -- я, как вы выразились, импотент. Может быть; не пробовал. Но если вы объясните мне, как добиваются ваши абитуриенты и зачем это вообще так важно... В начале нашей сегодняшней встречи, еще до вашего появления, господин на трибуне сказал, что женщины могут сами выбирать: нужен им этот самый, будь он неладен, или не нужен...

-- Отличный вопрос! -- захихикал, насколько мог, железный голос. -- Я же вам сказал: женщина не должна ничего выбирать. Мужчины давно не выбирают: они честно кончают. У женщин остался последний рудимент свободы -- вот этот самый выбор. А это запрещено Указом. По вопросу -- как они добиваются. Тут вся технология прекрасно отлажена. Он показывает девице фильм, в котором демонстрируется образец. Покупает в специальном магазине различные приспособления, ежедневно массирует ей различные точки на поверхности и внутри тела, смазывает их специальными мазями. Она сама, в свободное от его процедур время, обязана массировать эти точки непрерывно, а также вводить в свою вагину резиновые предметы, имитирующие его член. Потом опять идут на комиссию.

-- А если не пойдут? -- спросила невеста-студентка.

-- Им же хуже. Они уже заявили, что они -- пара. Если они как пара распадутся, то, во-первых, они обманули государство, обратившись к нему с несерьезным намерением создать семью, во-вторых, они могут -- каждый из них -- создать вторую пару, где проявят несерьезность вторично. В-третьих, если они не придут вовремя на комиссию, к ним придут из сексологической полиции -- вот как сегодня к вам эти сержанты, -- и принудительно поведут и в спецмагазин, и в приемный пункт. Вступая в брак, они обязаны предъявить чеки из магазина на определенную сумму. И главное -- они тогда нарушат Указ. А это уголовное преступление. За него сажают в сексуальную тюрьму.

-- И там можно без оргазмов? -- робко спросила невеста.

-- Я же сказал: нигде нельзя. В тюрьме тем более. Эта тюрьма -- общая. В одном помещении, разделенном надвое сеткой, сидят нарушители: тут мужчины, там женщины. С утра женщин сажают на специальные тренажеры, до отказа заполняя их вагины надувным изделием, ко всем эрогенным -- потом объясню, что это, -- точкам подключают электронные вибромассажеры и включают на полмощности. Если через час не помогает -- включают на три четверти мощности. Если еще через час не кончает -- на полную мощность. И так до вечера. Если кончает -- прибор работает все равно. Пусть еще кончает. А в это время ее незадачливый кавалер через сетку наблюдает за этим процессом и занимается самоудовлетворением. Как угодно, но к вечеру он обязан самоудовлетвориться десять раз. Скажете -- трудно? Да, но на то она и тюрьма. Не надо обманывать государство.

-- А вы и у нас собираетесь такую тюрьму построить? -- заинтересовалась одинокая дама, остававшаяся одинокой.

-- К вам, мадам, это не имеет прямого отношения. Вы не состоите в паре. Вы не обманываете ни государство, ни мужа, -- его просто нету у вас, -- ни комиссию, ни полицию. Вы никто как сексуальная единица общества. Но все же отвечу. Строить вам тюрьмы нам некогда, надо будет -- сами справитесь. Мы проведем ускоренный курс. Это очень современная тонкая технология, за один сеанс раскрепощающая даже абсолютно фригидных, то есть холодных, ну как же вам объяснить, -- невменяемых, о боже, неумелых! -- нет, не то... н и к а к и х женщин. Вот была никакая, а стала ого-го какая, понятно? Ну а те, кто уже были хоть на что-то способны, те уж совсем легко пройдут к победе через нашу технологию.

-- А у мужчин все останется как было? -- спросил ветеран.

-- Разумеется. Что может измениться у мужчин? Их историческое развитие давно закончилось. В Древнем Риме мужчины кончали так же, как и на строительстве, например, БАМа. Женщины прекрасно чувствуют свою безнаказанность. Вот уже сколько веков они сохраняют за собой право выбора: кончать или нет. Они могут хладнокровно кокетничать с мужчиной, не интересуясь его потенцией, поскольку знают, что в любой момент могут уйти от чувственных ощущений к их имитации, чем продлить себе жизнь. Да-да, и в этом тоже дело. В обществе равных возможностей нет места такому коварству. Хватит.

-- Да не хочу я свою мучить, -- возмутился ветеран, -- пусть делает что ей нравится. Мы всю жизнь душа в душу прожили без этого, дети у нас, внуков пятеро, она достойная женщина, жена, мать, бабушка, -- ну зачем ей ваша технология! Правда, Катя?

-- Правда, Сеня, -- отозвалась его боевая подруга.

-- Невежество. Я понимаю, что аборигены любого региона часто цепляются за свои отжившие правила. Это нормально. Но для таких случаев у нас даже резервации не предусмотрены. Указ не делает исключений между бабушками или школьницами. Все должны, это решено. Равенство так равенство! -- патетически сказал железный начальник.

-- Ли, вы случайно не плачете? -- ночной попутчик участливо заглянул в глаза Ли.

-- Еще нет, но я опять устала слушать. Не люблю сатиры.

-- Но это же сон!

-- Все равно. -- Ли отвернулась к замороженному окну поскрипывающего троллейбуса. -- Я воспитана в духе человеколюбия...

-- О, да! -- ночной попутчик расхохотался. -- Сделайте одолжение, добрая женщина, расскажите мне что-нибудь человеколюбивое. У вас очень много человеколюбия!.. Но сначала, пожалуйста, выразите готовность дослушать мою "Лекцию".

-- Выражаю, -- буркнула совсем уже освоившаяся с присутствием ночного попутчика Ли. -- Вы мне так скоро семейную сцену закатите...

-- Или вы -- мне. -- Ночной попутчик прикрыл свою темно-бордовую книжицу, заложив палец между страниц, и повернулся к Ли. -- Человеколюбивое

обещали.

-- Не обещали, а вы заказывали, -- Ли еще раз закурила.

-- Ну и давайте. У вас еще алфавит не израсходован, кстати.

Алфавит: Б

Наступило время Б. Отнюдь не после времени А. Время А было актуально очень долго, почти всегда. Время Б наступило само по себе.

Так наступает даже какое-нибудь "время Ы" -- само по себе. Чего уж говорить о Б!..

За окном аудитории шел осенний дождь. Это очень уютно: слушаешь хорошую лекцию в любимом институте и смотришь в окно на прямой ровный прохладный дождь, аккуратно снимающий с деревьев последние листочки. Утром идешь в институт -- есть листочки. Вечером идешь из института -- деревья в институтском дворике остались без листочков. Что произошло? А дождь.

"...Великая русская литература еще не сказала своего последнего слова..." -- басит лектор, а студенты, впечатлительный народ, вздрагивают и поеживаются. Очень уж грозный образ всплыл: сидит себе, или стоит, где-то на высоком гранитном постаменте великая, в парче и жемчугах, русская, чуть ли не со стогом сена на ладони, литература, пергаментно-желтоватая, и слово-то какое! -- литература, как регистратура или микстура... -- сидит матрона, или матрена, отечественная деметра всех там толстых и горьких, красных, белых и даже черных, сидит-стоит себе и думает: а не сказать ли последнее слово? Или пару-тройку последних слов? Аль погодить? Может, еще кто прорвется.

Нам тогда очень нравилось слово "словесность". Она могла быть изящной. "Изящная словесность"! Изящная словесность. Как прекрасно. Все прочее -- литература, прочитали мы в переводе с грузинского. О да, конечно, о "литературе" так и надо. Вот это, неуловимое, -- да! -- а все прочее -- литература. Но что э т о?

Шел дождь, которому было не до нас. Он размеренно раздевал деревья. Занят был.

Лекция хорошая, забавная. Наташа, в финале колоссальной эпопеи многодетная, обсуждает с многодетным Пьером что-то хорошее, их семейное, это после всего-то!.. Милая Татьяна, твердо сожительствующая с нелюбимым мужем, Лиза, отчалившая в монастырь... Господи, что с ними со всеми!

В аудитории -- сплошь молодая публика, явившаяся утром в институт сплошь из несобственных постелей со свежайшими воспоминаниями ночи. "Образы женщин в великой русской литературе..." Да это не образы, а образа! Мы сидим под образами.

Я слушаю и все меньше понимаю. Почему мужчины поют который век гимны страсти нежной, а женщины убиваются, слушая мощный мужской хор? Почему у наших женщин изначально нет всей игральной колоды, как есть она у наших мужчин? Почему дана одна козырная карта -- девственность -- и только один ход: отдать ее одному из хористов? А он еще подумает.

Чуть более поздние мысли: может быть, дело в нашей северной природе? Может быть, миф о необязательности, факультативности нашей чувственности был нужен во спасение наших хористов как воинов? Чтоб голова не болела об оставленной на стене Ярославне? С другой стороны, южная жара и бесконечные войны у них в регионах, -- как они там выкручиваются? Неужели дело только в уверенности мужчины, что вот эти дети -- его дети? Конечно, кормить чужих неприятно, но при чем тут вообще дети?! Или, в конце концов, гормональный строй определяет мораль, законы, искусство нации?!!!

Волнуюсь я не зря. Кругом -- мужчины, дети разных народов. Каждый -- со своим однопартийным взглядом на половые отношения. Каждый гнет свою, единственно правильную, линию сюжета. Смешней не бывает. При этом все хотят одну и ту же женщину, сексапильную на любой национальный вкус. Такая уж получилась универсальная женщина, черт бы ее подрал. Носить эту шкуру трудно: я выделывала ее, дубила, мяла, кроила, шила и украшала восемнадцать лет подряд -- на свой вкус, без подсказок и ориентиров. Набивала свои синяки и шишки, а мне теперь говорят, что все получилось превосходно, только вот у нас в дырдырстане, а у нас в бумбутури, в бромгексинии, в каталепсонии, словом, на паранойщине... Но все хотят!

Со своими не легче. Русские мальчики прошли ответственную школу русских мам. Упомянутые мамы с младых ногтей воспитывают будущего мужа своей будущей невестки. С большо-о-ой любовью к невестке, с больши-и-и-и-м пониманием, какие черти сидят в русских невестках и как напугать сына покрепче да полукавее, чтоб он вовек не разобрался, что точно такие же сидят в его собственной мамочке, только вылезти боятся, а то заметит папочка, которого тоже воспитывала мамочка! Эстафета поколений. Кто был тот первый русский папочка, которого так нагрела мамочка, что они пустили в мир традицию-гарпун, миф-убийцу, ложь-абсолют? Кто?

-- Извините, у вас есть учебник по теории драматургии?.. -- вдруг выводит меня из раздумья высокий рыжий мальчик с крутыми сибирскими скулами и узкими глазами каратиста.

-- У меня больше по практике, -- грустно говорю я.

-- А учебника, значит, нету? -- упорствует он, не зная, что еще говорят в таких случаях.

-- А учебника, любезный незнакомец, в природе нету. В нашем институте преподают авторский спецкурс. Зачеты сдают только по конспектам и личным воспоминаниям о пребывании на лекциях. Они, кстати, интересные, -- разъясняю каратисту я.

-- А кто ведет лекции? -- уверенно поддерживает он беседу.

-- Ректор института.

Ну что теперь говорить? Не заметил ректора, бедняга. Что еще?

-- Хорошо, -- говорит мальчик длиной метр восемьдесят четыре сантиметра, -- разрешите зайти к вам вечером за учебником?

Вечером действительно раздается стук в дверь. Пришел за учебником. А читать-то умеешь? Нет?! Так тебя еще и учить читать надо? Да, будьте так любезны, сударыня, а то я еще неграмотный.

Научила.

У него, естественно, тут же разыгрывается юношеская гиперсексуальность. Он не выходит из моей комнаты. Потом мы не выходим из его комнаты. Потом мы не выходим из целой тьмы разных помещений. Когда он иссушает меня до предела, он начинает переживать, бегает вокруг разверстого тела, чем-то поливает, мажет, облизывает, словом, экспериментирует на живом человеке. Остановиться не может, из виду не упускает, за руку держит, на не просто коротком поводке, -- на наручниках. Ему очень надо. Я его понимаю и не сопротивляюсь. Делай, милый, что хочешь, посмотрим, что еще придет в твою голову. На люстре не будем, договорились? Отлично.

Это хорошее время. Хорошая буква. Б.

Б идет как по маслу. Все довольны. Эротический массаж селезенки, -- так, пожалуй, правильнее всего называются наши непрерывные гонки на выносливость. Ничего, справляемся. Где же ты, милый, застрянешь?

А, ну понятно, понятно. Кто первый был, а также в каких отношениях я состою с А? Понятно. Продолжай и кончай. Кончено. Неблагодарная ты тварь. Зачем тебе история про Первого?! Тебе мало, что я у тебя первая? Великой русской литературы начитался??? А пошел-ка ты.

Все. С буквой Б разобрались. Разве это не человеколюбиво?

-- ...Вполне, -- согласился ночной попутчик. -- Я бы не стал его осуждать, он ведь тоже дитя традиции.

-- Традиция состоит из очага, охоты, мускульной разницы и воспитания потомства. -- Ли очень грустила.

-- Традиция, дорогая Ли, состоит сама из себя. Живая идея летает над новорожденными и цепляется за них. Ее нельзя устранить, она не вступает в дискуссии, она настолько старше вас и ей так хочется жить, что она материализуется и будет продолжать материализовываться, пока не будет уничтожена другой идеей. Не людьми. Не талантом одиночки.

А другой идеей, устраивающей массовый вкус. Поймите, дорогая, милая, хорошая Ли.

-- Попробую. Вы пока что дочитайте мне, пожалуйста, эту жуть про лекцию...

-- Отчего жуть? Дело житейское, по-моему, -- сказал ночной попутчик, открывая книгу на заложенной странице.

Следующая попытка окончания

шестого рассказа ночного попутчика

-- Равенство? -- закричали все. Что-то в этом слове очень насторожило публику, пережившую тестирование.

Поднялся одинокий мужчина, не участвовавший ввиду неспаренности, и сказал, потирая переносицу:

-- Школа чувственных наслаждений, недоразвитая в нашей стране, не может быть учреждена по заемным рецептам. И не может быть развита по заемным методикам. У нас особенная стать. В нее надобно только верить. -- И, одернув пиджак, сел на место.

-- Вам бы помалкивать, господин философ, -- строго заметил железный голос. -- Кончилось ваше время.

-- Не могу молчать, -- опять поднялся философ, -- равенство мы уже проходили наряду со свободой и братством. Спасибо. Уезжайте, как мне кажется, обратно. Мы сами.

-- Вы не мыслитель, голубчик, -- ехидно сказал голос, -- вы недомыслитель. Неужели вы полагаете, что мы откуда-то "приехали"? Мы сгустились из потребностей цивилизации, мы -- материализованная идея, нечленимая и неистребимая.

-- А у нас пока еще не цивилизация, у нас пока что культура. Нам лучше. -- Он картинно развел руками, ощущая свое превосходство.

-- Ничего, это поправимо, -- с насмешкой сказал железный голос. -- Господин лектор, покажите аборигенам кино. Пора.

В зале мгновенно стемнело. Засветилась задняя стена сцены, раздвинулся невесть откуда взявшийся занавес, в зале опять запахло духами, одеколонами и еще чем-то дразняще-сладковатым, никто не понял чем.

На экране что-то зашевелилось, таинственно и необъяснимо. Резкость. Подушка. Лицо женщины. Ярко накрашенное лицо с приоткрытыми губами. Взгляд исподлобья. Стон. Камера спускается по шее на грудь. На левом соске лежит холеная рука мужчины. На правом -- рука женщины с красными роковыми когтями. Камера елозит по ее подмышкам, по животу, по раздвигающимся по ходу съемок ногам и впивается -- крупно -- в хитро подбритую промежность дамы.

В зале раздался какофонический звук: страх, возмущение, восторг открытия, ненависть, зависть, ужас. Стыд. Все в одном звуке. Хором.

Подлая камера пристально вылизывает взглядом каждую клетку ужасного красного органа, рамочки которого зловеще багровеют и начинают поблескивать слезами, резво истекающими из путано-мясистого центра картинки. Особо крупная слеза вдруг занимает весь экран и -- вмиг она закрыта чем-то грубо-плотным. Затемнение. Следующий кадр. Чуть сбоку. Работа: синеватый от одури фаллос бьется в тесной печурке... Секунда-другая: камера на лицах. Она кричит, ноги эпилептически дергаются, глаза зажмурены, потом томно выпучены и опять закрыты. Он: искаженное до неузнаваемости, потом расслабленное до блаженного дебилизма. Пауза. И вдруг.

Она же. Он -- другой. Она со сладостной улыбочкой, опять же с полуоткрытым ротиком, нежно, двумя пальчиками засовывает в себя его принадлежность сзади, покачивает задиком, кривит личико и с очень грамотным стоном прячет лицо в кружевную простыню, дергаясь всем своим кружевным махоньким телом. Публика чуть не плачет от сочувствия.

-- Видите? -- спрашивает голос.

-- Да, -- говорит за всех одинокий философ, -- ее прикрыть бы чем...

-- Ах. Черт возьми. Вы тупые. Вы не понимаете. Сержант. Еще раз. -- Голос стал каменным.

Сержант выходит на авансцену, поднимает руку с серым продолговатым предметом, направляет в зал и покачивает. За его спиной на экране играют в непонятные зрителям игры кружевные пары, гладят себя, гладят друг друга, стонут, картинно искривляя лица, но зал агрессивно смотрит и -- в целом -- выражает желание накрыть одеялом то его, то ее.

-- Вы дикари и кретины, -- шипит железный голос, -- мы применим к вам метод номер один. Я устал с вами. Сержант! Метод номер один!!!

Сержант, пожав плечами, нажимает несколько кнопок на предмете, сверяется по маленькому монитору, вынутому из кармана, потом направляет новую программу на зал и сильно сжимает серый предмет.

Уходит кино. Гаснет свет. Умолкают остатки упругой музыки. Все затихает. Темнота чернеет. На минуту мир замирает. Никто не понимает -- что сейчас. Голос вдруг говорит:

-- Запомните эту минуту. Мы пришли. Вы не поняли. Мы говорим вам: мы пришли. Вы брыкаетесь. Запомните: вы обречены. Вы будете выполнять Указ, или ваша длинная родина, которая так надоела нашему сообществу, будет уничтожена. Взываю к вашему патриотизму. Смотрите!

Сержант покачивает лучом. Сержант покачивает. Сержант.

-- О-о-о-о-о-о!!!!!!!!! -- вырывается из пересохших глоток зрителей. -- Что это!!!...

Железный голос хохочет. Публика кричит в темноте. Потом резко вспыхивают все лампы, и взорам собрания предстает небывалая картина: кто лежал, кто сидел, кто стоял -- все застыли в той позе, где настигли их длительные и глубочайшие конвульсии. И все держатся за собственные гениталии, пульсирующие непрерывно и дико.

-- Уразумели, болваны? -- перестал миндальничать начальник.

Из публики -- ни звука. Все молчат, поскольку разучились говорить. Никто не знает, как теперь выстраивать слова, в какие ряды.

-- Смотрите, господа, друг на друга, смотрите, уроды, что будет дальше! -- издевательски вещает развеселившийся железный голос.

Поплыл по-над рядами бело-розовый туман, обволок в кокон каждого и каждую, покрутился-покрутился и улетел к потолку, на котором продолжало светиться предательское табло. Только вот нулей на нем уже не было ни одного. Против каждого номера полыхала, подрагивая, огненно красная пятерка с антрацитовой каемкой по всему контуру числа.

-- Вот теперь вы все -- отличники. Курс прошли быстро и очень успешно. А теперь сядьте, кто может... -- голос опять усмехнулся.

Но никто не смог сесть. Дамская половина собрания усердно терла свои полыхающие промежности и груди, мужская половина с неистовым усердием терзала вверх-вниз свои вздыбившиеся непокорные фаллосы. Весь зал сопел, причмокивал и постанывал.

-- Ага! -- захохотал голос, -- раскусили? Еще захотели? Очень мило. Сержант! Помогите новичкам еще разок.

Сержант еще раз поднял свой серый прибор, пустил луч, расщепленный на множество лучей, чтоб на всех хватило, и стиснул двумя руками.

В зале началось столпотворение. Мужчины кинулись на женщин, женщины на мужчин, не разбирая -- свой или не свой, своя или не своя, все хватали всех за что попало, вводя во все отверстия любого тела что кто мог, высунув языки и вытаращив глаза, сжав зубы и томно смежив веки. Не осталось никого, кто сохранял бы спокойствие. Все копошилось, хлюпало, вскрикивало и билось, билось в нараставших конвульсиях экстаза.

...Переждав несколько приливов массового освоения мирового учения, сержант убрал прибор в карман. Железный начальник скомандовал:

-- А теперь дружненько, господа мужчины, загляните-ка в вульвы ваших подруг, супруг и прочих.

Господа с превеликой охотой мигом растянули своих дам и бросились смотреть. Вздох сильнейшего недоумения потряс своды зала: над каждым входом в даму господа обнаружили крупное, величиной с перепелиное яйцо, твердое подрагивающее утолщение. Оно было багровое, продолговатое. Страшноватое.

-- Что там? -- игриво осклабившись, спросили дамы. -- Потрогай скорей! -- хором сказали дамы.

Господа кинулись трогать и чмокать. Дамы заорали от сильнейшего наплыва чувств и бешено затряслись в повальном унисоне оргазмов. Одинокий философ, имевший, как вы помните, вопросы и комментарии, уже не имел вопросов. Он имел в углу пожилую даму, на вид под семьдесят, а она, прижав руку к радикулитной пояснице, усердно виляла сморщенным задом. Все, кто пришел на лекцию, получили новые знания. Даже лектор не остался внакладе: его усердно драл прямо на сцене сержант двенадцать-двадцать. Лектор вопил от счастья.

-- А теперь слушайте мою команду! -- объявил железный голос.

Зал весь обратился в слух.

-- По счету "раз" все прекращают это дело и слушают заключительную речь. По окончании речи делайте что хотите. Итак, "р-р-р-а-з!"

Остановились. Слушают.

-- Гордитесь, просвещенные! Ваши женщины вместе с вами получили колоссальный подарок от мирового сообщества: силиконовый клитор, наполненный вдобавок сильным будоражащим составом, разработанным в исследовательском центре нашей организации. Отныне каждое соприкосновение поверхности этого клитора с чем угодно и с кем угодно будет автоматически вызывать у ваших дам оргазм в любых условиях, в том числе и в домашних. Да, конечно, дамы станут на какое-то время ненасытными. Ничего страшного: вступайте в кооперативы, объединяйте усилия, -- вам понравится. Потом можете перейти и к партийному строительству. Сначала, разумеется, назовитесь Общественным Движением, созовите Учредительную Конференцию и так далее. Подробности прекрасно изложены вашим классиком Владимиром Лениным. Вот был талант, скажу я вам!.. Ладно, не отвлекаемся. Ну а потом сплотите партию и... Дорогие дамы, я понимаю, что первое время вы, может быть, попереживаете: как же так, муж уже без сил, а я все хочу и хочу, не бежать же к соседу!.. Выбросьте эти мысли сразу же. Сосед ничуть не хуже. Кто угодно, включая мимо пролетающий ветер, ткань вашего белья, капля весеннего дождя, не говоря уж об осеннем ливне, а в особо талантливых случаях -- даже яркий солнечный луч, упав на ваши обогащенные клиторы, вызовет то чувство, которого вы алкаете. Начинается новая эра -- с вас!!! Вы будете достойными продолжателями дела, ради которого и создавалось великое мировое сообщество! Ура!!!


***


...Тут она проснулась и посмотрела на часы. Девять утра. Пора вставать. В окно льется золотой свет, качается старинный маятник, бархатным боем часы добили девятый удар. Сейчас она поставит кофе. Понежится в ванне. Поедет на репетицию. Забыть бы этот сон, говорит она себе. Долго, нудно, глупо, -- откуда он взялся!.. У кого щи пустые, у кого жемчуг мелкий. Сегодня пятница. Это прекрасно. Завтра -- свидание с темноглазым чудом, нежным, как английский газон. Обнаружив в своей голове это сравнение, она рассмеялась. Услышав свой смех, она насторожилась: что-то с голосом, очень уж непроснувшийся. Прокашлялась. Нет, не то. Срочно в ванную, полоскать горло. Полежать в розовой воде. Собраться.

Включила свет в ванной, открыла дверь и подошла к зеркалу. И жутко вскрикнула: из зеркала на нее с любопытством смотрел молодой симпатичный рослый мужчина. Абсолютно голый. Машинально она посмотрела на его живот и ниже... Да, все было на месте. Аккуратные коричневатые яички, розовый спокойный пенис, кокетливо свесившийся вбок. Вокруг -- золотисто-коричневое пушистое облачко; живот плоский, упругий, ноги-руки точеные, крепкие, как литые. И только крупная круглая родинка над пупком была ей знакома, единственный известный штрих на неизвестном. Эта родинка передалась ей от отца, а ему от бабушки, а бабушке от прадедушки.

Она осмелилась пошелохнуться -- мужчина в зеркале точно повторил ее тихое движение. Она сделала один шаг к зеркалу -- он тоже шагнул навстречу. Сердце готово было остановиться, но она сделала еще один шаг и, вытянув губы, приблизилась к стеклу вплотную и прижала губы -- оказалось, что к губам же. Отраженным.

Она подняла руки и потрогала родинку и пенис. Он поднял руки и потрогал: правой -- пенис, левой -- родинку. Ощутив привычную шероховатость родинки и сводящую с ума шелковистость подвижной плоти, она застонала и покачнулась. На лице мужчины было написано именно такое потрясение и недоумение, какое царило в ее душе.

Она крепко обняла себя за плечи.

Он крепко обнял себя за плечи.

Она вспомнила, что в ее ванной два зеркала, висят визави. Медленно повернулась ко второму зеркалу -- и встретилась взглядом с тем же самым изображением мужчины. Приглядевшись повнимательнее, она заметила детали: чуть встрепанную после сна, однако очень аккуратную стрижку, легкую односуточную небритость худощавых щек, гладкую безволосую кожу груди и спины...

Что-то не так. Случилось еще что-то! Что?

Висящие строго визави зеркала не отражали друг друга.

-- Господи, у вас там и это есть? -- прошептала Ли. -- Я надеялась...

-- Сказки, сударыня. Сны. Я все читаю и читаю, а здесь так холодно, боюсь простудить горло, -- ворчливо сказал ночной попутчик. -- Не угодно ли вам продолжить?

-- Попробую. Хотя подходят трудные времена, трудные буквы. Но пора. Наступает время В.

Алфавит: В

Вьюга. Мир невидим. Город продут навылет. Ночь. Мне скучно.

Стук в дверь. Войдите.

Входит В.

Как ты мне нравишься. Какая ты красивая. Можно раздеться?

Можно. Разденься.

Ты грустишь?

Нет.

Ты хочешь?

Да.

Он неторопливо раздевается, не глядя на меня. Я лежу на диване, глядя в заметеленное окно.

Он подходит ко мне, садится рядом. Аккуратно все расстегивает, поднимает сорочку, спускает юбку. Мы молчим и иногда мирно улыбаемся друг другу.

У В серьезная проблема. Мама с папой наградили его детородным органом, про который сказать "огромный" -- это ничего не сказать. Бедолага В уже попадал в курьезные переделки, когда резвые дамочки сдуру запрыгивали на него сверху и после первого же столкновения слетали кубарем с горестным визгом. Ему вечно приходится ждать милостей от природы: либо соразмерное ему влагалище, что такая же невидаль, либо женщину, способную найти решение вне анатомических предпосылок.

В моем лице он нашел женщину, способную найти решение.

Я знаю, что делать с В. И время от времени делаю. Нечасто. В среднем, наверное, раз в месяц. Его фаллос чудовищно тяжел. Ладно бы просто возбуждение. Тут похуже. Я ему еще и нравлюсь чрезвычайно, он даже пытается быть нежным. Но его пребывание внутри женщины -- это грациозность слона, танцующего рок-н-ролл в фарфоровой лавке. Увернуться от его изящества можно лишь, так сказать, магико-акробатическими приемами. Не знаю, откуда я знаю еще и это. Но получается. Он чуть не плачет от умиления, когда видит мою довольную улыбку -- вместо обычного ужаса на лицах других.

Потом он встает.

-- Ты кончила? -- спохватывается он.

-- Конечно, конечно, -- успокаиваю его я, хотя даже и не начинала. Но этого ему не объяснишь, да и не надо. Он хороший, он старается, ну что ж поделаешь, если такой уродился. Сейчас ему всего двадцать лет, все впереди. Может быть, повезет. Мне не жалко. Вьюга за окном. Скучно было.

Лет через пятнадцать мне рассказывали, что в тесном кругу старых друзей он, уже давно женатый человек, отец дочери и сына, вспоминал молодые годы. И вдруг сказал: а ведь была и у меня романтическая платоническая страсть!.. Друзья удивленно спросили: а кто она? ты ж нам не рассказывал!

Да ведь вам про платоническую неинтересно, отвечает он.

Интересно, зароптали друзья.

Он подумал-подумал и говорит: Ли.

Да-а, сказали друзья, здорово. Она была очень красива. Что-то с нею теперь?

-- ...Понравилось? -- спросила Ли ночного попутчика. -- Мне до сих пор нравится.

-- А почему бы и нет. Милосердие в этом деле -- штука редкая. Особенно взаимное. Это хорошо.

-- Я очень заинтригована вашей темно-бордовой книгой. Нельзя ли в руках подержать? -- преспокойно спросила Ли.

-- Нельзя, Ли. Она может закрыться так, что не откроешь потом ни молитвами, ни проклятиями.

-- Почему это? -- удивилась Ли.

-- Не прикидывайтесь, голубушка, вас это портит.

-- Ну ладно, ладно. Простите. Читайте сами.

Седьмой рассказ ночного попутчика

"...Диотима сказала Сократу, что Эрот -- великий демон, посредник между богами и людьми, он посередине... Сократ был убежден Диотимой в том, что Эрот -- демон..."

Сидя на краю ванны, она бормотала нечто, само шедшее на ум, изредка поглядывая в зеркала. Они исправно показывали ей то правый, то левый профиль молодого красавца с озадаченным выражением тела.

Так прошло первое время. Часы бархатно били и били. Она вдруг решила позвонить своему администратору и отменить репетицию. Поскольку в этом костюме, усмехнулась она, меня не ждут. Стоп. А голос? Ничего, ничего, не страшно. Она еще помнит оригинал своего тембра; а можно ведь и больное горло разыграть. А ванна? Ведь я собиралась принять ванну. Ну и принимай, сказал внутренний голос, никогда не обманывавший ее.

Она быстро запрыгнула в воду, легла и обнаружила, что ванна стала значительно теснее. Ах, да. Костюм, усмехнулась она.

Потом мытье. Освоение новой поверхности. Губка делает несколько иные повороты. А этого, с шелковистой подвижной плотью, -- тоже помыть? Губкой? Руками. Лучше руками.

Она взяла самый нежный гель, которым еще вчера мыла только лицо, и намылила свое новое украшение. Пена получилась буйная, высокая, украшение спряталось.

Она взялась за душ и полила на спрятанное место. Когда пена ушла, на месте покоя показался темнеющий ровный столбик, медленно поднимавшийся и поднимавшийся. Когда глянцевая головка открылась полностью, ей показалось, что орган тянется к ней лицом -- поприветствовать и улыбнуться. Мол, здравствуй, это я; как дела...

Она тоже улыбнулась в ответ и погладила незваного гостя по голове. Он еще встрепенулся, и что-то у самого его основания напряглось и потяжелело. Она потрогала: яички сжались. Стало неуютно и безвыходно. Возбуждение, поначалу показавшееся таким привычным и обустроенным, таким понятным и вообще т а к и м ж е, вдруг обожгло ее своим бессмысленным упрямством.

Что делать? -- она забеспокоилась и для начала решила просто вытереться как следует и выпить, наконец, кофе. Перешагивая через край ванны, она вслушалась в его настойчивое покачивание, тяжелое и непримиримое. Смешно: она делает всего лишь незаметный шаг, всего лишь протягивает руку к полотенцу, а он покачивается, словно кто-то величественный прислал ей свой палец и грозит им...

Растирая спину полотенцем, она разглядывала веселый пух на ногах. В предыдущем облике у нее не было волос на ногах, и она с ужасом внимала дамским разговорам -- какой эпилятор для каких ног лучше. Теперь волосы есть. Не очень густые, именно пух, но все-таки.

"Брить не буду", -- сказала она себе.

А лицо? Ладно, с этим потом разберемся. Сейчас надо позвонить. Она еще раз попыталась прокашляться и взялась за трубку. На том конце провода ответили, что администратор вышел, что ему передать и кто это говорит. В том заведении все знали ее голос, потому что его вообще все знают. Но сейчас ее не узнали! Это даже хорошо, решила Ли; вас беспокоит двоюродный брат Ли, у нее заболела родная сестра, и Ли срочно улетела в далекие края. Неизвестно. Не знаю. Спасибо. Уф-ф...

Так. Дальше. Самый острый вопрос современности: завтра свидание с прелестным существом мужского пола, абсолютно гетеросексуальным. Проверено. На свидание был настрой еще со вчера. Свидание предполагалось гетеросексуальное. И очень вкусное, что тоже проверено. Что делать с ним?

Кстати, как меня зовут? И есть ли у меня социальные проблемы? Ли кинулась к ящичку с документами и через минуту уже хохотала, разглядывая во всех своих паспортах мужественное лицо, прописанное на ее территории, обладающее ее водительскими правами, читательским билетом десятилетней давности и даже письмом от девушки. Письмо уже обтрепалось, пожелтело, но оно хранилось вместе с документами! Это должно что-нибудь значить, в конце-то концов! -- продолжала развлекаться Ли.

Но какое странное имя! Ли проговорила его несколько раз и почувствовала, что оно ей нравится: Гедат Грануоль.

Красный столб, услышав имя, сделал попытку рвануться еще повыше, но одумался и чуть притих. Господи, раздраженно подумала Ли, как же они управляются с этим капризным хозяйством! Совсем не то, что у нас... И опять захохотала: у нас -- у них! От перемены мест слагаемых что изменится теперь? Но это же чудесно! То, что надо!

Ли надела длинный махровый халат и села на диван.

Гедат Грануоль надел халат и сел на диван.

В руке Ли подрагивало письмо, взятое из ящичка. Хорошо ли читать чужие письма? -- озорно подумала Ли.

Да, но там написано, что адресат -- Гедат Грануоль. Я могу и должен прочесть.

Письмо было написано несколько нервным, но уютным почерком явной женщины. Зеленоватые чернила; ровное, ритмичное деление на абзацы.

"Гедат, возлюбленный мой, путеводная звезда, ты, построивший меня, ты, щедро отдавший мне небесные подарки свои, властелин, законный властелин...

Гедат, благодатный, возлюбивший меня, светлый, небесный, у ног твоих, в руках твоих, на коленях пред тобой, но не рабыня твоя, а госпожа твоя...

Гедат, госпожа твоя вечно пред тобой на коленях, ибо нет любви выше твоей, милосердной, я у ног твоих, ты -- красота бессмертная, без добра и зла..."

..! -- подумала Ли.

Что это? -- изумился Гедат Грануоль. -- И все-таки очень знакомое...

Затилинькал телефон. Ли вздрогнула и взяла трубку.

-- Алло, -- машинально сказала Ли.

-- Доброе утро, -- сказал несколько озадаченный мужской голос. -- Я хотел бы поговорить с Ли, если я правильно набрал номер... -- Он был очень воспитанный человек.

Ли сообразила, что надо, во-первых, подтвердить правильность номера, во-вторых, повторить легенду про брата и сестру, а в-третьих, -- по ситуации.

-- Да, -- сказала Ли, вслушиваясь в свой новый голос, -- все правильно, у нее внезапно заболела сестра и она уехала, то есть улетела. Я -- двоюродный брат, проездом...

-- Очень жаль. Я не знал, что у нее есть столь близкая сестра. Простите, не знаю вашего имени...

-- Гедат, -- ляпнула Ли, не подумав.

-- Гедат, -- проговорил медленно тот, -- не знаете ли вы дату ее возвращения? Дело в том, что завтра мы с ней собирались...

-- Ах да, -- наконец осенило Ли, -- помню, как же. Она сказала мне, что завтра вы должны были встретиться у памятника Пушкину и пойти в гости к вашим друзьям, и что-то еще...

-- Да, -- подтвердил погрустневший абонент, -- видимо, не получается. Я очень сожалею...

Ли чуть не призналась от горя, но тут следующая блистательная идея мигом вернула ей настроение:

-- Подождите, минуту, одну минуту, не кладите трубку... -- Ли схватила письмо и вгляделась в обратный адрес: отправительницу звали Альматра. -- Как вас зовут?

-- Парадис, -- после секундной паузы ответил он.

-- Парадис, -- легко произнесла Ли, как будто только что узнала его имя, -- я здесь проездом и плохо знаю город. Ли вернется нескоро, насколько я понимаю ситуацию. Скажите, это будет чересчур невежливо с моей стороны -- напроситься с вами завтра в гости к вашим друзьям вместо Ли? Конечно, кузен Ли -- это не Ли, но мне не хотелось бы скучать в субботний вечер, а вы вдруг позвонили и я подумал, может быть...

-- Конечно! -- искренне обрадовался тот. -- Я сам должен был сообразить. Разумеется, я буду очень рад. Пойдемте вместе, вы скрасите мой вечер, и мои друзья, уверяю вас, понравятся вам, очень симпатичные люди. Я буду у памятника без четверти шесть, вам удобно?

-- Очень удобно. Это место я знаю, -- решительно ответила Ли.

-- На мне будет бежевый плащ...

Пока он трогательно перечислял Ли свои приметы, известные ей до мелочей, она лихорадочно прикидывала, что сообщить ему о своем наряде.

-- Отлично, -- решилась Ли, когда перечисление закончилось, -- я непременно узнаю вас, очень зримо описали. Я еще не знаю, во что оденусь. Я... шатен, иногда в очках, рост чуть выше среднего, -- импровизировала Ли, вспоминая изображение в зеркале, -- но я сам узнаю вас, не сомневайтесь. Спасибо, что согласились.

-- Это вам спасибо. До завтра, Гедат, -- дружелюбно сказал Парадис.

-- До завтра, -- весело сказала Ли. Отбой.

Надо срочно все продумать. Это же превосходно, все складывается как нельзя лучше! Про очки я, конечно, зря. Очки носила время от времени Ли, но Гедат -- как только что осознала Ли -- видел превосходно. Близорукости как не бывало.

Теперь костюм. Какой у меня теперь размер? А обувь? О Боже. Ли отправилась на разведку в собственный гардероб. Там хранились не только ее платья, но и мужской костюм, сохранившийся после давнишнего спектакля. Правда, размером на былую Ли. Открыла дверцу и ахнула: все вещи в огромном шкафу были мужскими! Новыми, на вешалках. В ящиках хранилось нераспечатанное мужское белье. Был изрядный выбор галстуков, перчаток, туфель, сорочек, носовых платков и так далее. А вот и коробка с ее любимым мужским одеколоном. Да-а. Ли немного поворошила одежду, чтоб убедиться в ее материальности, и у самой дальней стенки обнаружила скомканное платье, в котором сегодня утром собиралась ехать на репетицию.

По позвоночнику пронесся легкий озноб. Ли решила наконец одеться вполне. Раз уж все есть -- прочь халат, репетируем внеплановый спектакль.

Через час был получен первый результат. В спальне у Ли издавна висело огромное овальное зеркало высотой в полтора человеческих роста, в резной раме красного дерева. Ли провертелась перед ним не зря: сейчас на нее смотрел мужчина ее мечты, если можно сказать это о женщине, никогда не имевшей конкретных претензий к мужской внешности.

Гедат был в твидовом костюме классического кроя, в темно-серой сорочке с узким воротничком, в темно-синем галстуке из твердого шелка, в кожаных темно-синих полуботинках. Он был брит, как в первый раз, то есть именно впервые. До блеска, смягченного тонким гелем, сделавшим кожу матовой.

Маникюр Ли превратился в коротко подрезанные и подпиленные овалы, но, разглядывая их безукоризненность, автор решил, что перестарался. Так уже не носят. Проехали.

Пока Ли разрабатывала внешность Гедата, она вихрем пронеслась через всю галактику былых образов, как имевших, так и не имевших к ней непосредственного доступа, и тщательно отредактировала каждую звездочку. А звездочки, бывало, вызывали разные жгучие желания: кому шляпу поправить, кому щеку добрить, кому ногти почистить, а то и просто мыло подарить. Или шампунь. Или учебник русского языка. Или свод правил ладно уж хорошего -- нормального тона.

Нахулиганившись всласть, она остановилась и задумчиво вгляделась в отображение. Картинка. Хоть на обложку. Ли никогда не нравились мужчины с обложки. Этот -- нравится. Потому что сама сделала? Нет. Просто нравится. Очень. Она даже почувствовала к нему определенную симпатию. Очень определенную. По ногам пробежала очень определенная мягкая волна, и Ли ощутила уже знакомую тяжесть на лобке. Задремавший было орган встрепенулся и ткнулся розовой головой в трикотажную стенку. Как же неудобно у них это устроено! -- еще раз подумала Ли. У меня. Это я.

Костюмерно-гримерный пафос вдруг слетел с нее. Ли отчетливо сообразила, что это -- е е орган. Он хочет. Кого?! Себя?

Куда его девать? Куда девать его прямо сейчас, когда ни одна душа в мире...

Раздался веселый настойчивый звонок в дверь. Открыть? Черт его знает. Звонок еще пуще. Пойду. Идет. Открывает. На пороге -- соседка по площадке, приятельница. Ничего себе, так, Ли никогда не воспринимала ее как женщину, просто приятельница -- поболтать после обмена луковицами и спичками. Несмотря на свою известность, Ли поддерживала обыкновенные отношения с соседями. Это было удобнее, чем важничать, да и жить теплее.

-- Ой, -- сказала соседка, -- извините. Ли дома? -- она явно заинтересовалась красивым мужчиной на пороге; но мало ли кто мог оказаться утром в квартире Ли, недавно расставшейся с третьим мужем.

-- Доброе утро, -- приветливо сказал Гедат. -- Ли внезапно уехала, а я ее двоюродный брат. Могу чем-нибудь помочь? -- и еще приветливее посмотрел на гостью.

-- Да, конечно, если удобно... -- растерялась соседка. Ей очень понравился брат Ли.

Ли не хотела общаться с соседкой сейчас, она еще не сосредоточилась, все было еще слишком свежо. Но Гедат, подталкиваемый в трикотажную стенку все настойчивее и понятнее, хотел общаться с соседкой. Она была весьма мила. Черный махровый халатик до колен, весьма продуманных природой, голые гладкие ножки с тонкими щиколотками, наивные пушистые тапочки, только что высушенная голова с едва расчесанными русыми локонами до плеч, худенькая шея, незаметная грудь, -- все было такое утреннее, свежее, испуганное, что Гедат решил выяснить до конца -- что привело ее сегодня к Ли.

-- У меня сломался телефон, -- сказала соседка, -- и кончился кофе. Просто беда за бедой. И никого нет, -- добавила она странную фразу, хотя вполне могла, насколько знала Ли, сказать более чистую правду, что муж уехал в командировку.

-- Отлично, -- сказал Гедат, -- то есть сочувствую и рад помочь. Заходите. Будем пить кофе и звонить по телефону. Я как раз не пил кофе. -- И он пригласил ее изящным жестом, но без фамильярности.

И она вошла без раздумий.

Ли чувствовала, к чему идет настойчивость Гедата. В конце концов, это новое на вкус вожделение терзало ее ровно в той же степени. И все равно, еще раз спохватывалась Ли, это ощущения Гедата, это у него стоит! У меня не так, это не мое! А хочу, получается, я. Черт подери, что делать...

Гедат пригласил соседку на кухню. Поскольку Ли всегда приглашала эту соседку на кухню. Там стоял уютный топчанчик, стол, два кресла, кухня была огромная, деревянная.

-- Как ваше имя, -- вежливо сказал Гедат, заваривая кофе.

-- Маша, -- ответила Маша. Ли мысленно поздравила Гедата.

-- Вы знаете, где в этой квартире телефоны?

-- Знаю. Вы разрешите? -- Маша встала было, но Гедат протянул ей новенький радиотелефон, позавчера купленный Ли. -- Спасибо, -- сказала Маша, не выразив удивления, что сосед удержал ее на кухне, не позволил одной идти в комнаты.

Покуда Маша звонила в бюро ремонта телефонов, а также свекрови с хорошими новостями от ее сына, то есть улетевшего в командировку Машиного мужа, покуда кофе настаивался, а Гедат принимал последние решения, Ли сказала себе: душа моя, делай что хочешь. Или что можешь. Я умываю руки. Маша, в конце концов, верная жена, здоровая, чистая, холеная, неизбалованная, муж в командировке, детей пока нет, работы нет, домоседка, домохозяйка, проблем никаких, -- ну хорошая она, Маша, не будем выпендриваться. Да, Гедат? Тебе нравится Маша? Да я уже почти умер от страсти. Но-но, возмущается Ли. От смертельной страсти, бывает, вообще не стоит. Ты полегче, не надо млеть. Проще, все проще. Вот спроси у нее что-нибудь такое...

-- Маша, -- спросил Гедат, наливая кофе в хорошие фарфоровые чашки, -- вы не будете возражать, если я уберу в стороны полы вашего замечательного, но непрозрачного, халатика, чтобы получше рассмотреть ваши ляжки, -- Гедат присел на корточки у ног Маши и положил руки на халатик, -- ваши бедра с внутренней стороны, -- он вежливо посмотрел ей в глаза, -- и вашу п...у, Маша... -- Все это было произнесено исключительно вежливо, корректно, спокойно, голосом синоптика, предсказывающего солнечную теплую погоду без осадков и вообще без неожиданностей от природы.

У Маши остановилось дыхание. Тысячи мыслей пронеслись в ее пушистой русоволосой голове, слетали в озябшие пятки в наивных пушистых тапочках и вернулись обратно в голову. Как хорошая домохозяйка, она сначала осмотрела свою оставленную квартиру: все выключено, дверь заперта, телефон исправно не работает, то есть если позвонит командированный невесть куда муж, -- то телефон не работал. На этот мыслительный ход ушла одна тысячная доля секунды. Следующий ход: я только что из ванной, свежая и благоухающая.

Поскольку Маша имела очень много свободного времени и ей, по молодости, это еще не очень надоело, то утренний сеанс ухаживания за своим обликом занимал часа два-три.

Но вернемся в Машины мысли. Он мне очень нравится; это Маша подумала еще на пороге, а сейчас, пока он варил кофе изящными движениями и просто потряс Машу, выключив плиту не глядя, ровно за секунду до неминуемого перехлеста пенки через край серебряной турки, -- сейчас он нравился Маше очень-очень-очень. В галстуке и строгом твидовом костюме, словно собравшийся на важную деловую встречу, -- и на кухне, у ее ног, с такими словами на устах! -- Маша еще успела вспомнить, что нехорошо раздвигать ноги перед чужими мужчинами в отсутствие мужа, и еще что-то про популярные приемы контрацепции, -- халат уже ничего не прикрывал. Пока Маша думала, Гедат осторожно убрал полы ее халата в стороны и аккуратно развел ее коленки, прижав свои ладони к внутренним поверхностям ее бедер, как будто собирался плыть по морю...

Этот прием еще больше потряс Машу. Она вспомнила, что когда ее муж лишал ее невинности, а она все побаивалась, он раздвинул ее ноги совершенно другим движением: обхватил левой рукой правую коленку, как мячик, правой рукой -- левую, как мячик, и с некоторым нажимом разлучил мячики. Потом лег сверху, чуть придавливая, чтоб она не успела соединить пугливые ноги, и вставил, довольно быстро попав куда надо и не очень, в общем-то, измучив Машу. Но муж с тех пор навсегда прирос к этому способу преодоления: именно обхватить ее колени ладонями с растопыренными пальцами, именно сжать их и именно раздвинуть с нажимом. Ему это очень нравилось.

А тут все было иначе. А еще Маша вспомнила, что забыла спросить его имя. А сейчас уже поздно. Несмотря на ужасную серьезность ситуации, в которую она внезапно попала, у нее хватило юмора представить себе этот диалог: можно рассмотреть вашу п...у? А как вас зовут? -- ответ.

Кстати, сам Гедат нисколько не расстроился бы, если в ответ на просьбу о рассматривании услышал бы вопрос -- как вас зовут. Это лишь означало бы, что женщина пока еще в своем уме и вполне контролирует ситуацию. Но вопрос не прозвучал. Маша, хоть и мыслила со скоростью света, -- онемела.

В брюках стало невыносимо тесно. Гедат потрогал Машины складки, попытался вызвать на беседу незаметный клитор, погладил пушистую прическу вокруг него и сказал:

-- Маша, я слишком одет, а зрелище раздевающегося мужчины, особенно когда костюм и галстук, очень смешно. Я не хочу смешить вас. Но порадовать вас и себя я хочу очень. Поэтому давайте пойдем в спальню: вы войдете первая и задернете шторы, а я догоню вас уже не одетым.

Маша встала и пошла в спальню, не запахивая халат. Медленно подошла к большому вполстены окну и задернула темно-бордовые шторы, фактурой напоминавшие штапель, а на вес -- панбархат. Пока уменьшалось расстояние между портьерами, Маша успела осмотреть улицу за окном; ослепительное сияние влажного асфальта встряхнуло ее мысли еще раз -- и прекрасное предчувствие необыкновенного приключения охватило ее с ног до корней волос и задрожало в самой глубине сердца.

Руки Гедата легли сначала на ее ребра. Он стоял за спиной Маши и чуть не плакал от восторга бытия. Красноватый столб лежал на ее пояснице и чуть заметно поколачивал кожу.

-- Пойдемте, Маша, в постель, -- сказал Гедат, -- я хочу вас. Так получилось, Маша.

-- Пойдемте, -- не своим голосом ответила Маша.

Гедат лег на спину, пригласил Машу к себе на плечо и несколько секунд готовился к тому, что сейчас должно было решительно изменить его жизнь. Ли на мгновенье вмешалась и поторопила Гедата. Он глубоко вздохнул, повернулся, приподнялся над Машей, обнял ее за плечи и медленно погрузил в нее свой необученный фаллос, попав безошибочно и мягко. Маша необыкновенно удивилась: ее муж обычно совершал некие ритуальные действия, да и столб свой вводил рукой, а тут ни действий, ни рук, а приятнее во много раз. И совсем не больно, и не страшно.

-- Машенька, -- тихо сказал Гедат, -- ты моя первая женщина, поэтому не удивляйся, что я сейчас кончу и на минуту успокоюсь. Потом все изменится. Ладно? -- сдержанно двигаясь в ней, спросил он.

-- Ладно... -- окончательно перестала что-либо понимать Маша. Она -- первая женщина у этого красавца?

Гедат понял, что все ужасы ухаживания и томления позади. Женщина вполне разумно отдалась ему и теперь внимает -- что будет дальше. Он понял, что можно не торопиться -- его не прогонят. У Маши была очень нежная кожа и абсолютно девственное влагалище, которое ничего не умело, кроме как чуточку увлажниться.

Машин муж всегда представлялся Ли законченным мужланом, но сейчас она в этом окончательно убедилась. Конечно, он не занимался Машей. Конечно, его банк, где муж вицепрезидентствовал, был его главной вагиной. И это понятно. Такова жизнь.

Гедату стало жаль Машу, она была совсем ребенок, и от последнего умиления он вдруг почувствовал толчки покидающей его спермы, и она вытекла легко, беззлобно, облегчающе. И это все? -- спросил Гедат у Ли. Нет, конечно, не все, глупый. Это просто мужское начало. Тебе еще повезло, могло быть вовсе никакое, а тебе все-таки приятно, да?

-- Маша, -- через голову Ли сказал возмужавший Гедат, -- мне очень приятно, спасибо тебе, ты такая хорошая. Но это только начало. Подожди одну минуту и все переменится. Подожди?

-- Да, -- тихо сказала Маша, чуть не плача от восторга.

Маша впервые в жизни пережила такой половой акт. Без ритуального покусывания ее сосков, бессмысленного и неприятного, без дурацкого массирования сухого влагалища грубым средним пальцем, без хрипов и рыков. Однажды муж принес ей порнографический фильм. Ей было очень странно смотреть на эти суперсерьезные лица участников кошмара: у всех женщин были дебильно приоткрыты губы, у всех мужчин было грозное роковое лицо и взгляды исподлобья; все истошно стонали, а особенно девицы, облизывавшие мужские члены. Маша так и не поняла, чему они так радовались, облизывая и мотая туда-сюда багровые головастые столбы.

Словом, секс для Маши как понятие -- размещался где-то в диапазоне от дурацкого фильма до мужественных, по понятиям мужа, ласк мужа. И наоборот. В любом случае -- это был непонятный ей, тягостный ритуал, которому все человечество, словно сошло с ума, придавало огромное значение и в который вкладывало колоссальные деньги.

И вдруг. И вдруг... Маша чуть не плакала. Какой кругом обман, думала Маша. И как все договорились! Маша была не глупа, чтобы довольно быстро понять разницу. И в конце концов -- Маша была женщина, потому и поняла так быстро. В эту секунду она и услышала:

-- Машенька, -- сказал Гедат, -- постарайся не расстраиваться. Муж есть муж, большинство мужей -- такие, как у тебя. Только не у всех муж банкир, чтобы ты сидела дома и холила свою изумительную кожу. Не обижайся на него.

-- Откуда вы... -- пролепетала Маша... -- ты...

-- Конечно, ты. Продолжай, -- подбодрил Гедат.

-- Я не поняла...

-- Ну и не надо пока понимать. Вообще пока не думай ни о чем, ведь мы только начали, -- сказал Гедат.

Маше казалось, что на этом все кончается. Но он говорит, что только начали! А как же -- первая женщина?.. Ничего не понимаю.

-- Машенька, не вставай и не беги в ванну, -- предупредил ее следующую мысль Гедат. -- Влага, наполнившая тебя, не ошибка природы. Не надо ее смывать, отдай мне. -- И он опустил лицо к ее вновь разведенным ногам.

Машу бросило в жар невыносимого стыда. Когда он хулиганил с ее халатом на кухне, это было совсем по-другому; но сейчас, когда их влаги перемешались в ее лоне, -- когда ее муж опрометью бежит под воду и потом зовет ее тоже мыться, -- в этот момент, который уж точно мнился ей общим, канонизированным и обязательным к исполнению, -- в этот момент Гедат осторожно раздвинул ее мокрые лепестки и погрузил язык внутрь насколько смог.

На самом деле Гедата интересовал вкус его спермы. Ли, воскликнул Гедат, в чем дело? Моя сперма не похожа на все остальные. Она пахнет весенним ветром, свежей травой, жасмином, она пьянит своим вкусом, который я не в силах описать!.. Что это, Ли? Да-да, задумчиво ответила ему Ли. Это и есть девственность мужчины. Это твоя первая сперма, пролитая в женщину. И если бы случилось чудо, и ты смог бы любить только ее, а она только тебя, ты надолго сохранил бы этот вкус. Он прекрасен так же, как вкус и запах околоплодных вод вовремя рождающегося ребенка здоровой веселой матери. Но она, милая твоя Маша, пойдет к мужу. Ты помнишь, что он банкир, да? А ты завтра пойдешь на свидание к Парадису, помнишь? Делай, делай все сейчас, пока вы еще не расплелись.

Гедата охватило ветром неистовой страстной нежности. Его фаллос упал, спрятался, и все ощущения мировой любви сосредоточились на его пальцах, на губах, на кончике языка. Он все понял.

-- Машенька, -- глухо позвал он, -- сейчас я буду очень любить тебя. Если ты захочешь что-нибудь сказать мне -- говори, не молчи, Только не шевелись, пожалуйста, моя хорошая. Подожди немного и все. Слышишь, Машенька?

-- Да, -- прошептала Маша.

Гедат разыскал ее слабенький, незаметный клитор, погладил его пальцами, всеми по очереди, поцеловал губами, потрогал языком и -- ощутил его тихое первое напряжение. Маша застыла от изумления.

-- Нет-нет, Маша, не замирай, -- попросил Гедат. Маша чуть-чуть оттаяла.

Гедат подумал, что никто, кроме Ли, не подскажет, как лучше сделать это. Но Ли приумолкла. Ли? Что, Гедат? Ли... Гедат, сейчас тебе покажется, что через эту точку к тебе устремится Машенькина душа. Если ты уловишь это чувство, ты сделаешь все правильно. Тут нету никаких секретов. Все просто. Втяни в себя ее душу.

Гедат прислушался к бешеному стуку своего сердца. Он медленно гладил и целовал крошечную Машенькину точку, которая все росла, твердела и заявляла себя, и когда его сердце коснулось этой точки, она растаяла, исчезла, сровнялась, -- а Маша выгнулась и закричала, страшно дрожа, -- Гедат опять уловил зов проснувшегося фаллоса. Он ворвался в Машу и подхватил ее затухающие спазмы, и забился в ней лютующим зверем, и захотел еще глубже, за пределы возможного, и пределы расступались перед его силой, вся Маша превратилась в огромную немыслимую вагину, обхватившую его со всех сторон и поглотившую без остатка, и это было невыносимое горькое счастье...

-- Ли, вы слушаете? -- спросил ночной попутчик, заметив, что она непрерывно смотрит в мороженное окно.

-- Конечно, слушаю, и очень внимательно, -- отозвалась Ли, поворачиваясь к нему лицом.

-- Мне показалось, что вы задумались о чем-то, и я остановился. Извините, если я ошибся.

-- Я думала о вас, об этом троллейбусе, о людях за окном, которые спят сейчас в своих домах и видят последние сны... -- сказала Ли.

-- Почему же последние? До утра еще далеко, и не все еще спят.

-- Да? Зима... -- машинально сказала Ли.

Алфавит: Г

-- Вы простите, голубчик, но у нас с вами ненароком сложилась некая традиция. Вот сейчас мы подошли к букве Г.

Но в русском языке это буква нарицательная, если можно так выразиться. Вот за это и простите. Право, не знаю, кого занести в эту букву. Если идти строго по хронологии, то был там один темпераментный мерзавец, но наши отношения кончились через несколько минут после начала, а после окончания дали обществу страшный скандал. Он развелся с женой, я поссорилась с любимым. Все выглядело безнадежно, грязно и бессмысленно.

А вышло все из-за дурацкого каламбура.

Еще утром ничего не было. Мы с подругой курили на подоконнике возле нашей аудитории. Этот самый Г шел мимо. Подруга моя на что-то отвлеклась. А этот Г остановился возле меня и спрашивает нагло:

-- Ты такая красивая. Тебя, наверное, голыми руками не возьмешь?

-- Только голыми, -- сдуру отвечаю я, -- и возьмешь.

Врасплох.

-- Хорошо, -- говорит он, -- я к вечеру оголю руки, и ты, пожалуйста, будь в  р а с п л о х е.  Ха-ха, -- он сам себе очень понравился. И пошел, вихляясь. Походочка была у него вихляющаяся.

А вечером понес меня леший по коридору что-то искать. Стучу в некую дверь -- жилье было общежитейское -- и вижу Г.

-- А, -- говорит он, -- ты в этом самом расплохе?

-- Нет, -- говорю, -- мне нужно найти то-то и то-то.

-- О, -- веселится он, -- у меня это как раз и есть.

И началась у нас с ним форменная драка. По ходу битвы он пытается меня раздеть, а я пытаюсь вырваться и молочу его по спине, по бокам, куда попало, а он, полагая, что это у меня такие экзотичные сексуальные манеры, ухитряется раздеться и расстегнуть штаны. Хлюпик с вихляющейся походочкой оказался чудовищно силен, а нешуточное возбуждение еще и утроило его силы. И чем больше я вырываюсь и царапаюсь, тем более уверяется он в правильности избранного пути.

В конце концов он ухитряется как-то пролезть в меня и в два движения кончить; потом отвалился с возгласом "Ух!" и заявляет:

-- Да-а-а, не ожидал, что "голыми руками" означает именно это.

Я уношу ноги восвояси, буквально отплевываясь и костеря себя на чем свет, а через несколько дней начинается скандал.

Его жена, медик с незаконченным высшим, обнаруживает у него какую-то бяку и начинает назло колоть жгучими антибиотиками. Сама она при этом беременна на пятом месяце. Он взвивается под потолок, разыскивает моего любимого и говорит, что ты, мол, дружище, поостерегись спать со своей возлюбленной, а то я тут днями имел счастье, а теперь мне беременная жена антибиотики колет...

Мой любимый, не разговаривая со мной, прекращает нашу совместную жизнь. Беременная жена Г -- а она одна знала, что он здоров как бык, и просто взяла его на пушку и мстила за интуитивно вычисленную ею измену, -- продолжает колоть ему что-то страшно жгучее. У него болит весь зад, но она колет и колет. А потом идет к врачу сама и делает криминальный аборт на пятом месяце беременности. Короче, африканские страсти, мумбо-юмбо, все трещит по швам из-за патологических проявлений совершенно бездарного блядства, и никакого выхода. Все ходят драматичные, заплеванные и -- что особо весело -- совершенно здоровые с венерической точки зрения, как показали непредвзятые научные исследования.

И зачем я все это вам рассказала? Видимо, буква вынудила. Или, может быть, первый Г, или первое в жизни Г, -- это тоже история?

-- Я надеюсь, вы не хотели показаться мне ангелом в этой истории? -- озабоченно спросил ночной попутчик.

-- Ну что вы, какие ангелы... -- горестно усмехнулась Ли. -- Противно вспоминать. Таких противных историй, после которых некоторое время просто недоумеваешь, откуда? ведь не за то боролись! ведь мы все хорошие и умные! но почему такие идиоты! -- таких историй было очень мало. А эта запомнилась только из-за попутной ссоры с любимым. Который А. Он у меня и так был уже напуганный не на шутку, а тут еще подкинули. Он и зажался. Месяца на три.

-- Я его понимаю. Ведь он тоже любил вас, и ему хотелось чистоты, -- сказал ночной попутчик.

-- Издеваетесь, сударь? Валяйте, издевайтесь.

-- Я не издеваюсь, но очень прошу вас: когда перейдете к букве Д, пощадите мои седины...

-- Нет, вы определенно встали во враждебную позу. Даже менторскую, я бы сказала. Вы моралист? -- удивилась Ли.

-- Немного и нечасто. Когда я принимал исповеди раскаявшихся ведьм...

-- О! -- воскликнула Ли. -- Откровенность за откровенность? Да неужто я дождалась?

-- Да, мадам. Выбирайте: или я продолжу предыдущее повествование, или мы с вами прогуляемся...

-- Просто глаза разбегаются! Я доверяю вам...

-- А вам ничего больше и не остается. Как вы, надеюсь, помните, в начале нашего пути я упоминал свой багаж -- разумеется, отвечая на ваш вопрос.

-- Помню. Вы еще подшутили над моим багажом, -- кивнула Ли.

-- Я могу подозвать его сюда, к нам, чего вы, например, не можете сделать со своим багажом.

-- Я в своем не очень нуждаюсь. Он, скорее всего, уже в моей квартире.

-- Нет, он потерял ключи.

-- Где? -- испугалась Ли.

-- Возле машины, у служебного входа в театр.

-- И все ищет? -- Ли ужасала мысль о любых потерянных предметах, а уж о ключах от собственной квартиры! -- И не может найти?

-- И не найдет, пока мы с вами не разрешим ему.

-- А... И зачем вы это сделали? -- поинтересовалась успокоившаяся Ли.

-- Мне захотелось попробовать принять активное участие в вашей судьбе.

-- Еще более активное? -- рассмеялась Ли.

-- Да я еще и палец о палец не ударил, -- заметил ночной попутчик.

-- А зачем же все-таки активничать? Вам-то, с вашим огромным опытом, с вашей осведомленностью, что случайностей не бывает, с вашим...

-- Не сочиняйте. Вы, если всерьез, ничего про меня не знаете. Душу не продавали, даже в мыслях не держали. Ваше самомнение -- если и сопоставимо, то разве что с моим, извините за неприятный комплимент. Я к вам в троллейбус не садился, в конце-то концов.

-- Ах, простите, было плохо видно. Я не разглядела ни номера, ни маршрута, -- лукаво оправдалась Ли. -- Вот вы: пообещали мне разобраться во всем моем, а сами -- все читаете и читаете. Да я в глаза б не видела эту вашу книжонку! Мне там всякая запятая известна, как свои пять пальцев.

-- Ничего, ничего, послушайте, не вредно. Вы, в отличие от меня, не знаете, чем все это кончится. А я знаю, как вы, наверное, догадываетесь.

-- Я давно догадалась. Мне все равно. То, что я знаю, то, что я играю каждый день, все это, как бы вам сказать, утомило меня, как вечная жизнь.

-- Вы хотите умереть?

-- Уже нет. Это тоже уже было. Я хочу применить данное от Него. А Он, видите, посылает вас, а я -- опять думай и думай.

-- В этой жизни у вас нет выбора. Ну -- кроме как дослушать меня. Тогда, может быть, появится, -- объяснил Ли ночной попутчик.

-- Пошел ты... -- мягко сказала Ли.

-- Э-э нет, никогда. Все решено, -- твердо сказал он.

-- Тогда, пожалуйста, про любовь. Как там их

звали...

Продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

Гедат захотел кофе.

Маша тихо лежала рядом, натянув одеяло до самых глаз, восхищенных и немного испуганных.

-- Мне и сейчас нельзя идти в ванную? -- робко спросила она.

-- Ну что ты, все и всегда можно, я ведь не то хотел сказать... -- Гедат почувствовал легкую досаду, но Ли его тут же одернула: это же баба, это нормально. Он вздохнул, погладил Машу по шелковому плечу и поднялся.


Постоял босиком на теплом паркете -- и обнаружил, что стоит подбоченясь. И смотрит в занавешенное окно, будто в даль светлую. И видит только себя со стороны: голый мужчина возле большой кровати, на которой съежилась просвещенная им Маша.

Просвещенная Маша, в свою очередь, видела сейчас своего командированного мужа. Она впервые в жизни сравнивала мужчин. Сравнение было страшно. Она пережила наслаждение, которое она ни при какой погоде не сможет получить дома. Даже если ее муж отрастит или купит себе крылья, -- такое вот размышление посетило Машу. Почему крылья? Наверное, по ассоциации с полетом, из которого только что вернулась, даже не совсем еще вернулась, Маша. А что чувствует этот?

А этот отрешенно стоял и смотрел на штору. Босиком пошел на кухню.

Маша выбралась из-под одеяла и все-таки пошла в ванную. И стала купаться, поглядывая на полку с парфюмерией Ли. Маша никогда не бывала в ванной Ли. Она была уверена, что там горы косметики. Там не оказалось ничего, только мужские одеколоны, пенки, бритвы... Неужели она все увезла с собой? -- продолжала думать свою одноколейную думу Маша.

Гедат варил кофе и любил Машу. Все любил. Очаровательную легкость, закинувшую Машу в постель без сопротивления и разговоров, послушание в игре, отсутствие попыток выглядеть умнее, чем надо, действительно сверхъестественную шелковистость кожи, мягкость и податливость всех видимых и невидимых мест, -- словом, совершенный инструмент для воплощения любых затей чувственности. Пока Гедат варил кофе, Ли размышляла над новыми поступлениями. Ли была счастлива за всех троих. Она пережила все и за Машу, и за Гедата, и за себя, она была и наполнена и опустошена одновременно, это было ликование, звучание всех струн и прочая муть. Гедат остыл, успокоился, а Ли все чирикала в его душе. Он был вынужден слушать.

Пришла Маша, голая. Надела халат и села на табуретку. Молчит.

Гедат налил ей кофе и спросил:

-- Тебе понравилось, шелковая Маша?

-- А что -- так у всех, кроме меня? -- задала она самый серьезный вопрос из новейших.

-- Этого никто не знает. Врачи говорят, что так у четверти женщин, а у остальных трех четвертей -- так, как у тебя с мужем. Я, правда, не верю в четверть. Так понравилось или нет? -- спокойно переспросил Гедат, усаживаясь за стол спиной к окну, лицом к Маше.

Свет яркого, уже разгоревшегося дня бил в стекло и беспощадно озарял Машу. Она не мигая смотрела перед собой, сквозь голову Гедата. В ее памяти синкопированно вспыхивало свежее воспоминание о губах Гедата, погруженных в ее губы между ее ног. Маша не могла отделаться от недоумения: вот этот рот, который сейчас с нею разговаривает, только что был там, он и сейчас там, но -- уже здесь, пьет кофе. Эти пальцы -- они еще там, но они уже держат чашку. Он сидит на кухне голый, а уже кажется абсолютно одетым. Она сидит в халате, а раздета...

-- Да, -- ответила Маша. -- Но мне немного страшно.

-- Я понимаю, -- сказал Гедат, благодарный Маше за незаданные ею вопросы. Даже Ли, отдыхая за кофе, удивлялась Маше. Раньше, когда эта женщина заходила к ней за кофе, который у нее неизменно заканчивался за два-три дня до приобретения следующей пачки, и они принимались болтать, Ли отмечала только, что Маша не раздражает ее. Маша никогда не жаловалась ни на что и ни на кого. Ничем не хвасталась. Никого не порицала; о муже своем отзывалась с теплом и корректным пиететом; кофейный долг обязательно возвращала. Пребывала в ровном расположении духа. Ли сейчас подумала, что машин муж, обладая таким удобством и будучи чудовищно занятым человеком, уже привык, словно к чистому воздуху и родниковой воде, к своей беспроблемной семейной доле.

Гедату захотелось обнять Машу и погладить. Не надо, одёрнула его Ли. Ревнуешь? -- усмехнулся Гедат.

А Маша думала. Поначалу этому очень мешали воспоминания тела, однако через несколько минут Маша заметила что-то еще, очень новое. Мужчина с кофейной чашкой, застегнутый на все пуговицы своей наготы, был все же здесь; он не провалился в себя, а продолжал спокойно и ласково общаться с Машей, немногословно, даже почти молча, -- но он не оставил ее. Она почувствовала, что попроси она его сделать все это еще раз, он сделает. Маша вдруг поняла, что уже хочет повторения.

Гедат прекрасно видел это тоже, не говоря уж о Ли.

"Моя маленькая глупышка", -- подумал Гедат.

"Сладкоежка!.." -- ухмыльнулась Ли.

Маша не курила. Ли курила непрерывно. Гедат еще не решил, надо ли кузену Ли курить. Пока он решал, Ли потянулась к сигарете и взяла ее. Маша ничего не заметила, она все думала. Гедат спросил ее разрешения курить. Маша от удивления очнулась и пробормотала "конечно". Вспомнила об оставленном доме. На образе дивана возник образ мужа. Захотелось домой, в понятную систему координат. Внизу живота резко и сладко сжались все клетки, на один миг, но очень ощутимо.

-- Что это? -- вздрогнула Маша.

-- Послевкусие, -- небрежно уронила Ли вежливым голосом Гедата.

Маша вспомнила, что она женщина. И неожиданно игриво взглянула на Гедата. Он чуть было не уронил чашку, но Ли была на месте. Милый, толкнула она его, девочка искренне желает знать, что делать дальше. Она впервые изменила мужу, а он, как я тебе уже говорила, банкир. Крутой. В нашем деле крепок, но не одарен. Она все поняла, решает, считает. Тебе рассказать, какими путями идут женские мысли, -- или ты рассчитываешь на следующий сеанс? Если рассчитываешь, я помолчу.

Не может быть, возразил Гедат. Она не считает. Посмотри, какая она испуганная, взволнованная, довольная, чуточку порочная. Вовсе нет, решительно возразила Ли. Она еще даже чуточку не порочная. И уже не испуганная. Маша не боится тебя. Она сейчас мужа боится.

Из-за его денег? -- наивно спросил Гедат. Ну что ты! -- возмутилась Ли. Отнюдь не из-за денег. Она знает, что у банкиров звериное чутье на людей. Когда он вернется и своим бревном опустится в нежное Машино лоно, а к его возвращению оно успеет стать избалованным...

Как -- избалованным? Мы продолжаем? Гедат, мы продолжаем со страшной силой. Когда я думаю о бревне ее мужа, я сама хочу ее.

Ли, она не заметит? Пока нет.

Пока шли переговоры, Маша допила кофе и встала.

-- Прости меня, -- сказала Маша, -- но я очень хочу знать твое имя.

-- Гедат, -- не подумав, ответил он.

-- Нездешний, -- поняла Маша.

-- В общем -- да, -- согласился Гедат, вставая.

Сейчас его беззащитная нагота, всеми нежными подробностями открытая ее взору, впитывалась в Машину память, как симпатические чернила в письмо из подполья. Маша любовалась его красотой, что было совсем уж странно и неожиданно: ей никогда не нравилось зрелище голого мужчины -- ни на картинке, ни у себя дома в супружеской спальне.

Троллейбус тряхнуло на повороте, и Ли упала на плечо ночного попутчика, выбив книгу из его рук. Он успел поймать почти у самого пола, резко схватившись за первую обложку. Шуба Ли, уютно окутывавшая всю Ли вместе с ногами, выскочила из пазов, сквозняк мигом пробрался под платье. Туфли на шпильках, мирно стоявшие всю дорогу под диванчиком, покатились невесть куда...

-- Что за черт? -- недовольно буркнула Ли. -- Мне опять холодно, а вы остановились на довольно-таки интересном месте. Маша вообще уйдет когда-нибудь? -- и принялась оглядывать пустой салон троллейбуса, ища затерявшиеся туфли.

Ночной попутчик с пониманием поглядывал на суету, внезапно охватившую Ли.

-- Вам неуютно, сударыня? -- весело спросил он.

-- Понимаете ли, голубчик, все это мне известно, но я с интересом внимаю вашей интерпретации.

-- Минуточку! Пять минут назад, когда вы ворвались в мой троллейбус, у вас были воистину психиатрические проблемы, душившие вас с самого детства. А сейчас, когда мы уже в половине всей кучи разобрались, вы почему-то бросаетесь туфлями, ворчите, шубу всю растрепали... Закутайтесь-ка по-новой, ноги подберите внутрь, как было. Дорога у нас еще дальняя.

Ли посмотрела по сторонам: стены троллейбуса покрыты ледовыми узорами, будто она смотрит на них с улицы -- такие они матовые, с тихим морозным хрустом. Троллейбус явно вышел на ухабистую и извилистую дорогу: его теперь крутило и мотало, и Ли никак не могла вспомнить ни одной дороги в Москве, на которой любое движущееся механическое транспортное средство могло бы попасть в таковую передрягу. Ли, как велели, опять забралась в шубу. Туфли на шпильках вкатились под ее диванчик, как было, пепельница вспорхнула с колен Ли и самоукрепилась на спинке сиденья непосредственно перед правой рукой Ли.

-- Не хотите ли горячего чаю? -- как ни в чем не бывало предложил ночной попутчик.

-- Представляю себе ваш чаёк! -- воскликнула Ли тоном знатока всяческой дьявольщины. -- Выпью немного -- и куда-нибудь на Лысую Гору. Не правда ли, сударь?

-- Не хотите ли горячего чаю? -- вежливо повторил ночной попутчик.

-- Рассудок мой изнемогает, -- пропела Ли в ответ.

-- Понятно, -- согласно кивнул головой попутчик, -- я велел поставить самоварчик. Так что там у вас с рассудком, милая Татьяна?

-- Образованный, черт! -- продолжала хулиганить Ли в предвкушении самоварчика.

-- Один мой друг, в высшей степени уважаемый мною и одарённый человек...

-- Простите, одарённый -- тоже вами? -- уточнила Ли.

-- Когда одарен -- то уж всеми, поверьте. Так вот он сказал как-то всердцах: "Я желал бы критики человеческого рассудка. Было бы истинным благодеянием для человеческого рода, если бы обыденному рассудку могли убедительно показать, как далеко он может простираться, а это и будет как раз столько, сколько ему совершенно достаточно для земной жизни".

-- Как приятно перед горячим чаем вернуться в лоно литературных аллюзий! -- мечтательно сказала Ли в тон назидательности ночного попутчика.

-- А! Вы знаете имя этого человека? -- обрадовался ночной попутчик.

-- Конечно. Но как мало поняли его при жизни. "Только в самом высоком и самом обыденном идея и явление сходятся вместе. На всех средних ступенях созерцания и опыта они разделяются". Если я правильно вас поняла. -- Ли собралась закурить, но он остановил ее, положив ладонь на ее запястье.

-- Подождите, сначала чай, а потом покурите.

Ли повиновалась.

В этот момент от передних дверей, внезапно отворившихся с праздничным шумом, с аплодисментами и оркестром, повалил жар; влетели золотые тарелки, чашки, сверкающий самовар, связка маковых баранок и мисочка с прозрачным джемом янтарного оттенка. Все это выстроилось перед Ли на невидимом подносе; троллейбус пошел более ровным ходом, не расплескивая чай, не треща замороженными стенами и стеклами. Ночной попутчик куда-то испарился на время, потом появился, потом опять куда-то пропал. И так несколько раз. Ли рассматривала сияние золотых предметов на подносе, любовалась янтарным свечением джема и хотела только одного: закурить.

Когда ночной попутчик исчез в третий раз, она толкнула золотую посуду, стукнула по боку самоварчик, а в янтарную миску всыпала пепел от предыдущих сигарет. Вся композиция для чаепития с возмущенным визгом взлетела под потолок, джем выпрыгнул из миски и принялся отряхиваться мелкими брезгливыми движениями. Самоварчиков носик вытянулся в некое подобие пионерского горна и тревожно прокричал некую какофоническую жуть, от которой Ли зажала уши. Звуки даже человеческих духовых оркестров нечасто вызывали у нее безболезненный отклик, а уж тут...

Интересно, подумала Ли, куда он делся? кто за рулем троллейбуса? и когда последуют репрессии за поруганный сервиз?

-- А вот и мы, -- возвестил ночной попутчик, входя в задние двери троллейбуса вместе с туманно-белым облаком, отдаленно напоминающим человеческую фигуру. -- Разбросали мои гостинцы, сударыня? Разбросали. Ну ладно. -- Повернувшись к повизгивающим под потолком посудинкам, он скомандовал: "Вон отсюда!" И они радостно улетели, не оборачиваясь на обидевшую их Ли.

-- Я с багажом, дорогая. Частично, конечно. Присаживайся, -- пригласил он своего спутника. Или спутницу. Ли не смогла разобрать.

-- Спасибо за чаек, -- проворковала Ли.

-- Пожалуйста, пожалуйста, я не в обиде, -- ответил ночной попутчик, оглядывая салон троллейбуса. -- Что-то у нас тут слишком казенно, неуютно. Надо пересмотреть интерьер, улучшить дизайн.

Ли заметила, что он переоделся, пока ходил за багажом. Черное пальто вытянулось до пола, волосы черными волнами опустились на плечи, борода на грудь, на смуглых пальцах с узкими ногтями заблестели перстни, -- весь облик переменился, а книжка в темно-бордовой обложке получила оклад из черненого серебра.

Ночной попутчик трижды оглядел салон по кругу, и все потемнело. И исчезло. И появилось все другое. Диваны, буфеты с дорогими винами, столик инкрустированный, стекла витражные; просторно, удобно, -- кроме диванчика, на котором сидела Ли. Он единственный остался в оригинале.

-- Опытный маг, -- сказала Ли, глядя на все это, -- не применяет ни аравийскую медь, ни мозг обезьяны. Силой мысли он вертит горы...

-- Мадам, я не напрашивался на комментарии любителей, даже экстра-класса, -- огорчился ночной попутчик. -- Вернемся к теме багажа. Я хочу познакомить вас с вашим ангелом-хранителем. Он так беспокоился, так беспокоился -- куда это вы пропали. -- И показал на окутанную облаком фигуру.

Ли посмотрела внимательно -- ничего не разобрала. Облако да облако.

-- Ваше зрение пока не совершенно, -- заметил ночной попутчик. -- Мы подождем, когда оно улучшится. Сядем. -- Он сел на бархатный диван, подозвал к себе пыльную бутыль, хрустальные стаканы и налил. На троих, как ни странно.

-- Его зовут... -- начал ночной попутчик.

-- Я знаю. Габриэль, -- быстро сказала Ли. -- И он знает мое настоящее имя. Зачем вы привели его так рано?

-- Если выйдет рано, отпустим назад. У нас воля. -- И ночной попутчик отпил из хрустального стакана. -- Выпейте, Ли... -- Он толкнул второй стакан в сторону Ли. Стакан подлетел к ее левой руке.

Ли отмахнулась, стакан взвизгнул и обиженно вернулся к ночному попутчику. Вино внутри закипело и пошел дым.

-- Опять отказываетесь? -- усмехнулся ночной попутчик. -- Ну как хотите, я хотел ускорить дело.

-- Не надо ускорять, я могу что-то пропустить и не избыть. Потом возвращаться к этому -- увольте! -- горячо сказала Ли. -- Вы почему-то лукавите. Говорите, что хотите ускорить, а сами же тормозите.

-- Это ваши субъективные ощущения. Со временем я договорился. Скоро наступит понедельник, -- это единственное, что вам нужно сейчас изо всего времени. -- Он отпил еще глоток.

-- Мистер Фер, -- вдруг раздался голос из облака.

Ли вгляделась и увидела, что туман рассеивается и возникает фигура в костюме, похожем на одеяние ночного попутчика. Бежевый балахон. Золотые волны до плеч. Лицо ясное, тонкий прямой нос, большие светло-карие глаза, выпуклый лоб, ни бороды, ни усов. Габриэль сидел на диване ровно, спокойно, выпрямив спину. С каждым мгновением он все больше проявлялся. Наконец облако вовсе ушло, Габриэль вздохнул и произнес:

-- Я не хотел бы участвовать в преждевременных акциях, особенно если я гость, а не пленник.

-- А как пленник -- участвовал бы? -- осведомился ночной попутчик, еще раз отпивая из хрустального стакана.

-- Если бы она попросила -- да. Если бы она не попросила -- я не имею права.

-- Она попросила меня разобраться. Но она человек и не может знать, к чему ведут подобные разбирательства, -- объяснил ночной попутчик Габриэлю.

-- Я знаю, -- сказала Ли. -- Но я не могла больше терпеть.

-- Ваш путь может решительно измениться, -- сказал ей Габриэль.

-- Ничего, я прослежу за этим, -- ответила Ли. Потом она выпрямилась, вдела ноги в туфли, встала и подошла к дивану, на котором сидел Габриэль. Он поднялся. Ли приблизилась к нему вплотную и посмотрела в глубину светящихся глаз. Ночной попутчик с любопытством наблюдал за нею. Ли обняла Габриэля за голову и поцеловала в губы. Потом она потянула его к бархатному дивану, положила на спину, откинула его балахон, сняла свою необъятную шубу, вечернее платье, украшения; погладила его голое прекрасное тело, его послушный упругий фаллос -- и аккуратно села сверху, введя в себя изумительное, совершенное божественное существо.

Сквозь Ли потек вверх мощный свет. Ангел смотрел на очищающееся, ликующее лицо Ли и радовался. Ли неподвижно сидела на его алмазном фаллосе, и свет шел через кожу, через голову Ли, заполняя все вокруг и внутри.

-- Браво, красавица, -- сказал ночной попутчик, дождавшись, когда Ли перестанет тратить своего ангела и ляжет к нему на плечо.

-- Подождите немного, -- попросила она ночного попутчика, накрывая себя и своего любовника бежевым балахоном. -- Я хочу запомнить это совершенное чувство.

Ангел открыл глаза, влюбленно посмотрел на Ли

и погладил ее грудь.

-- Хорошо устроились, милые мои, -- заметил ночной попутчик. -- Я тогда книжку почитаю...

Второе продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

-- Идешь домой? -- спросил Гедат Машу. -- Я хочу тебя. Но сейчас ты права -- иди домой.

Ли поддержала Гедата. Машу пора было отправлять домой.

Она пошла к двери, Гедат за ней. Он посмотрел на прямоходящую Машу и поразился -- идет! Ногами! Которые только что были разведены так далеко, что ходьба не представлялась возможной! Ли тихо рассмеялась Гедатову озарению.

У двери Маша обернулась, смело погладила Гедата по плечу и поблагодарила за кофе.

-- Ах да! -- спохватился он и побежал на кухню за пачкой. Если вы помните, Маша заходила за кофе и за позвонить в бюро ремонта телефонов.

Вернувшись в прихожую с пачкой кофе и уже в костюме с галстуком, то есть в исходном виде, он обнаружил Машу перед зеркалом за разглядыванием лица.

-- Нравится? -- спросила Ли устами Гедата.

-- Конечно, нравится, -- уверенно сказал Гедат, погрозив Ли пальцем. -- Такое лицо обычно рисуют мадоннам, правда, Маша?

-- Да, -- согласилась она, -- раньше у меня такого на лице не бывало. Что это?

-- Ты стала женщиной, поскольку попробовала второго мужчину, -- сказал Гедат удивительную фразу. -- Потом поймешь. -- Это был комментарий от Ли, разумеется, но Маша этого не знала.

-- До свидания, -- сказала она.

-- До свидания, моя хорошая, -- ответили Гедат и Ли.

Вернувшись в свою квартиру, Маша села на кровать в спальне и задумалась. Ощущения тела впитались в память. Она хотела чего-то еще, но не знала -- как это называется. Внезапно затилинькал телефон. Маша обрадовалась -- починился! -- и взяла трубку медленным красивым движением.

-- Хелло! Мари? -- весело сказал ее муж. -- Чем занимаешься? Я скоро приеду.

-- Привет, любимый, -- ответила жена. -- Приезжай поскорей, я очень соскучилась.

-- Я тоже очень соскучился. Ты одна? -- почему-то спросил он.

-- Конечно, -- удивилась Маша, оглядываясь.

-- Мне показалось, что к тебе кто-то заходил.

-- Нет, никто не заходил. Я ходила к соседке звонить, когда у нас отключился телефон. Только что починился -- и ты тут как тут. Приезжай скорей, я хочу тебя... -- нежно сказала Маша.

-- Вот это да! -- развеселился муж, впервые услыхавший такое от Маши. -- Умница. Это очень здорово, ты даже не представляешь -- как я рад. Потерпишь до среды?

-- Постараюсь, -- серьезно сказала Маша.

-- Уж постарайся! -- расхохотался муж, потрясенный разговором. -- Целую тебя, милая моя.

-- А я целую тебя, -- проникновенно ответила Маша.

Поговорив с мужем, она подошла к своему зеркалу в спальне. Выражение невинности на собственном лице, поразившее ее в прихожей у Ли, сохранилось и даже обогатилось новыми тонкими штрихами, которых она не умела описать себе словами, но видела ясно.

Ли-Гедат вернулась на кухню и съела бутерброд. Солнечный день за окном шел к вечеру. Он принес потрясения, этот солнечный день, но красивые потрясения. Ли уже скомандовала себе -- не думать о будущем. Но о ближайшем будущем, то есть о свидании с Парадисом, подумать было необходимо. Гедат устраивал Ли. Его встреча с Машей полностью угодила сексуальности Ли. Продолжим? -- спросила она у Гедата. Еще как! -- ответил он с готовностью продолжить немедленно. Но Парадис гетеросексуален, напомнила Ли Гедату. Договоримся, ответил самоуверенный Гедат.

-- ...Отдохнули? -- поинтересовался ночной попутчик, взглянув на любовную пару.

Она слушала чтение, прикорнув на плече у ангела. Он слушал с открытыми глазами, глядя в потолок, расписанный фресками из жизни Ли.

Услышав обращение, они встрепенулись и посмотрели друг на друга. "Последний раз, хорошо?" -- прошептала Ли и легла на спину. Габриэль приподнялся над Ли, она обняла его ногами, и он вошел в нее. И снова стал свет. И было им хорошо.

Ночной попутчик ухмыльнулся и покачал головой.

-- Странный у вас секс, господа, -- заметил он. -- Не двигаетесь, не кончаете. Ну да это ваше дело, -- и он поискал глазами куда-то забежавшую пыльную бутыль.

Когда все участники странного секса оделись и сели на свои диваны, ночной попутчик спросил, не хочет ли дама продолжить свой алфавит.

-- С удовольствием, -- сказала счастливая Ли, пронизанная неземным светом. -- Теперь вообще что хотите... Я наконец встретилась с ним.

-- Правда, с ним нельзя жить, за него не выйти замуж -- это ничего? -- подначил ночной попутчик.

-- Я с удовольствием жил бы с нею на любых основаниях, -- сказал Габриэль. -- Но по законам иерархии, пока она жива -- нельзя. Я просто буду рядом.

-- Но она будет с другими, -- заметил ночной по-путчик.

-- Ангелы не ревнуют, мистер Фер. Очень удобная для нас легенда гласит, что мы бесплотны, а на самом деле мы обязуемся являться всем, нас вызывающим,

в настоящем человеческом виде, без уродства и безобразия, всякий раз, как нас вызовут, не нанося вреда тому, что получил вызывающий от Бога, ни его природным пяти чувствам, ни находящимся в его обществе, ни месту, ни дому, куда он нас вызовет, не производя грозы, грома и молнии, ничего не ломая и являясь так, чтобы ни одно живое существо нас не заметило, кроме вызвавшего нас...

-- А если она прогонит тебя, Габриэль?

-- Я уйду, если прогонит.

-- Ли, вы хотели что-то рассказать мне. Не стесняйтесь. Впереди, кажется, Д. Ваш Габриэль, неревнивый по определению, тем более не будет ревновать к прошлому.

-- Я потеряла интерес к прошлому.

-- Что вы, что вы, нельзя так заблуждаться в вашем возрасте, пожалуйста, продолжайте.

-- Ладно. Но по-другому. -- Ли закуталась в шубу и сказала: Д был...

Алфавит: Д

Представьте себе московский апрель. Валит снег, ветер, холодно. Я собираюсь на процедуру торжественного бракосочетания. Девушка, обещавшая быть моим свидетелем, в последний момент отказывается. Полные правила мне неизвестны; может быть, свидетели и не нужны вовсе, но ведь договорились! А она -- нет и все тут. Я, говорит, этот брак не засвидетельствую. Почему, спрашиваю я в полнейшем недоумении, ведь ты ко мне хорошо относишься? Очень хорошо отношусь, и к жениху твоему хорошо отношусь. К каждому из вас в отдельности.

Я стучусь к соседке. Так и так, говорю, мне тут замуж идти, а свидетельница отказывается выходить из дому. Соседка, обязанная мне долгими часами разговоров про ее арабского скакуна и про трудности взаимопонимания между православной женщиной и мусульманским принцем, соглашается, и мы едем.

Метро "Таганская". Апрель, снег, ветер, холод. Идут двое: мой жених и его свидетель. Здравствуйте. Очень приятно. Пошли в загс.

Мой жених безумно влюблен в мою подругу, которая недавно его бросила. Я безумно люблю, по обыкновению, А. Жениться мы идем из каких угодно соображений, кроме любви. Мы добрые друзья. Он регулярно плачется мне в жилетку про любовь к бросившей подруге. Я утешаю несексуальными приемами.

Приходим в загс. Нам играют Мендельсона и предлагают поздравить друг друга. То есть поцеловаться. Мы чмокаемся под ироничными взглядами свидетелей. Выходим из загса, свидетели откланиваются и уходят в разные стороны. Муж внимательно смотрит на меня и говорит, что мама приготовила какие-то салаты, а папа купил шампанское. И все это нас ждет. Едем. Метро. Автобус.

Приехали. Да, салаты и шампанское. Поели, попили. Его родители пошли в гостиную смотреть телевизор, мы отправились в его комнату поговорить о жизни. Села я на диван, он в кресло напротив меня -- и говорит:

-- Е....ся будем?

-- Нет, -- отвечаю я. -- Зачем?

-- Тогда пошли в гости к моей первой любви, -- решает Д. -- Тут близко, две остановки на автобусе.

-- Пошли, -- говорю, -- к первой любви. А вы с нею трахались?

-- К сожалению, нет, -- говорит муж, -- но я попробую еще. Все впереди.

И уходим под изумленные взоры его родителей.

Первая любовь оказалась хоть куда. Высокая красавица с породистым носом горбинкой, волоокая, пальцы по полметра каждый. Она предъявила нам грамоту о дворянстве ее дедушки. Мы прониклись. Муж и говорит ей:

-- Милая моя первая любовь! Познакомься с моей женой.

Первая заохала, кинулась к холодильнику, повынимала все подряд, налила, положила. Жуем, запиваем. Муж с первой любовью принялись вспоминать, как он ее любил. Хорошо любил, рассказывает она. Стихи писал, вот эти. Смотрите. Читает.

А он говорит, что еще и рисунки были. Доставай, показывай. Она показывает, глаза блестят.

Мне показалось, что я тут лишняя. Пошла в гостиную -- телевизор смотреть. Смотрю я час, полтора -- и вдруг замечаю, что я в комнате не одна. В углу в глубоком кресле сидит девушка с длинными прямыми волосами, в джинсах и свитере до колен. Тоже очень красивая и чем-то похожая на первую любовь мужа.

-- Простите, -- говорю я, -- не заметила, как вы вошли.

-- Я здесь давно, -- успокоила меня девушка, -- до вашего прихода. Меня зовут Мина, я подруга хозяйки, хотя нас часто принимают за сестер. Из-за носа с горбинкой. -- И она показала мне свой профиль.

Я подивилась ее характеру, полюбовалась носом и всем остальным, а она встала, принесла сигареты, и мы начали курить.

-- Вы -- его жена? -- спросила Мина.

-- Да. Уже четыре часа тому как.

-- Он на кухне целуется с ней, -- сказала Мина.

-- Бог в помощь, -- ответила я.

-- Она еще девственница, -- сказала Мина.

-- Пройдет, -- ответила я. -- Вряд ли сегодня, но пройдет.

-- Вы думаете, не сегодня? -- удивилась Мина.

-- Ваша подруга, -- сказала я, -- не будет расставаться с девственностью где попало. На кухне, например. Она нам дворянскую грамоту показывала. А в гостиной сидим мы с вами.

-- Тут еще три комнаты есть, -- возразила Мина.

-- Ну, если вы настаиваете... -- пожала плечами я.

В этот миг на пороге показался мой новобрачный с раскрасневшимися губами, а у него за спиной скачет на одной ножке первая любовь -- с такими же губами.

-- Пойдем, -- говорит муж мне, -- я устал.

-- Пойдем, -- соглашаюсь я и виновато поглядываю на Мину. Дескать, прости, что сегодня мой муж не лишил девственности твою лучшую подругу. Он исправится, обязательно исправится, еще до сорока дней со дня свадьбы дело не дойдет, а он уже исправится...

Оделись, вышли на апрельский мороз, едем в автобусе. Свекровь встретила нас горячим ужином, пожурила на долгое отсутствие. Они уж соскучились. Да и спать пора. И ушли его родители спать.

Мы сидим на кухне, курим. Я говорю, что собираюсь запрыгнуть в воду и отогреться в ванне от событий дня.

-- Иди, -- говорит муж, -- я зайду.

Лежу я в ванне. Заходит муж. Садится на край и внимательно рассматривает меня, как школьник-экскурсант -- гербарий с корнями баобаба. Я вспоминаю, что раньше мой друг, а ныне муж, никогда не видел меня голой. Он тоже вспоминает это и кладет руку на мою спину.

-- Но ты же моя жена, -- отвечает он на невысказанное возражение. -- И вдобавок меня очень возбудила на кухне моя первая любовь, черт бы подрал ее девственные замашки...

-- Но я хочу спать.

-- И это будет, -- примирительно говорит он, вытирая меня махровым полотенцем. -- Про тебя легенды ходят. А раз уж я женился на легенде, то уж не обижай меня, пожалуйста.

Вздохнув, ложусь на холодное супружеское ложе. Он уже разделся и стоит рядом. В комнате темно, однако его покачивающийся крупноголовый член будто сам светится. Муж ждет, пока я сама позову его. Я не знаю, как его позвать, потому что он для меня -- друг. Отдельно. И вот теперь -- этот покачивающийся член. Отдельно. С кем я сегодня сплю?

Он понял и лег. Возбуждение увеличилось, однако истинный источник определить трудно: то ли от первой любви, то ли от последней, ну которая бросила его...

И тут началось такое...

-- ...С ума сойти. И что ж т а к о е началось, что вы не можете описать словами? -- развеселился ночной попутчик. -- Габриэль, вам не случалось вступить в т а к о е?

Ангел безучастно слушал и молчал, скрестив руки на груди. Глаза его были спокойны, вся поза выражала вечное терпение.

Ли закурила и примолкла.

-- Голубушка, Ли, я хочу знать, что это т а к о е в вашем понимании.

-- Тогда мне было девятнадцать-двадцать лет.

-- Но рассказываете вы сегодня, а говорите т а к о е. Я умру от нетерпения, поведайте.

-- Позже, -- уперлась Ли.

-- Не буду настаивать. Я продолжу из своих записей, если позволите. Габриэль, если что -- я предупреждал. На нашем нестрашном суде звучат очень разные тексты...

-- Я про нее все знаю.

-- Не думаю, -- усомнился ночной попутчик. -- Но как хотите...

Третье продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

В субботу утром Ли проснулась в предпраздничном настроении. Вчерашний день, овеянный Машей, сулил хорошие перспективы и на сегодня, и навсегда. Сегодня -- Парадис. Ли откинула одеяло и полюбовалась превосходным телом: ни чрезмерного атлетизма, ни грубости костей, -- литое, крепкое, нежное мужественное тело. Гедат тоже проснулся и погладил свой просыпающийся розовый орган. Ли, я хочу. Позвони Маше. В дверь или в телефон? А, может, сами справимся? Может быть. Давай попробуем.

Гедат обнял свой ствол левой рукой и легонько сжал. Ствол затвердел и заныл. Ли опять подумала о различиях: как же неудобно быть мужчиной, когда рядом, под рукой, нету покорной женщины, готовой соответствовать. Пришлось соответствовать себе самому. Гедат решил кончить как можно быстрее, чтобы избавиться от занудной тяжести, но в дело вмешалась негодяйка Ли со своими выкрутасами, заставив его и погладить, и покачать, и попридерживать, и поускорять, и позамедлять, и поцарапать, и поизнывать от нетерпения. Ну что ты делаешь! взмолился Гедат. Ну хватит. Ну давай же. Ли! Ну и пожалуйста, обиделась Ли. Я хотела как лучше, а ты как все. Но я же мужчина. А я женщина. Когда сперма, наконец, вылетела из измученного фаллоса в бережно подставленную ладонь, Гедат вскрикнул от неожиданности: было так остро и потом так легко, что он тут же простил Ли ее измывательства. Художница, черти б тебя подрали, ласково подумал он.

Войдя в ванную, Ли посмотрела в зеркало: все то же. Мужчина превосходной наружности, придерживающий свой успокоившийся мокрый орган. Усмехнувшись, она погрузилась в теплую воду и закрыла глаза. Интересно, Маша сама придет или надо позвать? Гедат полагал, что сама придет. Ли сомневалась. Почему ты сомневаешься, спросил удивленный Гедат. Ведь ей понравилось. Ну и что? -- фыркнула Ли. Этого недостаточно. Как недостаточно? -- возмутился Гедат. Мы же так старались! Ли отметила это "мы". Потом узнаешь, Гедат, почему недостаточно. Иди одевайся. Завтракать будем? Да, ответил Гедат, неплохо бы. А я не завтракаю, возразила Ли. А я мужчина, мне нужен завтрак, запротестовал Гедат. Ладно, ладно, примирительно сказала Ли, я потерплю.

А в соседней квартире в этот час принимала ванну Маша. Ход мыслей ее был, на первый взгляд, очевиден. Приедет муж, и что-то изменится. Маша любила мужа и желала ему всяческого добра. Муж никогда не прикасался ртом к тому месту, в которое ее столь душевно расцеловал вчера сосед. От всего вчерашнего в Машиной памяти наиболее глубоко остался именно этот след. Впервые опробованный оргазм запечатлелся в наименьшей степени, поскольку Маша без особого интеллектуального усилия смекнула, что этот сладкий судорожный путь, пройденный один раз, схож с тропинкой в болоте: не оставив меток, не пройдешь во второй раз. Трясина смыкается над следом. И проложить магистраль с твердым покрытием, достаточным освещением, постами ГАИ, заправочными станциями и прочим сервисом -- в один прием невозможно. Допустить мысль, что один лишь Гедат знает дорогу, Маша никак не могла, она была не дура. Возникал, конечно, тихий вопрос, почему любимый муж не искал этих путей, но Маша не знала ответа. На всякий случай, она не стала его винить и решила разобраться сама. Когда он приедет и ляжет с ней.

Заметив, что все ее мысли и чувства сосредоточены в промежности, Маша засмеялась. Это было и ново, и странно, и немного глуповато: ведь все на месте -- руки, ноги, голова, -- а как будто и нету ничего. Одна бесконечная озадаченная вагина, бесконтрольно рассылающая невнятные шифровки.

Вытираясь, Маша посмотрела на себя в зеркало: ну ничего не изменилось, как это все-таки странно! Переживание сверхъестественной силы -- и никаких разрушений, ничего. Лицо по-прежнему светится неземной невинностью, а с телом  --  н и ч е г о. Как это странно...

Маша подвинула к зеркалу табуретку, села и развела ноги. Зеркало показало ей беспомощную смешную картинку. Нечто похожее она видела в том фильме, что приносил муж, но там вокруг были накручены то кружева, то кожаные устрашения, там суетились мужики с пылающими наперевес, -- словом, был организованный сюжет, смешивший Машу своей роковой серьезностью.

А здесь была просто Маша с разведенными навстречу зеркалу ногами, с маленькой пушистой прической вокруг совсем незаметной аккуратной щелки, и все мудрецы мира сейчас не смогли бы растолковать Маше, почему именно это место ухитряется время от времени править миром.

Маша прикоснулась к своим складкам, развела их, расправила -- еще смешнее. Розовый набор. В центре -- нежно-кирпичного цвета. Дырочка совсем маленькая, даже непонятно, как помещаются туда такие большие предметы. Тут Маша вспомнила, что эта крошечная дырочка на самом деле способна пропустить голову ребенка. А, значит, вот где первый казус, первый обман, подумала Маша. Все это кажется -- маленьким, пушистым, беспомощным, а на самом деле это система мощного и даже грубого самоуправления; мужчины смутно чувствуют это. Почему смутно? -- вдруг подумала Маша. Может быть, вовсе не смутно, а определенно и ясно. Может быть, для них вся женщина -- это потрясение, что на самом деле все не так! То, что кажется нежным и беспомощным -- оно просто в нерабочем состоянии! И не дай Бог -- сразу вывести эту мелкость и пушистость на орбиту полного самораскрытия! Это страшно. Это надо придержать. Маша все поняла. Она простила мужа и поняла его слабость. Она поняла, почему он не занимался этим. Она впервые посмотрела на женщину глазами мужчины.

Маша встала и пошла на кухню пить кофе. И думать. Было над чем, было.

А в соседней квартире развивался Гедат. Он продумывал наряд на вечер. Ли вела себя тихо и объективно. На свидание идет Гедат? Гедат. Парадис еще помнит Ли? Конечно, у них все только-только началось, они еще только осваивались, присматривались, но пока все было просто замечательно. Парадис не подозревал даже, что Ли старше него лет на десять. Он знал, что она занята в каком-то шоу-бизнесе, но насколько она известна -- не подозревал тоже. Пока она восходила, он жил очень другой жизнью.

Но на свидание идет Гедат. Знакомиться с друзьями Парадиса. Осваивать неведомый город. Ли рассмеялась. Все чертовски забавно складывается. Такого просто не бывает. Замечательно!

Не позвонить ли Маше? Это реплика Гедата. А ты не знаешь ее номер, парирует Ли. Вы никогда не виделись раньше, а вчера вы не обменивались телефонами. Ты можешь позвонить только в дверь. А это слишком явно. Да и муж -- вдруг приехал? Нет, отвечает Гедат, я чувствую, что его нет. И ты хочешь? -- спрашивает Ли. Да, черт возьми.

Ладно, пойдем. Ты, в отличие от меня, не знаешь номера ее квартиры. Идем.

Гедат вышел на лестничную площадку в халате и тапках. Ли звонит в дверь к Маше. Тишина. Шаги. Дверь открылась. Прелестная утренняя Маша смотрит на Гедатов наряд и укоризненно качает головой.

Гедат поражен. Ли, кстати, тоже. Не ожидали.

-- Доброе утро, Маша, -- говорит Гедат.

-- Кофе? Телефон? -- иронизирует Маша.

-- Маша, что с тобой? -- неожиданно говорят Ли и Гедат.

-- Доброе утро, соседушка, -- улыбается Маша, -- заходи.

-- У меня дверь открыта, -- бормочет Гедат, -- пойдем

ко мне.

-- Ах, дверь! -- веселится Маша. -- Пойдем. Я сейчас. -- И исчезает в недрах квартиры.

Через две-три минуты Маша появляется в прихожей в шикарном вечернем платье. Черный шелк до пола, руки голые, спереди до горла все закрыто, спина видна вся до копчика. Духи тончайшие, украшений в меру, туфли в тон, на высоченных шпильках.

-- Ах! -- теряет голос Гедат. Ли тоже удивлена, однако ее радует Машино превращение. Это все сродни ее игровой натуре.

-- Пойдем, -- говорит Маша, снимая со стены свои ключи.

-- Ты очень красива, -- открывает рот Гедат.

Вошли в квартиру Ли. Он в халате. Она в превосходном платье. Ли зловредно напоминает Гедату: муж -- банкир.

-- Маша, -- медленно говорит Гедат, -- я позвонил тебе в дверь, потому что очень хотел тебя... видеть, -- лепит слова Гедат.

-- Это хорошо, -- отвечает Маша. -- Я думала о тебе. Можно тебя поцеловать?

-- Конечно, -- говорит Гедат и подходит к ней вплотную.

Маша обнимает его нежными движениями, распускает пояс на халате, ласкает подмышки, ерошит волосы, потом кладет руку на застывший и повисший в недоумении пенис и легонько теребит, потом присаживается на корточки и целует в серединку, как бы пытаясь просунуть кончик языка в отверстие. Гедат вскрикивает от внезапного блаженства -- Ли торжествует.

-- Маша, -- еле дыша, говорит Гедат, -- пойдем в спальню.

-- Потом, -- отвечает Маша и продолжает ласкать твердеющий орган.

Когда на органе уже не хватает кожи, так рвется он из пределов, Маша вдруг встает, поднимает длинное платье, поворачивается к Гедату спиной и осторожно вставляет Гедата в себя сзади. Он, забыв свои художества, рыча и дико дыша, влетает внутрь и бьется в Маше. Через минуту стремительный фонтан вырывается из самых глубин Гедатова естества, в глазах темно, сердце готово выломать ребра.

Маша осторожно убирает попку, опускает платье, выпрямляется и преданно заглядывает в лицо Гедата.

Он открывает глаза, кладет руки на Машины плечи и говорит:

-- Что случилось?

-- Ничего, мой милый, просто мне так захотелось.

-- Но ты ведь не кончила? -- простодушно спрашивает Гедат.

-- Мне еще лучше, чем если бы кончила, как выражаетесь вы, знатоки дела.

Маша кокетливо качнула плечами, бедрами и пошла в спальню. Гедат поволокся за ней. Сел на кровать. Маша легла.

Тут пришла в себя Ли. Толкнула Гедата. Действуй. Если не можешь членом -- делай чем хочешь. Потом разберемся, что случилось, не упускай сейчас, это просто чудо. Ну хотя бы просто полюбуйся ею.

Гедат послушно придвинулся к Маше и запустил руку под шелковую юбку. Голое шелковое тело. Пушистая шелковая прическа между ногами. Сухо. Почему? Ведь там был натуральный потоп?

-- Маша, почему так сухо?

-- Все впиталось, -- объясняет Маша.

Гедат поднимает юбку, раздвигает ей ноги, смотрит в серединку. Все маленькое, нежное, шелковое -- все не по этому делу. Это потрясающе! Маша! Что случилось?

Маша взяла его руку, выбрала средний палец и ввела в себя. Большой палец Гедата она положила на свой тщедушный клитор и слегка прижала. Гедат решительно перестал соображать -- что происходит. Он послушно пошевельнул пальцами, Маша застонала и закрыла глаза. Он, под руководством Ли, нашел Машин ритм, повел мелодию.

Справедливости ради, все это для Маши было в новинку. Все это она придумывала по ходу. Ей казалось, что так лучше, что так надо -- и она делала. Она диктовала Гедату условия, которые еще позавчера не могли бы даже присниться ей.

Он озверел. Он мял и терзал послушную маленькую частицу Маши, задыхаясь от желания порвать все это, ну как-нибудь повредить, изменить, чтобы все это вывернулось наизнанку и перестало быть таким маленьким, наивным, беззащитным и трогательным... Маша уже почти кричала и все яростнее подталкивала себя под его огрубевшую руку. Она положила свои руки сверху и все сильнее вдавливала его пальцы в себя. Гедат согнул большой палец так, чтобы ноготь уперся в машин проявившийся клитор -- и с силой нажал. В этот миг он ненавидел ее проснувшееся знание собственного тела, он забыл, что сам вчера вызвал джинна, он хотел, чтобы она кричала от боли.

Маша кричала так, как он хотел, и ее ангельское лицо было искажено гримасой чудовищной похоти. Он был уверен, что причинил ей неимоверную боль. И в ту секунду, когда Гедат уверился в этом, его средний палец оказался стиснут резким и хватким спазмом ее оргазма. Она получила то, что хотела, наплевав на его попытки не дать этого. Кончив, Маша вдруг быстро соединила ноги, накрылась юбкой и повернулась на бок. И поджала колени к подбородку. Свернулась клубочком. Лицо разгладилось. Маша притихла. Гедат посмотрел на свою руку, как на чужую.

Ли, что мне делать? Иди вари кофе. Без разговоров.

-- Машенька, -- позвал Гедат. -- Кофе хочешь?

-- Да, -- тихонько ответила она, -- очень.

Гедат потащился на кухню. Выходя из спальни, он оглянулся: все так же, клубочком, лицом к окну.

Ли, а Ли! Да, Гедат. Да, но мы и не могли рассчитать этого. Ты мужчина, я женщина, мы временно тождественны, конечно, но это бывает редко. Я считала Машу курицей, ты посчитал ее пушистым котенком с неоткрывшимися глазками, мы оба ошиблись. Ну и хорошо. По-моему, пора с нею поговорить. Ха-ха, ответила Ли, это из анекдота. Впрочем, давай поговорим.

Маша тихо появилась на пороге кухни: платье, туфли, лицо -- все было в чинном порядке, гладко и благопристойно. За исключением единственной мелочи -- что платье вечернее, а время утреннее и кухня соседская.

-- У тебя есть джинсы? -- спросила Маша.

-- Конечно. Извини, -- и Гедат побежал к гардеробу, нацепил новехонькие джинсы, распаковал большой темно-серый свитер в толстую резинку, а черные хлопковые носки сами выползли из нижнего ящика, и мягкие черные полуботинки за ними.

Маша спокойно пила кофе. Гедат сел напротив и положил руку на ее маленький локоть. Маша погладила его руку.

-- Все в порядке? -- удалось Гедату сложить слова в вопрос.

-- Конечно. Извини, -- рассмеялась Маша, чего уж точно не ожидали Гедат и Ли.

-- Ты прелестна, -- сообщил Маше Гедат.

-- Не знаю, не знаю, насколько может показаться прелестной женщина в состоянии первобытной алчности... -- уронила Маша между глотками кофе.

-- Ты страстная, -- опять сказал глупость Гедат.

-- Что может быть хуже? -- сказала Маша, разравнивая масло на хлебе серебряным ножом Ли.

-- Ты шутишь? -- Гедат смотрел на Машу с настоящим любопытством.

-- У банкира имярек была страстная жена, -- усмехнулась Маша. -- В задаче спрашивается: как сложилась судьба его банка?

-- О черт, я совсем забыл, что ты банкирская жена. Что ты вообще жена. Кстати, ну и что? -- Гедат посмотрел прямо в зрачки Маши и увидел отражение Ли.

-- Очень интересно, -- заметила Ли. -- Он опять превратился -- или это им всем кажется?

-- Не знаю, -- ответил ночной попутчик, отрываясь от книги. -- Позже узнаем. Я поужинал бы. Господа?

Габриэль покачал головой. Ли сказала:

-- Мне кажется, что я уже съела все, что могла.

-- Сударыня, зачем же так мрачно? Вы ошибаетесь. -- Он хлопнул в ладоши -- и в салон с мелодичным трезвоном влетел поднос, накрытый белоснежной крахмальной салфеткой. Притормозив, поднос мурлыкнул: "Добрый вечер!" Салфетка вспорхнула, свернулась в трубочку и протрубила развеселый сигнал. По ее команде крышки на блюдах исчезли. Потянулись терпкие ароматы. В золотой кастрюльке забулькало. Золотая ложка услужливо зачерпнула супчик и приблизилась к лицу ночного попутчика.

-- Подхалимаж, -- сказал он. -- Я сам.

Ложка разочарованно вернулась в кастрюльку.

-- Сударыня, развлеките меня продолжением. Ваши байки -- бальзам на мою усталую грудь. Я слушаю вас -- и чувствую, что не зря жил.

-- Наши чувства начали совпадать, -- иронично заметила Ли. -- Ангел мой, -- обратилась она к Габриэлю, -- можно?

-- Да. И никогда не спрашивай у меня разрешения, -- ответил ангел.

-- Сударыня, вы забыли растолковать мне, что т а к о е началось у вас там в постели с мужем, -- напомнил ночной попутчик, расправляя салфетку на коленях. Т а к о е я готов слушать и под жаркое, и под десерт, и когда угодно. Прошу вас.

Алфавит: Е -- Ё

Этот муж справедливо занимает три буквы: Д, Е и Ё. Он постарался. Ему надо памятник поставить за все, что он сделал.

Поясню. Слушайте, слушайте, это серьезно.

Утро, день, вечер и ночь сливаются. Муж буквально поселяется внутри меня и не выпускает даже в магазин. Сам ходит и потом сам готовит. Вкусно, с фантазиями. Напомню: мы изначально друзья. Он еще не выплакал все слезы по ушедшей от него возлюбленной. Про мою вечную любовь к А муж не просто знает, а сам в былые времена давал нам ключи от своей квартиры. Словом, кто там кого любит священным трепетом -- не проблема.

Ход его генеральной мысли: но ты ж моя жена! Ну-ка покажи, какие там у тебя ноги? А не кривые ли? Отлично. Приступим.

Все, что можно вставить в женское тело, в хотя бы минимально предрасположенные к приему отверстия, -- все вставляется. Всюду. Это происходит непрерывно, на износ, круглосуточно, бесстрашно, с педантичным отслеживанием -- не пропустила ли благоверная хоть один оргазм, не уклонилась ли от прочувствования его художеств. Мне на ум уже приходят забавные сравнения: сексуальная тюрьма. Я в кандалах, не убежать. Даже просто поспать на наших пуховых нарах -- почти невозможно. Сам он спит время от времени, иногда может заснуть в полной горячей ванне. Но только открываются глаза -- он хватается за меня, и продолжается моя сладкая каторга. Ничего подобного со мною никогда не было. Гиперсексуальные юноши, толпами слоняющиеся вокруг и кругами, ни на что подобное не способны. Они, во-первых, занимаются решительно собою. Во-вторых, они все -- временщики по духу контакта. В-третьих, фантазия, помноженная на интеллект и колоссальную выносливость, -- огромная редкость. У мужа все есть. Он надежно превращает меня в с в о ю жену, обустраивая с е б е сексуальный комфорт, но делает это так вдохновенно, что у меня не возникает желания убежать из тюрьмы. Я уже махнула рукой на весь мужской мир, потому что в нем нету Д. Он есть здесь, в нашем доме. Иногда он говорит, что хочет предельно развратить меня. Развратить? -- смеюсь я. Он тоже смеется и говорит, что на месте этого глагола должен стоять синоним, обозначающий беспредельную и повсеместную чувственность, способную легко отзываться не только на любого мужчину, но на шорох ветра. Зачем это тебе? -- спрашиваю я. Будут же другие у тебя, заботливо поясняет он. И когда они, скажи на милость, будут? Да хоть сейчас, отважно говорит он. Давай позовем кого-нибудь, добавляет он. Кого же? -- спрашиваю я. Он думает. Пока думал, завелся -- и по новой.

-- Надумал? -- повторно интересуюсь я.

-- Надумал, -- решительно говорит Д.

-- Кого?

-- Никого, -- отвечает Д.

-- Почему вдруг такие скачки? -- делаю удивленный вид я.

-- Я сделал тебя для себя.

Приехали, называется. То воля, то свобода, то "будут другие", -- то вдруг нате вам.

-- И ты будешь ревновать меня? -- с ужасом спрашиваю я.

-- Нет, но я хочу все про них знать. Расскажи, если сделаешь что-нибудь. Только поподробнее. Или -- лучше всего -- приводи домой. Сделаем вместе. Ты уже не та, что была месяц назад. Ты теперь -- отлаженная сексуальная машина. А это должно работать. Вдруг испортится...

Мы путешествовали. Мы говорили, гуляли, плавали, летали. Мы продолжали дружить. Молодые женщины -- очень толстокожий народ, ничего не боятся. Любые прикосновения -- да пожалуйста! Можно сказать, мы хорошо жили. Почти пять лет. Мое тело навек благодарно его душе.

-- А больше вы, сударыня, не могли вытерпеть? -- полюбопытствовал ночной попутчик.

-- Не могу сказать, господин Фер, никогда и никого я не могла вытерпеть больше пяти лет, -- грустно ответила Ли.

-- Обратите внимание, мадам, вы проговорились.

-- Назвала вас по имени? Ну и ладно. Я не боюсь. Мой ангел здесь.

-- Это я его привел, -- напомнил ночной попутчик.

-- И это неважно.

-- Ли, вы очень грустны после истории Д.

-- Да, немного. Все-таки это был мой первый муж. Хороший.

-- Для вас имеет значение формальность?

-- Судите сами. Ведь мне трудно относиться к мужчинам с придыханием, снизу вверх, у меня было трудное детство. Я вам рассказывала. М у ж -- единственная категория, к которой я отношусь с пиететом. И от этого меня еще никто не вылечил. Да и с мужьями везло, хорошие попадались.

-- Вы издеваетесь над моим слухом. Я сейчас заплачу. Это очень трогательно, я не могу больше. Габриэль, сделайте что-нибудь! -- патетически воскликнул Люцифер.

Габриэль послушно встал, подошел к Ли и снял с нее шубу. Положил шубу на диван, Ли на шубу и себя на Ли.

-- Спасибо, -- сказал ночной попутчик. -- Я пока почитаю. Вам же приятно...

-- Вашими молитвами, -- так пошутила Ли в ответ.

Четвертое продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

"Почудилось", -- решил Гедат. Маша изящно ела бутерброд. Потом изящно схрумкала яблоко. Потом выпила еще кофе.

-- Что же мы будем делать дальше? -- уверенно спросил Гедат.

-- Ты задаешь женский вопрос, -- заметила Маша. -- И все-таки, да? Мы будем дружить. Скоро приедет мой муж. Если ты захочешь, я вас познакомлю.

-- Спасибо, но я скоро уеду, и, боюсь, на дружбу с твоим мужем не успею, -- Ли подсказала Гедату, что с мужем Маши умеет дружить только Маша. Муж -- банкир, в советском прошлом -- технарь, завлаб, говорит на параллельном русском языке. Лексика кое-где пересекается, а семантика -- редко. И не надо пытаться.

-- Как скажешь, голубчик мой, красота ненаглядная, -- перечислила Маша.

Гедат вздрогнул и с новой силой захотел Машу. Но что-то тектонически сдвинулось за последние сутки! Уже нельзя было подойти к Маше, раскинуть полы халата, развести ее ноги и сказать, как вчера... Маша куда-то ушла, вчерашняя Маша ушла. А с сегодняшней надо было договариваться на другом языке.

-- Ты любишь мужа?

-- Так. Теперь начались мужские вопросы, -- рассмеялась Маша. -- Посмотри за окно -- какое дивное солнце, облака плывут неспешно, вон там, на веточке что-то уже чирикает, и как прекрасна жизнь!..

Ли пыталась удержать Гедата от развития темы любви к мужу, но его уже понесло, потащило мужское кристаллическое начало. Пользуясь правом формы, он все-таки вылез с расспросами:

-- А если ты любишь его, то как же...

-- О черт!

-- Я хочу понять, -- настаивает Гедат.

-- Наглядно или теоретически? -- рассердилась Маша.

-- Ну хоть как-нибудь, -- настаивает Гедат.

-- Ну смотри, -- Маша махнула ладошкой и встала. -- Потом не удивляйся. Ты сделал для меня очень много, я буду благодарной.

Она деловито подошла к холодильнику, открыла дверцу и вынула из овощного ящика морковку, огурец и небольшую круглую картофелину. Тщательно вымыв и вычистив пособия, она села перед Гедатом в кресло, подняла подол прекрасного черного шелкового платья, раздвинула ноги и с небольшим нажимом ввела в себя огурчик без шкурки -- примерно на три четверти огурца. У Гедата перехватило дыхание.

-- Смотри внимательно, -- сказала Маша, -- видишь, этот ровный зеленый свежий огурчик легко разместился внутри. Если я начну им руководить, он заставит всю окрестность увлажниться и расшириться. Смотри! -- Маша слегка потолкала огурец и прикрыла на мгновение глаза.

Через несколько секунд она протянула руку за морковкой и, еще немного приподняв ноги, ввела в себя второе пособие.

-- Видишь? -- Маша посмотрела на Гедата затуманившимся взором. -- Помещается. А теперь фокус номер три, -- и картофелинка полностью исчезла в импровизированном овощехранилище.

-- А соль, перец и специи -- по вкусу? -- схамил Гедат, на которого очень сильно подействовал Машин эксперимент.

-- Мораль ясна или надо огласить? -- томно спросила Маша, придерживая увлажнившиеся овощи двумя руками.

-- Огласи... -- тихо сказал Гедат.

-- Диаметр головы новорожденного все равно больше, чем сумма этих двух диаметров, а его тело гораздо объемнее картофелинки. Но человек проходит родовой путь, все смыкается за его спиной, и лоно любви продолжает делать вид, что оно одноместное. И если любит одного, то никак не может любить другого. Да почему? Ты что -- питаешься только кокосами? Или иногда позволяешь себе шашлык? Почему вы так примитивизируете женщину? Здесь очень много места и очень много возможностей. Больше, чем у отдельно взятого огурца или морковки. Гораздо больше. -- Маша извлекла овощи, оставив внутри картофелинку, и встала.

-- И не мешает? -- осведомился Гедат.

-- И не мешает. И не только мне. Если бы ты сейчас взял меня, не зная, что там картофелинка, ты не заметил бы ее членом. Спорим?

Теряя рассудок, Гедат прижал Машу к коврику на кухонном полу и вдавился в ее нежнейшее лоно как только мог далеко, резко, сильно, бесцеремонно. Пробить ее насквозь.

Маша неподдельно стонала, испытывая неподдельные ощущения. Ей действительно было очень хорошо, причем она и не собиралась кончать. Сама страсть и страх Гедата были абсолютно достаточным и удовлетворяющим итогом ее овощной лекции.

-- ...Жив? -- спросила она, когда он вскрикнул и замер.

Гедат поднялся, шатаясь, и плюхнулся на табуретку. У него еще хватило сил пробормотать, что она выиграла спор и ехидно поинтересоваться, как она собирается извлекать картошку.

-- Не проблема, -- усмехнулась Маша. Встала. Вышла. Вернулась с картошкой в руке.

-- Да-а. -- Гедат больше ничего не мог вымолвить. Урок жизни впечатлил его до немоты.

Маша приблизилась, погладила его по голове, поцеловала в щеку и сказала "до свидания". И ушла к себе домой, аккуратно притворив дверь.

Гедат сидел на табуретке и смотрел на овощи, аккуратно уложенные в прозрачную миску. Луч солнца пал на стол, миска сверкает и переливается зеленым, рыжим, перламутровым.

-- Все недобрые у вас басни, -- заметила Ли. -- Попадись ваша зловредная книжонка живому человеку в руки, он поседеет.

-- Не уверен. В конце двадцатого века человечеству пора расстаться с наиболее грубыми иллюзиями, особенно в этой области. Если женщины и мужчины наконец не договорятся, всем крышка. Не так ли, Габриэль? -- ночной попутчик насмешливо посмотрел на ангела.

-- Мне все равно, с вашего позволения. Я отвечаю только за нее, -- ангел вежливо посмотрел на Ли.

-- Да, кстати, мадам, ваша очередь, -- напомнил Люцифер. -- Не будем тянуть. Какая там следующая буква?

Алфавит: Ж

-- Я тебя люблю, -- шептал он. -- Я люблю тебя...

Я слушала и мысленно подсчитывала, сколько раз в жизни слышала этот тезис и что он означал в каждом случае. Выходило очень смешно. Но слушать было приятно. Любит:

тот, кто хочет тебя,

кто хочет доставить тебе блаженство,

кто действительно может это сделать,

кто зовет замуж,

кто никуда не зовет и вообще ничего не может,

кто хочет детей,

кто настаивает на аборте,

кто пьет водку регулярно,

кто ничего не пьет, никогда,

кто бреет подмышки,

кто не подозревает о наличии в природе мужского дезодоранта,

кто засыпает сразу,

кто мучается бессонницей и головной болью наутро,

кто читает стихи,

кто пишет стихи,

кто разводит кактусы и размышляет о мировой политике...


Боже мой! Спаси и сохрани! За что ты дал мне увидеть все это...

Я не могу больше смеяться, уже сводит щеки, жестоко болит отбитая хохотом диафрагма, я не могу больше!..

Я уже точно знаю, что дети сами выбирают родителей; летает себе душа и подбирает форму для воплощения. Выбирает по сходству энергий. Выбрала, впала в беспамятство, вцепилась, родилась. Все.

Так почему же за мгновение беспамятства воплощающейся души мы так платим? Сколько можно дурить и мучить друг друга?!!

Вот ты, Ж. У тебя уже есть дети от разных женщин, ну что ты хочешь от меня? Ты даже не умеешь быть техничным. Ты -- т ы -- стыдливо закрываешь глаза, когда берешь меня, ты дрожащий пакостник, тебе все равно, что будет со мной, а ведь мы весь вечер так интеллектуально и высоко обсуждали новую книгу писателя имярек...

Что мне сделать, чтобы ты очухался и открыл глаза, а не шептал свою бездарную любовную чушь. Ты ничем не оправдываешь своего присутствия в моей постели, а хочешь признания за твоим фаллосом неких приоритетов. Да кто ты такой?

Ладно. Я развожу его ноги, втягиваю в горло упомянутый фаллос, а пальцем пробираюсь в стыдливо стиснутый анус. Через минуту после начала сего действия у него уже не остается стыдливых замашек, он беспутно рычит и ноет, но отказаться от дикого наслаждения уже не может.

А с утра опять ходит величественный, рассуждает о мужском и женском начале. Однажды даже ухитряется ляпнуть, что очень любит зрелище беременных женщин. Вот когда она беременна, то она занята делом, она на посту, часовой жизни, труженица доблестная.

А ты, похотливый мужичок, ты-то когда на посту? А, зарплату получил. Ну и умница. Может, тебе за это завтрак приготовить?

Он вызывает у меня трезвое желание опустить на его красивую голову табуретку. И потяжелее.

И это длится очень долго. Это почти наказание. За что? До сих пор не знаю. Я все время хочу сыграть его на сцене. Но я не могу уловить прием. Как только я отлавливаю и передаю его многозначительное выражение лица, мне становится так противно и смешно, что воплощение мечты приходится снова откладывать. Временами мне кажется, что если я справлюсь с именно этим образом, я стану всемогущей. Смогу сыграть Время, Долг, Табуретку, Феллини, Арбузы Кучей, Стопку Бумаги, Термометр В Сахаре В Полдень...

Иногда на него накатывает теория и практика "Молчи, женщина". Боже мой, говорю я тогда.

Он всегда в состоянии загадочной готовности к скрытой страсти, к безмолвному соглашению о беспредельной трепетности соития. Из него снопами вырывается свет тайного желания. У него в глазах плещется: это греховная страсть. Но страшная. Но сильная и всесокрушающая.

Когда мы гуляем по улицам и видим перед собой храмы, он смиренно крестится, бьет поклоны, отрешившись от моего присутствия. Иногда мы пытаемся вместе войти в храм; нас никогда не пускают вместе. То внезапный перерыв на уборку, то служба кончилась и все уходите. Грубо, как не принято, но нам отвешивают именно случайные неприятия нас. Мы поехали в Сергиев Посад, был один из великих праздников. Он, Ж, пошел приложиться к какой-то святыне внутри храма, я попыталась войти за ним, но жесткая властная сила отбросила меня с порога и не дала войти; я заплакала и села на траву поодаль. Сижу и жду. Он выходит и спрашивает: что? Опять ничего, говорю я. Не пускает. Грешна, матушка, поясняет Ж. Давай, говорит, просто погуляем и поедем домой. Мы взбираемся на стены, на башни, сверху смотрим на дивный зеленеющий пейзаж, на купола и мирных туристов, и мирных паломников, и медленных коров на лугах, и облака в торжественных небесах, и вся Россия перед нами, но некий ужас удерживает нас от совместного приятия всего этого.

Однажды на улице, где мы жили, открылся храм. Добрые люди выгнали оттуда институт усовершенствования, склады; освятили, наспех повесили иконы и водрузили новую крышу с куполом и колокольней.

Потом убрали солнце, дали вечер, пустили дождь, а нам шепнули: идите гулять. Мы пошли. Приходим к зданию. А это уже не здание, а дом, а уже храм. Внутри свечи горят. Теплый дождь льется с темного ласкового неба. На мне нету платка. Он говорит: тебе нельзя туда. Храм. А сам опять крестится и идет ко входу. Опять, значит, собрался с Богом накоротке побеседовать, без меня. Я отталкиваю его и вхожу в храм первая. Без платка и в джинсах. И меня принимают, все показывают. Я понимаю, что это случайность. Просто никого нет, а служке скучно. Все равно спасибо.

Он потом порицает меня. Говорит, что нельзя было так. И вообще: постоянно складывается ситуация е г о близости к высшим инстанциям, а моей удаленности. По моей греховности. Господи, вздыхаю я. Непростой был случай.

Однажды утром он поцеловал меня и ушел на работу. И больше не вернулся. Никогда. Может быть, он теперь монах? Ведь кричал же: "Ты меня развратила!" Может, замаливает?

-- Очень любопытная история, -- сказал ночной попутчик. -- Мне, как существу не просто верующему, но твердо знающему, втройне любопытно. Значит, не справились, милейший Габриэль?

-- Я вас ни в чем не упрекаю. И вы меня не трогайте, будьте любезны.

-- Я, мистер Фер, -- заметила Ли, -- тоже не в претензии. История да история. Это всего-навсего Ж. Вы лучше переверните страницу в вашей мерзко-бордовой брошюрке.

-- Ненаучно высказываетесь, сударыня. Это книга. Не брошюрка. Здесь еще очень много. Но вытерпеть вам придется, поскольку вы вынудили меня, а я соглашаюсь на таковые чтения не чаще чем раз в столетие. Слушайте во что бы то ни стало. Внимание...

Пятое продолжение

седьмого рассказа ночного попутчика

Гедат медленно приходил в себя. Долгий день впереди. Вечером встреча с Парадисом. На жизнь в новой оболочке требовалось гораздо больше сил, чем казалось раньше, когда оболочка была -- Ли. Неуютно. Он учувствовал насмешливый зов неолитического предка, который вот только что, пять минут назад смекнул, что все эти вечно беременные загадочные женщины, скачущие вокруг, не могут рождать младенцев без помощи самца. И, пробросив миллион лет, мозг затуманила древнейшая обида на женщину, которая может и зачать, и не зачать, а он может только вставить в нее свой фаллос -- и не может не вставить. Власть упругого столба ужасна. Он решительно встает, вздымается, орет своё благим матом -- и должен выплеснуться. Любой ценой. А она, вольная птица страсти, решает судьбу результата! Несправедливо.

Ли терпеливо выслушала монолог Гедата и добавила: всё гораздо хуже, мой милый. У древнего человека вставало -- и всё тут. А у современного встает лишь после воспеваний и жертвоприношений.

Ты о чем это? О каких жертвоприношениях и воспеваниях?

Как же, как же. Надо воспеть мужской ум, надо похвалить силу, восхититься решительностью, каким-нибудь искусством или ремеслом; надо принести в жертву свое время, свои чувства, а еще лучше просто всю жизнь -- и не забыть твердо пообещать поход на край света, если ему, неугомонному, взбредет туда отправиться. И тогда он не просто снимет штаны и сядет к тебе на шею, а еще и рассмотрит драгоценную возможность объявить обществу о серьезных намерениях в твоем отношении.

Гедата передернуло от пассажа, выплюнутого в него Ли. Ведь я -- это ты, Ли. За что ты меня так?

Я помню, кто есть кто, Гедат. Но я не знаю, когда мы разойдемся или развоплотимся, или один из нас поглотит другого, или мы оба исчезнем. Так уж странно вышло, что мы -- это одно, но двое. В одной шкуре, причем в твоей. И если уж тащить эту ношу, то не застёгивая правду на пуговицы засаленных клише.


...Гедату был невыносим этот мудреный разговор с усталой Ли, так ловко устроившейся внутри его тела. Ли было многовато, она казалась душой, внутренним голосом, но с чрезвычайными полномочиями.

И это все? Неужели у него нету самостоятельной души, собственной цели, своего ясного смысла?

Ли с тревогой прислушалась к его попыткам самодеятельной идентификации. Неправдоподобно. У тела появились собственные мысли! Нереально.

Гедат, ты оболочка.

Нет, Ли. Если я -- форма, то ты -- часть содержания. Кусочек. Ты же внутри.

И внутри, и вне. Меня больше. Ты сошел с ума. Гедат, ты спятил. Ты... презерватив.

Гедат обиделся и пошел в ванную взглянуть в зеркала, не отражавшие друг друга. Включил верхний свет и оба светильника на стенах. Повернулся к правому зеркалу: рослый мягковолосый шатен с грустными глазами. Одет: джинсы и джемпер. Привлекателен, неуловимо плейбойен.

В левом зеркале: он же, но раздет догола. Просто голый. Небрит, круги под глазами. Руки опущены, чуть дрожат. Измученный член в полуобморочном состоянии, висит, но полон изнутри.

Ну и где тут тебя больше, Ли? Если ты еще цела, появись хоть в одном из зеркал. Давай честно разделимся.

Я в обоих зеркалах, Гедат. Не говори ерунды, все это -- я. И не смей думать иначе. Пропадешь.

Я не пропаду. Спасибо Машеньке. Научила уму-разуму.

Гедат, забудь о ней. Она сейчас сидит дома перед телевизором и ждет звонка от мужа. Такая же нежная, чистая, невинная, красивая и молодая банкирская жена. Выбрось из головы. Пойдем гулять. В Москве хорошая погода, нас ждет Парадис. Всюду жизнь. Пойдем, форма. Не дури.

Пойдем, часть души.

Я -- целое, говорит Ли.

Была, отвечает Гедат.

Ли подвела Гедата к Парадису. Гедат, конечно, легко узнал его. Очень приятно. Естественно. Здравствуйте.

Беседа родилась быстро. Идут. Всё очень мило.

Продолжая разговор, Парадис вдруг спросил:

-- К моему стыду, я только недавно узнал, что означала эта блистательная и загадочная фраза: "...мимо рояля, большого безмолвного рояля, подкованного толстым стеклом и покрытого парчовой попоной". Вы знали ранее, почему рояль подкован толстым стеклом?

Гедату очень понравилось, он расслабился и ответил:

-- Не всегда знал. В детстве, когда учился в музыкальной школе, я не видел, чтобы рояли ставили на стаканы. В нашей школе паркет не защищали от тяжелых колес. Толстоногие концертные махины вминались в пол, оставляя непоправимые следы, и я, помню, думал об этом, сочувствуя зеркальному паркету и очень любя рояли. Я не знал, что их взаимодействие давным-давно расчислено, что рояль и паркет должны видеть и чувствовать друг друга сквозь изящный прозрачный барьер -- широкий плоскодонный хрустальный стакан... Тут понятная деталь: если в доме родителей Лужина рояль стоит на стеклянном пьедестале, то у них все в целом хорошо, обеспеченно и правильно. Парчовая попона -- некоторое излишество, тоже деталь, но про другое.

Парадис и Гедат шли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот. Старинные ветви, днями выпустившие свежий зеленый дым, весело шуршали над их умными головами, словно тоже перешептывались о наивных и точных деталях в общеизвестной прозе Набокова.

-- Я узнал совсем недавно, -- сказал Парадис. -- Купил весьма расстроенный рояль, позвал мастера, он повертелся вокруг инструмента и говорит: надо ставить на стаканы. Ему, говорит, сто пятьдесят лет, он полтонны весит, а паркетик у вас, молодой человек, мягонький, современный. Ну, говорит, настрою я вам рояль, а он войдет в пол чуть поглубже, чем сейчас, и плакала моя работа, поскольку малейшая косина даст расстройство. И уберите его, добавляет мой мучитель, в глубину квартиры, подальше от сквозняка. Словом, приду к вам, когда поставите рояль на стаканы. Не обязательно на хрустальные, их больше нет, еще в революцию побили, а дубовые -- закажите непременно, и поскорее.

Парадис превосходно передал назидательный тон старого ворчуна, сутуловатость, покашливания, пиетет к мудрой старине и скепсис к современным оценкам настоящей красоты и настоящих вещей. Гедат искренне рассмеялся.

-- И как вы расстались?

-- Так и разошлись, -- развел руками Парадис, -- на дубовых стаканах. Все казалось очень просто. Найду столяра, покажу свою пепельницу -- ее рекомендовал мастер в качестве модели -- заплачу деньги, приподниму по одной ноге рояля и подсуну плоскодонные плошки. Так что вы думаете? Куда там столяры! Краснодеревщики не берутся! Мнутся, жмутся, вдруг что не так, мы это не проходили, дескать, а делать наобум, по вашей пепельнице... И так уже шесть раз. Последний вовсе остряк оказался: хлопотный, говорит, у вас инструмент, -- аж три дубовых презерватива требует. Я уж не стал его огорчать, что не дубовых он требует, а хрустальных...

Мимо шумно пронеслась шустрая девочка с красными бантами в огненно-рыжих косичках, за нею вприпрыжку взъерошенный черноголовый мальчик лет девяти, волоком тащивший на кожаном поводке ленивую кривоногую таксу, которая очевидно отказывалась гоняться за юбками в такой чудесный весенний вечер. Мальчик злился, дергал поводок, но упрямая собачонка, холено поблескивавшая красной медью, все норовила прилечь на пыльную дорожку. Казалось, она ревнует к девочкиной рыжине. Красные бантики мелькнули вдали, такса решительно уперлась, мальчик заплакал.

Мужчины остановились, поскольку такса обернулась к ним и недовольно тявкнула. Мальчик стоял посреди бульвара и рыдал, размазывая пыль со слезами по щекам.

-- Не плачь, -- посоветовал Гедат, наклонившись к мальчику. -- Она сама вернется.

-- Да, не надо так расстраиваться, -- подхватил Парадис, -- у меня, например, подруга внезапно куда-то уехала, но я же не плачу. Вот смотри, -- и Парадис показал мальчику свое веселое лицо справа и слева.

Ли отметила "куда-то уехавшую" подругу. Интересно. Не поверил в "заболевшую сестру"?

-- А-а-а, -- пуще прежнего загоревал мальчик, -- я просто Грету очень люблю-у-у...

-- Грета вернется, говорю тебе точно, -- уверенно кивнул Гедат.

-- Грета -- вот она, -- мальчик еще раз дернул поводок. Грета подпрыгнула, неуклюже поднялась на задние лапки и преданно заглянула в заплаканные глаза маленького хозяина.

-- Ах, это Грета и есть, -- чуть обескураженно сказал Парадис. -- Очень красивая собачка. И тебя любит, это же видно.

-- Я устал от собачьей любви, -- вдруг сказал мальчик, всхлипнул последний раз и успокоился. -- Я уже три раза пытался спросить у той, -- он кивнул в сторону улетевших бантиков, -- как ее зовут. И всего-то навсего. А она хохочет, как ненормальная, и убегает. Ей бабушка разрешает, во-о-н там сидит на лавочке...

Мужчины, не сразу опомнившиеся от такого поворота, дружно взглянули в сторону бабушки. Под вековым дубом сидел типичный старорежимный божий одуванчик в благородных седых буклях, с подкрашенными губами в складочках, при маникюре, в лодочках на низком каблучке. По возрасту. Элегантное шерстяное платье цвета мокрого асфальта завершалось умеренно-кружевным воротником. Бабушка вышивала крестиком. Золотисто-соломенная окружность настоящих деревянных пялец смиренно поблескивала в несокрушимо спокойных пятнистых руках.

-- А ты не пытался, -- развеселился Гедат, -- у бабушки спросить, как зовут ее внучку. Может, оно даже солиднее получилось бы.

-- Нет, не пытался. Если у такой бабушки спросить имя внучки, то надо будет непременно жениться, -- сокрушенно разъяснил мужчинам черноголовый мальчик.

Парадис и Гедат еле сдержались, чтобы не расхохотаться, тем более что в словах ребенка содержалось несомненное зерно смысла.

-- А ты пока хочешь побыть свободным, правильно? -- как только мог серьезно спросил Парадис.

-- Как вам сказать... -- задумался мальчик. -- Я уже несвободен, поскольку очень люблю Грету. Я бы хотел, чтобы Грета и... та девочка... подружились. Чтобы в доме был покой. А Грета ревнует. Значит, девочка должна что-то сделать, чтоб Грета не ревновала. А она убегает, хотя я знаю, что и она меня любит...

-- Грета? -- одновременно спросили мужчины.

-- Нет, девочка с рыжими косичками. Грета -- понятно, любит.

-- Почему ты так думаешь? -- спросил Гедат.

-- Она сама подошла месяц назад к нам, еще холодно было, Грета гуляла в курточке, так вот, подошла девочка и погладила Грету. А потом говорит: "Кто сшил собачке пальто?" Я сказал: "Моя бабушка". А девочка вдруг отбежала от нас и кричит: "У меня тоже бабушка есть!" И ускакала. С тех пор и мучает нас с Гретой.

Счастливая Грета, временно избавившаяся от соперницы, юлила под ногами, временами оглядывая окрестность. Стерегла свою любовь.

-- Мне кажется, -- сказал Парадис, -- что ты с ними в конце концов разберешься.

-- Да, конечно, -- подхватил Гедат, -- я уверен.

-- А что для этого нужно в первую очередь? -- доверчиво спросил мальчик.

Пока Парадис выдумывал сентенцию, Гедат хитро улыбнулся и посоветовал:

-- А ты подойди к ее бабушке и попроси постеречь Грету. Вручи поводок и беги, пока она будет приходить в себя. С Гретой ничего не случится, сто процентов. Эта бабушка понимает, что такое дорогостоящее имущество...

Мальчик подумал-подумал и засмеялся. Слезы бесследно высохли.

-- Спасибо, -- трогательно сказал он.

-- Счастливо! Удачи тебе, -- сказали мужчины и пошли по Тверскому бульвару в сторону Никитских ворот.

-- Какая прелесть этот начинающий любовник, -- сказал Парадис в задумчивости.

-- Вы разглядели девочку? -- спросил Гедат по просьбе Ли.

-- Нет, -- ответил Парадис. -- Когда бантики улетели, я вспомнил о вашей кузине и немного отвлекся. А вы?

-- А я успел. Окончательная стерва, -- определил Гедат в стиле Ли.

-- Может быть, может быть. Впрочем, это и ясно, -- согласился Парадис.

Вечернее солнце прыгало с ветки на ветку, очень по-московски подчеркивая крыши и под крышами. Пахло свежестью чуть влажной городской пыли. Подмигивали золотом купола. Впрочем, что можно рассказать о весенней Москве! Москвичи и так всё знают, немосквичи или не поймут, или уже читали у классиков. Просто поверьте, что было чудесно. Весь километр стремительного спуска по Тверскому бульвару внезапные знакомцы прошли упругими веселыми походками, радуясь удобной дорожке, удобной обуви, удобному спутнику, невесомой легкости мгновенно сложившейся беседы, -- всему, что можно записать в реестр "запоминающихся дней и деталей". Гедат не подумал даже спросить -- куда идем. По первому решению, к друзьям Парадиса, к которым тот должен был идти с Ли. Но идет с ее кузеном. Так получилось. Бывает.

Парадис тоже не чувствовал никакого напряжения. Брат Ли оказался весьма располагающим собеседником, с цепкими глазами, напоминавшими внимательный карий взгляд Ли. Но если у внимательнейших ее глаз бывали критики, походя называвшие ее глаза холодными, то пушистые очи Гедата, решенные в мужском фасоне, медленно и очень заметно переходившие с предмета на предмет, -- они были бы бесспорны в любой обстановке, под любую критику. Но Гедат, как показалось Парадису, не выступал прилюдно -- в отличие от кузины.

-- Мы пришли, -- сказал Парадис, и они остановились перед огромной двустворчатой дверью со стеклами и отполированной латунной ручкой, ласково приглашавшей взяться за нее и легко потянуть на себя. -- Да, красиво, -- согласился Парадис, перехватив восхищенный взор Гедата.

Ли не бывала здесь, поэтому свежесть впечатлений вполне можно было оставить Гедату всю целиком. Хватит на двоих, а Ли уже привыкла доверять своей оболочке.

-- Что это? -- почти робко спросил Гедат.

-- Хороший старинный дом. Жить ему осталось не больше года. Купят богатые, разворотят изнутри. Переделают для еще более богатых. Место такое, дорогостоящее. Но пока все цело -- войдем.

Они вошли в прохладный вестибюль. Узорная плитка кругом, лепнина на недоступно высоком потолке, затканная вековой паутиной. Тихо вдруг стало.

Ввысь идет удобная лестница с параллельными рядами латунных шариков по обеим сторонам ступенек. Шарики-циклопики исподлобо глазеют друг на друга навек опустевшими глазницами, ностальгируя по блестящим штырям-зажимам для ковровых дорожек, объединявшим их в парочки.

-- Господи, как уютно здесь жили. А теперь -- просто подъезд жилого дома. -- Гедат был потрясен этим домом.

-- Есть и черный ход с противоположной стороны. Там лестница винтовая, голову кружит. По той лестнице прислуга приходила, а по этой -- свои, господа которые. А сейчас -- вперед, на третий этаж. Пешком, если не возражаете. Лифта нету. Впрочем, идти по этой лестнице с ее некрутыми ступеньками -- сплошное удовольствие. По таким ступенькам хоть двадцать этажей -- и ничего, не устанешь.

Гедат шел на третий этаж и смотрел на квартирные двери. На каждой пронзительно поблескивала драгоценная ручка, удобная, чтобы взяться, красивая, чтобы любоваться. Надежная. Такие сохранились в консерватории. Обратите как-нибудь внимание.

Сказка. Гедат решил ничего не спрашивать у Парадиса. Кто хозяева, по какому случаю... Пустяки. Этот дом достаточен, чтобы считать вечер счастливым. Очень счастливым. Очень красивым.

Забылось вчерашнее, день открытий; забылся дурной позавчерашний сон; Маша очутилась на задворках истории, неразгаданная эпистолярная Альматра вообще перестала быть. Господи, еще подумал Гедат, господи, если бы я хотел принять господствующую в данном обществе веру, я просил бы священника совершить обряд у меня дома. Если бы я жил в этом доме, конечно.

Гедат погладил перила, потрогал витые чугунные балясины. Совершенный дом. Мигом принимает тебя в себя. Но и отдать готов по первому требованию. Воспитанный дом. С хорошими манерами. С безупречными манерами.

Подошли к двустворчатой крашеной высоченной двери с пятью звонками на наличнике.

-- Почему это? -- удивился Гедат, кивая на звонки.

-- Коммуналка. На пять семей.

-- Такое бывает? -- еще больше удивился Гедат.

-- В таких хоромах как раз и бывает, -- спокойно ответил Парадис. -- Но все в порядке, не беспокойтесь, здесь хорошо. -- И позвонил в серединную кнопку.

Дверь неторопливо открыла маленькая круглая старушенция лет ста, вежливо посмотрела на гостей и сказала:

-- Здравствуйте. Вас ждут.

Такие старушки обычно спрашивают, прописаны ли вы тут, а то можно и милицию вызвать. Или сообщают очереди, что вас тут не стояло. Или призывают к полной тишине после одиннадцати вечера.

Эта же, напротив, доброжелательно улыбнулась -- и ушла в свои покои. И дверь за собой поплотнее прижала.

Парадис повесил свой бежевый плащ на ветхую немыслимую вешалку с гнутыми крючками, показав Гедату пример поведения в данной прихожей. Гедат снял куртку, оставшись в утреннем наряде, джинсы с джемпером, и осторожно повесил на соседний крючок. Парадис рассмеялся:

-- Не бойтесь, все это не такое ветхое, как прикидывается. Эти крючочки могут выдержать вес самоубийственно пьяного тела, пытавшегося тут как-то разобраться с жизнью.

-- Веревка не выдержала?

-- Ну что вы. Тут и веревки в кладовке -- что надо. Просто ему перед разлукой захотелось покурить и он, вися с поджатыми ногами в петле на вешалке, ухитрился позвать жену и властно потребовать беломорину.

В прихожую с гиканьем въехал мальчуган лет трех на двухколесном велосипеде, виртуозно обогнул высокую стремянку, табуретку, гостей и порулил на кухню. Гедат посмотрел ему вослед и задумчиво сказал:

-- Невероятно. Квартира, в которой можно не только вешаться, но и гонять на велике.

-- Главное ее достоинство -- в ней жить можно. С удовольствием.

-- Не сомневаюсь. Это чувствуешь от подъезда и далее по всем пунктам.

Гедат осмотрелся. Повсюду -- двери, двери. Огромный квадратный холл, полный дверей и жизни за ними. В дальнем левом углу высилась самая большая, двустворчатая дубовая дверь, из-за которой доносились голоса. Из-за всех остальных ничего не доносилось, поскольку все остальные двери были надежно обиты черным дерматином на вате.

Из-за двустворчатой вдруг вырвалась одна громкая разборчивая реплика:

-- Мы -- брызги этого дома! -- Это сказала женщина, как будто сердясь на собеседников.

Ей возразили сразу двое:

-- Нельзя так говорить!

-- Вы неуклюже выразились, голубушка!

Парадис взял Гедата под локоть и подвел к этой двери:

-- Нам как раз сюда, -- с некоторым волнением в голосе сказал он и постучал три раза.

Левая створка распахнулась в холл; шум голосов, музыка, сигаретный дым и запахи превосходного обеда вырвались из комнаты и заботливо окутали вновь прибывших. На пороге стояла женщина в джинсах и фланелевой рубашке. Гедат всмотрелся в ее лицо. Следующее мгновение многократно описано в мировой литературе. Не будем повторяться. Оно и произошло.

Вошли. Женщина обращается к гостям, объясняет отсутствие Ли присутствием ее кузена, Парадису велит занять его кресло в углу, сама возвращается к круглому столу с закусками и бокалами, наливает, подает Гедату и говорит:

-- Вы очень кстати. У нас сегодня праздник. Называется помолвка. Вот виновник торжества... -- она улыбнулась усатому брюнету, смазанно улыбнувшемуся ей из глубины серого кресла, в котором брюнет сидел крепко, будто у себя дома, -- ...намеревающийся потратить на меня некоторое время своей единственной и неповторимой жизни, а также определенное количество жидкости, содержащей в себе миллионы невидимых, но юрких и зловредных головастиков, вынуждающих своих носителей и создателей совершать разные резкие движения. Извините за протяженность этого тоста, но мы как раз перед вашим приходом собирались пить за мое здоровье, все уже высказались в защиту моего здоровья, а я хотела сказать ответ, и вот пришли вы, и мужчин на нашем празднике стало на две единицы больше. Это радует всех собравшихся, поскольку у нас дискуссия.

-- На тему вашей помолвки? -- непринужденно спросил Гедат, сдерживая страстное желание тут же убить усатого брюнета, засевшего в сером кресле.

"Успокойся, а еще лучше -- заткнись!" -- шепнула ему Ли. Не реагирует Гедат. "Форма, а форма, опомнись!"

Не вижу проблем. Я сам по себе. Я хочу эту женщину.

-- ...Да, -- сказала любимая женщина Гедата. -- Помолвка тем и отличается от свадьбы, что есть время подискутировать. Мои друзья были приглашены высказаться. Разумеется, можно вести себя и разговорчиво, и молчаливо, и питейно, и закусочно, и танцевально, и танцовально, и как вам будет удобно. -- Она выпила свой бокал до дна и села на диван, напротив серого кресла.

Дискуссионный брюнет смотрел на нее так, словно уже раздел и вот-вот разденется сам. В нем было нечто аукционное.

Гости, судя по раскрасневшимся лицам, уже крепко вошли в дискуссию. Все бутылки на столе были початы и местами ополовинены. Гедат посмотрел на Парадиса, уютно отдалившегося от эпицентра, и подвинул свое кресло поближе к приятелю, но так, чтобы хорошо видеть хозяйку.

Душа Гедата, обязанности коей всё еще исполняла Ли, быстро входила в решительное противоречие с физическим телом. Тело по имени Гедат влюбилось в хозяйку дома, помолвленную с аукционным брюнетом. Ли, то есть первоначальная душа и причина, машинально продолжала надеяться на развитие дел с Парадисом, который еще ничем не успел разочаровать Ли ввиду романтической свежести их связи.

У Гедата было несравнимо больше возможностей проявить себя -- телесно, однако место было занято. И помолвлено. У Ли не было бы никаких проблем с Парадисом; их роман начался недавно, и любовники очень нравились друг другу. Но ныне Ли не могла вырваться из формы Гедата, тем паче что и не очень-то хотелось. Понравилось. Безответственное руководство. Это с одной стороны. Но с другой, Гедат, форма, влюбился в хозяйку, которая помолвлена... И так далее. Оставалось твердить: поживем -- увидим.

Вечеринка разгоралась. Гости высказывались, закусывали, высказывались, закусывали. На длинном фарфоровом блюде медленно таял золотистый поросенок с кашей. Нежная тихая музыка вперемешку с табачным дымом плавала под высоким потолком, обнимая торжественную шестирожковую бронзовую люстру. Гедат вздохнул и первый раз в жизни выпил шампанского. Ли помогла, но попросила не увлекаться. Да ладно тебе, отмахнулся Гедат. У меня, можно сказать, любимая женщина замуж выходит, а ты со своими советами. Хоть кто она, объясни на милость. Не знаю, говорит Ли. Я здесь впервые. Вот Парадис, судя по всему, здесь свой. Кресло у него насиженное. И вообще: раз ты такой самостоятельный, я умываю руки. Гедат повернулся к Парадису и тихо спросил:

-- Мне все очень нравится, но где мы?

-- Хозяйку я знаю сто лет, она чудесный человек. Если вы не расскажете Ли -- это было бы некстати, то могу добавить, что хозяйка -- чудесная женщина. Я много лет любил ее. Нам удалось остаться, как говорится, друзьями, но это бывает трудно объяснить другим, тем, кто после, поэтому поверьте мне на слово.

-- А это все правда? Ну, помолвка, например...

-- Вполне. Она, конечно, не первый раз собирается замуж. То есть она там дважды побывала, поэтому шутить шутки, подобные сегодняшней, уже может.

-- А где былые мужья? -- машинально спросил Гедат.

-- Ну, если совсем честно, то один из них перед вами, -- ровным голосом ответил Парадис.

-- Как так? -- чуть не подпрыгнул Гедат, -- и вы хотели именно в эту компанию идти сегодня с моей кузиной?

-- Да. Никто из присутствующих не стал бы просвещать ее; может быть, я сделал бы это сам, потом, я вполне доверяю ее здравомыслию.

Ли с нетерпением прислушивалась к беседе. Она была готова сколько угодно проявлять здравомыслие по отношению к бывшей жене своего любовника, но форма! Формой был Гедат! И он уже влюбился в бывшую жену Парадиса! И если он добьется успеха, то ей придется вместе с Гедатом пройти путь, уже пройденный и оставленный Парадисом! А Ли хотела Парадиса. А Гедат хотел бывшую жену Парадиса. Да что же это, чуть не заныли Гедат и Ли...

-- Брак -- это узаконенная ненависть! -- провозгласил длинноволосый юнец лет двадцати двух, приподнимая бокал над головой.

-- Ну что ты, Димуля, -- поправила его хозяйка, раскладывая по тарелкам крабовый салат. -- Брак -- это узаконенная любовь.

Гости дружно расхохотались, Димуля опешил.

Усатый брюнет, виновник торжества, молча любовался хозяйкой, не выпуская из рук серебряную рюмочку с коньяком.

Гедат рассматривал соперника с нескрываемым любопытством, переводя взгляд с его усов на джинсы хозяйки, на спокойные руки Парадиса, опять на усы, на лиловатые длинные губы, на размашистые брови, прекрасные округлые ноздри, -- и чувствовал тупую досаду на все подряд в этом больно устроенном мире. Он чувствовал, что эта хозяйка не случайно берет на нервную должность третьего мужа откровенную красивость и нерастраченный дикий пыл.

Гедат вдруг вспомнил показательное выступление Маши. В решении хозяйки взять к себе этого молчаливого породистого скакуна он вдруг увидел нечто очень близкое Машиной разборке с овощами. Места много, на всех хватит... Но это же невыносимо. А как люди это терпят?

Вы помните, что Гедату-мужчине было два дня от роду. Внутри сидела многовековая Ли. Но она не могла помочь ему, когда тело стало столь самостоятельным. Оно, собственно, и не очень просило о помощи. Скорее, о невмешательстве. Мужская самонадеянность, фыркала Ли.

Вдобавок Ли обрела новую свободу, которой была лишена раньше и не знала о своем лишении, и которой сейчас не было у Гедата.

Она внезапно вынырнула из тела и взлетела под окутанный туманом вечеринки потолок. Когда Ли покидала Гедата, он ощутил нежное головокружение, в глазах на миг потемнело, а кончики пальцев онемели, -- но все это прошло через секунду, как мимолетный сон. И он почувствовал себя легко, уверенно, раскованно. Ли притормозила на люстре и внимательно вгляделась в собрание. Одновременно и Гедат, ощутивший неземной прилив сил, неторопливо оглядел круг новым взглядом, обретая значение, впитывая детали, имея всё сам...

Парадис заметил перемену. Неистовый блеск Гедатовых глаз нельзя было объяснить одним бокалом шампанского, да и внезапная страсть к хозяйке, также не укрывшаяся от Парадиса, не могла вызвать этого странного сияния. Гедат лихо-свободно сидел в кресле, и у его позы теперь вполне могла быть такая характеристика, как п о х о д к а. Парадис все более вглядывался в своего гостя и все меньше понимал, чем все это кончится. От первоначального намерения обоих, и Парадиса, и Гедата, не осталось и следа. Простой светский выход, ну хотя и на помолвку к бывшей жене Парадиса, должен был иметь один-единственный результат для всех, включая Ли: развлечение.

Но сейчас, в отсутствие Ли, в самоцветном свечении глаз ее кузена, в шуме некогда родного дома, Парадис поймал озноб, одиночество, а чуть позже -- выматывающую тоску, необъяснимую разумом.

Ли с люстры рассматривала переливы настроений своего любовника Парадиса и своего тела Гедата, и на редкость ясно читала их каждое, самое малое внутреннее умышление. Она могла узнать мысли всех, кто были в комнате, и, возможно, вообще всех. Но теперь она не могла вмешаться в действие. У нее не было рук, ног, губ, плоти как таковой, -- ничего, кроме бесконечной мощи видения, и чувствования, и понимания, и -- как вдруг выяснилось -- безмерной любви ко всем.

Хозяйка праздника, почуяв необычное, но не уловив источника, обратилась к Парадису:

-- Скажи мне, пожалуйста, тост и мнение. И пожелание. Ты совсем молчишь сегодня.

А Ли расслышала, как внутренний голос хозяйки надрывно крикнул бывшему мужу яростное, как хлыст, приказание, чтоб продолжал любить, и пусть все думают, что мы друзья...

Парадис посмотрел ей в глаза и чуть заметно показал на Гедата. Хозяйка прочла сообщение и мысленно ответила, что эту внезапную страсть не только заметила, но и, если честно, сама вызвала, когда увидела Гедата на пороге собственного жилища. Очень сексапилен. А что, опять нельзя?

Чувствуя, что встревает в вечный диспут, Парадис решительно встал с бокалом в правой руке и сказал:

-- Поскольку мы собрались дискутировать, а московским интеллектуалам, а особливо творческих профессий, а тут все такие, -- только волю дай, и они уж надискутируют, то предлагаю тему: вечная помолвка. В последнем слове корень от молвы, молвить, вымолвить, сказать, выговорить. А что сказано, то уже сделано. Двое уже высказались. Зачем им еще что-то? Свадьба? Загс? Или вы, может быть, венчаться надумали? И если надумали, то зачем? Какого посредника вам не хватает? Дюжина свидетелей, прибравших за ваше здоровье целого поросенка и несколько десятков других вкусных блюд под шампанское и прочие напитки, уже не забудут вашей слаженной доброты. Все объявлено. Что дальше?

-- Тост! Тост! -- загудела вся дюжина.

-- Ах, ну если дело в тосте, то предлагаю выпить. -- И сел на место.

Все согласованно выпили и дружно разобрали миску очередного салата.

-- Надо отвечать? -- поинтересовалась хозяйка.

-- Надо! -- сказали гости.

-- Позвольте мне, -- наконец разомкнул уста жених. -- Я все-таки замешан в этой ситуации, с вашего позволения. Я нашел женщину, которая идеально подходит мне во всех делах. Она понимает мои чувства, мысли, мою работу, она изумительная любовница, хозяйка, она уважает моих друзей, родню. На все мое она откликается адекватно. Я чувствую, что это целиком мой человек, мне уютно и безопасно. Что может быть лучше?

-- Но вы перечислили параметры идеальной любовницы, а не именно жены, -- возник длинноволосый Димуля. -- Почему вы женитесь? Ведь у вас обоих уже есть дети.

По соседству с Димулей сидел седой мужчина солидных лет, холеной ароматной наружности, в серых брюках и синем двубортном пиджаке. Короткая стрижка в сочетании с тонкими модными очками наводили на словосочетание: плейбой-профессор. Или профессор-плейбой.

-- Очевидно, в нашем обществе сильна тяга к традиционному статусу женщины в обществе. Наше общество еще помнит понятие греха. Костным мозгом помнит. И к свободной любви, не отвечающей перед обществом имущественно, относится с подозрением. С парой, не связанной юридическим доверием, не будут так же охотно вести дела по-серьезному, как с парой связанной, -- сказал профессор на прекрасном московском диалекте с лекторскими интонациями.

-- То есть если они в рабстве друг у друга, то и обществу спокойнее? -- возмутилась элегантная сорокалетняя дама, похожая на поэтессу.

-- Да, мадам, -- ответил профессор, -- и на Западе это давно поняли. Сейчас в Америке деньгами и льготами всячески укрепляют именно юридическую семью. А в той стране, согласитесь, живут деловые люди. Любовь как личное дело каждого -- это пережиток социального романтизма. Я уверяю вас: чем более развита и благополучна в экономике страна, тем вернее она будет говорить со своими гражданами о законно оформленной семье. Посмотрите в день объявления итогов каких-нибудь выборов: на трибуну вместе с ним, с победителем, выходит она. Украшение, поддержка. И его обязанность перед обществом. Если он выйдет с любимой женщиной, не женой, -- да он просто не выйдет. Не пустят.

-- У нас тут, слава Богу, Россия. Не Запад, -- напомнила элегантная дама, отрезая поросенку пятачок. Ее большие синие глаза поискали соль, нашли, дама успокоилась и опять обратилась к профессору. -- Вас, собственно говоря, проблема спокойствия или любви занимает?

-- Голубушка, -- рассмеялся профессор, -- любовь многообразна. Меня она, правда, уже ни в каком облике не занимает, кроме как в виде взрослой ответственности взрослых людей друг перед другом. В том шаге, на который нацелены наши уважаемые друзья, я вижу акт ответственности. И за это уважаю. Априорной ответственности, а не той эфемерно-выжидательной, которая, возможно, будет проявлена ими по жизни, когда они что-нибудь там докажут друг другу. Или не докажут. Они уже доказывают, сейчас. А не потом. Чтоб не занимать вас долее, скажу следующее: помните, в Москве была эпидемия фиктивных браков из-за прописки? Так вот; из двух людей, вступающих в фиктивный брак, один обязательно втайне надеется, что брак не фиктивный. А из двух людей, вступающих в свободное, неюридическое сожительство, как минимум один, а чаще оба, -- знают, что они подлецы. Так лучше уж фиктивный брак, чем никакого. А еще лучше натуральный. Эффективный. Мерси.

Гости внимательнейшим образом выслушали неравную полемику между поэтессой и профессором. Его построения смутили обе половины представленного за столом человечества, и повисла пауза. За окном уже сгущалась красивая синева московского вечера, хозяйка задернула тяжелые коричневые портьеры на обоих окнах и включила бронзовую люстру.

Ли на миг испугалась, что ее заметят. Но вовремя опомнилась и даже рассмеялась. Ее не услышали. Только Гедат улыбнулся своим мыслям. Он давно уже хотел высказаться и, похоже, решил:

-- Я не был женат. Мой опыт вообще довольно скромный...

На этих словах хозяйка, профессор и поэтесса лукаво переглянулись.

-- Но я почему-то считаю, -- продолжал Гедат, -- что если такой красивой женщине, как вы, нужно что-либо, например, замуж, то мужчина, если он не трус, обязан соответствовать. -- Сделал паузу и выпалил: -- Я бы женился на вас немедленно.

Усатый жених, благосклонно прослушавший первую фразу, позеленел после второй и с резким вызовом посмотрел прямо в глаза Гедату. Гости замерли. Хозяйка засмеялась.

-- Вы говорите, что ваш опыт мал, и я вам не сразу поверила, но сейчас вы доказали это, нарушив некие правила. Видите, как реагируют на ваши слова? -- Она жестом остановила готового вскочить жениха и добавила: -- Кстати, почему вы решили, что инициатива данного предприятия принадлежит мне?

-- Потому что вы внушили вашему жениху ощущение его исключительности: ему и уютно, и безопасно, и человек свой, и хозяйка, и прочее. Он ни слова не сказал о вас. Только о себе. Из чего вытекает, что женится он на себе, а не на вас. А вы потакаете.

-- Послушайте... -- все-таки вскочил жених, но профессор и поэтесса уговорили его сесть.

-- Извините, если неуклюже сказано. Однако искренне. -- Гедат действительно искренне хотел хозяйку, причем с каждой минутой все сильнее.

Она была на редкость грациозна. Каждое движение ее узкого, небольшого тела было как бы полудвижением, четвертьдвижением. Казалось, что ей именно волю дать нужно. Что по белым камушкам журчит ручеек с лунно-фарфоровыми форелями, а прикажи ручейку -- немедля океаном станет, с плоскими глубоководными рыбами, тучами планктона, чащобами водорослей и коралловыми рифами.

Хозяйка, бесспорно, знала, какова сила ее мучительной, зоологической притягательности. А жених, очевидно, только себя и считал зрячим. Гости прекрасно понимали и ее, и его. Парадис знал все это вообще наизусть. А Гедат пытался быстро найти выход из общей неловкости и вход в хозяйку. Горячечный жених уже не интересовал его.

Ли с люстры грустно наблюдала банальные человеческие ходы, ей становилось скучно. Она очень остро, вспышками переживала свои прежние потрясения: и страсть без правил, и ревность до белизны в глазах, и мудрую вечную любовь, и надежду, и уверенность, и ярость, и скепсис, а особенно -- стремление в чем-то пойти до конца, навылет, до растворения... Она нашла все, что искала. И сейчас отдыхает на люстре.

-- ...Вы не устали, мистер Фер? -- спросила Ли у ночного попутчика, поигрывая локонами Габриэля.

-- Нет. А вы?

-- Устала. Слушать этот бред вокруг мирских человеческих слабостей -- надоело. Сейчас там все полезут друг на друга, опять потекут реки спермы, женщины будут философствовать, мужчины умничать и показывать свои гениталии. Хватит. Отдохните. Только в России можно так долго, веками, заниматься л ю б о в ь ю -- и думать при этом, что занят серьезным делом. -- Ли была очень бледна. -- Я надеялась, что у вас там хотя бы про дом тот красивый, с латунными ручками, побольше рассказано, а вы все про это...

-- А брачная дискуссия? -- уточнил ночной попутчик. -- А спекуляции на тему "кому-в-семье-жить-хорошо"? Не я ж все это выдумал.

-- И не я, в конце-то концов. Меня вынудили думать об этом, но не предупредили, что в мозг, задумавшийся о русской семье, надо сначала вкатить полную порцию временно бетонирующего наркоза, а то разлетится на кусочки.

-- А не вы ли, мадам, с детства мечтали о мужчине как о профессии? "Я все знала, я все умела..." Ваши слова?

-- Я и сейчас не отказываюсь от этих слов. В Древней Греции я была гетерой. Все было честно. А в четырнадцатом веке один из ваших, мистер Люцифер, умников, написал после встречи со мной, хотя, видит Бог, я не давала повода Петрарке писать именно это именно после встречи со мной, -- что "...женщина... это настоящий дьявол, враг мира, источник соблазнов, причина раздоров, от которого мужчина должен держаться подальше, если он желает обрести покой... Пусть женятся те, кого привлекает общество жены, ночные объятия, крики детей и муки бессонницы... Что до нас, то, если это в нашей власти, мы сохраним свое имя в наших талантах, а не в браке, в книгах, а не в детях, в союзе с добродетелью,

а не с женщиной..."

-- И вы так разозлились на господина Петрарку, что до сих пор не успокоитесь? -- спросил ночной попутчик.

-- Ханжество чье угодно возмущало меня всегда. Везде.

-- Ну-ну, не надо, успокойтесь. Все-таки на этот раз вам больше повезло. В одной жизни вы прожили все предыдущие и, может быть, вам наконец полегчает. Я не обещаю, конечно...

-- Все???! Да вы с ума сошли! То, что мне подсунули здесь, ни в какое сравнение не идет с тысячью жизней! -- вскипела Ли.

-- Мы недалеко продвинулись в вашем алфавите, посему простите, если я неверно выразился, -- сказал ночной попутчик мирно. -- Может быть, вы продолжите?

-- Да. Еще бы.

Алфавит: З

Зуд. Зануда. Злюка.

Зависть. Зима. Зелье.

Приснится же такое.

Накануне мы проходили Блока. Ночь. Улица. Фонарь.

Аптека. Мой друг не удержался и написал на доске:


Как мало нужно человеку --

Ночь, улица, фонарь, аптека...


Следующий лектор пришел в аудиторию, посмотрел на доску, дождался паузы в долгом хриплом ворчании институтского звонка и сказал:

-- Молодые люди, сегодня у нас последняя встреча. Курс наук заканчивается. Я остаюсь здесь, а вы уходите в большую жизнь, а у меня есть чувство, что я не все успел сказать вам...

Мы притаились, поскольку лектор был ректор института, коммунист-руководитель по определению, до революции было еще очень далеко, и таковая преамбула могла означать, скорее всего, переход к призыву следовать партийной указке во всех начинаниях и кончаниях.

Седовласый статный начальник наш сошел с трибунки, приблизился к партам и сказал:

-- Выпуская вас отсюда, хочу подчеркнуть, что высшая цель искусства... -- он сделал смысловую паузу... -- наслаждение. Запомните: н а с л а ж д е н и е.

Штатные диссиденты курса переглянулись, потеряв почву под ногами, хмыкнули и сделали вид, что ослышались. Что весь курс ослышался. Штатные впервые оказались в дурацком положении. Пять лет хмыкать с галерки, дескать, вы слышите, православные, что лепит лектор имярек, -- и тут на тебе! Такая оплеуха -- и от кого!

Я же была в полном восторге. И от ректора, и от абсолютной неприложимости термина "наслаждение" к нашим штатным галерочникам. Ни один из них, по виду, никогда не мыл голову и не чистил зубы, особенно главные. Главных было двое-трое. Впоследствии у двоих самых главных было по красивой жене и по трое-четверо детей. Бр-р-р.

Выходим за порог, впереди, как и обещал ректор, большая-пребольшая новая жизнь. Новая, как не знаю что. Слов нет какая новая. Весна. Вечер, потом ночь. Страшно. Хочется ухватиться за что-нибудь неускользающее, крепкое, более крепкое, чем эта слишком новая жизнь впереди.

И мне опять снится З. И опять складывается стихотворение, обломки которого я нахожу в своей голове утром. Зуд. Зелье. Злюка. Зануда. Зависть. Зима. Ужасно: я просыпаюсь с чувством исполненного поэтического долга, но результата опять нет, рассыпался, стихотворение сбежало, а я даже не помню, что и кто меня вдохновляет во сне.

Я еще ведь маленькая была и не знала, что ночные стихи чаще всего забываются. Но тогда, промаявшись с шестью уверенно сохраняющимися после каждого сна словами, я решила записать их на чем-нибудь нетривиальном. Не на бумаге, не на заборе, а... Надо подумать. Тут как раз зашел человек в брюках и сказал, что давно хотел мне сказать, что он...

Понятно, говорю, оставайся, мне терять нечего, только сначала сними штаны и ляг на живот.

Он удивился и сделал это. Я взяла шариковую ручку, села рядом и красивым шрифтом вывела на его крепких ягодицах, весьма удобных для письма, затерзавшие меня слова.

-- А затем? -- спросил он, переворачиваясь на спину и демонстрируя мне выгнувшийся дугой от яростного напряжения розовый предмет.

-- Все нормально, -- отвечаю я, раздеваясь, -- я просто никак не могу вспомнить одно стихотворение. Спасибо, что зашел, это поможет.

И сажусь на него.

Потом, когда он открыл свои янтарные глаза, я удивилась их печальному выражению и спросила, в чем причина.

-- А в том, -- ответил он, -- что я никогда раньше не ощущал ничего подобного с женщиной.

-- А подробнее? -- говорю я, не выпуская из себя его слабеющее естество.

-- Подробнее примерно так: ты ювелирно делаешь это, придраться невозможно, но во всем, в каждом микрошевелении твоего тела -- читается один короткий ясный крупнокегельный текст: "Я не люблю тебя". Как тебе это удается?

Смотрю на его золотую бороду, на крупную медногривую голову, любуюсь, а потом объясняю:

-- Я это впервые решилась транслировать. Извини, что попался именно ты. Красивый ты, хороший, сильный, литое тело, голова просто чудо как хороша. Я не тебя не люблю. Я вообще больше не люблю.

-- А его любила? -- спрашивает он и очень точно попадает в имя.

-- В том-то и дело, -- говорю я грустно, -- что настоящая любовь должна быть нужна не только двоим, а всем вокруг. А нас кто только не пытался разорвать. И разорвали. Бороться за свою любовь нельзя. Если мы встретились сейчас, значит, мы и раньше встречались. Может быть, сто или тысячу лет назад. Значит, мы должны без раскачки и подготовки узнать друг друга. Мы-то с ним узнали друг друга, но, по-моему, я лучше это поняла. А он еще не был готов к очевидности этой встречи, молод был еще. Глуп.

Мы оделись и сели за стол чаю попить. Мой золотистый гость откусил кусочек сладкого пряника и смотрит в окно. Там все сияет и светится.

-- Я скоро в армию ухожу, -- говорит он неожиданно.

-- Как же тебя нашли? Ведь ты уже слишком взрослый.

-- Видишь, -- замечает он, -- как ты погрузилась в себя, что даже слышать перестала. Я ухожу в армию сам. Добровольно. На срочную службу. На два года. Злой я стал. Зима была тяжелая. Женился было -- развелся через тридцать шесть дней. Зануда попалась, хотя и красивая. Начал пить -- зелье не помогло. Зуд страшный где-то прямо в сердце. Словом, перестал я себе завидовать. Не то чтобы скучно, а пора куда-нибудь пойти. Вот ты, например, куда теперь?

-- Еще не знаю. Мой муж тоже уходит в армию через две недели. Но не добровольно. А мне пока некуда идти. К свекрови не хочу, это смешно при нашем раскладе. Любить не могу, но это ты уже знаешь. Завидовать не умею, злиться тоже. Деньги пока есть, наследство получила.

Допили чай, вместе помыли посуду, крошки с клеенки прибрали, легли на диван, обнялись и заснули.

-- В вашем З, дорогая Ли, мне послышалось что-то очень знакомое. Я его уже где-то видел, -- заметил ночной попутчик.

-- Да, конечно, но я не признаюсь.

Габриэль посмотрел на свои наручные песочные часы и встал:

-- Господа. Сударыня. Мистер Фер. Я вернусь. Неотложное дело призывает меня в девятнадцатый век. Это мигом. Простите. Я уверен, что до окончания алфавита я успею.

-- Я тоже в этом уверен, -- усмехнулся ночной попутчик. -- Ступай. Вы не возражаете, сударыня?

Ли махнула рукой в сторону замороженного окна.

-- Он летит поправить мне боа на плечах. Я слишком закрутилась в вальсе.

-- Я знаю, голубушка, -- сказал ночной попутчик, -- это я наступил на шлейф вашего платья, вот и боа покосилось. Я вредный. Но поправить надо.

Габриэль сделал вид, что ничего не слышал. Он отступил к отворившейся двери троллейбуса и исчез.

-- Слава тебе... -- неосторожно начал ночной попутчик.

-- Кому, простите? -- осведомилась Ли.

-- Не цепляйтесь к словам, -- почти рассердился Люцифер. -- А то вам назначат три буквы вне очереди.

-- Не волнует, мистер Фер.

-- Назначаю.

-- Да пожалуйста...

Алфавит: И


Москва. Кремль. Декабрь 1992 года. Очередной съезд народных депутатов Российской Федерации. Голосование по случаю снятия с должности исполняющего обязанности премьера. Перерыв. Перекошенное гневом лицо снимаемого. Он еще не верит, что проголосуют. Но уже готов мстить.

Я смотрю на все это с гостевого балкона.

В зале тепло, но меня знобит. Надо куда-нибудь пойти, может быть, подальше отсюда. Наэлектризованная обстановочка. Страшно и хорошо. Но пойду, пойду.

Холеные лестницы. Обезумевшие работники прессы ежедневной чуть не сбивают с ног работников прессы еженедельной. Ковровые дорожки. Георгиевский зал. Вкусно пахнет из буфета. Ларьки с заморскими игрушками для елки. Надо бы лампочек купить, думаю я, но иду мимо, в гардероб, решительно одеваюсь, выхожу во двор и вижу Архангельский собор.

Небо серое, снежок падает, легкий ветер гоняет по брусчатке чистую кремлевскую поземку. Куда я?

Что-то подталкивает в спину, но куда? Я внезапно обнаруживаю, что сегодня пришла на работу в белом пуховом платке вместо обычного черного шарфа. Немного странно: ведь я никогда ничего не надеваю на голову. В любую погоду. Почему я взяла этот нежный ажурный платок?

Архангельский собор все ближе, ближе; я снимаю платок с шеи и надеваю на голову. Аккуратно расправляю под воротником шубы и поднимаюсь на крылечко собора. Крещусь. Кланяюсь. Вхожу.

Дверь легко поддается. Внутри -- никого. Тихо, строго. Делаю робкий шаг вперед и вдруг слышу:

-- Здравствуйте. Вы к нам?

"Не может быть", -- думаю я.

-- Вы со съезда? -- и ко мне подходит пожилой мужчина в мешковатом коричневом костюме, вежливо наклонив голову.

-- Да, -- говорю, -- добрый день. Можно?

-- Вам -- можно, -- отвечает он. -- Проходите, я вам все покажу.

И ведет меня вдоль заветных усыпальниц. Тихим голосом рассказывает, где кто покоится. По-домашнему так, по-свойски. Князь... Царь... Князь... Будто по личному склепу семейному. У нас тут и Грозный Иван Васильевич есть. С сыновьями. В алтаре.

Я притормаживаю метров за пять до запретной дверцы. Я хоть и в платке, но по-нашему в алтарь женщинам нельзя. Я где угодно могу пропустить любое "нельзя" мимо ушей, но спорить с этим запретом, а особливо с Грозным, не имею намерения.

Мой внезапный гид, радушие которого изумительно и необъяснимо, решительно идет вперед и останавливается возле дверцы. У входа в усыпальницу Грозного с двумя сыновьями. Достает из кармана ключ и вставляет в замочную скважину. Поворачивает ключ. С тихим скрипом. Оборачивается ко мне и зовет рукой. Я не могу сдвинуться с места. Я действительно боюсь. Вдруг стены рухнут. Или земля разверзнется. Туда же нельзя вообще никому. Не только женщинам.

-- Мы сюда однажды самого Горбачёва с супругой и с иностранцами не пустили, -- шепотом говорит мой гид. -- Нельзя сюда никому. Идите сюда...

Околдовал он меня, что ли. Я делаю шаг. Другой. Третий. На очередном шаге я обнаруживаю себя в дверном проеме, гид включает свет, пропускает меня в усыпальницу, а сам быстро выпрыгивает за порог. И оттуда тихо говорит:

-- Идите туда быстрее. Вам сегодня можно...

Я спускаюсь по ступенечкам в невозможную историю. По правую руку вижу три саркофага в темно-бордовых бархатных обивках, с серебряными крестами. Грозный и сыновья.

В глубине комнаты, у правой же стены -- узкий высокий постамент, на котором бронзовый бюст.

-- Это сам Иван Васильевич, -- шепчет испуганно мой гид из-за порога, -- его лицо Герасимов восстановил. Посмотрите ему в глаза.

Я осмелела и очень близко подошла ко Грозному. Руку протянешь -- бороды коснешься.

И посмотрела ему в глаза. А Грозный посмотрел в мои глаза. Так посмотрел, будто насквозь. Живыми глазами.

Мой гид замер, глядя на это. Я вспомнила о нем, повернула голову, а он стоит, смотрит на меня через порог и молчит. Чувствую, страшно ему. Сделал невесть что, сам не понял почему, а теперь страшно стало. Я кивнула ему молча, что иду. Посмотрела еще раз на Ивана Васильевича и медленно пошла к выходу, боясь споткнуться на ступеньках. Там идти-то три шага, но я словно несколько веков прошла.

Гид мой выключил свет, закрыл дверцу. Повел меня к последней достопримечательности, но по дороге заметил мое состояние и говорит:

-- Ну, тогда в другой раз. Спасибо, что зашли. Вы сейчас напротив пойдите. Там вас пустят сегодня. На яшмовом полу постойте, все пройдет.

Оказавшись на улице, то есть на дворе, я не думая пошла в храм напротив. Тот же сюжет. Бабуля, такая же недипломированная дежурная работница, как и мой импровизированный гид по Архангельскому собору, поднялась навстречу и повела за собой.

-- А вот тут, видите, специальное место отвели, чтоб Грозный молился. Грешен был... Вы смотрите, смотрите, у нас сейчас все закрыто, не работаем, никого нет, вы смотрите...

Я смотрю. Пестрый пол, отшлифованный, уютный.

-- Это яшма, -- говорит бабуля. -- Она лечит и успокаивает. Наши девочки как придут с утра на работу, ну, кто с мужем поругался, знаете, ведь все на пенсии уже, нервы там разные, здоровье, словом, снимают туфли и бегают босиком в чулках перед иконостасом по яшмовому полу. И все проходит. Как рукой. Попробуйте там постоять.

И ушла куда-то, оставив меня на яшмовом полу перед царскими иконами.

Крещена в православие я была всего за два года до этого, и как вести себя в храме -- знала больше понаслышке. А не умеешь -- не берись. Никак я не повела себя. Постояла на яшмовом полу. Полностью успокоилась. И пошла в Большой Кремлевский Дворец. В гардеробе сталкиваюсь с депутатом-генералом в штатском; вспоминаю, что он последним выступал до перерыва при обсуждении кандидатуры предсовмина. Человек с хмурыми густыми бровями, генерал, историк, он начал свою утреннюю речь так: "Дорогие друзья! Я сейчас хочу только одного: чтобы Всевышний нас всех одарил мудростью и спокойствием... Я думаю, что лет через десять-пятнадцать люди, отдалившись от сиюминутной суетности и успокоившись, скажут о нашем времени как о переломном, историческом. Скажут доброе слово о тех, кто не дрогнул, кто был архитектором этого нового курса. Я прошу не смеяться -- в истории смеется тот, кто смеется последним... Мы все должны понять, что у нас есть один общий враг -- кризис. Понимаете?.. Поодиночке никто не выберется... И сегодня, по существу, кандидатура... является символом компромисса -- исторического, если хотите, компромисса: необходимости сохранения реформ и коррекции этих реформ. В этих условиях фигура... является консолидирующей... Сегодня имя... -- это символ: или мы пойдем вперед, к новой России, или мы повернем вспять. По существу, выбор очень судьбоносный..."

Бровастый генерал скользнул по мне хмурым тревожным взглядом, не знаю почему. Я снимала свой ажурный платок, вспоминала храмы, так принявшие меня сегодня, и коротко подумала: а где провел этот, судьбоносный, перерыв между заседаниями, когда Россия должна была, по его жаркому призыву, сделать исторический выбор с помощью депутатских бюллетеней, где он-то провел перерыв, генерал-то? Собственно голосовать недолго, минут пять-десять, а еще два часа где был? В храме я с ним точно не сталкивалась.

Перерыв к концу идет, голосование состоялось. Начинают.

Вопросы, поправки, микрофоны, гул, ожидание. Ожидание. Два журналиста слева от меня открыли минитотализатор: ставки сделаны. Большинство уверено, что кандидатуру утвердят. Двое-трое поставили на неутверждение. На них посматривают с соболезнованием. Я вслушиваюсь в свой внутренний голос, не на шутку разговорившийся сегодня, и слышу правильный ответ. Через пять минут этот ответ слышит весь мир. На трибуну выходит представитель счетной комиссии:

-- ...в бюллетени для голосования была внесена кандидатура Гайдара... совета министров... правительства... депутатам роздано девятьсот семьдесят шесть бюллетеней... при вскрытии обнаружено девятьсот семьдесят пять... признаны действительными девятьсот пятьдесят три... недействительных двадцать два... голоса распределились... за -- четыреста шестьдесят семь... против -- четыреста восемьдесят шесть... таким образом, кандидатура... не набрала требуемого для утверждения числа голосов... председатель счетной комиссии... секретарь...

Вот и все, думаю я. Вот и нету великана. В зале гнетущая тишина. Потом чуть ожили.

Вечером, выходя из Кремля на Манежную площадь, я прислушивалась к голосам, звучавшим со всех сторон, и не могла разобрать, который из них слышат мои уши, а который -- сердце. Я чувствовала миллионы проходящих через меня нитей, энергий, эмоций, мыслей и еще каких-то неопределимых форм тонких материй, я знала все, что будет через пять минут, через пять месяцев, да когда угодно. Я очень любила Россию. Я слышала ее всю. Тот вечер был сильнее слов, любых слов.

Я шла домой пешком по улице Герцена, которая еще не знала, что опять будет Большой Никитской, и складывала слова, чтобы рассказать дома о том, что я пережила сегодня в Кремле.

Тот, кто ждал меня дома, очень любил мои кремлевские рассказы. Особенно ему нравилось играть в превентивный тотализатор: я раскладывала перед ним числа -- "за" и "против" -- на завтрашние голосования. Вот такие будут пункты повестки на съезде -- а вот такие будут результаты. Не до последнего знака, разумеется, а в принципе.

-- Это всего лишь седьмой съезд, -- говорил он, -- а что ты будешь делать ближе к десятому? Посылать анонимные факсы с полной картиной всех голосований на весь съезд вперед с дублирующей отсылкой в мировые средства массовой информации? -- ему казалось, что он шутит.

-- Нет, -- говорю, -- к десятому съезду надо будет сухарей им подсушить...

-- Да не может быть такого, глупая ты женщина! -- восклицал мой ненаглядный слушатель кремлевских рассказов.

-- А увидишь, -- безропотно отвечала я, потому что спорить, когда знаешь наперед т о ч н о, очень неприятно.

Мы ложились спать, обнимались, целовались и очень много говорили о России. Каждому из нас казалось, что он владеет лучшим и точнейшим пониманием грядущего, и мы иногда спорили до утра.

А однажды под утро мне приснился Грозный Иван Васильевич и сказал, чтобы я обратила внимание на то, что будет через семьдесят семь недель.

Ой, было!.. Именно тогда, когда он сказал. И спорщика моего уже не было, и кремлевские события, виденные мною, уже были переписаны штатными историками до неузнаваемости, а главное -- до необъяснимости. И я уже поняла, что очевидец может разглашать что угодно, но если он один, ему не поверят. Но Иван Васильевич не обманул. Я до сих пор не пойму, почему он выбрал меня для своих прогнозов и предостережений. Мы не встречались в Москве, насколько я помню, в его официальное царствование.

-- Вам три буквы были назначены. Одну вы отработали, хотя мне показалось, что я и этого героя где-то видел. Продолжайте, сударыня, -- сказал ночной попутчик, подавая ей зажигалку черненого серебра.

Ли закурила и задумалась. Помолчали.

-- Это хорошо, что вы мне три буквы назначили, а то слушать вашу бордовую бурду тошновато.

-- И это еще не конец, -- уверил ее ночной попутчик. -- Давайте, давайте, слушаю.

Алфавит: Й

Его звали Й. Это заслуживает отдельной пьесы, поскольку в алфавитном ряду он -- единственное исключение; вы скоро поймете почему. А пока -- мизансцена.

Заранее прошу всех, кто узнает себя в этой истории, простить меня. Это была на редкость массовая история, недомолвок не осталось, настоящую правду не знает только Й. Ему и посвятим несколько слов.

Осень. Падают, понятное дело, листья. Очей очарованье. До выпуска -- один учебный сезон. Осень, зима, весна. Это у пятерых участников. У двоих-троих ситуация иная: четыре сезона до финиша. Можно и поколобродить. Первый курс, этап взаимного освоения, они уже прошли. Надо в людях закрепиться. А пятеро наших везде уже закреплены, пора о душе подумать. А поскольку вуз у нас необыкновенный, то сокурсники -- редко ровесники. Возрастной разброс доходит лет так до десяти. Бывает и поменьше, и побольше, но тем не менее. И это фактор существенный, как вы потом поймете. Мы не школьники. И не студенты в обычном понимании слова.

Мы -- действующие лица и исполнители. И в сгусток, в концентрат нам играть недолго осталось. Хотя в растворе -- всю жизнь.

Все началось вовсе не так, как запомнилось массам. Не в сентябре.

Все началось в августе. На Рижском взморье, вдыхая красивый и вкусный воздух, лежат две пары. Ближе к Риге -- я и мой Д, муж. Дальше от Риги -- мой любимый А и его новенькая. Между нашими шезлонгами -- несколько сотен метров, но мы этого не знаем. Мы все лежим в предвкушении новой жизни. Мы с мужем, например, только-только прибыли из водного путешествия, где все было сказочно, где плыли туманы над рекой, звезды непрерывно падали с неба, и наши чувства стали так похожи на любовь, что мы решили не расставаться никогда. Мы сами в восторге от того, как всё здорово сделали: мы уже давно законно женаты, и вдруг -- любовь, вот тебе и на. И можно жить-поживать, добра наживать, и не надо выжидательно заглядывать в глаза на предмет а-как-там-сложатся-отношения, у нас все есть, даже квартира. Мы счастливы, что так лихо ушли от всех проблем, мы охвачены внутрисемейной гордостью. Мы шатаемся по Юрмале, делаем друг другу подарки, млеем от Баха в Домском соборе, изучаем закаты над морем, над соснами. Мы каждый день по несколько часов проводим в постели, изобретая и изобретая способы передачи своих новых чувств, мы просто из кожи вон рвемся, чтобы закрепить это неожиданное счастье. А взглянуть на фотографии тех дней! -- без слов все ясно.

А на соседнем пляже лежит А и некая красивая дама, которую А только что отбил у нашего преподавателя русской литературы. Раз отбил -- надо стараться. Дама -- дочь какого-то великого академика. Не простая. И так они постарались, что тоже решили не расставаться никогда. Вот вернемся в Москву, будем жить вместе и поженимся, решили они дружно. Мой А влюбился в красотку по уши.

Это все август. Скоро осень, за окнами август... Пора вставать и ехать в Москву. Все встают. Я ничего пока не знаю про А, он -- про меня, мы давно в ссоре, месяца три. Обычная сезонная ссора, мы обычно по весне ссоримся, но в этот раз очень уж резкая, злая, непримиримая, с досадой и запрещенными болевыми приемами.

Мой муж уезжает в Москву один, потому что мне надо на неделю съездить к бабушке. Это в другую сторону. И я еду к бабушке. Всю неделю меня что-то гложет, я звоню мужу, его все нет, нет, и однажды дозваниваюсь.

-- Что с тобой, милый?

-- Мне очень хорошо. Душа сиропом обливается.

-- Я рада за тебя. Откуда сироп?

-- Там в комнате, под одеялом, лежит Мина.

(Помните длинноволосую подругу его первой любви? Это она.)

-- А, -- говорю я, -- ну привет ей передавай. И как оно?

-- Здорово. И какая кожа...

-- Молодец, дорогой. Целую.

-- А ты когда приедешь, наконец? -- спрашивает он меня.

-- Днями.

-- Жду, -- говорит он. Кладем трубки. Легкое землетрясение. Град. Камнепад. Сель. Торнадо. Зачем? За что?..

Но ехать надо. Я целую бабушку и сажусь в поезд.

Муж встречает меня, едем домой. В автобусе он мне говорит, что недавно встретился с А, тот весь светится, жениться собирается. Я, говорит муж, пожелал ему счастья.

Мне показалось, что автобус перевернулся. Однако нет, едем дальше.

-- Почему ты плачешь? -- спрашивает Д.

-- Пылинка в глаз попала.

-- Если ты плачешь из-за его женитьбы, -- говорит мне мой муж, -- то что мешает тебе увести его от нее?.. Это будет нелегко, он очень уж светится, но, по-моему, он не на той женится. Сердце мне подсказывает, что ему это ни к чему сейчас. Надо бы отвратить его от этого дела. Займись, а?

Я внимательно смотрю в окно, автобус прыгает, муж придерживает меня за локоть.

-- Я думала, -- говорю я ему, -- что ужасы детства закончились.

-- Конечно, закончились.

-- Как там Мина поживает?

-- Она пошла на...

-- На чей в этот раз?

-- Не имею представления. Она дура. Она стала ерзать из-за своей подруги. А вдруг она узнает и так далее.

-- А ты что -- и подругу тоже, то есть ту, которая первая любовь?..

-- Ну да. Разумеется...

-- Все понятно, гангстер. Так разогнался в Юрмале, что в Москве не смог тормознуть ни на один день...

-- Не в этом дело. У меня эти две девки давно в плане значились. А тут карта удачно легла. Ну и вот.

Вот так все и началось.

У меня новое чувство: жизнь распоряжается мною своевольно и грубо. Вынесет за скобки, обратно внесет, еще раз вынесет. Любимый А решил жениться, мой Д, мой первый муж, вон что выкаблучивает: карта у него удачно легла, поди ж ты. Очень вовремя легла.

Ходить нам не привыкать. Беру чемодан и уезжаю в общежитие. Прибалтийский вояж жмет, как несоразмерный башмак. Я ругаю себя последними и предпоследними словами. Я кричу себе, молча кричу, что я не могу позволить жизни иметь меня в хвост и в гриву, особенно тогда, когда я настроилась любить жизнь.

Иду по коридору с чемоданом. Нащупываю в кармане свой ключ от своей прежней комнаты. Ключ на месте. Я горестно усмехаюсь. Открываю дверь. И здесь все на месте. Моя кровать, мои циновки на полу, на стенах, все ждет меня. Удивительно, конечно, однако не будем рассуждать, будем опять обживаться на этой местности.

Стук в дверь. Входит мой друг и учитель. Это у него кличка такая. Длинный, большой, надежный, он привык и умеет насухо вытирать мои слезы своей иронией, своими бесконечными байками. Наши отношения прекрасны. Может быть, из-за отсутствия в них секса.

-- Я видел, как ты шла по коридору с чемоданом. Что, опять двойка?

-- Хуже. Кол. Почти осиновый. Мой драгоценный А решил жениться.

-- А где твой муж?

-- Трахает двух красоток. Я решила не мешать им всем.

-- Понятно. Клади вещи и пошли гулять.

И мы пошли гулять. Жена моего друга-учителя приятельствует с моим А.

Друг-учитель рассказал мне, что на днях А был у них в гостях и очень светился восторгом.

-- Кстати, он теперь тут неподалеку подрабатывает вахтерским трудом, -- говорит мне друг-учитель, показывая куда-то на Кремль.

-- ??? -- не поняла я.

-- На этой улице, некогда Ильинке, есть контора по хранению и научному расчленению собак. Да вот же она, -- и показывает на обшарпанную дверь с пыльной стеклянной табличкой. Вечер ясный, солнечный, и в его лучах эта жуткая дверь в собачий морг немедленно вырастает до трудноперевариваемого символа.

Мне смешно и страшно. Мой рафинированный А, мой принц, мой эталон изящества -- работает сторожем в собачьем морге из-за академической красивой дочки! Это... это...

-- Друг, у меня слов нет, -- говорю я в ужасе.

-- А хочешь -- зайдем к нему?

-- Не могу, мы в ссоре с мая месяца. А когда мы в ссоре, он со мной не разговаривает.

-- Гордый что ли? -- усмехается мой друг-учитель.

-- Вредный, -- поясняю я.

-- Ну и ладно. Все равно давай зайдем. Надо же спасать человека из всего этого собачника.

И мы вошли в душный пыльный коридор, повернули куда-то несколько раз и остановились перед крепко запертой внутренней дверью. Друг-учитель нажал кнопку, внутри зазвенело, и дверь со скрежетом отворилась. На пороге действительно стоял А. Он радушно улыбнулся моему другу-учителю и сделал шаг назад и в сторону, ровно такой, чтобы пропустить одного человека. Меня он не заметил.

Друг-учитель взял меня за руку и ввел в сторожку. Огромный стол, чайник, сахар, печенье. Все уютно, будто А решил всю свою жизнь посвятить охране собачьего морга. На столе -- любимая книга А, которую он знает наизусть на двух языках, но продолжает читать. Верен своим пристрастиям.

Пока мужчины разговаривают, я ищу -- куда бы сесть. Стульев ровно два. Один занят А, другой вот-вот будет предложен моему другу-учителю. Так и есть. Он садится, полагая, что вышла ошибка, и следующий стул дадут мне. Ничего подобного. Стульев больше нет. Да и меня вроде как нету. Ну а раз я призрак, будем самостоятельным призраком. И я сажусь на колени к другу-учителю. Он очень крупный дядя, на его коленях просторно и удобно. Тем более что я призрак.

Звонит телефон, и у А начинается долгий любовный разговор с невестой. Она чудовищно болтлива, но голос красивый. Это слышно даже сквозь трубку. Мы с другом ждем-ждем, но они все болтают и болтают. Мы потихоньку встаем, друг машет рукой все еще беседующему А, и мы покидаем это странное место.

Мне душно, мне плохо. Мне нельзя видеть А. Все начинается сначала, как только я слышу его голос. Представьте себе раковину. В ней жемчуг -- в теле моллюска, рождающего жемчужину. Мысленно приоткройте створки. Вы видите перламутр, выстлавший раковину изнутри. Я думаю, что без перламутра сам моллюск не сделает жемчужину, даже если его очень попросить. Песчинку подсунуть. Все дело в перламутре. Иногда я ощущаю себя моллюском, иногда раковиной, но всегда мой А -- это перламутр. Моя душа выстлана слоем его перламутра, вечно делающего жемчужину из любой пылинки, занесенной в створки. Если вычистить раковину, забрать последнюю жемчужинку, сварить моллюска и острым ножом отколупнуть перламутр от створки, -- что ж. Будет все порознь. Все погибнет. Поэтому нам чтобы жить -- надо беречь слой перламутра, убирать вновь образуемые им жемчужинки и держать створки стиснутыми накрепко. Мой А тоже все это знает, я у него в душе выполняю ту же функцию, но характером строптивым мы оба наделены на всю катушку. Я, правда, милосерднее к нему, хотя он думает наоборот. Словом, это у нас тянется всю жизнь. Кто виноват да что делать.

На тот день, когда мы с другом-учителем вышли из собачника, наше с А противостояние достигло высоковольтности. Он в очередной раз не может простить мне не помню что, но что-то важное для целостности его перламутра, а я в очередной раз не знаю, как уговорить его пустить кислород. Потому как вне общения с ним я физически задыхаюсь. Это хуже любой любви, потому что это не может пройти. Я знаю это. Однажды он сказал мне ночью: "Запомни: как бы ни сложилась жизнь, умирать мы должны вместе". И мы оба помним это. Но у него, видите ли, невеста открылась. Ну, невеста, погоди, -- сказала я себе...

Мы с другом-учителем идем в общежитие, где его ждет жена и ужин, а меня не ждет никто и ничто. На лестнице мы расходимся по своим этажам, я закрываюсь на ключ, сажусь за стол и смотрю в окно. На ближайшем горизонте стоит Останкинская телебашня. Красиво стоит. Отрешенно. Боже мой, сколько раз я видела ее в окна этого дома. Кстати, все, кто видел ее из окон этого дома, обязательно запечатлели башню в каком-нибудь виде искусства. Тут я не исключение. И не могу им быть.

В тот вечер, когда мне надо было посидеть и подумать над будущим, башня попалась на глаза очень кстати. Я вообразила, что моя мысль, вылетев из моей головы, ударяется о башенный шпиль, башня усиливает всеми своими антеннами мою мысль, мой крик -- и доносит волну до ушей и сердца А. И он, потрясенный, бросает академическую дочку и кидается ко мне на грудь. И мы опять живем вместе, послав всех и вся. Ведь жили же мы почти четыре года. Как мы жили!.. А теперь он хочет жениться на красотке с престижного пляжа. Нет, он сошел с ума. Не бывать этому. Уведу. Мир перевернись, но не женится он на ней. Никогда.

Стук в дверь. Друг-учитель пришел. После ужина с женой.

-- Сумерничаешь?

-- Да. Но уже можно свет включить.

-- Я тебе поесть принес, -- говорит друг.

-- Спасибо, но я не могу есть. Я занята любовью к А. Через башню. Посылаю ему сигналы.

-- Отзывается? -- спрашивает друг с улыбкой.

-- Куда ж он денется...

-- Ладно. Хватит заниматься черт те чем. Мы с мужиками идем пулю расписывать. Пойдешь с нами?

-- О! Вот и спасение! Конечно! -- и я вскакиваю, и мы почти бегом -- на преферанс.

Мне, конечно, нельзя играть в карты. Когда я вижу голубой мизер, у меня стекленеет мозг, а сердце просто вылетает в форточку. Но я сижу ночи напролет и играю до одури. Друг-учитель знает, что больному надо или лекарство дать, или яду. Лекарство невозможно, это не лечится, а преф как яд -- очень даже.

Под утро друг-учитель провожает меня в мою комнату, покровительственно чмокает в серединку носа и уходит на свой этаж. Я замертво падаю в кровать и сплю. После префа мне несколько часов подряд нету дела до башни, до невесты А, до моей потрясающей семейной жизни. А потом наступает утро.

На лекциях мы все встречаемся: друг-учитель, мой муж Д, мой любимый А, жена друга-учителя, моя близкая-близкая подруга номер один, моя близкая-близкая подруга номер два. Нумерация произведена не по близости, а по порядку освоения дружбы. Та, что Первая, уже упоминалась: это именно она ушла от моего мужа незадолго перед нашим с ним бракосочетанием. Она тоже уже замужем, но собирается разводиться. Таким образом, у нее творческий простой, ей нужен роман. Она не может без любви жить. Причем ей именно любовь подавай. Со всеми пирогами.

Та, что Вторая -- в более драматичном состоянии. У нее никого не было и нету. Но уже пора. В каком состоянии я -- выше сказано. Мой муж занят своими разборками с двумя на стороне. Мой любимый А решил жениться. Мой друг-учитель терпеливо дружит со всеми вышеперечисленными шизоидами, а его жена есть его жена. Все считают ее образцом жены, тем самым человеком, на которых мир держится, все ее любят. Она гордо несет звание Жены, и все наши перипетии -- для нее лишь материал к разговорам. Посплетничать она завсегда, но в целом беззлобно.

Звонок. Начинается последний курс. Пятый. За моей спиной стоит парта Д. Справа -- стол А. Чуть впереди -- друг-учитель с супругой.

Направо я стараюсь не смотреть. Мой А вообще всегда доволен жизнью, но сейчас, когда он так влюблен! Это нечто. Свечение граничит с фосфоресцированием. Его огромные голубые глаза под черными длинными дугами бровей кажутся повернутыми внутрь. Даже руки, абсолютно спокойно лежащие на столе, производят впечатление обнимающих кого-то. Выражение кожи рук, скажем так, влюбленное и еще раз влюбленное.

Муженек мой вселился на свою галерку и ёрничает. Мне сейчас не до него, я почти простила ему, что буквально две недели назад мы были такой безоблачной семьей, что все вокруг охали да ахали. Друг-учитель, обернувшись на нас, осмотрел панораму, подмигнул мне. Мы все слушаем лекцию.

Сердце ноет, болит. Дышать нечем. Физическое присутствие А на расстоянии одного метра от меня -- ужасно. Этот один метр ничуть не короче того пляжного километра в Юрмале. И хуже всего то, что после лекций А пойдет к ней. Или сторожить собачник, а потом всё равно к ней. Звонок. Еще звонок. Что мне делать? Я умираю. Разыгрался неукротимый бронхит. Его не могут остановить никакие лекарства. Я кашляю непрерывно, так, что преподаватели иногда предлагают мне покинуть аудиторию. Дышать мне нечем что в аудитории, что в коридоре. Мой воздух весь в руках А. Он же -- сияет влюбленностью в другую.

К четырем часам дня пытки приостанавливаются до завтра. Я еду упорно в общежитие, хотя муж в течение учебного дня неоднократно напомнил мне о наличии у нас с ним своего жилья и что вообще-то мне пора идти домой, а не по общагам шляться. Муж у меня своеобразный, как вы уже поняли несколько раз.

В коридоре я обнаруживаю девицу. Она ждет меня. Её прислала комендантша ко мне для уплотнения. Мне все равно. Заходи, говорю, живи. Тебе лет-то сколько? Семнадцать, отвечает. О Господи, думаю я, детский сад подвалил.

Она поселилась и стала жить. Через неделю она уже считала всех моих друзей и подруг своими. Мне было все равно.

Однажды я вернулась к закрытой двери. Постучалась. Мне открыли. За столом у окна я увидела очень смуглого мужчину с очень черными волосами. Он блистательно и таинственно улыбнулся, показав прекрасные зубы.

Моя соседка представила его мне. Это и оказался Й. Наконец мы добрались до него. Вы скоро поймете, почему надо было так долго добираться.

Итак, Й. Моя соседка, оказывается, пригласила его починить ее пишущую машинку. Мастер, говорит, на все руки. Починил? -- спрашиваю я у нее. Нет пока, с собой забрал. Принесет.

Он уже давно ушел, а я все не могла отделаться от его присутствия. Жесткое излучение осталось после него в комнате. Предчувствие событий никогда не обманывало меня. Я почувствовала приближение Событий. Слишком красив был этот Й. На его азиатском лице читалось: "На самом деле я еще лучше, но вряд ли вы легко проникнете в мою бездну. Я шедевр."

Когда наступал вечер, наша компания начинала заваривать чай. То у меня в комнате, то у моих близких подруг номер один и два. Они жили в одной комнате, в двадцати метрах от меня. Мы собирались и беседовали, словно понимая, что именно сейчас надо набеседоваться вволю. Потом все будет по-другому.

В тот памятный вечер... Неплохое начало, а? Свеженькое.

Так вот, в тот вечер собрались у меня.

-- ...Ли, вы только к началу подошли в этой букве?

-- возмутился ночной попутчик. -- Вы прекрасно расправлялись с пятилетними периодами в нескольких словах, а сейчас вы события максимум одного месяца рассусоливаете полночи.

-- Мой алфавит. Что хочу, то и рассусоливаю. Вы мне, кстати, три буквы вне очереди назначили. Я честно рассказала И, перешла к Й, но по дороге вспомнила, что внутри Й появляется еще и К. Разрешите совместить. Это будет правильно с исторической точки зрения. Тем более что это центральная часть романа.

-- Да, но покороче, прошу вас. У меня еще много недочитанного в темно-бордовой книге, а скоро рассвет, и ваша остановка приближается.

Ли огляделась: с той минуты, как улетел Габриэль, салон принял свой первоначальный вид. Замороженный ночной троллейбус. Пусто. Холодно. Сквозь узорчатые окна не видно ни зги. Рядом с ней на диванчике сидит пассажир мужского пола с книгой в руках. Вежливый. От удивления она забыла имя ночного попутчика. А ведь только что знала! Черт подери. А, да, Люцифер. Вспомнила. И он обещал помочь. А мне это надо? Посмотрим. Выйти-то всегда можно...

-- О нет, дорогая Ли, выйти нельзя. По крайней мере, так вот просто взять и выйти. Так не бывает. Рассказывайте дальше. Это единственный путь к выходу.

-- Вам виднее... -- согласилась Ли. Всё ж -- старший товарищ.

Алфавит: Й и К

По вечерам мы пили, как правило, чай. Вёдрами. Угощали друг друга печеньями. И бесконечными разговорами.

Вечер. Чай заварен. Мы расселись вокруг моего стола, вынесенного на середину комнаты, чтоб все поместились.

Моя близкая подруга номер один говорит о своем новом разводе и о своей жажде: влюбиться, наконец, не в козла, а в настоящего мужчину. Ведь есть они где-то, наверное. Эта подруга -- иностранка, но в их царстве-государстве девочек воспитывают по очень похожим на наши канонам. Там тоже существует проблема первого и клубок змей вокруг, там тоже серьезна проблема замужества, верности, а также есть разрешение на многое для мужчины и на немногое для женщины. Там тоже, вспоминая о начале половой карьеры -- если начало состоялось вне брака, -- молодая женщина скорее соврет, что ее изнасиловал какой-нибудь людоед, чем откровенно признается, что сама искала пути к скорейшей дефлорации.

Вторая подруга на момент упомянутого чаепития -- девственница. На нашем разнузданном фоне это обстоятельство слегка тяготит её, но больше психологически, чем чувственно. В ней сидят традиции трех народов и двух семей духовного звания. Она -- живой символ готовности пойти за единственным на край света, но для этого похода нужен убедительный образ. Сила её потенциальной неистовости в любви и самоотвержении так огромна, что она совершенно справедливо придерживает себя до поры до времени.

Третья участница чаепития -- моя юная соседка по комнате. Ей, как вы помните, всего семнадцать, но она уже не хочет возвращаться на свою мусульманскую родину. Вкус русской столицы оказался слаще, чем перспективы развития среди своих. Она тоже еще девственна, но так уж получилось. Ну не успела.

Я разливаю чай. Дамы заняты болтовней. Стук в дверь. Обычное дело. Стоит разлить чай -- кто-нибудь летит на огонек.

Моя юная соседка открывает дверь и возвращается в комнату с темноликим гостем. Вот, говорит, вам и компания.

Й садится за стол, скупо поздоровавшись с женщинами и девушками, воззрившимися на его красоту. Пишущую машинку моей соседке он починил, принес, пьет чай и смотрит перед собой. В блюдце.

Бабы мои ведут себя хорошо, на стену никто не полез, ну пришел да пришел, мало ли что. Еще посмотрим на тебя. Й допил, встал и как-то весь целиком ушел. Попрощавшись, разумеется, и поблагодарив за чай.

-- Что за хрен? -- спрашивает иностранка у мусульманки.

-- Мой однокурсник. Вот развелся с женой и переехал в общежитие. Ему двадцать восемь лет.

-- Красив, падла, -- замечает номер два, девственница. -- Правда? -- это вопрос ко мне.

-- Я, -- говорю, -- не разбираюсь в инонациональной красоте. -- Не от шовинизма, а так уж вышло. Я не сплю с неграми, монголами и эскимосами, потому что не понимаю: какая суть проявлена на данной форме. Если мне объяснят суть -- с удовольствием.

-- Сдается мне, -- говорит номер один, иностранка, -- что в данном случае от нас не скроют суть.

-- Девочки, а что это мы все про мужиков да про мужиков, -- говорю я, -- давайте переменим тему. Вот у меня проблема: мой А хочет жениться на москвичке.

-- Заметно переменила тему она, -- расхохотались мои подруги. -- Ну и что? Ты сама замужем за москвичом...

-- Да он по любви! -- объясняю.

-- Не морочь мне голову, -- говорит номер один. -- Он любит только тебя, просто у него характер. Ну хочешь -- мы его уведем.

Тут надобно заметить, что когда Первая, иностранка, говорила фразы типа "мы-его-уведем", это означало, в переводе на ее русский, буквально следующее: ты, подруга, только скажи, что можно сделать нам, мне, всем вместе, так, чтобы не поломать, а починить, чтоб гармония в мире была.

-- Еще не знаю, душа моя, не знаю. Он, говорят, уже и заявление в загс отнес...

-- Знаешь что, -- говорит моя Первая, а девственницы помалкивают, -- он не летел бы туда на такой скорости, если б не имел тайного намерения насолить тебе. Ведь ты ему всю душу истоптала. Вы сколько раз сходились-расходились? То-то. Кто бывал виноват? ну ладно, ладно, не мрачней.

Стук в дверь. Пришел мой друг-учитель.

-- Девки, чаю хочу. Жена не дает чаю. -- И сел на табуретку. Кружку себе подвинул, сахару семь ложек насыпал.

-- Может, ты жене чего-то недодал? -- спрашивает юная соседка-мусульманка.

-- А ты, ребенок, сиди и слушай. Рано еще голос подавать, -- ласково и по-отечески говорит он ей. -- Много будешь знать -- скоро состаришься.

После чая мы курим. Все, кроме моей мусульманской соседки, которая еще не курит. И вообще сидит думает над услышанным. И делает вид, что на реплику друга-учителя не обиделась.

Стук в дверь. Входит К. Он уже несколько дней к нам ходит, пьет чай, говорит дамам комплименты и грозится перейти в атаку. Мою подругу-иностранку он не интересует, девственницы еще не расстались с девственностью, остаюсь одна я -- как наиболее реальный шанс. Есть, правда, нюанс: этот К -- талантливый поэт и остроумный собеседник. Плюс он лет на пятнадцать старше всех нас, и девицы обращают на него особенные взоры. Чтоб никого не обижать, он хорош и радушен со всеми, но в коридоре, когда видит меня, регулярно спрашивает, когда же я наконец приду. Вчера я наконец пришла к нему. Между нами вышло что-то очень уж затейливое, даже по моим меркам, и сегодня требуется скрыть это от бабской общественности. Скрывая, пьем чай с печеньем и продолжаем обсуждение моей темы: как отвратить моего А от женитьбы на академдочке. Эта тема уже стала общей, все включились и, пробравшись в запасники своих человеческих знаний и опытов, извлекают и извлекают рецепты. Все присутствующие прекрасно знают, что в ситуацию я + А судьба вложилась золотым запасом. Все знают, что это в с т р е ч а. Моя соседка-мусульманочка -- тоже прониклась этим пониманием, хотя ей еще не доводилось видеть меня в обществе А. Девочка появилась недавно, а мы последний раз поссорились весной. Мы всегда весной ссорились.

Свежеосвоенный мною К тоже не видел меня и А вместе, но К -- поэт, который вчера провел со мною ночь. Как поэт, как взрослый мужик, как утонченный гей (это выяснилось, конечно, попозже) -- он прекрасно уловил, что женщина, бывшая у него всю ночь, целиком и полностью принадлежит другому. Ему это не жмет, он сам принадлежит другому; полный взаиморасчет.

Но мои подруги номер один и два, а также друг-учитель -- они-то знают, что такое А. Все четыре года наших мук были у них на глазах. Никакие мужья и жены не могут быть настоящими в их глазах, если речь идет о других парах с участием А или с моим.

Короче говоря, у нас консилиум. А что знают трое -- то знают все. До чего мы тут за чаем ни договорись, всё дойдет до ушей А. И я это знаю, и все мои чаепивцы.

К ночи мы уже так подробно обсудили моё воссоединение с А, что сам факт уже кажется свершившимся. И только одинокий сон на нашей широкой кровати, так долго бывшей н а ш е й, напоминает мне о моем неизбывном горе. Я не могу уснуть, потому что я вижу: в огромной академической квартире мой А обнимает свою невесту. Моими руками и ногами. И весь светится.

А утром всё начинается сначала. Кофе, душ, джинсы с моим любимым зеленым джемпером, троллейбус, золотые листья в скверике перед институтом, звонок, лекция, справа А, за спиной Д. Боль в сердце и опять лютый кашель. Он, собственно, не прекращается никогда. Он то тише, то сильнее, то до посинения, но он все время со мной -- жуткий, выматывающий сухой безысходный кашель. Мой А слышит его, как и весь институт, но у него свои дела. Хоть я умри тут же, у его ног, под его партой в аудитории, -- перешагнет и пойдет, насвистывая.

-- ...Ли, вы хотите сказать, что с К вы разделались, не разобравшись с Й? -- возмутился ночной попутчик. -- А ведь этот К прекрасно относился к вам.

-- Да, я к нему тоже. Он еще появится, но ведь он декорация. И заметьте: Й еще не выступил всерьез. Это всё пролог.

-- Заметил. Подзатянули вы.

-- Знаю. Он всё-таки реально сработавшая фигура, гвоздик в ножницах. Катализатор. Мы с Первой обсуждали его светлый образ ночами напролет. О Боже, я до сих пор не могу вспоминать этот кошмар...

-- Почему? В чем дело? Вам уже столько лет! Помните поговорку одного их ваших? "Женщина проживает столько жизней, сколько у нее было мужчин". Почему вы до сих пор придаете значение этой истории?

-- О, вам не понять. У нас в России всё так устроено... Все приходят со своими уставами, диктуют; и очень нервничают, когда понимают, что ошиблись

дверью.

-- В чём дело в случае с Й? Зачем вы вставили его в Алфавит? Ему не место в этом славном ряду, -- настойчиво сказал ночной попутчик.

-- Сейчас объясню. Подождите. Кажется, могу сказать...

-- И откуда, мадам, разговорчики про "У-нас-в-России"? В ы недавно сами сказали, что в Древней Греции, где вы были гетерой и преуспевали...

-- Мало ли кем и где я была. Я всем была. Даже многодетной мамашей. Почтенной матроной я вообще была несколько раз, словно судьба пыталась уговорить меня найти что-нибудь привлекательное в этом занятии: очаг, хозяин, исповедь, пелёнки... В России разнообразные возможности. Страна попросторнее. Успела сродниться. Самая трудная, ничего не поделаешь. Кому повезло возродиться в России, тому уже нечего бояться в следующий раз. Тем более что следующего может и не быть. Всё здесь отработать можно.

-- Вы ошибаетесь, -- насмешливо сказал Люцифер. -- Это вы новомодных книжек начитались. Механизм совсем другой. Если у нас останется время, я расскажу вам -- какой именно.

-- Но я же всё помню!.. Гнев выгонял меня из тела всякий раз, когда я проявляла готовность в одном облике, своем собственном, в одном теле предъявить мужчине всё, что он хочет, от матери до бляди, и ни один из них не мог переварить объединенный образ. Ни один не мог уложить в своих высокоинтеллектуальных мозгах того, что всегда было очевидно для меня. Как древний грек, каждый фантазер нового времени понимал только гетеру, наложницу и жену-мать. Вновь и вновь я не могла объяснить е м у, что можно всех найти в одной, и умирала от невоплощенности. Потом опять рождалась и опять пыталась открыть очередному е м у глаза: вот, возьми, у тебя есть больше, чем тебе кажется! А он, только что взглянувший в глаза нашему новорожденному сыну, ложился со мной и бил меня по руке, если рука вдруг обхватывала его член. Этот же член он совал в уличных девок, во все места, но дома он соблюдал мою, м о ю, чистоту. Потом мне всё это надоело, но рождения продолжались. Когда тысячи лет обнаруживаешь себя то у костра, то в келье, то в публичном доме, то вообще на костре, то у алтаря с

аскетом, который сам заплачет, лишая меня девственности, от утраты нашей ч и с т о т ы, было и такое, -- так вот: когда всё это вертится веками, и сил больше нет, надо уходить из круга, но куда?..

-- Вы изрядно поднадоели мне с вашей вечной женственностью за несколько тысяч лет. Вы даже не представляете как.

-- А вам-то я чем не угодила? -- прямо спросила Ли.

-- Ну ладно. Вкратце. Я, как вы понимаете, миссионер другого пространства. Нам, его строителям, очень нужны души (термин условный, даже неточный, но вы меня поймете) людей как строительный материал. Оторвать душу напрочь ото всех тел человека, не только от физического, но и эфирного, астрального и так далее, полностью перетянуть к нам, вниз, можно многими способами, но есть несколько проверенных: гипертрофировать смысл "Я", дать море наслаждений, указать на сладостность воспоминаний, научить трепетно мечтать, в сексе направить на максимальную изобретательность, словом, индивидуализировать все внутренние проявления и абсолютизировать их. Можно назвать это каким-нибудь мощным и загадочным словом типа "демократизация" -- это прекрасно работает. Наши -- когда возвращаются в физические тела -- получают сверхобычную красоту и редчайшую энергичность. Они могут и не возвращаться, но они же наши, то есть жуткие индивидуалисты, поэтому они выбирают возвращение. Некоторые, конечно, уходят к нам, строить наше пространство по нашему проекту, но если б не было тех, кто возвращается, мы потеряли бы потенциал. Простите, если я говорю не совсем понятно. Мне это и ни к чему. Впрочем, вы, я уверен, прекрасно меня понимаете.

-- Кажется, да, но я -- не ваша по определению. Я не раз попадалась на всем, что вы тут перечислили, но как бы факультативно... -- Ли с тревогой

смотрела на ночного попутчика и всё яснее понимала ситуацию. Фер пришел за ней, но он совершенно не уверен, что заберет ее. И всё-таки он слишком откровенен.

-- Я, дорогая Ли, очень давно придумал прекрасную схему, которая почти не давала сбоев: противостояние мужчины и женщины в обществе. Это я сделал! Не Кто-Нибудь. Сначала я дал мужчине понять, что без его семени женщина не родит. Как вы понимаете, в наидревнейшем обществе, когда женщина была беременной постоянно, культ деторождения не мог возникнуть. Это всё враки, что страсть к продолжению рода охватила человечество с самого начала и первым делом. Подготовка к написанию Библии шла, как вы тоже понимаете, в добиблейские времена.

-- Я спросила о себе, -- напомнила Ли. -- Скрытая история человечества и ваша роль в ней -- эту лекцию прочтите кому-нибудь и в другой раз.

-- Нет, мадам, я разговорился. Поболтать охота. Я позволю себе сегодня и сейчас. Так вот... Сначала мне надо было разрушить равенство на незримом, неухватываемом уровне. Я сделал. Потом я разделил восприятие женщины мужчиной на три рубрики: блаженство, отправление и хранительница. Потом я внушил мужчине стремление обрести всё в одной женщине, попутно нашептав про невозможность добиться искомого. Мужчина покорно придумал грешную женщину и духовного человека. Тот, кто первый противопоставил "женщину" и "человека", сослужил мне неоценимую службу.

-- Я всё это с детства знаю. Говорите обо мне, пожалуйста, -- строго попросила Ли.

-- А о вас, дорогая, в начале века пытался позаботиться один милый наивный философ. Он послушно довел мою схему до совершенства. Вы читали его, насколько я знаю. Помните -- женщина-мать и женщина-проститутка. И невзначай показал, как бесконечно устали мужчины сами от себя. Он даже в страшном сне представить себе не мог, что где-то может родиться женщина, которая так же всмотрится в мужчину. Только в диапазон вгонять не будет, а призовет к мирной жизни. Ведь оторванные обществом от женщин, привыкших к своей оторванности, а возможность слияния превратившие исключительно в литературу, мужчины стали терять вековую власть, идею которой я им некогда подсунул. Мне оставалось только чуть-чуть: побольше мужчин уложить спать с мужчинами, женщин с женщинами, а оставшихся в русле традиции сделать сексуальными сороконожками... Помните, сороконожка, задумавшись о движениях второй ножки в момент сгибания двенадцатой, остановилась навсегда. За наслаждениями индивидуализма все они всё равно пришли бы ко мне.

-- Путаник вы, мистер Фер, -- заметила Ли.

-- Позвольте завершить мысль. И тут появляетесь вы. Как идея. Вы любите мужчин. И как женщина, и как человек, и как мужчина, и как угодно. Вам, естественно, попадаются сплошь обработанные мною, то есть "судьбой и временем", увечные экземпляры со своими богатыми внутренними мирами. Уж об их-то богатствах я позаботился!

-- Крез на крезе и крезом погоняет.

-- Вы еще в детстве улавливаете подвох, видите, что форма не соответствует предполагаемому содержанию, разбиваетесь несколько раз просто вдребезги, но не отступаетесь. Вы упорно ищете, кто и в чем вас обманул. Вы находите ответ. Для меня вы гораздо большая проблема. Ведь если вы каким-то чудом донесете до общего сведения ваши чувства и мысли, и если это будет всем понятно, то вражда кончится. Будет уничтожено столько проверенных мною надежных традиций, что индивидуализм из соблазна превратится в пугало. А я лишусь строителей. Наши ряды перестанут пополняться.

-- Бросьте. Один человек ничего этого сделать не может...

-- И вы бросьте. Вы сами прекрасно знаете, что вы только по паспорту один человек. А как воплощенная идея -- уже не один, тем более, что идея уже носится в воздухе. И поэтому я уже не могу просто убить вас. Это уже почти бессмысленно. Хотя... -- он что-то вспомнил и прикусил язык.

-- Уже. Уже... Вы прекрасно помните, что даже самое красивое физическое тело не вечно... -- Ли предпочла не заметить этого "хотя".

-- Не кокетничайте. Я не стал бы так откровенно говорить с вами, если б мог убить. Или предложить что-то такое, от чего вы не отказались бы.

-- Вы и предложили мне -- высказаться. И вас послушать. И я не отказалась. Или простые беседы не в счет?

-- Вы еще не высказались. И у меня еще есть возможность сбить вас с толку. Вы мне мешаете. Нарушаете эволюционный ход. Правда, я еще не все средства применил. Я не имею права дать женщинам ваши знания. Мужчины еще не готовы...

-- Обстановка накаляется, -- усмехнулась Ли. -- Где Габриэль?

-- Вы решили солгать -- мне?! Дорогая Ли. Вы еще не готовы. Не надо оглядываться на будущее. Говорите. Говорите. Говорите. У меня еще много власти. И если вы собьетесь, я употреблю её. Я умею проигрывать, как никто. Но доиграть надо. Не останавливайтесь. Старайтесь излагать суть. Искренне желаю вам сорваться и сфальшивить.

Ли впервые заметила, что ночной попутчик увеличивался в объеме, когда говорил что-нибудь длинное. Замолкает -- уменьшается.

-- Спасибо. -- Ли взялась за очередную сигарету. -- Наукоподобие вашей лекции произвело на меня неизгладимое успокаивающее впечатление. Продолжим.

Была осень...

Алфавит: окончание Й и К

Я слышу: А идет по коридору и насвистывает мотив из фильма, который видел двадцать раз. Устойчивые привязанности.

Я небрежно выхожу в коридор и никого не вижу. Его нет. Странно. Ведь я слышала. Иду к подругам, Первой и Второй. Девочки, спрашиваю, вы не слышали в коридоре художественного свиста?

Нет, говорят. Но этого свиста и не может быть сейчас, объясняют девочки, ведь он живет на другом краю Москвы...

Тогда дайте чаю. Сажусь, мне наливают пьянящего липово-яблочно-малинового настоя, и я немного успокаиваюсь. Немного. Потому что вот только что возникло слишком знакомое ощущение: раскрылась грудная клетка, и нежные-нежные губы поцеловали моё сердце. Этого давно не было. С мая. Особенно пропало всё в августе, после юрмальских пляжных лежбищ. Откуда этот поцелуй? Откуда неземное счастье?

Девочки, Первая и Вторая, рассказывают мне план вечернего развлечения: давай, говорят, у тебя устроим маскарад. Грим, костюмы, свечи, мебель переставим, вина нальем, похулиганим. С удовольствием, говорю, давайте хулиганить. И тут моё сердце еще раз -- бум! И горячее облако уютно окутало его.

Стук в дверь. Войдите, кричит моя Вторая, девственная, хорошая, преданная. Она старше нас всех и немного ироничнее.

Входит А.

Я смотрю на него. Он смотрит на моих подруг. Они же и его подруги. Мы все вообще друзья. Он не видит меня. Садится за стол. Ему тоже наливают чай. Подруги артистично делают вид, что так и надо. Все пьют чай со страшной силой. Хорошо, что водопровод не подведен прямо к нашему столу: мы бы сейчас на раз вытянули всю воду из Москвы-реки...

Он беседует со своими, то есть нашими, то есть моими, подругами о том о сём. Они уведомляют А, что сегодня у нас маскарад с хулиганством. Вечером, в её комнате: кивают на меня. Намекают, чтоб он голову повернул в мою сторону. Поворачивает, ничего не обнаруживает. В чьей комнате, если тут никого больше нет?

Мои подруги понимают, что слишком рано повернули его голову в мою сторону и дружно переводят разговор на далекие темы. Как там, например, его жизнь вдали от нас?

Жизнь прекрасна, отвечает он и начинает отработанно светиться. Я, в предвкушении прекрасных репортажей из постели академической дочки, встаю и прощаюсь с подругами до вечера. Хватит, говорю я себе. Никто не имеет права так вытирать об меня ноги. Даже самый родной человек на свете, который четыре года дарил мне изумруды и брильянты. Это я так образно выразилась, имея в виду качество каждого нашего дня.

Ушла. Вернулась в свою комнату. Начала спокойно готовить помещение к вечернему маскараду. Входит моя соседка-мусульманочка. Я объясняю, что вечером у нас хулиганство.

-- А я могу позвать Й? -- спрашивает она меня.

-- Да, зови. А я своим девушкам скажу, что он будет. Всё-таки их идея была. Про маскарад-то. Предупредить надо про лишний рот.

-- Лишний что?.. -- усмехается мусульманская девственница.

"О, -- думаю я, -- шутить научилась. Что-то дальше?" Но молчу.

И вот наступает вечер. Стол, местное освещение. Съезд гостей. Я приодета, подкрашена, чего нельзя сказать об остальных. Они разодеты и раскрашены.

У Первой -- американский грим, как она объяснила свой вид: нижние ресницы прорисованы тушью до середины щеки. Платье до пола: балахон красно-зелеными пятнами. Черные блестящие волосы распущены по плечам. Ногти выкрашены в немыслимый черно-малиновый светящийся ужас. Словом, постаралась на славу.

Вторая, напротив, вся в обтяжку. По контрасту они смотрятся еще эффектнее: Первая гораздо выше ростом, худощавая, длиннющие пальцы. Вторая имеет ярко выраженную высокую грудь и тонкую талию. Тонкие изящные щиколотки. Огромные глазищи. Каштановая стрижка. Словом, тоже есть на что посмотреть, но жанр совсем другой.

Моя мусульманочка нарядилась как могла, но ей пока нечего сказать, и она это подспудно понимает.

Сели. Стук в дверь. Входит Й. Начинается общественная игра в "восемь-девок-один-я". Все играют в него, пока что единственного мужчину за столом. Говорят ему разные слова, задают вопросы, подливают напитки, подкладывают угощения.

Я уже упоминала, что он красив. А поскольку красота у него азиатская и сдержанные манеры вкупе с молчаливостью тоже азиатские, то в полумраке он производит таинственное впечатление. В какой-то момент я замечаю, что моя юная мусульманочка занервничала, поскольку Й полностью переключился на мою Вторую. У неё тоже глаза блестят, девственное горячее сердце явно бьется чуть сильнее, чем все мы ожидали. Первая, забыв про свой американский грим, активно подыгрывает и м. В конце концов Й говорит Второй:

-- А ты вчера мне приснилась. Как будто бы мы женимся...

Ничего себе, думаем мы хором. И это слышно.

Стук в дверь. Входят случайно столкнувшиеся у моей двери: К и друг-учитель. Видят расклад. Пытаются сообразить, как себя вести. Мне с их приходом становится легче. С другом-учителем нам всегда есть о чем попереглядываться, а с К у нас свежепочатые отношения, явно не имеющие драматических перспектив. То есть я рада гостям.

Друг-учитель сел возле меня и тихо спросил, в чем тут дело. Я объяснила, что девки дурачатся: сначала в гарем играли, а теперь Вторую почти что замуж выдают. Друг-учитель возмущается: как же можно христианку за шариат выдавать. Я, говорит, конечно, не религиозен. Но Вторая -- девственница. А этот смуглый -- он какой-то не наш. Может, дуркуют? Да, говорю, надеюсь, что да.

Тем временем Й идет на медленный танец со Второй. Когда его руки касаются её плеч, а её глаза вспыхивают неземным светом, мы смекаем, что доигрались. Первая выпрыгивает из комнаты и через десять минут возвращается полностью умытая и без дикого лака на ногтях. И чуть не плачет. Почему, недоумеваю я?

Друг-учитель вскоре встаёт и уходит, сказав мне на прощание, что не дело тут затеяно, не дело. Жарко будет. Я всё еще не понимаю, поскольку у меня своя головная боль есть. Но верю ему -- и начинаю вглядываться. В итоге: юная мусульманочка кусает в углу посиневшие губы, Первая инфернально курит своими красивыми длинными пальцами, Вторая испытывает смятение души и даже тела. Я вздыхаю и ухожу помыть посуду на общественную кухню. Вскоре за мною выскакивает Вторая и, сверкая прозрачными глазами, шепчет: "Черт возьми... О Господи..." И моет посуду вместе со мной.

Как вы поняли, Й охмурил дамскую общественность, не приложив к этому почти никаких усилий. Общественность самоохмурилась. Но крепко.

А на следующий день началось.


На следующий день средняя температура по больнице повысилась до зашкаливания.

Землю щедро грело солнце бабьего лета. Мы со Второй пошли прогуляться к Останкинскому пруду. Смотрим -- башня стоит, как всегда невозмутимая. Лавочки, скамеечки: это, как вы понимаете, еще при советской власти всё было.

Сели на одну из лавочек и стали друг другу душу изливать. Я, говорю, не могу жить без А. Подруга отвечает, что он мальчишка, шалопай, у него ветер в голове, и женится на женщине старше него, дабы насолить своей семье. И мне следует выкинуть его из головы. Всё равно уже ничего хорошего не будет.

Поучив меня, она понижает голос и рассказывает о своей внезапной страсти к Й. Она искренне планирует любовь, но не знает, как быть с сексом. Й -- взрослый мужик, ему двадцать восемь лет, был женат, плюс азиатское воспитание. А она -- девственница, ей скоро двадцать шесть, есть разные проблемы. Но как он вчера смотрел на неё!.. И, вспомнив их медленный танец при свечах, она заплакала.

В ответ я пытаюсь придумать что-нибудь умное, но получается плохо, поскольку девственность, по моим понятиям тех лет, есть незаслуженное проклятие, наложенное самыми темными силами на бедное человечество.

И чем раньше -- тем лучше... Ну это я уже рассказывала.

У моей подруги есть свои соображения, спорить нам трудно, она старше меня на четыре года и всегда подспудно видела во мне окончательную блядь. И тут вдруг нате вам, сама попала в передрягу.

Я всё-таки говорю что-то, говорю, говорю, и чем больше говорю, тем лучше понимаю, что вся эта заварушка не кончится сегодня вечером. Не упадет внезапно занавес, не выйдет конферансье и не скажет: кина не будет, кинщик заболел. Будет. Такое кино будет!

Насладившись таким образом погодой, мы вернулись в общежитие. В комнате у моих подруг мы обнаружили Й. Сидит и ждет, беседуя с Первой. Чай пьет, естественно.

Меня покоробило, с какой легкостью он, еще вчера никто с горы, внедрился в жилье к самым красивым и умным женщинам этого дома. Но покоробило да покоробило. Их дело, сказала себе я и успокоилась.

Стук в дверь, входит А.

Моя Первая, удивленно всматриваясь в его глаза, говорит:

-- Ты же переселился отсюда к будущей жене! Чего бродишь каждый день?

-- Нравится, -- говорит он.

Дамы знакомят его с Й. Завязывается легкая светская беседа, поскольку в обществе А легкая светская беседа завязывается сама собой.

Итого за столом пятеро: мои подруги номер один и два, А и Й, я в углу. Всем трудно. Во-первых, внезапные чувства Второй к Й и его к ней; во-вторых, в упор не видящий меня А. Играть в спектакль с привидениями можно, однако не вечно. Отпускать реплики, любые, рассчитывая хитрую траекторию полета и возврата каждого слова, -- это трудно. И очень глупо, когда за одним столом сидят мужчина и женщина, прожившие вместе несколько лет, а теперь играющие в привидения.

Первая, а она иностранка, хорошо воспитана, терпела-терпела и вдруг говорит:

-- Слушай, А! Если ты уже каждый день сюда ходишь, то давай уж тогда не создавай нам проблем. Ты что -- не видишь, что Ли здесь? Вот она, сидит напротив тебя. Мы её любим, дружим, а ты демонстрируй кому хочешь что хочешь где угодно, только не в нашей комнате. Понял? В ваши отношения никто не лезет, но ты нам здесь не порть атмосферу.

-- Хорошо, -- отвечает ей А и поворачивает голову ко мне. -- Здравствуй. Как дела?

-- Здравствуй, -- отвечаю я вежливо, -- спасибо, хорошо. А у тебя?

-- Просто превосходно, -- отвечает мне А и вновь поворачивает голову к Первой, дескать, ваше поручение, мадам, я выполнил.

Мне становится душно, и я покидаю гостеприимную комнату моих подруг. Вслед слышу непроизнесенный вздох облегчения.

У себя ложусь на кровать и отворачиваюсь к стене. Мусульманочка моя где-то гуляет. Всё тихо. Я представляю, как сейчас летают взгляды, мечутся искры и зажигаются первые огоньки в комнате моих подруг. Там допивает чай и мой А, схваченный огнем, поскольку женится. Иностранка, Первая, разводится -- и тоже вся охвачена: предчувствиями и надеждами. Вот такой компот.

Я свернулась клубочком, накрылась одеялом и думаю о них. Кто будет счастлив? Добьется ли Й последней решительности от Второй? За кого выйдет иностранка после развода? Будут ли дети у А? И когда свадьба, кстати?..

Мне очень больно, очень грустно, жизнь высохла, и ее поверхность напоминает такыр.

Стук в дверь. Я не успеваю крикнуть "Войдите!" -- а дверь уже открывается. Я продолжаю лежать лицом к стене, свернувшись под одеялом. Шаги. Рядом со мной на кровать сел А.

Я похолодела, как преступник перед приговором. В чем дело? -- лихорадочно соображаю я. Он пришел просить не мешаться у него под ногами? Или приказывать? И что я могу теперь сказать ему, я, чужая жена, только недавно прибывшая из очередного путешествия с супругом? Посоветовать не жениться, потому что мне этого не хочется? А что, собственно, такого в этой женитьбе? Ну еще одна баба. Мало ли их у него было. А ведь мы с ним жили-поживали абсолютно неженатые, и это никому не мешало. Я за это время успела выйти замуж, а теперь он женится. Всё железно.

Пока я быстро раздумывала, он положил руку на мое плечо. Я повернулась на спину и посмотрела в его глаза. Его голубые глаза смотрели на меня нежно. Потом приблизились к моим. Руки сплелись с моими. Наша одежда будто сама уползла куда-то. И в следующий миг ко мне разом, шквалом, вся -- вернулась жизнь.

Я вспомнила, что нас иногда принимали за брата и сестру. Я вспомнила, что у нас очень похожие почерки. Одинаковые конструкции юмора. Мы близнецы, родившиеся в разных семьях.

Когда он во мне, я всегда сначала вспоминаю именно это. Он -- это я. Я -- это он. Мы даже не любим друг друга, нам это ни к чему. Мы дышим друг другом, мы родились, чтобы познакомиться еще раз. Мы -- самая древняя пара. Когда вы услышите, что между мужчиной и женщиной произошло нечто чистосердечное, вот это опять о нас. За каждым из нас тянется длиннющий многовековой хвост недочувствованных отношений, поэтому нам надо обязательно иногда отпускать друг друга на волю, доделать, дообщаться. И опять вернуться друг к другу. Потому что только он умеет целовать мое сердце. А я -- его сердце. Иногда я влюбляюсь в его, например, костный мозг. В какую-нибудь селезенку. Или в передние зубы. Это я так развлекаюсь. Надо же хоть что-нибудь общепризнанное испытывать!

...В комнату вошла моя соседка и включила яркий верхний свет. Увидев нас, она вскрикнула и выключила свет, уронив на пол сумку с овощами.

Когда мы соизволили заметить ее, она предложила нам еду. Принесла в постель помидоры, белый сыр, зелень, лаваш. Мы взяли. На улице уже стемнело. Это мы заметили только сейчас, вкушая сыр, зелень, лаваш и помидоры.


Мусульманочка впервые видела нас вместе, но она сразу поняла всё. Она впервые в жизни встретилась с непридуманными чувствами, она молниеносно поняла истинность происходящего. Она была не дура, эта девочка.

Как вы думаете -- что было дальше? Например, наутро?

Начнем с меня. Я проснулась абсолютно счастливая и спокойная. Рядом со мной проснулся абсолютно счастливый и спокойный А. В трех метрах от нас проснулась озадаченная мусульманская девочка.

Мы весело позавтракали, звучала классическая струнная музыка, пели последние осенние птички, дымился бразильский кофе. О, какое было утро!

Мы весело поехали в институт. Мы, пятикурсники, могли уже не ездить, но девочке-мусульманочке, второкурснице, надо было учиться. Вот мы и повезли девочку.

В нашей аудитории было на редкость многолюдно. Все приехали учиться? Или все минувшей ночью тоже спасали свои души?

Мой муж, заметив, что я явилась в институт с А, сказал нам:

-- Родные мои, вам не надоело?

Нет, дружно ответили мы, не надоело. Извини.

-- Так ты ж собирался жениться, -- напомнил мой муж А.

-- Да? -- удивился А, -- а на ком?

-- Понятно, -- сказал муж. -- На колу мочало... -- и лично мне:

-- Так тебя пока дома не ждать? И если родители спросят -- что отвечать?

-- Правду и только правду, -- говорю я.

-- То есть подходит ко мне, скажем, мой отец и спрашивает: сын мой, а где жена твоя? А я ему в ответ: внимание, начинаю говорить правду... Так?

-- Можно и так.

На этом межсемейные переговоры закончились. Я огляделась и вижу: весь курс смотрит в нашу сторону. В дверь вошли мои подруги, вгляделись в мизансцену и расхохотались. Все довольны. Звонок. Началась лекция.

В перерыве к нам подошла Вторая.

-- Ребята, я хочу уехать из Москвы на несколько дней, чтобы проверить свои чувства, -- грустно и даже драматично говорит она.

-- Какие чувства? -- не понимает А.

-- Она тебе объяснит, -- кивает она на меня.

-- Если чувства любовные, -- говорит ей А, -- то не надо никуда ездить, это вредно. Я пробовал. Проверяй их здесь. Вместе с ним. А кто он, кстати?

-- Й, -- говорит ему наша подруга.

-- Он тебе не подходит, -- заявляет ей А, вспоминая свое вчерашнее знакомство с Й.

-- Я знаю, -- отвечает несчастная, -- но очень хочется.

-- Ну если очень... Я могу это понять. Но проводить тебя до поезда не могу, поскольку сам уезжаю.

-- Куда? -- вздрагиваю я, не ожидавшая удара.

-- На родину. Мама заболела. Я скоро вернусь.

Мне стало очень тревожно. Не нравится мне его отъезд, не нравится. Но что поделаешь? Ничего.

Вернулись в аудиторию. Я оглядываюсь, ища друга-учителя, но его почему-то нет. А мне позарез надо сообщить ему о нашей победе. Ведь это он водил меня в собачник и показывал А, ведь это он вытирал мои слезы и говорил утешительные слова. Он мой воспитатель, и я должна отчитаться о проделанной работе.

После занятий А поехал к бывшей невесте за своими вещами, в кассу за билетом на родину и в собачник -- дабы уволиться.

Я же поехала в общежитие разыскивать друга-учителя. Зашла к подругам. Сидят и грустят: как разлучить Вторую с девственностью. В смысле, как сообщить Й, что она девственна, ведь такое обстоятельство не может уложиться в голове, поскольку место действия -- Москва, странный институт, а даме скоро двадцать шесть лет... И не отпугнет ли его такая перспектива? Словом, сидят и решают серьезную задачу. Я присоединяюсь. Стук в дверь. Пришел К. Девицы спрашивают у него:

-- Скажи, пожалуйста, дорогой К, вот если бы ты влюбился во взрослую женщину, а она девственница, что бы ты стал делать?

-- Простите, а кто тут девственница? -- в недоумении оглядывается К, пораженный постановкой вопроса.

-- Ты сначала ответь, -- настаивают девицы.

-- Ну... я бы... -- начинает размышлять К, -- я лично уступил бы право первенства кому-нибудь другому. Я боюсь девственниц, впрочем, как и любой мужчина.

-- А если бы ты при этом был мусульманин?

-- Это мне еще труднее представить, простите. А в чем дело, собственно?

-- В любви, -- говорю ему я. -- Любовь нечаянно нагрянет, знаешь? когда её совсем не ждешь...

Стук в дверь. Пришел Й. Дамы потупили взоры. К всё понял, сел за стол и начал рассказывать анекдоты. Это помогло, всем полегчало. Вторая заодно сообщила Й, что взяла билет на поезд. Просит проводить ее. Он огорчается, что его возлюбленная уезжает. Надолго ли? На неделю. Долго, огорчается Й. Долго. И когда отъезд? Завтра вечером. О, еще целый день впереди.

Влюбленные вместе идут на кухню за водой для новой порции чая. Я иду к себе и вижу, как они идут на кухню за водой. Не дыша. Боясь коснуться рукава. Скорее, кажется, пол в коридоре выгнется и кинет их друг к другу, чем они сами добровольно.

Тяжелый случай, думаю я.

Чуть позже она заходит ко мне и просит проводить её завтра к поезду вместе с Й. При мне ей будет спокойнее. Я, конечно, обещаю проводить ее вместе с Й.

Выхожу в коридор. В самой-самой дали я узреваю силуэт друга-учителя и с серьезным ускорением кидаюсь навстречу, чтобы рассказать ему о своем решительном счастье с А. Оставленная на старте подруга Вторая, а в дверном проеме кухни, по ходу моего спринта, Й, -- они совместно видят, как я бегу по коридору с криком ура и прыгаю на друга! Обхватываю его шею руками, талию ногами -- он длинный мужчина -- и кричу: получилось! Друг кружит меня, подкидывает, обнимает, успокаивает и поздравляет.

А те двое смотрят на нас. Моя подруга знает, откуда у меня такая бурная радость, а ее возлюбленный Й -- не в курсе, разумеется. Он полагает, что стал нечаянным свидетелем любовной встречи. Но, по своей азиатской молчаливости, не подает виду, что в с ё п о н я л.

На следующий день назначено целых три отъезда: Вторая уезжает думать о любви и девственности, мой А улетает посетить заболевшую маму, а в одном самолете с ним летит жена моего друга-учителя -- тоже кого-то навестить. Все покидают Москву примерно на неделю. Все должны сесть в транспорт вечером.

До вечера надо как-то дожить. Мы с А сначала живем вдвоем, потом идем в гости к нашим подругам. Там сидит, естественно, Й. Он видит меня с А, вспоминает мою пробежку по коридору и прыжок на друга-учителя, в очередной раз понимает коварство женской натуры и думает о том прискорбном обстоятельстве, что я дружу с его внезапной возлюбленной. Такая плохая с такой хорошей. Но молчит. Азия-с.

Первыми улетели мой А и учителева жена. Остались мы впятером: я, друг-учитель, наши подруги Первая и Вторая, а также Й. Пьем чай. Вечереет, вечереет. Стемнело. Й встает и говорит уезжающей думать возлюбленной:

-- Я приготовил тебе подарок. -- И вышел.

Когда Й вернулся, мы ахнули. Он принес большой жестяной фонарь с узорами, с дверцей, черный, будто прокопченный, уютный до невозможности, красивый-красивый...

-- Это тебе, -- протягивает ей. -- Я сделал его для себя, но сейчас хочу отдать тебе.

Она берет, дрожа, это невозможное чудо и не может вымолвить ни слова. Все сразу захотели применить фонарь. Й сказал:

-- Пойдемте вниз, в зал. У меня есть еще один сюрприз для нее.

Мы, как загипнотизированные, спускаемся на первый этаж, входим в конференц-зал, рассаживаемся. Й зажигает внутри фонаря свечку, выключает всё электричество и садится за рояль. Мои подруги сидят в первом ряду, я в пятом, а друг-учитель потерялся по дороге.

В зале мы вчетвером: Й у рояля, девушки в первом ряду и я на заднем плане. Жестяной фонарь стоит на рояле, освещая клавиши и одухотворенное лицо пианиста подрагивающим фитильком свечки. Все замерли, понимая, что сейчас произойдет нечто.

Й начинает играть "Не уезжай ты, мой голубчик..." Играет мощно, хорошо, взволнованно -- и вдруг задувает свечу, погружая зал в полную темноту, и продолжает играть впотьмах, не путаясь в клавишах, а отменно точно попадая куда надо. Потом он импровизирует на тему "Голубчика", вариации всё изысканнее, накал страсти все яростнее... Я не вижу моих подруг, но прекрасно чувствую, как заворожены они таковым признанием. Красиво было сделано, ничего не скажешь.

Когда мы вернулись в комнату и стали собираться на вокзал, Й еще раз спросил, не передумала ли она уезжать. Нет, не передумала.

Мы втроем выходим и действительно едем на вокзал. Моя подруга, прощаясь с Й, позволила себе положить руки на его плечи, он тоже обнял ее, она вся трепещет, вся в смятении, он тоже сам не свой. Я стою рядом и пытаюсь понять, зачем меня сюда пригласили. Разве что подбирать тела, если кто упадет от чувств в обморок.

Уходит поезд. Моя подруга стоит у окна и смотрит на Й. Он смотрит на нее. И так до полного растворения поезда в пространстве.

На перроне остались Й и я. Надо возвращаться. Едем, беседуем понемногу. В подземном переходе Й показывает мне фокус: вот он только что шел справа от меня, а вот уже идет слева. Я удивляюсь и спрашиваю, не занимался ли он каратэ. Он тоже удивляется, что я знаю -- откуда навыки, говорит, что занимался, и спрашивает, откуда я это знаю. Я говорю, что тоже занималась каратэ, но недолго. И друзья-каратисты есть.

Когда мы выходим из троллейбуса, он подает мне руку, я прикасаюсь и вдруг обнаруживаю, что рука жесткая, как железка, обтянутая кожей. Не может быть, думаю я, ведь два часа назад именно эта рука блистательно играла на рояле. Как это? Рука совершенно жуткая, за нее страшно взяться. Я поражена, я начинаю бояться Й. Уникальная рука.

Когда наше совместное движение по ночной Москве закончилось, я ощутила большое облегчение.

Пошла к Первой, отчиталась об отправке Второй, повернулась к двери -- и опять столкнулась со смуглым азиатским лицом. Он тоже пришел к Первой. Тоже отчитаться? Я уже настолько была сыта его обществом, что с удовольствием оставила их вдвоем. Когда я уходила, Й беседовал с моей подругой Первой о подруге Второй.

-- Эх, детишки, -- вдруг встрял ночной попутчик. -- Читали бы умные книжки про любовь -- не дурили бы.

-- Умные -- это какие? -- отозвалась Ли без тени иронии.

-- Ваши медики пишут. Например: "...Наш мозг в это время усиленно омывается притупляющими боль эндорфинами, стимулирующим фенилэтиламином, возбуждающим норэпинефрином и оказывающим антидепрессивное действие дофамином. Поэтому не удивительно, что мы чувствуем себя прекрасно!.."

-- В вашей шутке, милейший, куча правды, -- согласилась Ли. -- Еще в начальной и средней школах -- вместо всяких там я-помню-чудное-мгновенье -- вот такие цитаты, как вы сейчас изволили привести. И никаких глупостей. И все живы, включая Ромео, Анну Каренину и Муму.

-- Прекрасная мысль, -- ночной попутчик вздохнул. -- Я давно завидовал Ему, это всё Его ребята медикам подбросили. Для амортизации. Я вам соврал.

-- По обыкновению, -- кивнула Ли. -- Я продолжу? Там, в этой букве, все ваши и всё ваше. Вам должно понравиться.

Выхожу в коридор, спускаюсь на этаж к другу-учителю. Рассказываю про сцену в темном зале, про объятия на перроне. Друг-учитель говорит, что зря уехала наша подруга.

Я устала. Он кивает на свой необъятный диван и приглашает лечь. Я, естественно, с радостью ложусь, он рядом, голову я кладу к нему на плечо. И мы тихонечко беседуем, как и заведено у нас вот уже несколько лет. Гуляем по Москве и беседуем. Или сидим в тепле и беседуем. И на этот раз мы беседовали. Лёжа на его огромном диване. По ходу беседы, желая придать убедительность своим словам, я привстала, приподнялась на правом локте, а левую руку положила на его живот. Байковая клетчатая рубашка разошлась, показался кусочек тела.

-- Смотри-ка, друг мой, -- усмехнулась я, -- мои руки машинально ведут себя так, будто мы тут собрались невесть чем заниматься. Это мы-то с тобой!

-- Да, действительно, а мой послушный орган реагирует на это так, как будто его приглашали реагировать.

Я посмотрела на его живот и увидела, что к ремню подкрался столб, готовый к употреблению. Джинсы ему стали тесноваты.

Я перепугалась. Заниматься э т и м с другом-учителем -- подобно кровосмешению. Он мне родной человек.

-- Испугалась, девчонка? -- рассмеялся мой друг.

Но в следующую секунду его лицо изменилось и стало вдруг очень серьезным. А в следующую мы познакомились телами.

Из меня брызнула кровь, ей просто пора было брызнуть, но впечатление создалось забавное; мы развеселились, потом заметили, что надо не веселиться, а стирать простыни. Стали стирать, я забегала по его комнате в его клетчатой рубашке... Не скажу, чтоб мы почувствовали себя идиотами, но несколько секунд неловкости было. Мы стали сообщниками так неожиданно, что переварить это и не пытались. Самое забавное, что мы тысячи раз пребывали в этой ситуации: лежим и беседуем. Сидим и беседуем. Гуляем и беседуем. Так почему сегодня, именно сегодня мы вдруг вытащили "мужчину и женщину"?..

Приведя в порядок помещение и тела участников внезапного коитуса, мы решили разойтись спать по своим этажам. Он пошел провожать меня. Идем себе прогулочно мимо комнаты моих подруг. Дошли до моей двери и начали вежливо прощаться, как вдруг слышим позади легкий шум и жаркий шепот. Оборачиваемся: в десяти метрах от нас, возле комнаты моих подруг, спиной к стене стоит Первая, а Й ее уговаривает. Она вертит головой. Он в досаде машет рукой и уходит. Она стоит еще секунду, потом подхватывает длинный подол своего красно-зеленого балахона и бежит за ним. Судя по всему, догнала. Поскольку в обратную сторону никто не проходил и не пробегал.

Мы с другом переглянулись, в унисон пробормотали, что сегодня день такой, все трахают всех подряд, не разбирая дороги. И наконец простились. И я легла спать. Перед сном ко мне подошла моя мусульманочка и сказала, что она видела, как Й несколько раз входил и выходил из комнаты моих подруг, а ведь влюбленная Вторая уехала...

Я ответила ей, что лучше всего при таких делах -- заниматься самосовершенствованием. Голова целее будет.

На следующее утро ко мне пришла Первая со ввалившимися черными глазами и серыми кругами вокруг. Без косметики.

-- Ты видела? -- спрашивает.

-- Нет, -- говорю я. -- А надо?

-- Что мы скажем ей через неделю, когда она вернется в Москву?

-- Что у тебя роман с Й, -- предполагаю я.

-- Она уехала от него! А мы с нею живем в одной комнате. А я без него уже жить не могу.

Ситуация. Он, по ее словам, еще и любовник отменный, от которого невозможно отказаться добровольно. Он просто лучший из всех, кого она видела в своих объятиях в этой жизни.

Спорить невозможно, когда слышишь такое. Остается только поверить, тем более что у нас с нею в прошлом всего два общих экземпляра, весьма недурных, но не из тех, с кем хочется переселиться на необитаемый остров.

Начинаем думать, что соврать Второй через неделю.

-- Давай так: ты ей ничего не скажешь, а она войдет в комнату и всё поймет сама, -- предлагает Первая.

-- Здорово придумано, -- соглашаюсь я, -- а главное, я ведь прямо сейчас собиралась бежать на телеграф с экстренным сообщением, а тут подвернулась ты и поведала мне, что стучать нехорошо...

-- Извини, голова набекрень после вчерашнего. Но ведь ты ее (это про уехавшую подругу нашу) любишь и опекаешь. Ведь именно тебе придется ее утешать, -- говорит мне Первая.

-- Утешу, не беспокойся. А где в данный момент твой внезапный ненаглядный?

-- В душевой. Ой, какой мужик, если бы ты знала!

-- Какой? -- заинтересовалась я.

И она рассказала, как и что делает с нею он. Оказывается, вон оно что. И подумать только. С ума сойти.

-- Ты понимаешь меня? -- взволнованно спрашивает меня подруга.

-- Не то слово как, -- убежденно киваю я.

Она уходит, немного успокоенная моим взвешенным отношением к ее приключению. Я не стала читать ей мораль, не удивилась и вообще отреагировала бесчувственно. Она не стала вникать в мои реакции, ей достаточно временного спокойствия. Должна сообщить попутно, что эта женщина вообще-то человек совестливый. Кроме того, что умная, талантливая и красивая. Совестливый человек попал в ситуацию, в которой надо сориентироваться как можно скорее. Отказаться от хорошего мужика она не в силах. Да и зачем, если та, Вторая -- девственница, причем убежденная.

Через два часа меня вызывают на собеседование.

Й по-домашнему полулежит в кресле, Первая мечется и ёрзает.

Й обращается ко мне (а мы с ним, как вы помните, вчера отправили Вторую в поездку для раздумий) с речью, из которой следует, что в жизни всякое бывает (это для меня, как вы понимаете, крутая новость), и от меня требуется, как от свидетеля всех событий, хорошее поведение.

До сих пор всё было сумбурно, однако понятно и почти нормально. Наш дурдом тасует сам себя, то плачет, то смеется, постоянно трахается, но никто еще не смел требовать от кого-либо из нас, или мы друг от друга, многозначительного и подчеркнутого уважения к величественному обстоятельству типа: у мужчины имярек член повернулся сегодня в одну, а завтра в другую сторону, -- и все трепещут. О, член повернулся! Надо же!

Я почувствовала себя неуютно, пообещала обоим полное соответствие и ушла. Мужчина по имени Й начал раздражать меня.

В том нежном возрасте, когда со мной все это приключилось, я еще не была крещена в православие. Думы о вечном, о Высшем, о разных смыслах и подходах, -- всё это было еще впереди. А тогда я не понимала даже таких слов как "моё", "мне надо", "обида", "грех"... И многих других. В двадцать один год, может быть, пора задумываться о собственном предназначении. Но мне с детства оно казалось ясным. Отношение к мужчине было всегда нежным и трепетным. Мне очень нравились эти двуногие, с их амбициями, с претензиями на интеллектуальное превосходство, с их гордыми доказательствами мужества в виде твердого столбика плоти. И это были вовсе не куклы, в которые я играла, выйдя из кукольного возраста. Это была правда. Мужчина -- это было лучшее из всех богатств, что выработало человечество... До сих пор у них не было недостатков в моих глазах. Как у биологического вида. Как у формы бытия. Как у эстетического направления. Как угодно. Я любила их так, как можно любить только свое любимое дело, профессию, может быть, творение. Не для своего личного потребления, а для красоты в мире. Не больше не меньше. Я любила мужчин. Больше всего на свете.

И вдруг Й, который только недавно и рта открыть не смел -- на нашем маскараде, помните? -- этот Й вдруг вышел на авансцену и держит речь о том, чтобы я хорошо себя вела. Сначала я подумала, что он хочет поведать мне тайные истины: не убий, например, не укради... Может быть, он думал, что в нашем народе они неизвестны? Странно, почему он так думал.

Потом, когда он запретил своей любовнице, моей подруге Первой, общаться со мной, и все мы перестали что-либо понимать вообще, наступил апофеоз. Й пронюхал, что у меня с другом-учителем изменились отношения. Й и раньше подозревал нас, когда ничего не было, а уж теперь, когда разыгралась земная страсть, и только слепому было не видно, -- тут-то Й и проявил тонкую азиатскую интуицию. Он написал мне письмо. Я храню его до сих пор -- исключительный человеческий документ.

Он писал мне, что на первый раз о н простил меня, но на второй не может. И если я завтра же не покаюсь перед женой друга-учителя и не пообещаю прекратить свою страсть, то е г о месть будет страшна.

Можно было бы списать всё на какую-нибудь шизу. Или алкоголизм. Но Й был нормален. И трезв.

Да, конечно, Вторая вернулась в Москву, грешники пали ей в ноги и попросили прощения. Она простила и перевела взор на К. На него же устремился взор моей мусульманской соседки. Всё утряслось, хотя и с грохотом. Й, в конце концов, решил соблазнить К. Да-да, его амбиции распространялись и на такие формы подавления.

Навестив маму, А, по возвращении в Москву, дал своей бывшей невесте втянуть себя в объяснения. Не сумев внятно объяснить ей, почему он бросает огромную московскую квартиру и красивую богатую женщину, он поселил в ее душе серьезный разлад, ввиду которого неудачная невеста болезненно загоревала. Но годика через три всё-таки догнала, достала А, родила от него дочь, а потом запретила всякое общение с дочерью. И сама замуж не выходила. Она со странностями.

Жена друга-учителя, вернувшись в Москву, не заметила сначала ничего. Муж на месте; у одной подруги -- новый любовник, то есть Й, у другой подруги -- прежний, то есть А. У обеих девственниц, мусульманочки и православной, восемнадцати лет и двадцати шести, явный интерес к талантливому поэту К. Все живы и здоровы, пойду картошку почищу.

Друг-учитель сначала затаился недели на три, и мы с успехом делали вид, что забыли наше нечаянное совокупление. Мой драгоценный А метался между мной и невестой.

Й всё глубже погружался в подругу номер один и наконец довел ее до оргазма. Я не шучу. Он действительно это сделал. А вы, наверное, думали, что она и раньше это умела... В конце концов, Й стал проявлять то забывчивость, то неосторожность и добился еще кое-чего, но похуже: он сделал мою подругу беременной. Нарочно.

Как-то раз чудным осенним днем мой друг-учитель пришел ко мне и сказал, что завтра мы с ним уплываем кататься на яхте.

-- Ты умеешь кататься на яхте? -- спросил он меня. И сам ответил: -- Не умеешь. Надо учиться. Поехали.

Назавтра были электричка, грузовик по проселочным ухабам, быстро сгустившаяся ночь, огонек в степи, плеск волны -- и мы расквартировались в самой романтичной обстановке, какую только можно придумать на отеческой земле.

Море вокруг, причем пресное и чистое. Ночь. На шести колесах и четырех сваях стоит двухкомнатный вагончик. Посерёдке, между комнатами -- дощатый вестибюльчик площадью около одного квадратного метра. От вестибюльчика к увядшей осенней траве спускается железный трапчик о четырех ступеньках. Ночь пахнет свежей водой, чистым костром, кашей в чугунке и крепким чаем из медного самовара, прихлопнутого настоящим сапогом.

Хозяин вагончика и двух привязанных у берега яхт -- бородат до такой степени, что выражения лица не поймешь ни за что. Ходит в толстом домашнем свитере и в черных ботфортах.

-- Мы завтра кататься будем? -- спрашиваю друга-учителя, имея в виду звездную ночь и запахи у костра.

Он щелкает меня слегка по носу и советует пойти расположиться в номере. Стараясь сохранить свой скелет в целости, забираюсь в вагончик и вижу: "номер" -- это четыре квадратных метра досок повсеместно. Окно, через которое можно рассмотреть только время суток, но не года. И топчан, плоский, как доска. Сажусь я на эту спальную мебель, обнаруживаю: доски. Покрытые тонким солдатским одеялом -- доски. Здорово. И для позвоночника, как пишет медицинский журнал, полезно.

-- Там страшно полезно спать, -- рассказываю я другу-учителю, когда мы пьем чай у костра вместе с хозяином и шестерыми гостями хозяина, которые то поют под гитару и, представьте, банджо, то пьют что-то крепкое из горлышка непрозрачной бутыли, то плавают в ледяной воде плещущегося неподалеку моря.

-- Ну вот и поправим здоровье, -- отвечает он.

И мы уходим спать на досках. Вы когда-нибудь пробовали? В нашей стране много людей, которые спали на досках; но вы по доброй воле -- пробовали?

Самое странное, что в "номере" тепло. Непонятно. Однако раз тепло, можно и раздеться перед сном. Разделись. Каждый сам по себе, ведь мы ж не в любовь играть собрались тут. А спать на досках. И утром выйти на яхте.

Как обычно, я устраиваюсь на удобном плече друга-учителя. Сон начинает примериваться ко мне, и так зайдет, и эдак... Я что-то вспомнила, хочу сказать другу, а он уже закрыл глаза, и я закрываю глаза. А в следующую минуту с нами происходит воистину необъяснимая вещь. И до сих пор не объясненная.

На нас накидывается ласковым мягким бессонным зверем вечное неутолимое непобедимое желание.

Представьте себе такую картину: летает над Землею Эрот с большой древней порцией чистой телесной страсти -- и думает, кому бы отдать всю порцию. Сюда заглянет -- ругаются на кухне, сюда сунется -- эти в любви по уши, им не до того, там поищет -- национально-религиозную стыковку налаживают на предмет что можно и что нельзя женщине... И бродит щедрый нищий Эрот, и не может пристроить порцию. И вдруг -- видит вагончик, на досках пытаются заснуть мужчина двадцати девяти лет и женщина двадцати одного года. Вполне взрослые люди. Нормального телосложения. Никаких обид и претензий. Прекрасные человеческие отношения. И яхта у берега.

Дай-ка, думает Эрот, пристрою-ка я всю порцию к этим. Пусть попробуют. Я такой добрый не каждую осень. И улетает, положив возле нас порцию. Она легкая, сразу начинает праздновать новоселье, ложится с нами, пробирается в нас. И...

Ни на следующий день, ни через год, никогда.

Никогда никто не поймет, чем мы с другом заслужили такой подарок от Эрота. Мы сами не поняли. Самое внятное, что можно сказать по этому поводу: нас заколдовали. Намертво. Потому что с того дня мы превратились в одержимых. Нас интересовало только уединение, чтобы незамедлительно кинуться друг

в друга.

Всё блаженство, какое может пережить человеческое тело, соединенное с другим человеческим телом, все поселилось в нас и сделало ненасытными. Когда наутро мы спустились к яхте, хозяин вагончика весело посмотрел на нас и заметил, что его предусмотрительность ему самому нравится: поставил вагон не только на колеса, но и на толстые сваи. Иначе вагон сейчас входил бы в открытое море. Так что, други мои, очень, говорит, вас прошу: если на вас найдет вдали от берега, старайтесь не потопить яхту. Вода очень холодная. На дворе глубокая осень.

Показалось солнышко. Белый парус затрепетал под ветром. Меня стали обучать слову "галс". Это было прекрасно. Мы пошли по серебряной воде.

По берегам попадались церкви с солнечными куполами, старинные усадьбы с колоннадами, деревья с красными листочками, кустики с желтыми листочками, веселые большие собаки и другие проявления тихой здоровой жизни. На стоянке мы пошли смотреть деревянный город, встретивший нас теплом и запахом хлеба. Зашли в праздничную пивную. Там всё было непривычно: трезвые радостные мужики с огромными кружками и золотистыми таранками, доброжелательные взгляды на незнакомцев, сошедших на местный берег с легкого парусника, вежливая румяная официантка, подлетевшая с самодеятельной рекламой местного пива. Всё было не так, как бывает.

А ночью мы уехали в Москву. В электричке я спала на плече друга, а он смотрел в окно и думал.

Через несколько недель, когда только жена друга-учителя и мой А оставались в неведении, Й решил, что пора выполнить свои угрозы. Он пошел к жене друга-учителя и сказал, что ей необходимо получить некую информацию. Чтоб открылись глаза.

Храбрая женщина, с посиневшими от ревности губами, ответила Й, что если информация касается ее мужа, то она заранее не верит никаким сообщениям интимного характера.

-- Почему? -- удивился Й.

-- Потому что ему лень снимать штаны вообще и в частности.

Потрясенный Й решил зайти с другой стороны. Он стал без объяснений покидать любую местность, если на ней появлялась я. То есть стоило мне, например, войти в комнату к моим подругам, где он, можно сказать, жил (извинившись перед Второй, усердно любил Первую и поговаривал о женитьбе), Й вставал и выходил. Мои подруги получили проблему выбора между мною и Й.

Я сама решила их проблему. Жаль девочек, нервничают. Я перестала ходить к ним. Они стали тайком от Й бегать ко мне. Он засек и сказал, что так тоже не пойдет. Пусть никто не ходит ко мне.

Он принялся часто наведываться к А, готовясь к решительному разговору.

Он никому ничего не объяснял. Он объявил мне войну, но всех в ней сделал статистами.

Мои подруги еще раз попытались восстать, но он подавил восстание надежным способом, чрезвычайно приятным Первой. А Вторая еще не очухалась от шока.

Сидим мы как-то раз с моим А ужинаем и рассуждаем: куда поехать на последние зимние каникулы. Приходит Вторая и говорит, что есть несколько путевок в старинную усадьбу под Москвой, ныне дом творчества. Следом приходит мой друг-учитель, вслушивается в наши планы и горячо поддерживает. Поезжайте, говорит, все вместе. Я за вас из Москвы порадуюсь.

Мой любимый А хлопает в ладоши. Уехать в Подмосковье -- это и отдых, и срочные переводы можно доделать, он переводчик, и спрятаться от бывшей невесты, допекшей его разборками.

Мы накапливаем небольшой коллектив сокурсников, берем путевки, садимся в электричку и уезжаем.

Двенадцать дней безоблачного блаженства пролетели и закончились. Мне и А удалось прожить их в одной комнате, на одной постели, и грозная администрация не обращала на нас внимания.

Постоянно сияло солнце. У меня сохранилось ощущение полярного дня, полярного сияния, -- разноцветного света, сиявшего всегда, в том числе и ночью. Моя любовь к нему в те дни достигла своего совершенного и наисильнейшего выражения. Я перестала беспокоиться о любых его невестах или женах. Каждое мгновение нашей жизни там, в зимнем лесу, в старинной усадьбе -- было подтверждением в с т р е ч и. Мы -- не прихоть юности. Мы -- вечны друг для друга. Разумеется, мы называли это состояние любовью, хотя теперь я знаю, что это было гораздо больше, чем то страшное и хищное занятие, которое принято называть любовью, особенно если параллельно высовывается ревность.

Мужчине и женщине трудно найти свою действительную половину. Чаще ее выдумывают и потом смиряются с выдумкой. Или не смиряются: в зависимости от воспитания и выносливости. Действительная половина -- та, которая откололась еще миллионы лет назад, когда мир разделился на два противоположных начала. Та половина, которую с тех пор ищет каждый и каждая. Но это не поиск любви. Если бы вам пришлось веками искать свою заблудившуюся руку или ногу -- вы говорили бы своим конечностям "люблю"? Нет. Вы просто восстанавливали бы целостность организма.

Я уже говорила вам, что у нас с А -- очень похожие почерки. Всё, что есть проявление души либо разума, у нас вообще устроено похоже. Он мог бы понять меня, скажи я ему следующую дичь: я люблю тебя, а одновременно попала в сети страсти с другим. В одном человеке эти два обстоятельства помещаются легко и свободно. В общественной морали, конечно, не помещаются. А на самом деле -- это возможно. Это, кстати, очень красивое сочетание, пробуждающее к жизни всё, что содержится в человеке. В женщине.

Он бы понял меня внутренне, хотя возмутился бы внешне. Он сам такой, в нем могли бы поместиться несколько сильнейших чувств одновременно (так оно потом и было всю жизнь), но в том возрасте клише общей морали еще давили на мозги. Поэтому я не рассказала ему о происшествии с другом-учителем, тем более что А считал моего друга-учителя и своим другом-учителем тоже.

За несколько лет до этих событий был эпизод: мы с А и друг-учитель с женой жили в общей квартире. Две активные пары. Нас разделяла тоненькая стена, через которую был слышен и смех, и слезы. И до сего дня все мы прекрасно помнили ту совместную зиму и ту диспозицию: они -- взрослые, женатые, старшие, а мы -- шальные влюбленные дети, не вылезающие из постели сутками, отчего подвергаемся шутливой критике взрослой семейной пары из-за стены.

Этой последней зимой жизнь с А была еще прекраснее, но я помнила о грядущем возвращении в Москву и об ожидающем меня друге-учителе. И это не аморально. Это нормально. Если у вас двое детей, или трое братьев, или пятеро внуков, то вас не упрекают в аморальной любви ко всем сразу и не предлагают строго выделить кого-нибудь главного и единственного. А в случае с друзьями -- у вас их может быть хоть сорок человек, и о вас доброжелательно скажут: у него много друзей, хороший человек.

В случае с единственными мужчинами и единственными женщинами всё могло бы быть точно так же, если б не социальная нагрузка на семью с точки зрения "с кого спрашивать в случае чего"... Да, если мы договорились о семье и о продолжении рода, то моногамное поведение становится единственно уместным. Но если мы договорились о семье и продолжении рода, если мы вообще способны договориться, то мы уже друзья и партнеры; у нас не любовь со страстью и не конфликт любви и страсти, -- у нас общее дело, имеющее отношение к социуму.

И напротив: если вы в принципе не к социуму обращаете своё поведение, а впервые в жизни (и, как выяснилось впоследствии, в последний раз) переживаете полную реализацию пола, и в любви, и в страсти, и в интеллектуальном партнерстве, и в чем хотите, -- то в этой опасной для окружающих ситуации нельзя расслабляться.

Когда мы с А вернулись в Москву, январское солнце всё еще светило для нас круглосуточно. Друг-учитель, повстречавшись с нами на лестнице, посмотрел в наши прозрачные глаза, усмехнулся, покачал головой и пригласил зайти в гости. Мы распаковали вещи и пошли в гости. Попили чаю втроем, рассказали про зимний лес и двухметровые сосульки на карнизах усадьбы и разошлись по домам.

Наутро я купила билет на поезд, решив посетить бабушку.

Посетила. Возвращаясь через неделю в Москву, я ощутила каменную тяжесть на сердце и чудовищные предчувствия.

Войдя в свою комнату, я не обнаружила вещей А.

Вскоре пришла моя мусульманочка.

-- Где мой А? -- спрашиваю у нее, никуда не ездившей на каникулы.

-- Да вот зашел как-то, когда ты была у бабушки, взял свою книгу, бумаги какие-то и ушел. Больше не заходил.

-- Такого, моя дорогая, не может быть, -- говорю я ей, -- вспомни еще что-нибудь.

Она вспомнила, что видела А в коридоре вместе с Й.

Я почувствовала, что теряю сознание.

Сползла с лестницы, пришла к другу-учителю, рассказала о поведении вещей А, о репликах мусульманочки, о прогулке А с Й по коридору.

-- Значит, стукнули ему, а он гордый, понятно. -- Друг-учитель крепко затянулся беломориной.

-- Я пойду, -- говорю я ему, -- поищу его. Надо убедиться.

Я очень быстро нашла А. Трезвый и бледно-зеленый, он сидел в компании гуляк-второкурсников. Там же томно бренчал на гитаре Й, деловито мазала паштет на бутерброды моя мусульманочка, суетились еще какие-то... Я посмотрела на А, он не увидел меня. Я кинула в него бутылку с кетчупом, попала в плечо, но он и этого не заметил. Наигрывающий на гитаре Й отобразил на лице "самое острое удовольствие в сознательной жизни". Он отстоял свое монопольное право менять предметы любви без особого согласования с предметами. Мусульманская девочка домазала бутерброды и подала мужчинам.

Я покинула конгениальный коллектив и пошла к подругам.

Первая, иностранка, пережившая столько волнующих минут с Й, уехала, оказывается, в свою заграницу делать аборт. Вторая, бывшая со мной и А на отдыхе в дивном лесу, сидела дома одна и писала дипломную работу. Я сказала ей, что до сведения А кем-то доведены подробности моих отношений с другом-учителем. Подруга напомнила мне, что предварительные угрозы были и раньше, и что задача осведомителя, наверняка, не нравственного порядка. Скорее всего, это месть. А за что месть -- никто не знает, поскольку Й у нас очень загадочная азиатская натура. Не понять нам.

Я доползла до своей комнаты, легла на кровать и попыталась восстановить дыхание. Как вы помните, без А я не очень дышу.

В дверях столкнулись -- мусульманочка и моя Вторая, обеспокоенная моим тихим уходом. Они вдвоем подошли ко мне и спросили, что надо сделать. Может быть, если б они промолчали, ничего не случилось бы. Но клапан открылся. Я поняла, что теперь мне лет сто не видать А, и это хуже смерти. Я закричала так, что девушки быстро побежали кто за валерьянкой, кто за холодной водой, притащили большую подушку и придавили меня, чтоб остановить истерику. Они пытались что-то говорить, успокаивать меня, но меня нельзя было успокоить, как нельзя убедить мать на похоронах сына в целесообразности его смерти. Это правомочное сравнение, уверяю вас.

Дальше не помню, провал, потом опять ночь, страх, горе, сухие слезы. Болезнь.

Через несколько дней, когда я уже могла понемногу ходить и говорить, вернулась из-за границы подруга Первая. Приходит ко мне, я сижу в постели, мы беседуем; она рассказывает про свой комфортабельный заграничный аборт. Спрашивает, давно ль я видела её ненаглядного Й.

-- Недавно, -- говорю. -- Он рассказал моему А о моих отношениях с другом-учителем. Хоть и не знает ничего он об этих отношениях, но рассказал. Когда я уезжала к бабушке на неделю.

-- Он подонок, -- сделала вывод моя подруга, -- хорошо, что я так быстро сделала аборт. Я не пойду за него замуж. В нашей стране и своих мерзавцев достаточно, чтоб еще импортировать.

-- Ты уверена, что ты не пожалеешь? -- спрашиваю я, приподнимаясь над подушкой.

-- Уверена, -- отвечает подруга мужественно.

Между прочим, она поступила так, как сказала. В тот же день она отправила Й в отставку, не объясняя причин. Он не понял, принялся страдать. Всё равно не понял. До сих пор страдает. Ведь так всё было хорошо придумано: он женится на влюбленной иностранке, уезжает с ней в розовую даль. В те годы, в советские, это было много и очень круто. Свою немеряную нравственную силу он предъявил в Москве, очевидно, как приданое.

И когда женщина внезапно сорвалась с его рук и исчезла без разговоров, он не понял. Неужели усомниться во всемогуществе члена? Невозможно.

Правда, он милый и наивный человек? Мне тоже иногда жаль его.

-- Какое счастье, что ваша история про Й закончилась! Или не закончилась? -- испуганно спросил ночной попутчик.

В троллейбусе по-прежнему было холодно и пустынно. Слово "пустынно" возникло в голове Ли внезапно, как легкий удар. Захотелось декораций.

-- Да вы не переживайте; когда надо будет, я декорирую... -- сказал ночной попутчик в ответ на ее мысли. -- И очень вас попрошу: не затягивайте так надолго остальные буквы. Я понимаю, что ненависть так же запоминается, как и так называемая любовь, но и утомляет не меньше.

-- Почитайте мне вы, -- попросила Ли. -- Я устала.

-- У меня осталось не очень много, поэтому не расслабляйтесь. Мы уже приближаемся к вашей остановке...

Окончание

седьмого рассказа ночного попутчика

...И качается на люстре.

Люстра неподвижно висит над утомленной компанией. Бражничать устали, переглядываться и спорить -- тоже. Ночь. Парадис тихонько предложил Гедату покинуть территорию чужой любви. В глазах хозяйкиного жениха уже давно сквозит отвращение к гостям и словам.

Ли вдруг забеспокоилась о судьбе покинутого ею тела. Страстный прилив последней ностальгической любви к чудесным возможностям живой плоти. Оболочка по имени Гедат успела стать ею, стать е ё оболочкой, немного побеседовать с Ли о жизни да и отпустить от себя. Это произошло так неожиданно быстро, что Ли только сейчас, взлетев на люстру бесплотной сутью, поняла, что покинула Гедата навсегда. Создала его и оставила жить. И вмешаться ни во что, ни в один его сюжет, никогда не сможет. Но где, в таком случае, её собственная прежняя форма? Неплохо бы найти. Ведь она, прежняя форма, очевидно, живет сейчас где-то сама по себе, без оторвавшегося содержания Ли. Без души? Получается, да. Или не живет? Ведь именно прежняя форма, измотав себя, превратилась в Гедата, которого раньше и в помине не было на свете... Стоп! Он был. Ли вспомнила письмо от неведомой Альматры, то письмо, что хранилось в пакете с документами Гедата, на старой бумаге, с любовной песнью внутри!..

Так. Очень интересно. Если была Альматра со страстной любовью, значит, был объект любви. Значит, он уже жил. Но забыл. Гедат забыл, что уже жил. Но это нормально. Не помнить минувшей жизни -- более естественно, чем помнить.

Но тогда, может быть, не Ли создала Гедата, а он создал Ли? Нет, опять не получается. Ли еще раз вспомнила солнечное утро, когда она проснулась мужчиной. В его собственной, а не в своей квартире. То есть как не в своей? Там всё было ее. Как накануне вечером. Кроме одежды в гардеробе и парфюмерии в ванной: эти предметы заботливо были мужскими. Почему-то. Да, и паспорт, и вообще все документы.

Вспомнив о документах, она спохватилась: не проверяла пропуск в театр. Его не было? Ведь Ли была примой. Гедат не мог быть примой того же театра. Он вообще был непригоден к этому делу, насколько Ли успела понять его. Надо успеть всё выяснить, пока...

Ли поймала себя на торопливости. Выяснить -- пока что? Поспешное стремление всё понять, быстрее охватить, свойственное ей еще при жизни, продолжало сказываться.

Стоп, сказала себе Ли. Спешить мне уже некуда. Но и оставаться здесь, на люстре, нелепо. Гости сейчас разойдутся. Молодые останутся наедине и примутся совокупляться, а я терпеть не могу секс, исполняемый без меня. Или уже могу? Не знаю. В любом случае -- я хочу разыскать свою собственную форму. Я не понимаю происходящего. Спросить невозможно. Но я -- есть. Я же мыслю... Я могу попытаться еще, хотя бы для себя. Чтобы унять эту страшную тоску, это внезапное полное непонимание.

Она посмотрела вниз: Гедат хмуро переговаривался с Парадисом о "нелепых браках между чужими людьми", а нелепые молодопомолвленные люди переглядывались жадными глазами. Гости, закусив уже по девятой-десятой, глубоко ушли в беседу о жилищной проблеме больших городов и никуда не торопились. Одна лишь дама-поэтесса скучающе посматривала на дверь, как бы не видя вокруг другого поэтического материала.

Я больше не могу, сказала себе Ли. Это не моё. Можно, я уйду?

Она пошевельнула плечами, как живая, и вдруг -- о Боже, все эти, тщеславные, -- исчезли.

Ли обнаружила себя -- над Патриаршими. Вот здесь совсем недавно Аннушка разлила масло...

О! О. Оказывается, теперь всё очень просто. О. Поговорим же. Мне всё мало было, и я не успела, простите все, кто меня знал. Сейчас попробуем успеть. Ну-ка.

Я вижу всё, что вокруг меня. Как слабо человеческое зрение: оно видит только то, что п е р е д глазами! А я сейчас вижу всё вокруг, над, под, как будто я -- сплошные глаза!.. И всё слышу, но наоборот: раньше было слышно окрест, а сейчас можно выбрать и прислушаться, и ничто не перекроет, не затмит.

Ли на секунду слетала в консерваторию и, устроившись под портретом Моцарта, послушала оркестр. Играли "Турангалилу" Мессиана. Симфония немыслимой длины и бесконечно насыщенной оркестровки, она всегда пленяла Ли мощью эротического звукового потока, которому отдаешься без раздумий, доверчиво, а потом ходишь и годами думаешь -- да как ему такое в голову-то пришло! Загадка органиста и исследователя птичьих голосов Оливье Мессиана сегодня открылась Ли вся, без теней; француз, влюбленный в индийскую и японскую и прочую чувственную древность, он тоже искал с в о и х! О, как она теперь поняла его! Ли непринужденно отключилась от толстенного оркестра и прослушала одну лишь партию волн Мартено. Этот электронный клавишный малыш еще в детстве поразил ее своей неэлектронностью. Будет время, сказала она себе сейчас, разыщу господина Мартено и спрошу, зачем ему понадобился одноголосный органчик со змеино гибким голосом, инструмент - заклинатель стихий, виртуоз нежного внушения. То есть зачем именно ему.

Ли вернулась к ночному пруду и села на белого лебедя, тихо дремавшего у пристани под павильоном. Лебедь вынул голову из-под крыла и осмотрелся в легком беспокойстве. Не разобравшись, он на всякий случай подплыл к своей подруге, поцеловал в крыло и уснул, свернувшись.

Ли усмехнулась и пересела на шею лебеди. Самка не шелохнулась. Вот, сказала Ли, и у лебедей всё так же...

Теперь -- домой. Ли вернулась в свою квартиру и принялась ждать Гедата. Озирая мебель, требовательно подобранную всего лишь год назад, Ли удивленно отметила свое безразличие ко всем до единого предметам, цветам, гардинам, шелковому постельному белью, зеркалам... Да, кстати! Зеркала! Те самые, в ванной, которые не отражали друг друга, вися визави!!! Ли ринулась в ванную и попыталась разместиться между серебристыми плоскостями. И так вертелась, и эдак, и всё промахивалась: то на полочку с косметикой угодит, то в воду нырнет, то в замочную скважину протиснется, -- всё никак! Странно, ужасно странно! Ну а он? Гедат теперь отразится?

Он пришел очень поздно, всё такой же хмурый и взволнованный. Страсть к женщине, бывшей жене Парадиса, затмила бедняге мир. Ли заглянула к нему в брюки: член злобно стоял и терзал своего хозяина. Ли послушала мысли хозяина: они не отличались оригинальностью. Гедат вошел в ванную голый и отразился в обоих зеркалах -- одинаково. Ли окончательно перестала беспокоиться о нем. На всякий случай она слетала в недалекое будущее и обнаружила Гедата в постели с упомянутой женщиной, не отказавшей напору дикаря. Ли пробралась в расщелину между любовниками, полюбовалась энергичным ходом их гениталий, послушала ленивые мысли дамы и собственнические планы джентльмена -- и весело улетела к Парадису.

Он сидел перед закрытым роялем, положив руки на маслянисто-черную крышку, с серым лицом, тяжело дыша. Он хотел живую Ли. Она не успела надоесть ему, не успела ничего, кроме первой нежности, первых слов, без горечи, без ошибок, -- всё только-только начиналось. И вот -- кончилось. Парадис почему-то был уверен, что больше не увидит Ли. Отъезд к мифической сестре, невесть чем невесть где заболевшей, всё больше открывал ему глаза на какую-то другую, настоящую правду, о которой нельзя было ни догадаться, ни спросить. Не у кого. Гедат, как уже окончательно понял Парадис, просто забыл о своей кузине. У него страсть. К этой. Парадис почему-то упорно называл бывшую жену -- э т а. Без обиды, без трудных воспоминаний, -- всё это уже не работало, но имя ее не применялось им даже мысленно.

Парадис помнил шелк ее кожи, как будто в магазине тканей однажды купил настоящий панбархат редкого темно-изумрудного оттенка и обтянул им подушку в спальне. И спал на драгоценной наволочке несколько лет. Такая была жена.

Парадис помнил ее хрустальный голос, как будто любимая виниловая пластинка детства с простой задушевной песенкой, записанная на редкой скорости 45 оборотов, требовала столь же редкой проигрывающей аппаратуры. Хочешь прослушать -- возись, ищи аппарат. Такая была жена.

Парадис помнил ее ноги, талантливую игру ее внутренних мускулов, ее стоны, никогда не бывавшие вульгарными или культовыми, -- словом, всю ее сексуальную атрибутику, сводившую с ума его современников, -- он помнил это отчетливо, как будто на выставке достижений народного хозяйства ему разрешили, в виде редчайшего исключения, потрогать настоящий космический корабль. И даже показали, как он работает. То есть -- запустили корабль в небо с шумом, с огнем, грохотом, не понарошку, а потом быстренько посадили на стартовую площадку и объяснили, что это всё только в виде исключительного к Парадису отношения. А потом Парадис будто бы отошел от космического стенда, погулял немного, обернулся -- и видит: над выставкой летает космический корабль, шумит, грохочет, всё всерьез, а через пару минут на площадь выпускают очередного посетителя, для которого, в виде редчайшего исключения, только что запускали тот же корабль...

Парадис понимал, что по отношению к таланту бывшей жены несправедливо словцо "эта", но ничего не мог поделать. Он пережил с нею всё, что можно пережить с сотней женщин. В ней одной умещались тысячи самых разных. Но к финалу он ощутил такой подвох, такую оскомину, что готов был сменить бархатную наволочку на голые доски нар. Не найдя в таковой перспективе привлекательности, он покинул выставку, но временами навещал стартовую площадку космодрома с легкой ностальгией по первому впечатлению. Оно не повторялось, и он успокаивался, успокаивался, успокоился -- и встретил Ли.

И потерял ее -- неизвестно почему. Где она? Парадис не ожидал, что всё еще способен страдать из-за женщины. Конечно, он понимал, что страдает из-за непознанной и утраченной возможности, а не от скорбного знания, но интуиция подсказывала ему, что скорбная ясность в данном случае не наступила бы. Талант Ли был другой. Гений похож на всех, а на него -- никто; это изречение одно только и приходило ему на память, когда он общался с Ли. И сейчас он безумно хотел любой встречи с ней, даже разочаровывающей, даже разрывающей, любой, но только не этой жуткой пустоты, завалившей мир серыми хлопьями так густо, что нечем дышать.

Сидя на крышке рояля, невидимая Ли, невластная над материальной действительностью, слушала внутренний монолог своего нечаянно покинутого любовника и плакала без слез, поскольку у нее не было слез. Были сплошные всевидящие глаза -- и все они плакали. Она рвалась к Парадису, но она не могла теперь сдвинуть с места даже пушинку.

Парадис всё же почувствовал ее: превосходный музыкант, он владел тонкими полями, умел жить в них и никогда не давал втянуть себя в беседы с дилетантами, пожизненно решающими основной вопрос философии. Он ощутил неожиданное облегчение, тоска и удушье отпустили его сердце, что-то мягко окутало его тело, поселилось в груди, успокоило.

Парадис поднял крышку рояля и положил руки на клавиши. Еще минуту назад он был уверен, что не сыграет сегодня ни единого звука, он был готов отменить завтрашний концерт и все гастроли. Еще через минуту он расслышал ми-бемоль-минорную прелюдию Баха из первого тома Хорошо темперированного клавира и обнаружил, что её играют его собственные руки. Повел плечами, выпрямился. Доиграл Баха, замер от удивления: вдохновение небывалой силы наполнило его сердце. Парадис не ощущал горя, в нем поселилось непонятное счастье вместе с изумительно ярким пониманием смысла всех мелодий, какие только помнил его мозг.

Он встал и подошел к балконной двери. Московские огни на черноте.

Парадис поднял руки и посмотрел на свои ладони. И вдруг словно ветер, странный круглый ветер нежно лег на раскрытые ладони. Парадис сжал кулаки, потом выпрямил пальцы, потом переплел пальцы, -- ощущение круглого ветра в обращенных к ночному небу ладонях не исчезло. И круглый ветер словно что-то шептал ему, и успокаивал, и подталкивал к роялю, и душа Парадиса расширялась, выпрямлялась, он весь утонул в блаженстве сверхъестественного понимания чего-то высокого, сильного; это было необыкновенно, это было сильнее любого изо всех воодушевлений, пережитых им на сцене да и где угодно вообще.

Ли не могла сделать большего. Но и это было прекрасно. Это тоже оказалось жизнью -- невероятно сильной и очень чистой, и в этой жизни не могло быть разрушающих слов, в ней остались одни ощущения, не передаваемые словами.

Оставив Парадиса, она полетела к ночному небу и нырнула в облака.

-- Вы не против, дорогая, если я дочитаю вам эту историю до конца? -- уточнил ночной попутчик.

-- А почему вы спрашиваете вдруг? -- уточнила Ли.

-- Ну, может быть, вам не хочется вспоминать подробности. Ведь можно загадочно пропустить что-нибудь... Устроить какую-нибудь поэтическую недосказанность...

-- О да, именно ради недосказанности я и мерзну в вашей колымаге вот уже... хотела сказать, битый час, но я не знаю, который сейчас... И у меня вообще остановились часы, -- удивленно заметила Ли, взглянув на запястье.

-- Нет, они не остановились. Они точно показывают время, когда вы вошли в троллейбус, и будут показывать его до самой остановки, -- объяснил Люцифер.

-- До остановки чего?

-- До вашей остановки. Вы забыли, о чем просили меня -- показать вашу остановку, -- вежливо напомнил ночной попутчик.

-- Значит, вы решили все-таки выпустить меня? -- безучастно спросила Ли.

-- А эти решения не в моей власти, голубушка, чтоб вы знали, -- подчеркнул ночной попутчик. -- Чтоб вы не скучали, продолжите-ка ваш алфавит, а я отдохну.

-- Мне он надоел.

-- А вот без него вы отсюда точно не выйдете, -- заверил он.

Алфавит: л

Тоже хорошая буква, правда? Символичная. Трудно выбрать, на кого ее повесить. Мне слышится в ней что-то протяжное, как песня бурлака, и длинное, как его веревка. Чем больше я понимаю рабскость горячих уверений в любви или их требований, тем менее хочу приписывать именно л ю б о в ь к хорошим воспоминаниям о хороших людях, оставивших свой вечный след -- без претензий, упреков, капризов.

Я разлюбила этот термин, когда поняла, что о любви чаще всего вспоминают для освящения бытовой схемы: встреча, всплеск, симпатия ко всплеску, иллюзия истинности ситуации, наркотическая эйфория от преувеличенной, расширенной внешней жизни, страх перед возможностью успокоения и сжатия, крик-заклинание о  л ю б в и как требование доказательств от другого, затем ослабление пут -- и опять крики о  л ю б в и, обо всяких там  н а в с е г д а, словом, съешь меня и перевари, ну и так далее... (Вы, конечно, подумали: "Наив!")

Право слово, "я тебя хочу" -- честнее. Словосочетание "я тебя люблю" надо запретить для использования между людьми. Оставить, скажем, дрессировщикам в цирке: входит в клетку мужественный человек в блестках и говорит тигру -- "Я тебя люблю!" И тигр его за это -- не кушает. Послушно через кольцо горящее прыгает.

Среди людей получается совсем наоборот: входит он в спальню и говорит... ну то же самое. А она за это перестает его слушаться, норовит пролезть в кольцо обручальное и -- скушать.

Помните, во дворе моего детства был мальчик с пушистыми ресницами, барабанщик, книголюб, сердцеед и так далее. Когда нам было по тринадцать-четырнадцать лет и у нас ничего не вышло, кроме прогулок вокруг дома под неусыпным взором окрестных бабулечек, -- я тогда не знала, что после прогулок со мной он шел в соседний двор, брал за руку свою любимую девочку, на год моложе нас, гулял с нею до ближайших кустов, снимал с неё трусики и погружался на полную глубину в ее двенадцатилетние нежности своим тринадцатилетним столбиком. И крутили они таковую страсть на природе лет пять подряд. Девочка потом с блеском вышла замуж за другого, родила мужу детишек и стала почтенной дамой: научилась посещать парикмахера, маникюршу, косметолога, портниху, читать кулинарные книги -- и беседовать обо всем этом с другими достойными женщинами.

А барабанщик ушел в армию, перестал барабанить, потом покинул родной город и поселился в Москве. Женился на адмиральской дочке с большущей квартирищей и научился пить дорогие коньяки.

Всё нормально. И так бывает. И вообще: поезд, прибывающий по расписанию, -- это не событие.

Когда я закончила институт и очутилась на улице, что было запрограммировано в символе "свободный диплом", я пошла по столице искать работу. Не потому, что мой муж ушел в армию, а его родителям и в страшном сне не снилось кормить меня, а потому что я всё делаю сама. Такая вот дура.

Я шла по Москве год. Я прошла тридцать восемь кадровых отделов и познакомилась с сотней кадровиков и кадровичек. У меня было престижное образование, а им требовались горничные и уборщицы. Я-то была согласна, но на дворе стояла советская власть, и любой кадровик с первого взгляда догадывался, что у меня в кармане лежит диплом. "Вы хотите, чтобы я сел в тюрьму?" -- спрашивал меня очередной проницательный начальник. "Нет, что вы, конечно, не хочу..." -- сначала перепуганно, а потом уже заученно отвечала я. "Тогда идите отсюда как можно быстрее, а лучше всего прекратите поиски. Вас не возьмут на работу с вашим дипломом. У вас высшее образование, и вы обязаны работать по образованию!" Я пыталась предложить компромисс: "Давайте не будем говорить никому, что у меня высшее, а вы мне заведете новую трудовую книжку..." Кто послабее, хватались от таких слов за валидол, а более выдержанные говорили: "У вас даже номер диплома на лбу написан, а не только специальность. Топайте отсюда!"

И вот однажды мне повезло. Год поисков хоть чего-нибудь привел меня к довольно крупному рекламному заказу. Тринадцатого июля светило мягкое, теплое, ненавязчивое солнце. Тогда в Москве еще работала станция "Ленинские горы", романтично выходившая одной дверью в лес, а другой -- на гранит набережной. Вода бликовала, граждане плескались и фыркали, радиоприемники пели, с пивных бутылок там и сям слетали кепки, сладостно шипя. Контора, осчастливившая меня платной работой, причем вполне по диплому, находилась как раз в этом раю.

Меня приняли, как принцессу. Да, конечно, обо мне звонили. Да, очень приятно. А вот это вы сможете? Да, смогу (в душе: Да!!! Конечно!!!), давайте. За месяц сделаете? Еще бы.

Выпорхнув на песчаную тропинку, пролегавшую от дощатого крыльца конторы ко входу в метро, я сделала глубокий вдох, от которого, по-моему, на Москва-реке пошли морские волны. О жизнь, ты, кажется, поворачиваешься ко мне другим местом! Это весьма кстати, а то прежний вид надоел хуже горькой редьки.

Я торжественно вошла в метро, сдерживая самые высокие прыжки в мире. Я хотела кинуться на шею дежурной у турникетов и рассказать ей, что нет ничего невозможного для упорного человека.

Кругом пахло зеленью, рекой, свежим летом, музыкой. Господи, какой день, какой!..

Я подошла к эскалатору и вдруг увидела зеленые глаза с пушистыми ресницами. Они разглядывали меня и улыбались.

В руке у него был магнитофон, в другой -- сетка с пивом и таранкой, за спиной поднимался приятель с продуктовой сумкой и ярким журналом.

-- Ты? -- сказали мы одновременно.

-- Я, -- ответили мы.

Нахлынули воспоминанья. Когда мы щипали воблу и запивали ее пивом, сидя на траве, наше детство вышло откуда-то из-за горизонта и взошло над макушками, как второе солнце. Приятель моего зеленоглазого л смотрел на нас то с умилением, то с подозрением, открывал бутылочки, подливал пиво, курил, прислушивался, а мы всё тараторили и смеялись: как он боялся меня и бежал в кусты с той своей девчонкой, а как я, сломав ногу, мечтательно смотрела на него с балкона, а он, оказывается, специально играл в футбол именно под моим балконом, чтобы дополнительно выразить возмущение моей неприступностью... Да как же неприступностью? Ведь я так хотела обнять тебя, поцеловать в твои длинные красивые губы! Нет, говорит л, я не мог даже помыслить об этом. Ты была не такая, как все.

Черт возьми, черт возьми! Сколько мук, а все из-за чего...

-- А я часто вспоминал тебя все эти десять лет, -- говорит мне л. -- Я видел тебя во сне, уже взрослую. Но ты, кстати, не изменилась. Ты замужем?

-- Да, уже три с половиной года.

Поговорили о наших супругах. Все хорошо, все очень интересно. Пиво кончилось. Поступает предложение всем ехать в гости к нему -- вместе праздновать встречу с применением коньяка.

Приятель, утомленный нашими мемуарами, встрепенулся, почуяв живое дело, быстро собрал пустую посуду, авоськи, закрыл красочный журнал и вскочил на ноги. И мы едем. На отдаленнейший край Москвы. Там сквозняки, но в такую жару это очень приятно. По дороге закупается что-то еще, вкусное, овощное, фруктовое, -- приехали. Сервировка. Праздник продолжается, помидоры жутко красные, огурцы чудовищно зеленые; настроение узника, только что вышедшего из темницы, крепчает.

Я пронизана благодарностью: он помнит меня! Он видел меня во сне! Древний нарыв детства прорван. Все было не так страшно в те тринадцать лет, как казалось!

В эти мгновения он, солнышко, избавляет меня от половины бед, грызших меня годами. Ведь он -- из фундамента, на котором возводились кошмары, а он разбивает фундамент, разбивает одним словом, он помнил меня, -- значит, он вообще видел меня! Он, оказывается, заметил, что мы с ним прогуливались вокруг нашего провинциального дома! Он был не слепой!

Да я и в детстве знала, что он не слепой. И тем паче странно мое состояние. Я уже взрослая женщина, пережившая черт знает что, но, оказывается, мне до сих пор нужна была эта встреча, чтобы он сам, л, своими руками, словами, воспоминаниями -- переделал фундамент.

Приятель, доев коньяк, испарился бесследно. Мы с л уходим в ванную, нежно купаем друг друга, как заботливые родители новорожденного малыша, воркуем, смеемся, вытираемся -- и без раздумий бросаемся в постель. Я помню невероятное ощущение: мне вдруг реально стало тринадцать лет. Открыв глаза, я вижу взрослого мужика, который по-взрослому куролесит, я читаю по нему литературу, которой он начитался по "технике секса", я до мельчайших подробностей понимаю, как обстоят дела у него с женой, -- он раскрытая книга, которую я читаю без запинки, уже научилась, но...

Получается, он отчитывает моих бесов. Он демонстрирует пусть немного запоздалое, но полноценное признание моего существования. Именно он, бывший клубок колючей проволоки, превращается в солнечную тропинку, усыпанную розовыми лепестками и ведущую исключительно к счастливой самореализации. Он выбил клин, им же забитый десять лет назад. Я отчетливо понимаю: никто не может выбить чужой клин. Но и наоборот: никакая л ю б о в ь, никакая страсть-мордасть, никакие происшествия хорошего бурного будущего не властны над клиньями неудачного прошлого. Вытащить занозу может только тот, кто ее подсуропил.

Может быть, банально, думала я. Какая новость: взрослые люди в постели! И мысли по поводу.

Когда я в полутумане уходила, он сказал мне свой телефон. Я отнесла это к симптомам вежливости и решила никогда не звонить, даже если заноза окажется недовытащенной. Шикарные апартаменты и слишком дорогой коньяк? Нет, не то. Боюсь влюбиться? Чушь.

В меня вцепилось ощущение р о д с т в е н н и к а.

У моего отца и у л дни рождения совпадают по числу и месяцу. С разницей в тридцать лет, но -- факт. Человек, родившийся в то же сентября, что и мой истошно любимый отец, автоматически приковывает мое особое внимание. л рассказал мне, что его собственный отец, тоже истошно им любимый, недавно погиб в автокатастрофе. Я сжалась от ужаса, вдруг подумав, что не дай Бог с моим что-то случится, ведь он заядлый, ведь он просто тронутый на машинах!..

Я ехала домой. Я думала о них. Обо всех. И о том, кто сегодня забрал свою занозу. Как я была ему благодарна!

Дома меня поджидала свекровь, по обыкновению мрачная. Увидев мои сияющие глаза и унюхав свежий алкоголь, она помрачнела до последней степени и скрылась в своей спальне.

Позвонил муж. У него была такая удобная армия, что он мог звонить и даже ночевать дома в выходные. Спросил что-то. Я ответила что-то. Кажется, я сказала ему, что встретила сегодня друга детства.

-- О, понятно, -- протянул муж, который Д, подчеркивая свою осведомленность в таком жанре, как внезапные встречи взрослых.

Я не стала облегчать ему жизнь и быстро попрощалась.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок л. Он хотел увидеть меня. Я сказала, что это невозможно и не нужно. Он не согласился. Нужно, говорит. Нет, говорю я. Поспорили. Я победила.

Прошло тринадцать дней. Солнечным июльским вечером на кухне у родителей моего мужа ужинали втроем -- они и я. Телефон. В самом развеселом настроении я беру трубку, звонят, действительно, мне. Сообщение: вчера в Воронеже убит мой отец.

Таким образом веселый ужин был приостановлен. Свекр со свекровью, брезгливо слушая мои крики, заметили, что убиваться особенно не из-за чего, мы ж с ним давно живем в разных городах, и он не очень-то и помогал мне... И еще много чего сказали они в этот неординарный момент, пока я лихорадочно собирала сумку и звонила в билетно-железнодорожные кассы. Билетов на поезда южного направления двадцать шестого июля, естественно, не было.

-- Ну и не надо ездить, -- решили они.

-- Надо, -- сказала я, вытирая последние слезы. Сняла трубку, позвонила л и сообщила. Он замер, потом сказал, что сейчас же приедет на вокзал, но я попросила его пока не двигаться.


В приличном литературном романе, как водится, внезапная смерть персонажа регулирует эмоции выживших и подталкивает действие. В моих же историях, на первый взгляд, может умереть кто угодно, включая главную героиню, и когда угодно. И хоть бы хны.

Когда и кто из прототипов помер, тогда это и упоминается. То есть на смерть как на драматургический ход автор этих строк не возлагает особенной ответственности.

В истории под названием л смерть играет, на первый взгляд, чрезмерную сюжетную роль. Мои отношения с л получили бы некое развитие и безо всяких могильных перегрузок. л вновь попался мне на жизненном пути за две недели до похорон моего отца, погибшего в том же городе, что и отец л. О да! ну и что?

Пыталась прилепить сюда их общий день рождения: моего отца и л; примеряла рассуждение об л как катализаторе моего разрыва с семьей моего мужа. Тоже да, но я и так сбежала бы из их дружной компании.

В то лето события выстроились слишком густо. Попробую изложить хотя бы по порядку. По смыслу не очень получается.

Я выхожу из московского поезда в Воронеже утром двадцать седьмого июля. Холодно, моросит. Кое-что мне уже живописали, посему ощущение безголовости (то есть на туловище нету головы, это понятно?) во мне зреет и распускается. Разверстая шея бросается фонтанами чего-то красного.

Родственники рассказывают подробности: убит он у себя дома, в ковровой гостиной, обнаружен в кресле напротив телевизора; двойной пролом черепа, сверху надет прозрачный пакет, на шее схваченный пластырем. Или изолентой. В этой единственной детали расхождения. Короче, мешок с головой заклеен, и вторая причина смерти -- удушье.

Я спешу к его вдове, то есть моей молодой мачехе. Мы с нею друзья, и это горе у нас общее. У покойного есть еще дочь от нее -- маленькая. Есть пожилая мать, моя бабушка. Есть четырехкомнатная квартира, машина форд с каменным гаражом и дача.

В квартире кипит работа по подготовке к поминкам. Увидев в гостиной кресло с бурым пятном, я начинаю принимать водку. Я принимаю ее ведрами в течение двух недель, и только к третьей удается отличить ее от воды хотя бы по вкусу.

После девятого дня я собираюсь в Москву. Нежно прощаюсь с мачехой, с которой мы особенно сроднились за эти дни. Ночь перед погребением отца я провела на ее плече, она гладила мою голову и что-то говорила. Ни один голос в мире в тот миг не справился бы. А она -- справилась. Под утро я даже заснула на полчаса.

Я звоню в Москву: поднимаю трубку, набираю код -- и вдруг останавливаюсь. Кому я хочу позвонить? Кто ждет меня там? Муж? Его родители? Нет, они меня не выдержат. Муж, есть мнение, в армии. Она у него исключительно удобная, с ночлегом дома. Но любые беды человеческие ему чужды, поскольку его собственная горесть, -- советского интеллигента в армии! -- затмевает ему всё. Его родители уже выразили мне, что могли, две недели назад, когда я с горестными воплями рвалась на поезд Москва-Воронеж.

Впрочем, я им всегда мешала. Свекрови -- по определению. Свекру -- ввиду нерезультативности приставаний к снохе. То есть ко мне. Был такой прискорбный эпизод, по ходу которого мне пришлось его укусить, чтоб опомнился.

Мне некуда возвращаться с моими провинциальными переживаниями.

Я позвонила л.

Он встретил меня на вокзале в Москве и поселил у себя дома, куда-то сплавив жену. Он кормил меня с ложечки, сдувал с меня пылинки, водил за руку на прогулки, заводил хорошую музыку, лелеял и холил.

Мужа за большие -- по писарской линии -- заслуги перед воинской частью отпустили на десять дней домой. Я зашла повидаться. В это мгновение зазвонил телефон, и поступила свеженькая информация из Воронежа: арестована по подозрению в убийстве моего отца... моя мачеха.

Так уж получилось, что второй удар подряд я принимаю в доме мужниных родителей. От информации про мачеху я впадаю в маловменяемое состояние, что бесит как армейского отпускника, так и его заботливых родителей. Меня пытаются привлечь к жизни, а я эгоистично занята только смертью моего любимого отца и арестом моей любимой мачехи. Муж злится на мою отключенность от внешнего мира. Я встаю и ухожу к л.

Он радостно встречает меня -- целый день не виделись! Я обнимаю его, целую, отдаюсь -- делай что хочешь! Только верни меня к жизни, ведь ты понимаешь, как больно вдруг остаться совсем взрослой, особенно когда мой эталон -- отец -- погиб, убит, а мой муж еще ребенок, у него есть мама и папа.

л выдерживает всё: мои ночные слезы, мои кошмарные сны, мое настроение днем, мою инвалидность, разрушенность, оторванность. В те дни я, наконец, нашла постоянную работу, и л возит меня за руку через всю Москву в контору и обратно, готовит мне сложные ужины, наливает напитки, необходимую крепость которых вычитывает чуть не на моем затылке. Все, что не получилось, сорвалось, разрушилось за минувшие годы, всё, что как бы нельзя навешивать на другого человека, всё, что лопнуло и болит в моей судьбе и что никогда никто ни разу не делил со мной, потому что я, видимо, сильнее всех на свете, -- всё это взял л. И никогда больше никто из носящих брюки не дал мне этого тепла, никогда никто не лег костьми, чтоб мои глаза улыбались при любых обстоятельствах.

л сказал шутливо: "Я буду тебе родной матерью!" И стал, скажем честно. Он не дал мне ни умереть, ни даже заболеть.

Он меня любил. То есть был родной матерью. Больше про любовь ничего не знаю. Да, и отпустил, конечно, когда я выздоровела и ушла. И не проклинал. И сказал, чтоб я позвонила если что...

-- Интересно у вас получается, -- заметил ночной попутчик, -- то есть ни с кем ничего не получается.

Ли отвернулась от него и промолчала.

-- И не получится, -- продолжил ночной попутчик.

-- У меня всё прекрасно! -- отрезала Ли, не поворачивая головы.

-- Я рад, -- усмехнулся ночной попутчик. -- Габриэля больше не звать?

-- Пока нет, я уже могу справиться сама. С собой.

-- Вы уверены? -- с сарказмом спросил ночной попутчик, переворачивая страницу в темно-бордовой книжке. -- А если мы проследим этот сюжет, -- он ткнул длинным серебряным ногтем в середину страницы, -- до его действительного финала?

-- Не пугает, -- заверила его Ли. -- И я даже не очень понимаю, почему вы придаете ему особое значение. Та моя жизнь, потусторонняя, которую вы, как вам кажется, безжалостно расковыриваете, другая жизнь, -- на самом деле была удовольствием. В ней отнюдь не беспомощность духа, лишенного оболочек,

а свобода немыслимых пространств, непонятных живым материальным людям. А красота бесполого жития! Скажем, внеполового. Теперь я знаю, чем вы надули всех в особо крупных размерах. Меня нельзя обмануть мужской д у х о в н о с т ь ю.

-- Можно обмануть чем-нибудь другим. Какая разница... -- пожал плечами ночной попутчик. -- Ведь сейчас у вас есть форма, а форму всегда можно обмануть. Скажем, предложить вам героя, соединяющего в себе всё лучшее из вашего алфавита, в качестве последнего мужа.

-- Издеваетесь. Понимаю, -- вздохнула Ли.

-- Извините, -- насмешливо сказал Люцифер. -- Я продолжу?

-- Валяйте, -- сказала Ли.

Восьмой рассказ ночного попутчика

В облаках было весело и свободно. Ли прощально посмотрела на Землю. Удивительно, как легко смириться с бестелесностью: взамен -- свобода! Немыслимая. Яростная. Легкая, как огонь.

Она еще не решалась рвануться к Луне.

Позже, сказала себе Ли, задумчиво рассматривая мечущиеся вокруг нее тени. У них не было лиц, но это очевидно были человеческие существа, поскольку волны ярости, сопротивления, незавершенной борьбы сливались в дикий энергетический шквал; Ли хотелось посторониться и пропустить их куда хотят. Но они клубились, скручивались все теснее, обрастали новыми расплывчатыми соучастниками, как опаловыми грибами. Ли показалось, что слышны крики гневного спора. Любопытно. Подобравшись поближе к визгливому турбуленту, она послушала-послушала и поняла, что эти все -- только что с войны.

Сочувствую, хладнокровно сказала она. И улетела подальше от павших героев.

Как странно!.. В этом мире только в самые первые мгновения имеют какое-то значение земные правила. Или память о чувствах. Господи, как трудно там... Ли быстро осмотрела свою жизнь от рождения до Гедата, потом всмотрелась в дальнее прошлое, увидела еще несколько своих жизней, потом ей это надоело. Все угрюмо повторялось; сюжеты, лица, всё одни и те же...

Заметно менялись только костюмы. Ретроспектива размывалась.

И куда теперь?

Кстати, о костюмах. Ли вспомнила, что, проснувшись в Гедате, она ощутила новый к о с т ю м. Его тело было прежде всего костюмом. Ну, правда, с физиологическими причудами. А разве можно бросать костюм на произвол его воли? Он же глупый, дитя, подросток, внезапно всполошилась Ли. Улетая от Гедата, она улетала от человека, быстро надоевшего ей банальностями. Но сейчас её остро проколола ответственность перед живыми людьми, с которыми столкнется Гедат. Этот костюм, конечно, не пойдет на войну, подумала она, брезгливо взглянув в сторону ядовитого клубка героических душ... Но мало ли что кроме военных действий может прийти в его непутевую голову! Когда он устанет от себя в сексе, а это со всеми однажды случается, он может выдумать какую-нибудь, скажем, партию! Или, не дай Бог, общественное движение.

Ли, насколько могла, окоченела от ужасного предположения, что новорожденный займется переустройством мира. Нельзя!..

Вспомнив про письмо Альматры, она сказала себе, что лучшего времени, чтоб выяснить судьбу незнакомки, не будет. Надо немедленно ее найти. Пока есть абсолютная свобода. Женить бы их как-нибудь...

Ли пометалась по-над Землей, но ничего похожего не нашла. Вернувшись на секунду в Москву, она успокоенно обнаружила Гедата опять в постели с бывшей женой Парадиса, вслушалась в их довольные стоны, поняла, что у нее еще есть время, и отправилась в прошлое.

Пролетев несколько веков и не найдя нигде никакой Альматры, Ли призадумалась. Письмо было написано по-русски? Да. Орфография современная? Да. Так куда же ты, милая, полетела? Почему в прошлое? Назад, скорее вернись. Ли ворвалась в Москву исходного времени, выбрала уютную тучку над Кремлем и устроилась размышлять.

Светало. Понедельник. У людей весна. Не возражаю.

И где же эта чертова Альматра?

Ли с подозрением вспомнила слово "будущее". То есть а вдруг Альматра там где-нибудь? И что это должно означать?

Покосившись на Кремль, Ли увидела ранних дворников, выметающих малочисленные пылинки с сановного двора. Скоро главные проснутся, придут вершить дела. О, как забавно понимать всё это с высоты маленькой тучки!.. Сколько веков метут этот двор!

Ли вспомнила, как в учебниках истории любили писать про достижения России по сравнению с уровнем тринадцатого года. Почему тринадцатого? Довоенный? Тринадцатый -- чертоводюжинный? Мысли ее плавно плыли невесть куда и вдруг заплыли в другую страну, и Ли увидела убеленного старца, пишущего свой предсмертный роман о Понтии Пилате и его прославленном оппоненте. Тысяча девятьсот тринадцатый год: мистер Джек Лондон записывает свое центральное озарение -- о своих прежних жизнях, о своей багровой ярости, прерывавшей время от времени его земное существование в человеческой форме. Старец знает, что ему не удастся втолкнуть этот главный свой роман ни в какие энциклопедии и прочие историко-литературные отчеты, потому что его амплуа уже утверждено. Как страшно, подумала Ли, глядя на затылок Джека Лондона, в конце жизни всё понять и даже написать, и отдать лавры своего центрального открытия -- другому!..

Сейчас Ли уже знала, как это бывает, когда не успеваешь при жизни. И когда уже точно жаловаться некому, всё произошло. И сам себя выталкиваешь из тела и ничего не изменишь.

Или изменишь?

Она опустилась на крыльцо Архангельского собора, подумала секунду и осторожно поплыла в алтарь. Посидела на плече Иоанна Грозного, вспомнила первую встречу с ним. В комнате было тихо-тихо, и царственный покой не нарушался ничем внешним. Крепкий замок, вечные стены. Боже, как одиноко.

Она отправилась к себе домой, теперь уже понимая, что не к себе. Гедат мирно спал на ее подушке. На прикроватной тумбочке лежало письмо.

"О мой ничтожный, о пресмыкающийся..." -- писала ему Альматра.

Ли присела на лист и с изумлением обнаружила, что на пожелтевшей бумаге появились новые строки, очень странные, желчные, с упреками. И чернила уже выцвели, хотя она точно помнила, что в день обнаружения письма этих строчек не было. Что такое? Где это загадочная авторица, которая пишет письма, не прикасаясь к бумаге, не появляясь на форме и будучи поклонницей квазивозвышенного стиля?

Ли могла читать только с одной стороны листа. Подобраться к обратной что-то мешало. Естественно, она не могла просто перевернуть страницу. Но и просочиться сквозь лист было нельзя. Она могла проникать сквозь стены и века, но не через этот пожелтевший лист! Что же это...

Гедат перевернулся на левый бок, и одеяло сползло на край кровати, открыв точеную наготу торса и сонный орган, безвольно перекинувшийся на левое бедро. Ли подумала что-то вроде: "Были времена, когда захотелось бы разбудить эту сонную беспомощность, придать ей классическую форму и романтическое содержание..." И кто-нибудь сделает это с ним, но без Ли. Незабвенную Машу лобызали вместе. Парадисову бывшую -- уже один Гедат. Бывшая -- вроде Маши в кубе, многоместная, неожиданно ворчливо сказала Ли. Вот Альматру ему бы найти, вернуть. И тут ей стало смешно: рассуждения добропорядочной мамаши над обликом потенциальной невестки! Умора.

И вдруг еще один прилив горечи окатил бесплотную маленькую Ли, прекратившую свои расчеты с видимым миром. Как легкой звонкой стреле в мишень, в самую десятку, -- ей безумно захотелось в тело. В видимую всего двумя глазами, несвободную по определению, всем чем ни попадя ограниченную жизнь, к правилам которой она привыкла, хотя и потратила на борьбу с ними всю физическую жизнь. Ли подумала, что если теперь удалось бы вернуться, то... Если бы вернуться. Вернуться.

О, наверное так думали многие, дорогая Ли. Прожив столько, уйти так легко -- это ли не подарок? А от кого подарок, кстати? То-то.

И всё же очень захотелось обратно. З д е с ь было скучно. И слишком терзала очевидная нерешенность своей з а д а ч и.

-- ...Вы зря внесли всё это в вашу книжку. Вас не поймут, потому что понимать это еще не принято. Я, например, будь просто слушатель или читатель -- сказала бы вам, что человечество уже давно разобралось с мечущимися бабами, от них покоя ни в постели, ни на кладбище, -- сказала Ли ночному

попутчику.

-- А я, собственно, не о человечестве пекусь. Тут ведь в чем дело: как вы вернулись? Правильно?

-- Усилием. Не знаю каким.

-- А зачем -- знаете?

-- Чтоб не возвращаться больше. Когда устаешь по-настоящему, надо и уйти по-настоящему. И только очень усталых там примут хорошо. А меня не очень-то приняли.

-- А это вы с чего взяли? Вас вообще не очень-то заметили -- это да, а вот не очень-то приняли -- нет. Зачем было вас принимать, когда вы были такая свежая, такая живая и трепещущая.. Это лишь вам казалось, что вы так устали, что переродились в Гедата и ушли из формы. Чисто бабский каприз: вот вы все такие-растакие, мужики проклятые, я на вас все свои таланты потратила, а вы так и не произвели на меня должного впечатления -- несмотря на то, что произвели много всяких впечатлений. Вы провалились еще на старте: почитайте начало -- про Вовочку, про Н...

-- Провалилась? -- возмутилась Ли.

-- А, возмущаетесь? Прекрасно! Вы, кажется, начинаете соображать, к чему я клоню. -- Ночной попутчик потер руки. -- Ну-ка, давайте топайте дальше по алфавиту -- и без глупостей, хватит. Вспомните, скажем, такую хорошую штуку как инстинкт самосохранения. Он к вам, можно сказать, больше в гости ходил, чем жил в полном праве. А почему?

-- Но я же все рассказала! Издержки воспитания, медленно переходящие в борьбу и победу над собой... -- фыркнула Ли.

-- Нет. Только половину. Пока можно подумать, что вы -- непризнанный гений женственности, безвременно усопший от своих же безосновательных фантазий.

-- Так вы -- на моей стороне? -- окончательно растерялась Ли.

-- О, какая идиотка! -- зарычал Люцифер, вонзив серебряные ногти в смуглые ладони. -- Рассказывай, что я сказал! Ты думаешь, мы со всеми так возимся, в троллейбусах катаем, высказаться даем! Да я хвост себе откусил бы!

-- Ладно, ладно, не волнуйтесь. Я всё расскажу. Итак. Впереди -- м и Н. Про Н вы уже много знаете, и рассказ будет краток, а м -- это мой второй муж. Настоящий муж.

-- Вы рассказывайте, не стесняйтесь. Что за муж, откуда, где он сейчас? Почему сгруппирован с Н?

Алфавит: м, Н

Я не хочу трогать м. Он вне всего.

Помните, двое встретились внезапно и лежат в постели, а любовник вдруг теряет свой крестильный крест? Незадолго до утраты выпытывает у внезапной любовницы имя ее мужа. Она говорит -- м. И тут же происходит непоправимое разрушение внезапной любви, поскольку м -- друг этого православного любовника.

Дальше было банально. Женщина уходит от мужа, забрав ребенка и оставив мужу любимого кота. Живет с любовником. Через пять лет любовник уходит от этой женщины к своей бывшей жене. Такой уж он ходок. Всё дело в утраченном на самом старте кресте.

Сексуально -- м -- вершина её творческих достижений. Социально -- м -- муж, а друг мужа -- любовник. Так себе любовник, эгоист, но женщине все равно. Ей тогда лишь бы не вздрагивать по ночам... Тяжелый многоугольник -- из нескольких треугольников. И надсадное горестное чувство: мужики, ну что же вы! Почему вы такие невластные, почему шатаетесь, колеблетесь, просите защиты у женщины? Это просто слезы, а не мужчины. Хотя и очень красивые, талантливые в своих профессиях, уверенные в своих достоинствах...

Это была последняя роковая история. После нее роковых уже не может быть.

А что до Н, то вы помните начало: школа, безответная любовь, мучения адские; потом моя лучшая подруга, вышедшая за Н замуж и пригласившая меня свидетелем на их свадьбу.

Я выждала лет восемнадцать, дала им пожить вместе, родить детей, как следует пропитаться друг другом, а потом сделала то, что хотела сделать еще в школе. В постели без слов выяснилось, почему он обошел меня вниманием в детстве и почему женился на моей подруге. Они оба -- не по этому делу. Как она не знает, зачем всё это, так и он не в курсе. Хотя, конечно, очень стараются и книжки читают. Особенно Инструкцию. Помните Инструкцию? Кто хорошо к себе относится -- быстро забывает ее, а остальные пользователи, не программисты, -- тащут по жизни. Они -- муж и жена Н -- пользователи. Поэтому он стал сенатором.

м и Н несколько раз видели друг друга в моем присутствии. Никаких проблем не возникло. м, будучи сексуальным гением, мгновенно разглядел не-соперника, а Н, прочитав мысли м, пропустил их мимо ушей. Мы втроем сидели за круглым столом и пили кофе. Н дождался, когда м уйдет, и попросил поставить на проигрыватель пластинку Баха. Я выполнила просьбу сенатора. Он прислушался и сказал, что пластинка старая и скрипит, но ее можно обновить.

-- Как? -- удивилась я его заботе.

-- У тебя есть хозяйственное мыло? -- спросил Н.

-- Конечно.

-- Дай.

Он взял Баха, понес на кухню, аккуратно намылил ему виниловые бока хозяйственным мылом и подержал под слабой струей теплой воды. Просушил, держа в руках, промокнул остатки воды вафельным полотенцем и вернул пластинку на проигрыватель. Нажал кнопки -- и посвежевший Бах заиграл как новенький.

Остальное вы уже знаете.

-- ...Ну да, помню-помню. Он вас проклял, потом простил, и когда он ушел на небольшую местную войну, вы таскали ему в окоп свечи, сахар, чай и термосы с кипятком... -- перечислил ночной попутчик смешные подвиги Ли.

-- Да. И нисколько не жалею, -- заявила она с вызовом. -- Лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал. Это мне еще А сказал в свое время.

-- А вам никогда, кстати, не казалось, что в один прекрасный момент вы превратились в пухлый цитатник из речей ваших... этих... от альфы до омеги... -- поинтересовался ночной попутчик, стараясь заглянуть в глаза Ли.

Она поплотней закуталась в шубу и задумалась.

-- Казалось, -- медленно сказала она, -- но быстро прошло, как только я поймала себя на этом. А особенно прошло, когда я отловила их на цитировании меня. Сейчас, когда вы копаетесь в моем алфавите, а я разрешаю вам это делать, всё уходит в бездну прошлого. Остается лишь усталость. У вас нет рецепта бодрости? Ведь я вернулась, но еще не прижилась.

-- Мои рецепты вам не подойдут. Единственное, чем я могу взбодрить вас, так это напомнить весь обратный маршрут, чтоб на сей раз вы правильно поставили себе задачу и не кидались бы на мужчин с разверстыми сфинктерами. Что-то я сегодня небывало добрый... -- ухмыльнулся дьявол.

-- Вы нарочно опошляете мой путь до людоедства? -- уточнила Ли.

-- А вы сами вспомните: хотелось поцеловать! Еще в детском саду! Целуют, как правило, тем же местом, что и едят. Сахарными устами. Вот скажите лучше: когда вы перестали прикасаться к мужским губам своими губами? И почему?

-- А ведь вы правы! -- рассмеялась Ли. -- В этом есть что-то людоедское. Да, извините. И однажды это действительно кончилось, я прекратила целовать их в лицо.

-- Боялись откусить любовнику голову?

-- Примерно. Вот послушайте,

я вспомнила историю о.

Алфавит: о

Однажды во время спектакля, случайно скользнув взглядом по партеру, я наткнулась на в ы з ы в а ю щ и й взор огромных круглых очей, сверливших меня откровенно и жадно. Я удивилась до невозможности: ведь зритель знает, что я не могу увидеть его! Я случайно, один раз в жизни глянула в партер! Зачем же сверлить меня именно таким взглядом?

Через несколько месяцев ко мне привели нового гримера, славившегося своим умением д е л а т ь другое лицо. Очаровательную женщину он мог загримировать под изможденного старика -- и наоборот. При этом искусственные морщины или персиковая гладь щёк абсолютно слушались! Мимика артиста воспроизводилась искусственным лицом до немыслимых мелочей! Такую подробность отделки можно получить только компьютерной графикой и только на пленке. А этот -- умел сделать такой грим для живой сцены!

Мне заранее рассказали об уникальном мастере. Я ждала с нетерпением. Его ввели в гримерную. Я обернулась и увидела вызывающий взор огромных круглых очей, сверливших меня откровенно и жадно. Представляете? Что было делать?

Мы поздоровались, как давно знакомые люди, и стали изобретать мне грим к новому спектаклю. Говорить с ним было очень трудно, потому что он смотрел на меня откровенно сквозь одежду, неотрывно, и складывалось ощущение, что начать работу он желает снизу вверх, от пяток к лицу. Меня злила его похоть. Хотелось спросить -- как он будет трансформировать мою задницу, и нет ли у него специальной помады для малых губ и краски для тех волос!.. Но он был страшно серьезен при всех наших беседах, показывал эскизы, фотографии разных лет, предъявлял рекомендации звезд, потрясенных его искусством... Получалось, что отказаться от его услуг невозможно, ибо если не он, то кто же.

Моя роль в новой пьесе, как уверял главный режиссер, должна была изменить облик всего театра. Он утверждал, что неизвестный автор пьесы -- непризнанный гений, ныне покойный, остро нуждается в срочном посмертном признании, и наша святая обязанность -- выполнить долг перед мастером. Труппу собрали рано утром, все были злые и зеленые, сонные. Режиссер выволок на сцену деревянный кругляк с намотанным на него пергаментом и сказал:

-- Это -- роль! -- И победоносно посмотрел на артистов.

-- Это ролик... -- пискнул из угла наш новенький. Он только-только поступил в театр после училища, где его обучали четыре года, а в самом начале учебы показывали этот самый роль из крашеного дерева.

Режиссер свирепо зыркнул в угол и повторил:

-- Это -- роль. Надо размотать пергамент и постичь суть. Иди сюда, -- обратился он в сторону новенького.

Тот нерешительно встал и медленно пошел на сцену.

-- Разматывай! -- велел режиссер.

Юноша осторожно взялся за хрупкий краешек пергамента -- и вдруг обнаружил, что краешек не хрупкий, и пергамент не пергамент, а ловко раскрашенная клеенка. Он с обидой покосился на режиссера.

-- Сыграй пергамент! -- скомандовал режиссер.

-- Зачем? -- спросил новенький.

-- Ты уволен, -- ответил режиссер.

Труппа зароптала, со многих окончательно слетел сон. Новенький медленно сошел со сцены и вернулся на свое место, с интересом озираясь по сторонам.

Режиссер вновь переключился на деревянный кругляк и провозгласил:

-- Эту великую пьесу написала сама жизнь. В ней всего три строчки. Остальное мы будем импровизировать. Что-то останется, что-то уйдет. Неизменными будут только костюмы, грим и состав. Действующих лиц -- семь. В главной роли -- Ли. Вы будете играть то, что она покажет в первой фразе. Ли, вы понимаете, о чем я говорю?

Я кивнула, сообразив, что великую пьесу придумал сам режиссер.

-- Прошу вас, -- позвал он, -- давайте пройдем первый акт.

Труппа еще не верила, что всё это всерьез и наяву. Я поднялась на сцену и прикоснулась к краешку клеенки, исполнявшей роль пергамента.

-- Я родилась в Афинах свободным человеком... -- ляпнула я торжественно.

-- Прекрасно! -- воскликнул режиссер. -- А теперь вызывайте других. Нужно еще шестеро.

Не хочу утомлять вас подробным описанием этого утреннего происшествия. Актеры в конце концов включились в игру, как малые дети. Отсутствие текста и внезапная свобода свели с ума всю труппу. Это было похоже на репетицию капустника, это был бред, но профессиональный; все корчились, прыгали, несли что попало, смеялись над собственными шутками. Режиссер дирижировал, приглядывая -- кто замолчит и остановится. Самое забавное, что минут через сорок-пятьдесят на сцене действительно осталось семеро, включая меня. Как заведенные, мы всё бормотали и бормотали какую-то неразбериху, -- но бормотали!

На спектакль утверждается именно этот выносливый состав. Остальные облегченно вздохнули.

-- А теперь, -- режиссер поднял руку, -- самое главное!

Теперь все, взмыленные и опустошенные, были готовы слушать любое "главное", ибо оно со всех свалилось, кроме семерых выносливых.

-- Каждый спектакль будет импровизацией! -- выкрикнул режиссер. -- Она, -- показал на меня, -- будет говорить одну фразу-пролог, а остальные будут выдумывать действие, мизансцены, мимику, развитие и драматический -- обязательно драматический! -- финал. Поняли?

Все кивнули, будто поняли. Ужас объял аудиторию, понимавшую термин "учить роль", но не готовую к жертвам самодеятельного творчества. Мы -- семеро на сцене -- ощутили невесомость, а я спросила что-то наобум, кажется, про костюмы: не будем ли мы сами их шить к каждому спектаклю. Режиссер решил, что я иронизирую.

-- Нет, -- почти со злостью сказал он, -- костюмы уже готовы. И, представьте себе, по размерам именно вас семерых. Я предугадал вас! -- и щелкнул пальцами.

Рабочий сцены внес семь пакетов, развернул каждый и раздал, не ошибаясь и не заглядывая ни в какие шпаргалки. Мне был вручен прозрачный балахон, довольно узкий, дымчато-песочного оттенка, и такая же лента для волос.

-- Это всё? -- поинтересовалась я.

-- Конечно, -- ответил довольный эффектом режиссер. -- Остальное -- грим. Но грим уникальный, вы такого не видели.

Все действующие лица занимались разглядыванием своих, так сказать, костюмов; на лицах царил хаос. Было, было на что посмотреть...

По порядку. Костюм первого героя -- смокинг, концертная рубашка, бабочка и штиблеты, всё строго классического кроя, -- был выполнен из неизвестного науке прочного прозрачного материала. Когда он облачился и свет софита упал на голову героя, все разглядели черный оттенок внешних деталей, голубоватую белизну нижних, безупречную лакированность башмаков и даже фирменную облегающую тонкую нежность носков, словом, хоть в первые скрипки любого оркестра сажай его, однако предательская видимость оробевших гениталий проступала с неземной силой. Герой смутился, но, будучи известным актером, послушно вызвал мгновенную эрекцию.

Костюм второго героя был грубый средневековый балахон из дерюги землистого цвета, с длинными рукавами, капюшоном, весь закрытый со всех сторон. Но когда второй герой шелохнулся, открылись продольные разрезы от подмышек до пола, будто портной забыл застрочить два шва.

У третьего был просто клоунский наряд, пестрый, с клетчатой кепкой, с преувеличенными полуботинками и бездонными карманами. Одна особенность костюма бросалась в глаза при внимательном изучении: вся ткань была составлена из перьев вроде гусиных -- вперемежку с микроскопическими чернильницами. Казалось, что писательские принадлежности несметного количества графоманов вскладчину образовали нечто самостоятельное. И вот что вышло.

Четвертый герой получил костюм из человеческой кожи, которая мигом прилипла к его телу, пересоздав тщедушную фигуру до культуристского состояния: вздулись мышечные бугры, заблестели холеные переходы между частями роскошного тела, на лице появилось зверское эротическое выражение, живот стал твердым, плоским и угрожающе втянулся. Труппа, замерев, наблюдала это перерождение и громко расхохоталась, когда у четвертого героя напоследок выросла жесткая трехдневная щетина, а на лбу красиво заблестели капли шикарного здорового пота.

Пятый получил зеленоватую шерсть по всему телу -- от нечищенных рогов до стоптанных копыт. Сзади мотылялся крупный облезлый хвост с клокастой черной кисточкой. Пятый помотал потяжелевшей головой, повилял задом, повернулся спиной к залу -- и все ахнули: на спине пятого героя красовались кипенно-белые аккуратные крылья. Пятый взмахнул крыльями и немного полетал вдоль авансцены.

Шестой костюм был женский. А именно: у героя под глухо застегнутым на все пуговицы суконным платьем проступили огромные тяжелые груди, из которых тут же брызнуло желтоватое молоко. Оно пропитало сукно и потекло к поясу, к юбке до щиколоток, потом на пол -- и свернулось кокетливой лужицей, которая, в свою очередь, вскипела, взбилась и чуть вытянулась от серединки вверх. Получилась волнистая пирамидка вроде взбитых сливок на фруктовом желе. На волосах, зализанных назад, в тугой узелок, вырос платочек; натруженные руки, вроде материнских, упали на чисто выстиранный передник, чуть полежали, потом спохватились, забрались в карман передника и вытащили клубок шерсти. Следом появились спицы, и натруженные руки матери принялись тихо вывязывать пяточку на маленьком чулочке для очередного малютки. Шестой герой сначала с ужасом смотрел на свои превращения, на сочащуюся грудь, на суетливые вязательные движения рук без маникюра, на расширившиеся бедра под пуританской юбкой, потом в глазах его появилось чудесное теплое заботливое выражение, -- он явно прислушивался к зарождению в его чреве новой чистой жизни... Очередной.

Седьмая была я.

Режиссер восхищенно потирал руки и пританцовывал. Потом что-то вспомнил и простер руку в дальний угол темного зала. Все посмотрели во тьму и увидели огромные круглые глаза, сверлившие главную героиню откровенно и жадно. Глаза сияли торжеством. И тут все поняли, что костюмчики -- тоже дело талантливых рук нашего нового гримера.

-- А теперь, -- провозгласил режиссер, -- начнем систематические репетиции. Они будут существенно отличаться от обычных. Мы не будем собираться на этой сцене вместе, не будем отрабатывать детали, мы вообще будем видеться здесь только во время спектакля. Наш труд будет сугубо индивидуальным. Наш новый оформитель, господин о, будет ежедневно встречаться с каждым из участников спектакля и шлифовать индивидуальность изнутри. Скажем, вот вы, третий герой, должны будете понять свой костюм и свой грим как с у м м у самых серьезных философских идей, вложенных в художественное литературное творчество писателями-мужчинами за несколько веков существования беллетристики. Каждая пара -- перо с чернильницей -- это отдельная художественная вселенная, которую следует судить по законам, ею же созданным. Ну, вы знаете, это даже в школах иногда говорят детям... Врут, конечно. Однако идея неплохая. Согласитесь.

Третий герой с любопытством оглядел себя и начал проникаться суммой.

-- Или вот вы, первый герой, кстати, уберите, наконец, вашу эрекцию, так вот: вы -- музыкант, предположим, исполнитель, виртуоз, вы владеете кучей профессиональных секретов, у вас можно даже интервью брать на тему "Как подняться на такую высоту понимания". Сами знаете: записные профи часто сравнивают женщину с арфой, на которой надо уметь играть. Тоже враки, разумеется, но такова уж ваша роль. Поняли?

Первый герой убрал эрекцию, деловито поправил свою прозрачную бабочку и кивнул. Шикарный чуб, описав прекрасную дугу, упал на темя.

-- Остальные, я надеюсь, уже поняли меня. Ну вот, -- всплеснул руками режиссер, -- шестой уже сцеживается!

Шестой, не выдержав молочного натиска, вынул грудь, подставил под коричневатый сосок баночку и ритмичными струйками сливал излишек.

-- Я не помешаю, если продолжу? -- обратился режиссер к шестому, у которого уже начала округляться талия и расти живот.

-- Нет, -- скромно улыбнувшись, ответил шестой и поправил платочек милым женским движением, после чего опять принялся ритмично давить на сосок. Баночка быстро наполнялась, и рабочий сцены побежал за кулисы за ведром.

-- Главная роль -- у Ли, как вы уже несколько раз поняли. Она тоже поступает в полное распоряжение господина о, который настроит ее не только на понимание ее довольно простого костюма, -- режиссер погладил по животу мой абсолютно прозрачный балахон и помог закрепить ленту на распущенных волосах, -- но и на понимание ваших, господа с первого по шестого, костюмов и сутей.

Когда работа Ли с господином о завершится, мы назначим день премьеры. Без прогона. Без генеральной репетиции. Это будет не театр, а настоящая сгущенная жизнь, и наш коллектив поедет на гастроли по всему свету. И мы прославим наши имена!!! -- в глазах его блеснули капли.

Все прониклись, и часть труппы, не занятая в новом спектакле, даже не спросила -- чем будут заниматься всё это время остальные, покуда семерых загримированных и костюмированных будет воспитывать господин о. Все встали и пошли кто куда; по преимуществу -- в ближайшее кафе.

Меня препроводили в мастерскую господина о, а шесть героев куда-то исчезли сами. Я села в неудобное глубокое кресло и осмотрелась.

Комната находилась в мансарде театра. Раньше здесь был склад старых костюмов, бутафории, разбитых венских стульев и прочих предметов-ветеранов, с которыми у театра не было сил расстаться, но участь коих была давно решена. Когда мы были совсем юными и не знали, где бы поудобнее покурить или поцеловаться, то бегали именно сюда и создавали серьезную пожарную опасность в дальнем углу, где тихо жили огромный кованый дубовый сундук с отполированной скамеечкой для подагрических ног графинь... Был у нас тайный ключник, выдававший всем по очереди заветный циклопический ключ от мансарды под смешные залоги вроде любовного письма бабушки к дедушке или фамильной серебряной ложки для поедания ухи из стерляди с шампанским по-царски... Странно, однако никто не задерживался на сундуке или на скамеечке дольше оговоренного, словно опасаясь реально навек разлучиться с бабушкиным письмом. И откуда только собрались мы тут -- такие ревностные хранители семейных реликвий! Поглядеть на нас тогда -- дети подзаборья! Ан нет, все с думой о былом, поди ж ты.

Словом, мансарда была дом родной. Потом была пауза на другую жизнь -- на много-много лет, и вдруг я снова здесь, и с трудом узнаю рисунок на обоях; всё вынесено, пол выметен, из прежнего лишь вот это жуткое неудобное кресло, которое и раньше-то не могло конкурировать даже со скамеечкой для графиньских ног, а теперь вот вышло победителем. Да, и еще рояль под маленьким круглым окошком: несчастный австрияк с древнейшей "обратной" механикой, его не брали даже в музей, а играть на нем не смог бы даже фокусник. В наше время некоторые гурманы, не удовлетворявшиеся сундуком и скамейкой, пользовались затуманенной верхней крышкой рояля, но это бывало крайне редко, поскольку падение с рояля виделось горячему воображению юных греховодников только вместе с роялем и прямо на стол к директору театра сквозь три этажа...

Итак, кресло, рояль, я, пустые стены, мутное окошко, ширма в углу, за ширмой какое-то движение, шипение, но я жду и не проявляю беспокойства. Внутренний голос подсказывает мне, что неспроста господин о так многозначительно обставил свое внедрение в наш творческий процесс.

Он появился: скрипнула наша дверь, я обернулась и внимательно посмотрела в его круглые глаза, сверлившие откровенно и жадно, и так далее, ну вы уже знаете -- как он глядит. Он постоял на пороге, закрыл дверь на ключ, дверь еще раз скрипнула своим не изменившимся за долгие годы скрипом.

-- Вы не голодны? -- по-хозяйски спросил о, направляясь к ширме.

-- Ничуть, -- ответила я, разглядывая его потертые бесформенные штаны, свитер сомнительного возраста и цвета, громадные ботинки на кожаных шнурках.

Он кивнул и исчез. Шипение за ширмой чуть усилилось. Стихло. Я вслушалась в свои первые ощущения и удивленно обнаружила, что не ревную мансарду к чужаку; всё моё, что было здесь, так и было -- здесь. Неважно, что ушли старые вещи, улетучился пыльный чердачный запах, проступил и заблестел свеженатертый паркет квадратиками. Что-то оставалось в этой комнате таким своим, таким оберегающим, успокаивающим, что чужой не мешал, не злил, словно вообще не был.

-- Я понимаю вас, -- сказал он, выходя из-за ширмы с кружкой чего-то дымящегося. -- Ваше детство с вами, да?

-- Да, -- сказала я и быстро подумала о неэтичности телепатических демонстраций, когда еще ни о чем не договаривались.

-- Вы согласны на мое участие в спектакле? -- спросил он, пристально глядя мне прямо в зрачки. Отпил из кружки, кашлянул.

-- Знаете, голубчик, я здесь очень давно живу и работаю. Наш режиссер, конечно, весьма шебутной мужик, но если бы не он, пришлось бы менять что-то по-крупному в моей жизни, куда-то ехать, искать. А так -- ничего не надо менять. Я обязана ему своим комфортом. Поэтому: мало ли что ему, уважаемому, взбрело в творческую голову, -- весьма честно ответила я господину о.

-- Чудесно. Начнем сегодня? -- и еще отхлебнул из кружки.

-- Конечно. Тем более что, как я поняла, всё остальное в театре отменено из-за нас с вами. Нехорошо заставлять других ждать.

-- О'кей, -- вдруг выдал он абсолютно неподобающую ему фиоритуру и ушел за ширму.

Через три-четыре минуты оттуда вышел другой человек. Господин о оставил за ширмой свой откровенный и жадно сверлящий меня взгляд, нелепую истеричную кособокую осанку, дружелюбный тон, а также всю свою дурацкую одежду. Передо мной возвышался абсолютно голый, внезапно статный, надменный почти фавн. Руки в боки. Подбородок чуть вверх. Взор -- чуть свысока. Некогда круглые глаза приобрели чуть заметную миндалевидность, седая бородка -- аккуратную форму, щеки втянулись.

-- Вы думаете, что я не доверяю вашему гримерскому искусству? -- спросила я в легком недоумении.

-- Напротив, сударыня, вы с ним еще не знакомы. Я только что с н я л грим, прошу заметить, -- сказал он другим голосом, без хрипа, ровно. -- А вот с вами придется очень и очень повозиться. Вы неплохая актриса, но забудьте, пожалуйста, всё, что вы знали про театр прежде. Всё будет по-другому. Для начала я вас спрошу: готовы ли вы немедленно, без ломания и сопротивления раздеться и раздвинуть ноги как можно шире? -- и он с вызовом посмотрел на мой и без того прозрачный балахон.

-- Нет ничего проще, -- ответила я и выполнила его необременительное требование, отметив про себя, что старое кресло с его жесткими высокими подлокотниками не стало удобнее за годы моего знакомства с мансардой.

Он сделал вид, что не удивился, и подошел вплотную. Его мощный орган, налившийся страшной на вид силой, весомо покачался перед моим лицом.

-- Ну и зачем он тут мотыляется? -- осведомилась я, щелкнув страшилище средним пальцем. -- Вы хотите сказать, что он у вас есть? Это у вас что-то вроде Истины?

-- Вроде, -- невозмутимо ответил о, ловко подхватил меня на руки и насадил на монстра, чуть не пробив насквозь до затылка. Силища у него была, прямо скажем, немереная. Сия поза, не самая употребительная в наших краях, давалась ему так легко, будто во мне было не более трех килограммов веса, и к финалу процесса его бледная кожа на надменном лице не изменила цвета даже на тысячную долю тона.

Самое интересное началось потом, когда он осторожно возложил меня обратно на кресло, приказал не убирать ноги с подлокотников, сходил за ширму, вернулся с маленьким рыжим саквояжиком, распахнул его и извлек прозрачный шарик диаметром сантиметров в пять.

-- Это мой философский камушек, -- нежно сказал он, вправляя стеклянный предмет в мою только что опустевшую емкость. -- Он же -- детектор лжи. Он излучает правду. Сейчас он там купается в моем семени, осваивается и готовится к трансляции. Вам интересно?

-- Пока не очень, -- честно ответила я, прислушиваясь к движениям рук господина о, старательно вталкивающего шарик куда Макар телят не гонял.

-- Почему же? Разве не об этом вы мечтали всю сознательную жизнь? -- усмехнулся господин о, выпрямляясь.

-- О размещении философского камня в п...е? -- уточнила я, -- нет, не об этом.

-- Врете, милая, -- убежденно сказал он. -- Я видел сотни, миллионы, триллионы женщин, и все они мечтали исключительно об этом. Я научился делать такой грим и такие костюмы, какие вы видели, исключительно потому, что я постиг эту истину. Пока не постигнешь свою истину, невозможно сказать миру что-либо путное. А, ну вот, камушек заговорил... -- он радостно потер руки. -- Сейчас и ваши милые тайны проступят наружу, и я смогу отменить их все до единой и сделать вам тот грим, какой заказан вашим режиссером.

-- А что он заказал? -- полюбопытствовала я.

-- Ваш талант -- но минус ваш опыт. Т а к а я женщина, но как бы девственница. Вы должны выйти на сцену без шлейфа тех жизненных образов, которые реально тянутся за вами по биографии. Но играть -- так же. Только я могу сделать это. Потому что я уже всё в этой жизни видел, и мимо меня не может проскользнуть ни один мужской образ из вашего былого -- так, чтоб остаться незамеченным или неузнанным. Я вижу всё и всех, из кого и из чего вы состоите. Я их уничтожу.

-- Валяйте, -- сказала я, -- а когда перекур?

-- Курите здесь, -- он извлек из саквояжа красивую круглую медную пепельницу, сигарету, зажигалку, дал мне и продолжил наблюдения за объектом.

Я принялась курить, со скукой поглядывая в окно.

-- Вы совершенно зря стараетесь выглядеть безразличной, -- упрекнул меня о. -- Я-то знаю, знаю...

-- А когда ваш репортер начнет вещать? -- спросила я, слегка утомившись держать ноги в гинекологической позе.

-- Вообще-то он уже должен начать. Что-то не пойму... -- он обеспокоенно повел крутыми плечами и всунул руку внутрь, пытаясь урезонить философский шар.

-- Пустое дело, -- сообщила ему я.

-- Что -- пустое? Где он? -- вскипел о.

-- Где, где... -- рассмеялась я. -- Сами знаете -- где.

-- Вы мне тут не рифмуйте, сударыня. Где шар? -- и он чуть ли не с головой исчез в кромешной темноте лукавого туннеля.

-- Выбирайтесь, господин о, -- посоветовала я.

-- Не могу, -- глухо раздалось изнутри, -- я застрял...

Я протянула свободную от сигареты руку, с силой вцепилась в загривок господина о и резко выдернула его оттуда вместе с незадачливым шариком. Прозрачная сфера была первозданно чиста и ничего не транслировала.

Боже, что тут началось! Он кидался на стены, бился головой о дверной косяк, рвал на себе волосы -- и почти все вырвал. Лысый, сгорбленный, внезапно ссутулившийся, он подполз к моему креслу и замахнулся кулаком. Я резво соскочила со своего мимолетного пьедестала и убежала в угол, где стоял австрийский рояль.

Господин о плюхнулся в кресло сам и вступил в жестокую рукопашную со своим крупным зверем. Это длилось, кажется, часа три, поскольку обескураженный орган сначала не хотел вставать, а потом не хотел кончать.

За окошком давно стемнело. Я надела на себя что нашла, а именно тот прозрачный балахон, и тихо поигрывала на рояле в углу. Старик был жутко расстроенный, однако держался с благородством. Мы с ним нашли почти полторы октавы, в которых не западали клавиши, а тоны и полутоны находились в относительном равновесии, -- и даже сыграли вальс Шопена. Правда, пришлось перетранспонировать пьесу в другую тональность, но и то было дело, пока господин о мучался в кресле.

Когда желанное семяизвержение наконец удалось, я вернулась к креслу, посмотрела на то, что осталось от господина о, и с сочувствием сказала, что ему пора менять методологию.

-- Нет, ты только скажи: куда ты их всех подевала? -- измученно выговорил о.

-- Знаете, милейший, по-моему, вы очень удачно загримировались под мужчину. На самом деле вы -- женщина, я полагаю. Причем глупая.

-- Я не женщина! -- взвизгнул о. -- Я настоящий мужчина! И я вас всех, блядей, насквозь вижу! -- Он попытался вскочить, но это было преждевременно. Не вышло.

-- Тогда я чего-то не понимаю. С чего вы взяли, что женщина хранит мужчин т а м? -- Клянусь, я искренне спросила.

Он опять взвился, закричал, облысел еще больше и схватился за сердце.

-- А где же еще?!! Больше негде!!! Больше у вас всех ничего нету! Нету! Нету!!! -- на губах показалась пена.

-- Всякому свойственны заблуждения, -- примирительно сказала я.

-- Это не заблуждение! -- захрипел о. -- Я на это жизнь положил! Я всегда это умел! О, мой грим... -- зарыдал он, сполз на пол и свернулся на паркете клубочком.

...Через три дня на большой сцене нашего театра состоялась гражданская панихида по случаю скоропостижной кончины превосходного театрального художника, великого мастера грима и костюма, тонкого знатока человеческой души и женских повадок, несравненного мыслителя и изобретателя передовой технологии в области телепсихосценографомимоневтики господина о. На лучшем кладбище города он был захоронен с большими почестями, а на поминках мы пили разные крепкие напитки, смешивая их с молоком, струившимся из необъятных грудей шестого героя, которого не успел разгримировать покойный.

Спектакль-импровизацию сняли с репертуара, все пошли в отпуск, а потом решили инсценировать "Робинзона Крузо". Не знаю -- чем именно это произведение возбудило нашего режиссёра. Но он ведь шебутной, сами уже знаете.

Да, забыла сказать про других. Тот, у которого выросли белые крылья и рога с копытами, очень скоро пооблез и потерял свою черно-белую нелепость. Его отправили на курорт, и он вернулся окончательно выздоровевшим, загорелым.

Костюмы остальных сами рассыпались в течение двух-трех недель. Только вот шестой регулярно, как заведенный, всё рожает и рожает малюток, а мы ведрами пьем его парное молоко.

-- Неплохо. Вы уже исправляетесь, -- одобрительно сказал Ли ночной попутчик. -- Даже меня проняло.

-- Я рада. Что будем делать дальше? -- спросила Ли, улыбаясь.

-- Продолжим алфавит, поскольку у меня тут совсем мало осталось, надо уравновесить.

-- Да и у меня немного. Впрочем -- ладно. Вперед. Я чувствую, что развязка приведет нас к неким приятным неожиданностям. Я продолжу...

-- Минуточку, к нам стучатся! -- ночной попутчик обернулся к двери, она распахнулась и влетел запыхавшийся Габриэль.

-- Мне показалось, что меня звали, -- сообщил он, присаживаясь.

-- Нет, -- сказал ночной попутчик, -- она, кажется, сама справляется.

-- Но ей уже приготовили хорошее место! -- возмутился Габриэль и гневно посмотрел на ночного попутчика.

-- Пошел вон, щенок! -- сказал мистер Фер и выстрелил Габриэля из троллейбуса. Ангел улетел, шумно хлюпая крыльями.

-- Он не вернется? -- спросила Ли.

-- Это зависит от вас. Вернемся лучше к нашей теме...

Алфавит: П

Просто добрый человек. Годится?

Поехали.

Представьте себе раннюю московскую весну последней четверти двадцатого века: настроение есть, а весны нет. Не может никак прийти. Климатические метаморфозы. Автобус. Женщина сидит на переднем сиденье слева и внимательно смотрит в окно. Обычная утренняя поездка на любимую работу. За спиной, всё удаляясь, хорошая квартира с первым мужем, Д, налаженный быт. Впереди рабочий день в присутствии влюбленного начальника. Ей двадцать три года, скоро будет двадцать четыре, это ее год, всё должно получаться -- и получается. Рядом сел человек.

Пять минут он молчит, глядя только вперед. Потом улыбается и говорит:

-- Доброе утро!

-- Здравствуйте, -- отвечает она и тоже улыбается, глядя только вперед. -- У вас принято знакомиться в автобусах?

-- Нет, не принято. Я увидел выражение вашего лица и захотел заговорить с вами. Просто так. Но для этого сначала надо сделать вид, что собираешься познакомиться в транспорте. Вы явно не любите этого, но встретились мне именно в автобусе, и что же делать?..

-- Да уж. Ничего не поделаешь. Так вот: доброе утро, меня зовут Ли.

-- Отлично, а меня П.

-- Редкое имя. Первый раз такое слышу.

-- Ничего страшного. Вы едете до метро? -- спрашивает П.

-- Да.

-- А потом? -- он наконец повернул к женщине голову. Хорошая голова, красивая; хоть и усатая, но без вульгарности. Смуглая кожа, голубые глаза, решительные черные брови. Короткая стрижка. Брюнет с легкой проседью. Очень симпатичный мужчина.

-- Потом на работу. Близ Садового Кольца я проведу весь день до самого позднего вечера.

-- А потом? -- спрашивает П.

-- А потом сяду в метро, потом в этот же автобус и вернусь домой, где на кухне, на диване, удобно лежит мой муж.

-- Простите, инвалид?

-- Нет, безработный.

-- Вы содержите семью?

-- Немного. Его родители вносят деньги на пропитание сына.

-- Вам трудно живется?

-- Сейчас не трудно. Раньше бывало всякое, трудное детство, небеспроблемная юность, еще кое-что, всего по чуть-чуть, знаете, понабралось... Но сейчас все нормально. Жить можно. Живу.

-- Кто ваш муж?

-- Мужчина.

-- Извините... -- смутился мужчина.

-- Скоро моя остановка, -- сказала женщина.

-- И моя. Она вообще-то конечная.

-- Ну, спасибо за внимание, очень было приятно... -- стала говорить женщина, вставая.

-- Пожалуйста. Пойдемте в метро. Нам пока по пути.

И они пошли к метро, болтая, как старые приятели, не опасающиеся выболтать заветные тайны, поскольку никаких тайн между старыми приятелями уже нету.

В метро говорить трудно, поезда шумят. Пришлось еще немного покататься на общественном наземном транспорте вместе, да им и по дороге. Он вышел с нею на ее остановке, довел до подъезда её любимой конторы, сказал номер своего телефона и откланялся.

Она пошла трудиться на благо отечественной культуры и время от времени вспоминала его добрые глаза и невульгарные усы.

Дома она сказала мужу, что познакомилась в автобусе с хорошим человеком, на что муж заметил:

-- У хороших людей тоже есть х..й.

-- Наверное, -- ответила мужу жена и стала готовить ужин, пока муж читал новую книгу и с чувством разглагольствовал о достоинствах её художественного оформления.

Прошло два месяца. У неё вышли крупные неприятности на работе, имевшие плоское, вульгарное внешнее решение. Удалось справиться. Она пришла домой совсем больная. Ее рвало на нервной почве впервые в жизни, потому что сегодня она чуть не лишилась своей любимой работы на ниве отечественной культуры.

На кухне сидел муж, пил водку с другом, внезапно посетившим Москву.

-- А подай-ка нам пожрать! -- сказал муж жене.

Она пообещала подать и пошла в ванную, чтобы смыть с себя этот страшный скандальный день, когда её чуть не выгнали на улицу. Чуть не разлучили с любимым делом, важнее которого нет ничего на свете.

Легла в теплую воду, закрыла глаза и попыталась успокоиться. В конце концов, друг мужа с водкой на кухне -- это еще не самое ужасное, что случается в семейной жизни.

Выбравшись из ванны, она заметила, что не может удерживать корпус в вертикальном положении. Стресс поломал её вестибулярный аппарат. Рвота прекратилась -- уже нечем было, но представить себе даже мимолетный подход к плите, хоть каплю любого кухонного аромата, а тем более водочного, -- это было нереально. Кафельные квадратики на полу ванной плыли, мимикрировали, прикидывались калейдоскопом, а самое неприятное -- сильно притягивали к себе. И притянули. Женщина упала на влажный пол, не заметив, как рассадила локоть и колено. Кое-как встав, завернулась в полотенце -- и только тогда заметила кровь на махровой ткани.

В ванную, весело покачиваясь, ввалился муж и поинтересовался, когда наконец им с гостем окажут внимание. Зрелище, открывшееся его взору, могло бы вызвать некое сострадание у непредвзятого трезвого наблюдателя, но, увы, всё получилось решительно наоборот. Растрепанная, с мокрыми волосами и окровавленными конечностями, жена взбесила его своей беспомощностью и явной неготовностью к каким-либо контактам с внешним миром.

-- В чем дело? -- развязно спросил он, грубо хлопнув ее по груди.

-- Я не могу стоять на ногах. Сегодня меня чуть не уволили с работы...

-- Ну -- не уволили? -- уточнил муж.

-- Нет. Люди добрые спасли.

-- Ну и иди тогда на кухню, а то мне неудобно перед гостем... -- И закрыл за собой дверь.

Женщина поняла вдруг, что самое правильное -- одеться и любой ценой выползти на улицу. Голова мужа целее будет, право.

На крючке в ванной висели её старые джинсы и огромная рубашка в клеточку, много лет назад случайно перешедшая к ней с плеча ее отца: были в лесу на пикнике, поднялся ветер, и рубашку надели просто так, чтоб плечи не мерзли, а рубашка возьми да и освойся. Рубашка обычно висела в ванной вместо халата. Ей это легко удавалось -- быть халатом, поскольку разница в размере была пунктов двадцать.

Женщина нацепила на голое влажное тело рубашку и джинсы, взяла с полочки свою зубную щетку и посмотрела в зеркало: вид был ужасный. Что там синяки под глазами и бледно-зеленый фон в целом! Затравленный взгляд, красные заплаканные глаза, взъерошенные лохмы по плечам, только что вымытые и еще не расчесанные. Рубашка висела на плечах мешком на швабре. Было страшно.

Как выбраться из квартиры? Женщина тихо приоткрыла дверь, высунула нос: с кухни доносился звон граненых стаканов. Понятно, портвешок. Понятно, подумала она и юркнула в большую комнату, схватила свою сумочку и поискала щетку для волос. Нету нигде. А, ладно, пойду так. И двинулась на цыпочках в прихожую. Когда замок уже почти открылся, муж с кухни вдруг уловил подозрительное движение в квартире и кинулся в прихожую. Обнаружив описанное выше зрелище, он быстро понял, что жена от него уходит -- и загородил дверь спиной. Вслед за ним в прихожую вышел друг и сказал "ребята-ну-что-вы..."

Жена принялась отскребать мужа от двери, муж с силой удерживал ее запястья. Жена вспомнила, что у нее есть ноги и пару раз махнула правой. Попала. Муж взвыл и на секунду ослабил хватку. Жена юркнула ему подмышку, дабы вцепиться в дверной замок. Не вышло. Быстро очухавшись, муж мертво схватил ее за плечи и потащил в комнату. По инерции они очутились у раскрытого окна. Этаж тринадцатый. Жене, конечно, очень хотелось покинуть квартиру, но через дверь. Поэтому, ощутив спиной ветер из распахнутого окна, она обрела второе дыхание. Последним яростным броском она отцепила от своих плеч клешни мужа и оттолкнула его в угол, где стояла их супружеская кровать. Пока он летел, она кинулась в коридор и, наконец, справилась с замком. Выбежав на лестничную площадку, она полсекунды размышляла -- лифт или лестница, -- и выбрала лестницу. Тринадцать этажей! Можно спрятаться от погони, можно переждать, можно сесть в другой лифт! Куча вариантов! И она пулей понеслась по лестнице вниз, не оборачиваясь.

Район, в котором жили молодые, был хорош своей бездарной планировкой. При огромных расстояниях между корпусами -- никакой внятной логики их расстановки. Район был похож на самостоятельный макет ученика метранпажа, впервые размещающего на газетной полосе негнущиеся металлические столбцы гранок. Казалось, ученику велели вместить в раму всё набранное -- без "хвостов", но железо не лезет в железо, а деваться некуда, и начинающий в горести берется за кувалду. Вот примерно такая славная архитектура жила вокруг того исторического дома.

На улице женщина почувствовала себя легче; ее ноги, уже научившиеся драться и бегать, теперь уже могли ходить, тошнота почти прошла, вечерний ветер трепал её мокрые волосы и раздувал парусом огромную рубашку в клеточку.

Обернувшись на родимый дом, женщина поняла, что больше сюда не вернется. Идти, правда, тоже некуда, поскольку эту квартиру они получали с мужем на двоих, а родилась женщина в другом городе. В другой город её не тянуло, поскольку любимая работа находилась в Москве, но возвращаться в оставленную мужу квартиру не тянуло тем более.

Женщина пошла к реке, протекавшей в ста метрах от подъезда. До настоящей темноты оставалось не больше часа, надо было что-то придумать, но голова работала плохо. Постояв над водой, женщина подумала, что жизнь без чудес не бывает. Она вспомнила телефон знакомца из автобуса -- П!

Ближайшая телефонная будка содержала внутри и с п р а в н ы й телефон! Единственная монетка, обнаруженная в кармане джинсов, сработала: длинные гудки, П взял трубку, телефон не отключился, объяснять -- кто это звонит -- не пришлось, П сразу узнал ее голос.

-- У меня проблема, -- проскулила женщина.

-- Я иду на остановку встречать вас, -- отчетливо сказал П.

И они встретились. Он отвел ее в свой дом, посадил на диван, дал в дрожащую руку маленькую рюмку с настоящим коньяком, принес расческу, раскладушку, одноместный спальный мешок, перину и гитару.

-- Вы всё завтра мне расскажете, если захотите, а сейчас ложитесь в этот мешок, я вам песню спою.

И спел тихую песню под гитару. Женщина, застегнутая в пуховый спальник, на толстой удобной перине, с крошкой коньяка в крови и тихой песней в душе -- уснула через минуту крепчайшим из своих лучших снов. П спал на диване. Всё было тихо-тихо.

... -- Ах, какая идиллия. Ах, как стоит жить, когда такие люди в стране родимой есть! -- издевался над Ли ночной попутчик.

-- Конечно, -- кивнула она, не обращая внимания на его интонацию.

-- И ему не пришлось потом вздрагивать по ночам, вспоминая вас!..

-- Не знаю.

-- Ах, вы и от него смотались!

-- Что-то я от вас устала...

-- Это от неблагодарности. Я вас, можно сказать, почти вылечил, а теперь вы отталкиваете честную руку хирурга.

-- Нет, в самом деле, не расстаться ли нам с вами на полдороге?

-- Дорогая Ли, нет ничего невозможного. Кроме невозможного.

-- А если я уже все равно выбрала путь? -- храбро предположила Ли.

-- Я еще поверить в это должен, а со мной такое редко случается. Очень редко.

-- Мистер Фер. Я свободный человек. Учтите.

Салон троллейбуса наполнился зловонным зеленоватым дымом. Похолодало. Ли вздрогнула, но вовремя вспомнила, что она все-таки ничего не брала из его рук, ничем не обязана, а разговорчики не имеют необратимой силы.

-- А если я дочитаю нашу бордовую книжечку, скажем, не вам, а вашей дочери? -- ехидно осведомился ночной попутчик, усердно задымляя троллейбус всё более густыми выбросами.

-- А наплевать. У нее свой путь, и не пытайтесь воззвать к моему материнскому сердцу. Не на ту напали.

-- А если я выкуплю вас? Хотите, я навсегда прекращу ваши круги, хотите, вы никогда больше не вернетесь? Ведь вы так устали! С вас достаточно.

-- Милосердный вы мой! -- рассмеялась Ли в глаза Люциферу.

-- Нет, в самом деле! У вас никаких перспектив. С вами всё ясно. Вы ж сами видите: пройдя все свои дороги по сотне раз каждую, вы все равно возвращаетесь

и не можете вырваться. Всё. Хватит. Не ерзайте. -- Он уже почти приказывал Ли.

Она весело посмотрела на ночного попутчика, вспомнив народную мудрость про "не зови черта -- так он и не придет".

-- Тогда чем же я вас накликала на самом-то деле?

-- Я всегда навещаю таких упорных, заклиненных на чем-нибудь. Они самые утомленные, их легко переманить. Они как двоечники, решающие одну и ту же задачу тысячу лет, и всё никак.

-- А если я решила уже свою задачу? -- Ли старалась не обращать внимания на усиливающийся смрад.

-- Я знал бы, -- самоуверенно сказал ночной попутчик.

-- Откуда же? Это ведь в душе происходит. Сначала-то...

-- А вы отдайте ее мне, и я проверю -- произошло ли там то, что вы говорите.

-- А вы опоздали.

-- А вдруг нет?

-- Да точно же, голубчик. Вы сами посмотрите в свою книжку-то! Там написано. А вы собственным глазам не верите...

-- Мало ли что в книжках пишут! -- обронил обиженно Люцифер.

-- Всё, -- сказала Ли, -- я решила. Вы уходите, а я сама теперь разберусь.

-- Ага, сейчас. Вы еще можете попробовать перекреститься, чтоб я внезапно сгинул. Начитались агитпропа, сударыня.

-- А что -- не помогает?

-- Попробуйте.

Ли перекрестилась, но исчезли только дым и смрад. Сам ночной попутчик целехонек сидел на диванчике и ехидно смотрел в глаза Ли.

-- Понятно, -- сказала Ли. -- Просто дьявольское упрямство.

-- Я продолжу? Или вы?

-- Я. А вы молчите. Врун. Я отказываюсь от вас.

В салоне троллейбуса запели птички.

Ночной попутчик сидел и смотрел в глаза Ли. Не отводя взгляда, она сказала:

-- Рассказ про Р.

Алфавит: Р

-- Рыбки уснули в саду-у-у-у! Птички затихли в пруду-у-у-у! -- умильно вытягивал пьяный под сосной. Вечерний лес посвежел, насторожился, приготовился к ночи, и последний посетитель, напрягая свои вокальные и вестибулярные, пытался проникнуться дыханием сумерек и посоответствовать настроению окружающей природы.

Ворота парка уже закрыли, сторожа проверили каждый куст и успокоенно пошли откупоривать заготовленные емкости с истиной.

Бродяга выполз из-под корней векового дуба, стряхнул маскировочный мох, листья, травинки -- и пошел к сосне, послушать про рыбок.

Пьяный вокалист обернулся на шаги:

-- Ты кто? -- немного трезвея, спросил он.

-- Я из-под дуба, -- ответил бродяга пьянице.

-- А... Ну садись. Я её люблю больше, -- пьяница показал на вековую сосну, под которой только что пел себе колыбельную.

-- Красивая, -- кивнул бродяга.

-- В ней все прекрасно. И лицо, и одежда, и мысли, и хвоя, и маленькое дупло.... -- и он внезапно разрыдался.

Бродяга посмотрел на дрожащие плечи пьяницы и легко позавидовал его романтизму.

-- Плачешь! -- с грустной завистью в голосе сказал бродяга.

-- А ты не хочешь? -- участливо спросил сквозь слезы пьяница.

-- Нет, спасибо. У меня от слез щеки щиплет, а до воды тут далеко. Да и темно уже.

-- Тебя послушать, так плакать стоит лишь по утрам в мраморной ванной на даче, -- трезво вывел пьяница.

-- Там я плакал ежедневно...

-- Плакал бы? -- уточнил пьяница.

-- Плакал. Без "бы".

-- Ага, мне тут один уже рассказывал, как он руководил крупным банком, потом пришли плохие дяденьки, сделали ему кизи-кизи, отчего ему теперь надо пожить в моем лесу... Нашел тут проходной двор! Я сдал его сторожу. Нью рашн ё...й!

-- Не сердись. А как ты сдал его сторожу, если сам прячешься?

-- Ветку пригнул, -- объяснил пьяница, -- ниткой привязал и отошел за кусты. Сторож идет, банкир сидит на дереве и думает, что всё обойдется. Я перегрыз нитку, ветка ударила сторожа по щеке, он стал оглядываться и увидел банкира на дереве. Ну и всё...

-- Снял?

-- Так у него же боевые...

-- Не понял. Насмерть?

-- Не знаю. Я за ним не бегал. Унесли да и вся недолга. -- Пьяница гордился собою.

Бродяга подумал, что каждый человек, живущий под сосной и с сосной, вынужден отстреливаться от бродячих банкиров чужими руками. Потом он попытался перевести эту мысль на внятный русский язык -- не получилось.

-- Я буду спать, ладно? -- сказал бродяга пьянице.

-- Спи. Я сегодня добрый. У меня день рождения.

-- Поздравляю. Тебя как зовут?

-- Р, -- ответил пьяница.

-- Да ты что! -- изумился бродяга. -- Меня тоже Р! С ума сойти...

-- Бывает. Спи, тезка. -- И пьяница стал устраиваться на ночлег под своей сосной. -- Можешь здесь. Ты не голубой?

-- Нет.

-- Очень хорошо. А то был тут один, сбежал с зоны, я ему помог, он жил здесь хорошо, как человек, а потом вдруг и говорит...

Я ему отказал, а он стал приставать. Я, говорит, привык так.

-- И чем дело кончилось? -- заинтересовался бродяга, вспомнив, наконец, голос этого пьяного.

-- Я сдал его сторожу, -- удивленно ответил пьяница, дескать, как же еще могло кончиться дело.

-- Тоже ниткой?

-- Не-е-е-т! -- рассмеялся пьяница. -- Кучкой. Он сделал кучу, а я лопатой перенес ее на тропинку сторожа. Нашли его моментально, он как раз вторую делал...

-- От тебя не уйдешь, -- сказал бродяга пьянице.

-- Конечно, это же моя дача.

-- Извините, господин президент, я не знал, -- сказал бродяга, окончательно разобравшись в ситуации. -- Я ошибся лесом. Я завтра же уйду, сейчас слишком темно. Я непременно уйду, простите меня.

-- Ну-ну, перестань, я тебе днем президент, а сейчас у меня просто день рожденья... Выпить хочешь?

Бродяга испуганно осматривался по сторонам и теперь ему тоже хотелось плакать. Когда жена вышибла его из дома, а редактор из газеты, а друг не дал денег, то есть не вернул, и когда он решил жить свободно, под корнями дуба, -- всё встало на свое место. Всё стало очень хорошо. Нора получилась хоть куда. Он научился прятаться от сторожей, добывать еду и воду, скрывать отходы органической деятельности... Он забыл о своей растреклятой статье про личную жизнь ненавистного ему президента. За статью и выгнали, кстати. И он жил теперь, жил! В этом прекрасном, почему-то охраняемом, лесу! Купался в реке! Даже рыбку однажды рукой поймал! Подержал над костерком чуток -- и съел.

-- Так хочешь или нет? -- спросил президент.

-- Что я должен ответить?.. -- с кошмарным предчувствием спросил бродяга, мигом вспомнив всё по жизни...

-- Ты что, даже ночью несвободен? -- грустно спросил президент.

-- Как вам сказать... Я ведь здесь потому, что...

-- А, брось. Мне докладывали. Ерунда всё это. Хочешь, тебя завтра же восстановят на работе? А как там с женой? -- поменяв голос, осведомился пьяница.

-- Откуда?.. -- оторопел бродяга.

-- Оттуда.

Бродяга зарыдал. Не хотел, но так получилось. Он ведь искренне думал, что...

-- Брось ты это, -- сказал президент. -- С молочными иллюзиями и молочными зубами надо расставаться одновременно. -- Он встал, отряхнулся. Было заметно, что досада его охватила крепко, но он еще не придумал, под каким соусом сдать гостя сторожу.

-- Я теперь не знаю ничего, -- сказал бродяга.

-- А я тоже ничего не знаю. Только одно: это мой лес, а у твоей жены такая п...а, что больше ничего не надо. Но приходится жить. Это труднее всего: жить, когда есть такая п...а.

-- Вы серьезно? Она фригидна.

-- Козел. Жаль, что у нас отменили смертную казнь, -- сказал президент.

-- Но вы же и отменили.

-- Глупый был, начинающий. Ты помнишь, сколько лет я в этом дерьме? -- спросил президент.

-- Около... не помню, -- опустил голову журналист.

-- Ответ правильный, -- усмехнулся президент, закуривая. Он уже давно был трезв. Он грустил. Ему опять не удалось спрятаться. И надо ж было -- попался т о т с а м ы й. Поверишь в какую-нибудь карму, хоть тресни... Убить его, что ли.

-- Если вы хотите сделать что-то со мной, сделайте поскорее. Я не смог спрятаться, оказывается. Я не просто ошибся лесом. Я попал черт знает куда, ах, ты, сволочь... -- и бродяга вдруг кинулся на президента, сжал горло, надавил на сонную артерию, дал коленом в пах, локтем в солнечное сплетение, он весь вжался в его безвольное тело, чтобы разбить, растерзать, уничтожить хотя бы по частям.

Тот полежал, потерпел, посмотрел на звёзды. Встал. Сбросил с себя бродягу и нажал на сосну. Раздался легкий свист, и появился сторож.

-- Возьми, -- приказал президент. -- Он не понимает, что такое одиночество. Дурак. А еще тёзка. Р-р-р-р-р-р...

... -- Вы что, мадам, передумали всерьез? -- ночной попутчик обескураженно смотрел на Ли.

-- Да. Всерьез. Уходи, черт. Ты не моден. Мода вся вышла. Ясно?

-- Нет, не вышла. И я всегда буду моден. А вы... вы просто неблагодарный человек, скажу я вам. -- Ночной попутчик испытующе заглянул в глаза Ли.

Она искренне расхохоталась.

-- Что вы, мистер Фер, я вам очень благодарна, вы дали мне возможность избавиться от таких чудищ, таких козлищ, которых я уже полагала своими составными частями. Думала, живу я с нарывами, так и что ж теперь поделаешь. Ан вот как повернулось... Наоборот: спасибо вам, -- Ли изящно наклонила голову.

Ночной попутчик задумался. Женщина казалась вполне веселой.

-- Так. Ладно. Тогда я напомню вам, как вы возвращались. Может быть, вы очухаетесь и больше не будете спорить со мной.

-- Попробуйте. Я ведь вам не враг... Говорите.

-- Что?!! -- задохнулся в негодовании ночной попутчик. -- Вы мне -- что?!! Совсем баба спятила. Да таких, как вы, там теперь как собак нерезаных! И всем мужики не угодили. И они уже ходят смирившиеся и даже в телепередачах об этом вещают! У вас нету, так сказать, социальной почвы для нового контекста вашей жизни...

-- Это у вас, мистер Фер, не все дома. Несчастные бабы, охмуренные вами, просто не понимают, кто и что с ними сделал! Вот и митингуют сдуру.

-- Ну да, а вы пришли и всем срочно открыли глаза. А они поверили и заново зауважали своих мужиков, и не наступит никакая женская эра, предсказанная уже всеми вашими козлами-философами, и все договорятся, и наступит мировая гармония!.. Вы идиотка. Поезд ушел -- вместе с вами. Всё.

-- У меня есть аргументы... -- устало сказала ему Ли.

-- Давайте, покажите, очень любопытно, -- с большой досадой сказал ночной попутчик, испытывая дьявольское желание немедленно задушить отступницу,

но бессильный сделать это против её воли.

-- ...и воспоминания.

Алфавит: С

-- Солнце я люблю особенно сильно, -- сказал ей нечаянный гость, устраиваясь поудобнее на кухонной табуретке.

-- Значит, вы не туда попали, голубчик, -- сказала она, подливая ему кофе, а себе коньяк. -- В нашей климатической зоне, увы...

-- Боюсь, вы правы. Но что делать?.. На моей исторической родине всегда жарко, это у меня в крови, на этом держится позвоночник, -- гость очаровательно, со сдержанным кокетством посмотрел в её зрачки, приглашая к разговору о крови, о позвоночниках и других органах человека.

"Понятно, -- подумала она, прочитав его приглашение, -- но все-таки почему от него отказалась Кика?"

Кика -- соседка, журналистка. Две недели назад Кику познакомили с известным патологоанатомом С, прославившимся на полмира фантастическими описаниями своих ощущений во время работы. Кика собиралась написать об уникальном фантазере в своей еженедельной колонке "Профессионал" и пригласила его зайти в редакцию. Он зашел, сел в кресло, закурил и внимательно посмотрел на Кику. Она красивая женщина, с ногами, талией, грудью, даже с головой. С опытом. Но когда она столкнулась с его взглядом, ручка чуть не выпала из её аккуратных холеных пальчиков, она пробормотала что-то вежливое, но нечленораздельное про внезапно подступившие неотложные дела -- и убежала в коридор. Там она поймала заведующую редакцией и стала умолять о помощи. Пожилая заведующая ничего не поняла из лепета Кики и сама смело вошла в брошенный храброй журналисткой кабинет. Там терпеливо курил в кресле известный патологоанатом С. Он поднял глаза на заведующую и поздоровался. Женщина столкнулась зрачками с его зрачками, извинилась и убежала за валидолом.

Вся редакция Кикиной газеты под тем или иным предлогом пронеслась в тот день сквозь злосчастный кабинет; терпеливый С выкурил в кресле почти пачку сигарет, а интервью так и не было взято.

Кика рассказала о странном происшествии Ли, своей соседке по лестнице. Та выслушала, посочувствовала, посмеялась и попросила почитать репортажи С из морга. Кика протянула ей пачку рукописных текстов, пояснив, что все эти материалы давно опубликованы и даже переведены на языки народов мира.

В рукописи всё это выглядело весьма безобидно. Ну подумаешь, пальцы прозектора, перебирающие навек успокоившуюся плоть красотки, изъятой из сплющенного фольксвагена. Мертвая женщина в его описании была скорее тихой и спокойной, чем мертвой. Она даже не была неживой. Просто немного другая форма жизни, тоже временная, непродолжительная, но в руках очень повидавшего виды мужчины, который уж сейчас-то наверняка выяснит всю возможную правду о ней и даже сможет официально заявить об этой правде миру. И очень впечатляюще было про белое лицо любовника покойной, ожидавшего результатов вскрытия вопреки всем уговорам уйти домой.... И как белое лицо любовника стало еще зеленей, чем было, когда в официальном отчете о смерти его любимой рассказывалось о несметном количестве чужих и разных сперматозоидов, обнаруженных специалистами в едва остывшем лоне его возлюбленной. Рассказ господина С был написан ровным телеграфным стилем, отчего волосы читателя навек становились дыбом.

И всё-таки Ли разрешила Кике привести фантазера-прозектора в свою квартиру. Репортаж-то в колонку "Профессионал" заявлен. Его делать надо, а не от страха трястись.

Кика попросила Ли взять диктофон и о чем угодно поговорить с прозектором. Чтоб на колонку хватило.

-- Потом распечатаем, подредактируем - и с плеч долой. Я не хочу, чтоб наш главный знал про мой демарш. Гонорар, естественно, твой, -- Кика умоляюще смотрела в лицо Ли и чуть не плакала.

Ли согласилась.

Он пришел -- и вот сидит на кухне, кофе пьет, ласково смотрит на Ли и разговаривает о погоде разных широт.

-- Солнце мне просто необходимо, -- сказал он, допивая вторую чашку, -- потому что у меня страшная аллергия на холод. Солнце -- мой главный антигистамин.

-- Вы разрешите мне включить диктофон? -- спросила Ли.

-- Да, конечно. Ваша подруга сказала мне, что срочно должна куда-то уехать, а интервью со мной уже заявлено в ближайший номер... -- И его лучистые глаза мягко скользнули по плечам Ли.

-- Спасибо. Но мы с вами просто поговорим, а для колонки в газете сами выберут основное.

-- Вы тоже журналистка? -- спросил С.

-- Не совсем, но я тоже постоянно общаюсь с людьми. Я работаю в театре. Мои коллеги часто выступают у Кики в газете, да и у меня самой нередко берут интервью разные люди. Так что я представляю, как это делается. -- И она нажала на кнопки записи.

-- Как долго вы можете общаться со мной? -- спросил С.

-- О, сколько угодно. Сколько понадобится, -- уточнила Ли.

-- Вопросы она сама формулировала?

-- Нет, Кика просто дала мне диктофон и попросила поговорить с вами о вашем... творчестве.

-- Ясно, -- сказал С. -- А зачем -- она не говорила? Ну, кроме редкой профессии...

-- Нет, -- удивилась Ли. -- А зачем же еще?

-- Ясно. -- Он закурил. -- Давайте. Спрашивайте. -- Он вежливо оглядел Ли с пяток до макушки и остановился на переносице.

-- Может быть, начнем с самого простого? Скажем, с образования? -- Ли была очень спокойна.

-- У меня их три. Медицинское, юридическое и филологическое. И давайте не будем уточнять -- какое из них заочное. Я всему хорошо учился.

-- Вы женаты?

-- Был.

-- Сколько раз? -- спросила Ли и мысленно услышала ответ -- "три". А он сказал:

-- Три.

Ли спросила -- почему он пишет о мертвых женщинах, как о живых. И услышала ответ мысленно. И он сказал:

-- Потому что мои мертвые женщины на самом деле еще не очень-то и умерли. В нашем морге собираются исключительно погибшие: кого муж с балкона сбросил, кто в аварию угодил спьяну, кого несчастная любовь в петлю засунула, а у кого просто не все дома на сексуальной почве. И так далее до бесконечности. Все они, как правило, остро нуждаются во вскрытии, и у многих есть родственники, желающие похоронить несчастных в открытом гробу. Я совмещаю несколько видов услуг в одних своих руках: вскрытие, необходимые анализы -- вместе с судмедэкспертом, бальзамирование, грим и костюм. Словом, в мои руки дамы поступают в том виде, в каком умерли, а из моих рук уходят такими, какими всегда хотели бы быть при жизни, но не вышло, плюс с подробным документом -- почему не вышло.

-- А вы никогда не ошибаетесь? -- задала Ли риторический вопрос.

-- Дорогая моя, ошибаются их мужья, их любовники, поклонники и прочие деятели, живущие иллюзиями, наугад, вслепую, живущие или не желающие жить -- но с живыми, подвижными, вертлявыми. Я же имею дело с чистой сущностью, причем буквально через несколько часов после расставания души с телом, то есть когда тело еще хранит все следы бытия оторвавшейся души. И вот эти-то следы я умею читать так, как ни одному просто эксперту с его препаратами и реактивами не снилось, -- всё это господин С говорил ровно, отчетливо, будто рассказывал Ли принцип относительности.

-- А вы когда-нибудь имели возможность сверить часы? То есть -- вам, допустим, эта женщина была знакома при жизни, вы, допустим, предвидели развитие сюжета ее жизни, потом она попала к вам в руки уже в морге -- и вы убедились в своей правоте? -- Ли задала этот вопрос немного капризно, как бы чуть поддевая профессиональную гордость господина С.

-- О, мадам, сколько угодно! Но такие проверки занимали меня только в начале карьеры. Потом перестали занимать вовсе. Я убедился в правильности своего видения женщины десятки, сотни раз. Я всю жизнь занимаюсь этим самокопанием, и теперь моя задача -- чисто художественная... -- с легкой досадой ответил С.

-- Как это -- самокопанием? -- встрепенулась Ли.

-- Разве вы не понимаете? -- вкрадчиво спросил С.

-- Кажется, понимаю, но между нами, как вы помните, лежит диктофон. Поэтому говорите ему, это потом будет слушать Кика, а ей как репортеру нужны факты и комментарии, а не психологические подтексты...

-- Ладно, постараюсь покороче и попроще. Когда я был совсем юн и у меня болезненно сильно стоял член, а я не имел возможности вставлять его туда и тогда, когда хотел, в моей голове хранились два вида клише: от воспитания в восточной семье и от чтения классической литературы. От обоих клише я получил уверенность, что всё это дикое напряжение тела -- свойство исключительно мужского начала. А женщина, дескать, не очень-то заинтересована в таковых акциях. Женщина должна уходить от этого, отказывать, прятать глаза, а мужчина должен добиваться, уговаривать, идти напролом или действовать более тонко, -- но в любом случае мужчине это нужно больше, чем женщине. Когда я, наконец, дорвался до женщины, я много лет был ненасытен, я готов был перетрахать всех до единой и, в общем-то, только тем и занимался. Природный темперамент сыграл со мной шутку: когда у других мужчин период гиперсексуальности уже заканчивается, у меня он только-только подходил к кульминации. Мне некогда было думать и всматриваться. Я брал и брал женщин. Я был здоров, силен и пребывал в постоянном возбуждении. Это длилось и длилось... До тех пор, пока я не узнал, что у моей второй жены есть любовник.

-- Вы не сказали о первой... -- напомнила Ли.

-- Первая была гений женственности в моем первобытном представлении о женщинах. Она всё мне давала -- от превосходного секса до теплого домашнего уюта, -- и я почувствовал неудовлетворенность. Знаете, когда сразу, внезапно, после детства и девственности, получаешь точно, что нужно именно тебе, то, как правило, не оцениваешь подарок. Думаешь, это лишь начало, а на самом деле взрослая жизнь еще прекраснее, а я лично достоин еще большего. Мы с первой женой расстались тихо, без трагедий, она и в этом оказалась гением, а я рванул дальше. Вторая жена была личность ого-го. Ничего общего с первой, кроме разве что готовности к сексу. Я же всё еще продолжал думать, что это я их провоцирую на бешеный секс, а сами они -- без меня -- и думать не могут ни о чем таком...

-- Вот они откуда, ваши первые рожки... -- усмехнулась Ли. -- Ваша вторая жена вправила вам мозги.

-- И зачем, спрашивается, она это сделала? Я чуть не убил её, сам заболел черт знает какими болезнями, ушел в депрессию, поменял работу. Собственно, тогда судьба и привела меня впервые в прозекторскую. Мой приятель, зная мою страсть к поэзии, однажды пригласил меня к себе на работу. Как он выразился, для пополнения твоего поэтического багажа...

-- Вы знали, где именно он работает?

-- Конечно. Но мне стало интересно. Я тогда еще не видел мертвых людей, а тем более женщин. Для меня женщина всё еще оставалась Женщиной, несмотря на измену жены. Я был страшно ранен, но еще не сокрушен. И я пошел к нему в морг. И там и остался навсегда, -- он закурил. В голосе почувствовалось некоторое волнение.

Ли нажала на кнопку паузы и поднялась со стула, чтобы поставить чайник. Господин С посмотрел в окно и заметил вслух, что скоро вечер.

Ли спросила, хочет ли он поужинать. Он отказался.

Ли спросила, чаю ли сварить или кофе добавить. Или всё-таки коньяку? Он отказался.

-- Тогда продолжим? -- спросила Ли, подливая себе коньяк.

-- Или начнем? -- сказал С.

-- То есть? -- сказала Ли, протягивая руку к кнопкам записи.

-- Пока вы не включили диктофон, хотите ли сами убедиться в моей правоте? -- спросил С, погладив седую бородку.

-- Если вы имеете в виду -- кому до секса больше дела, мужчине или женщине, -- то я лично сама давно в этом разобралась. Я трижды была замужем и очень много раз включалась в другие, менее продолжительные, игры. Меня никак нельзя рассматривать в контексте вашей жизненной драмы. -- Ли в упор посмотрела в настойчивые глаза господина С.

-- Но вы ж меня хотите, -- возразил господин С, закладывая ногу за ногу.

-- С чего вы взяли? -- спросила Ли.

-- Вы согласились помочь Кике из любопытства. Вы же читали мои тексты. Кика испугалась, а вы -- нет. Вы более самонадеянны. А почему, если разобраться? -- он улыбнулся своей фирменной ласковой улыбкой прозектора.

-- Ваши тексты очень талантливы, но и так же наивны. Вы ищете в теле, брошенном душой. Это равнозначно -- с художественной точки зрения -- описанию "бездушия женщины" вообще. А это ведет за собой гиперболизацию роли гениталий в судьбе женщины. Мужское творчество, основанное на понимании этой роли одновременно с осуждением этой же роли, представляет собой болезненно-взрывную философию, не имеющую перспективы в наше время, когда женщины устали от мужчин... -- Ли сама удивилась высказанной мысли, поскольку собиралась сказать нечто совсем иное, не содержащее никаких оправданий.

-- Подождите включать диктофон. Давайте пойдем в вашу спальню и всё выясним на месте, -- и он начал привставать с табуретки.

-- Вы с ума сошли, -- сказала Ли. -- Я не имею никаких сексуальных намерений относительно вас.

-- Почему?

-- Как почему? У меня полным-полно адресатов таковых намерений. Вы здесь не при чем. Вы не интересуете меня как любовник.

-- Не может быть. Пойдемте в спальню, и всё выяснится, -- господин С встал.

-- Я не хочу трахаться с патологоанатомом, -- раздраженно сказала Ли. -- И кстати, вы забыли сказать, как вы выдерживаете температуру воздуха в морге, если не можете жить без тепла?

-- Любимая работа требует жертв -- с моей стороны, в частности. -- Он подошел вплотную к Ли; коньяк мигом выветрился из ее головы.

-- Вы насильник? -- усмехнулась Ли.

-- Боже сохрани. Вы сами всё сделаете. Дайте руки. Положите их мне на плечи. И постойте одну секунду. -- И он с невероятной скоростью и ловкостью расстегнул на ней всё, что расстегивалось, развязал, что развязывалось, раздел догола -- настолько легко и незаметно, что она невольно ахнула.

-- А вы? -- вдруг спросила Ли совершенно непроизвольно.

Он рассмеялся от души.

-- Видите, как всё просто, -- назидательно пошутил С. -- Сами пойдете или вас отнести?

-- Я не пойду, -- сказала Ли, -- и носить меня не надо.

Пока она договорила эту короткую фразу, он успел снять всё с нижней половины своего туловища и остаться в рубашке и носках. Потом он ловко и бесшумно смахнул со стола чашки, рюмку, вилку, диктофон -- и подсадил Ли на освободившуюся местность. Она насмешливо смотрела на его деловитые приготовления, не сопротивляясь и не помогая. Он грамотно развел ей ноги, с улыбкой потрепал по прическе, аккуратно ввел внутрь свое огромное устройство с забавной узкой головкой и сделал несколько разведывательных движений.

Бедная Ли! Ну как бы описать вам её ощущения?..

Вы помните пособие по рефлексотерапии, опирающейся на биоточки ступни? Каждая точка, гласит пособие, жестко связана с определенным органом: эта с почками, эта с сердцем, эта с мозжечком и тому подобное. Сюда надавил -- получи по печени, здесь потрогал -- по ушам, а отсюда -- непосредственно по мозгам... Даже коврики есть специальные. И резиновые тапочки. Потопал по коврику, погулял в тапочках -- считай, повсеместный массаж принял.

Сексуальная деятельность господина С вызвала у Ли именно такие аналогии. Его ловкий член безупречно точно знал, какое давление, скольжение, торможение, поглаживание, потряхивание и так далее следует применить к каждому квадратному миллиметру её внутренней поверхности, чтобы на одном только языке фрикций рассказать ей целую сагу о жизни и смерти. Вот он поговорил с нею о детстве, прогулял по парку, покатал на каруселях, потом на американских горках, сводил в тир; вот и юность подоспела, вот зарождаются страхи, вот идет кровопролитная борьба с ними, вот первые страсти пола, вот вторые страсти, вот подоспел тот единственный, который оказался не единственным... Далее господин С, зорко присматривая за поведением обескураженной жертвы, сдернул Ли на пол, поставил на ноги, повернул и подробнейшим образом прошелся по её заветным воспоминаниям: вот такой у тебя был, и вот еще такой, и эдакий, а этот думал, что прав, когда толкался вот таким приемом. А вот нашелся умный, а вот нежный, а вот дикий, -- а вот теперь посмотри, что нужно было тебе на самом деле... И всё это молча.

-- Нравится? -- внезапно спросил он без малейшей томности в голосе.

Ли не ответила.

-- Ах так! -- сказал он и с ювелирной точностью прижался внутри к какой-то неведомой ей самой точке внутри, вызвав оргазм сокрушительной силы. Потом бестрепетно выбросил из себя мощную волну в регион управления двигательными центрами -- и отпустил бедра Ли.

Женщина бессильно сползла на пол -- прямо к его ногам. Господин С отошел к раковине, поплескался под водой, оделся и сел на табуретку.

Ли с усилием заставила себя встать и поплелась в ванную -- посмотреть на свое лицо.

Вернувшись на кухню, она обнаружила мирную домашнюю картину: мужчина чистил картошку над расстеленной у стола газетой. На плите закипала вода в кастрюльке. В керамической миске красовался овощной салат. Господин С поднял свои ласковые глаза на оторопевшую Ли и повторил вопрос:

-- Нравится?

Она села на свой стул и попыталась закурить. Руки не слушались, и С участливо поднес зажигалку.

-- Продолжим интервью? -- спросил С.

-- Да, пожалуй, -- тихо ответила Ли и нажала на диктофонные кнопки.

-- Так вот, голубушка, -- сказал ей С, моя картошку и загружая кастрюльку, -- да, кстати, где у вас соль? А вижу. Вот. Отлично. Так вот, дорогая женщина, не поладившая с мужчинами. Вы теперь убедились на собственном опыте, как хорошо я знаю женщин. Я очень хочу, чтобы и другие мужчины, даже намного хуже меня знающие женщин, уцелели как вид. Для этого я и пишу свои репортажи из морга. Мои истории многим кажутся жуткой выдумкой, особенно мужьям вернейших жен, когда я в мельчайших деталях описываю им не только последние предсмертные поступки их возлюбленных, но и мысли, и подробности детства... Редкие, очень редкие люди способны сделать выводы из моих рассказов. Ну вот помните -- тот белолицый любовник, про которого вы читали вместе с Кикой, -- он же был просто убит моим сообщением, что его скромница, труженица, ласковая лань, погибшая в автомобильной катастрофе с переполненным спермой влагалищем, вовсе не была изнасилована. И за руль садилась абсолютно трезвая. Он всё томился: ну почему, ну почему?.. Чего ей не хватало? Я ему объяснил, что ей было мало всегда и по определению. А в тот вечер, когда она разбилась, за час до начала поездки она побывала у подруги на дне рождения и приняла активное участие в групповухе, где наконец получила ту дозу утех, в которой реально нуждалась ежедневно. Получив именно эту дозу, она стала лихорадочно размышлять над следующей, понимая, что достигнутый кайф улетучится и воззовёт ее к новым поискам. Бедная женщина так погрузилась в планирование своего будущего секса, что не заметила летящего навстречу грузовика. Я всё объяснил её любовнику, он побился-побился головой об стену да и женился через три месяца точно на такой же. Послезавтра её похороны. А его через неделю судить будут.

-- Не совсем понимаю, отчего в ваших словах звучит критика женской ненасытности? Вы сами рассказывали мне сегодня о своём долгом и неукротимом томлении... -- напомнила ему Ли.

-- Да, рассказывал. Но у мужчин всё это бедствие, во-первых, в конце концов утихомиривается, а у женщин только нарастает с годами, и во-вторых, мужчина входит и уходит, а женщина принимает в себя и там и оставляет принятое.

-- Словом, вы физиолог-моралист, пытающийся подчинить природу человека выдумкам нравственности. Поэтому работаете в судмедморге прозектором и пишете отчеты для обескураженных мужей и любовников -- чтоб впредь знали... И вообще -- чтоб знали. И вам не жаль бедное человечество? Да и, кстати, не все темпераментные дамы, насколько я знаю, обязательно умирают рано. Моя бабушка, мать отца, например, вышла замуж в четвертый раз, когда ей исполнилось восемьдесят два года.

-- Жизнь многообразна, вы тут совершенно правы. Я художник, посему слегка сгущаю краски действительности, как и любой творческий человек. Я просто транслирую свою правду жизни. Кому надо -- поймет. -- Он был очень улыбчивый, этот С.

-- Но, простите, вы не просто писатель. Вы патологоанатом в конкретном месте. И ваши читатели легко могут представить себя на месте ваших... э-э-э... клиентов. И степень вероятности попасть именно к вам в руки очень велика... -- ляпнула Ли. Он усмехнулся.

-- Ничуть. Любой эксперт знает всё то же самое. Про те же сперматозоиды, скажем... Это обязательно. Просто ему, обыкновенному эксперту, не до высоких человеческих задач. Он констатирует. А я, рассекая, например, какую-нибудь печень, кончиками ногтей чувствую, какие напитки предпочитала покойница в последние годы жизни. Когда её мозги лежат на моей ладони, я слышу все её глупые, нервные тайны, я знаю даже, сколько раз в жизни она вообще спала с мужчинами. Это особый, уникальный талант, не исследованный наукой, да я и не собираюсь быть исследованным наукой. Обойдется наука. Я вечен.

-- А это вы с чего взяли? -- начала приходить в себя Ли. -- Так же помрете, повезут в морг, попотрошат от души... Ведь так у всех?

-- Нет. Ничего такого не будет. Я выкупил свой труп у всех: у науки, у родственников, у бывших и будущих жен, у меня уже есть могила, на ней стоит памятник -- пока что с одной датой, открытой. И есть продуманная система посмертного материального взаимоотношения со всеми сопровождающими это дело лицами, чтоб не вышло никаких неожиданностей. Меня не будут вскрывать, я позаботился. -- И на его лице впервые воцарилась жесткая серьезность.

-- А хитрость? А подкуп? А слабости человеческие? А ненависть просвещенных вами мужей и любовников? -- Ли уже искренне ненавидела С.

-- Я всё продумал. Не наскакивайте на меня. И -- в конце-то концов -- я же прав. Прав! Правда о женщине должна быть рассказана не в войне-и-мирах и не в аннах-карениных, а именно так, как это делаю я: скальпелем и пером. Только этот тандем убедителен. Кстати, мне сейчас пришла в голову превосходная идея... А где ваша дочь?

-- Откуда вы знаете, что у меня дочь? -- удивилась Ли, не подумав.

-- Мадам, мне показалось, что вы заметили происшествие, бывшее между нами ну вот только-только... -- иронично заметил С.

-- А, да, ведь вы членом читаете всё на свете. Не только пальцами в резиновых перчатках. Дочь отдыхает. Отпуск. Молодость, знаете ли... А что?

-- А я женюсь на ней и буду е...ть её каждый день так, как только что вас. Она совсем юная, она будет околдована таким сексом, я сделаю из неё наркоманку моего члена. И вот с нею-то я и договорюсь. Она проследит, чтобы мое завещание было выполнено точь-в-точь. -- Он говорил всё это абсолютно серьезно.

У Ли перехватило горло. Ладно -- горло; всё перехватило. Ненависть к С, страх за дочь, страсть к его члену-читателю -- всё слилось в ураган. И что ужасно -- что она ни секунды не сомневалась в искренности его намерений. Он всё ей продемонстрировал. Если б Ли сейчас спросила у него -- какая группа крови была у ее прабабушки по материнской линии, -- он ответил бы. Правильно ответил бы.

Что делать?

-- Вы совершенно зря так лихорадочно соображаете, как выкрутиться из сложившейся ситуации, -- сказал С. -- Это невозможно. Во-первых, я читаю ваши мысли. Во-вторых, всё будет так, как я решил.

Ли встала и ушла в свою спальню. В нижнем ящике комода лежал маленький пистолет, никогда не бывший в употреблении. Ли зарядила его, положила в карман и вернулась на кухню.

Уже стемнело. Горело крошечное бра. Господин С смотрел на Ли, прислонившись к стене. Он не был бледен. Большие глаза улыбались ласковой улыбкой опытного прозектора. Седая бородка отливала холодным серебром в лучах круглого настенного бра. Могучие руки с выпуклыми мышцами он заложил за спину, открыв сильную плоскую грудь.

Ли опустила руку в карман. Господин С не шелохнулся. Она внимательно посмотрела в его бессмысленные зрачки. Четыре метра кухни, разделявшие их, казались то бесконечностью, то пустяком...

Ли почудилось, что она очень быстро выхватила пистолет из кармана и недолго целилась. Но выстрелили они одновременно.

-- ...Я понимаю, дорогая Ли, как трудно было рассказать мне эту букву. Отдохните, а то вы как-то почернели с лица. Вам не идет так выглядеть... -- проявил сочувствие Люцифер.

-- Я не могла не рассказать эту букву. А я всегда держу слово, -- устало напомнила она.

-- Хорошо. Мне нравится, что вы сознались. Это годится. Теперь я вернусь к нашей любимой бордовой книжечке и напомню вам, что происходило с м о и м и героями после отрыва трепетной женской души от бренного мужского тела.

-- Вы никогда не избавитесь от иронии, мистер Фер, -- сказала Ли ночному попутчику.

-- Никогда. А зачем? Да тут и впрямь забавно.

Я наслаждался, следя за полетом... Я-то знал, чем он кончится.

Девятый рассказ ночного попутчика

Помните, ей очень захотелось обратно? Оторвавшись от плоти и не прильнув к бесплотным, она ощущала одиночество -- гораздо худшее, чем, скажем, у преступника в одиночке.

Преступник хоть знает, помнит, что вокруг -- недоступный мир, населенный живыми, будь они неладны, очевидными человеческими существами.

Вокруг свободно болтающейся Ли проплывали, пролетали, пробегали, проползали тени всех мыслимых и немыслимых форм, плотностей и оттенков, но все они были чрезвычайно заняты либо собой, либо взаимоотношениями. Некоторые поднимали дикий визг при её приближении, иные не обращали никакого внимания. Во всех случаях работал другой, не земной, неведомый Ли этикет, и она искренне недоумевала -- откуда все они знают правила этого этикета...

Долго, очень долго Ли искала свою собственную форму, отказавшись от мысли вернуться в тело Гедата. Память о былом слабела и улетучивалась с каждым мгновением. Всё быстрее таяли старые чувства, и всё больнее тянула цель: найти свою оболочку, но взять ее без спаривания с кем-нибудь из оголтелых, кишащих окрест. На всякий случай, Ли педантично облетала любой мало-мальски заметный призрак по широкой дуге. В этом мире, где она очутилась, спаривание казалось губительным, жутким. Кто-то д р у г о й иногда, казалось, искал её, или не её, но ведь она могла подвернуться!.. Словом, она всех тут сторонилась, постигая самое абсолютное одиночество, описать которое не в силах ни один язык.

Она сторонилась всех, не разделяя их по признакам пола. А признаков и не было, кстати. Оказывается, это лишь на Земле заметно, с удивлением поняла Ли, -- разделение на мужчин, женщин, животных, растения, камни... Открывается неприятная тайна, что когда сущность ищет сущность, чтобы слиться и родить свое продолжение, работает что-то совсем другое. Слившись в этом, тонком мире, две тени п о т о м безжалостно выбирали грубо-плотски существующих, очень живых, прямоходящих, земных мужчину и женщину, чтобы включить и подтянуть друг к другу их детородные органы и получить форму... Ах, как это, оказывается, странно! И жестоко.

Ли несколько раз видела, как вцеплялись друг в друга две тени. Одна могла быть яркая, сияющая, молодая, а другая совсем блеклая, пообтрепанная в веках, но что-то резко стягивало их вместе -- и они начинали яростно крутится над Землей, выбирая родителей для своего рождения. Один раз Ли видела ребенка, мальчика, грамотно родившегося в городском родильном доме, в солнечный день, под веселые причитания крутобедрой акушерки, лихо шлепнувшей новорожденного по коричневатым маленьким ягодицам. Ребенок хрипло закрякал, счастливая мать облегченно улыбнулась, а две тени, так долго вертевшиеся над Землей в ожидании этого мгновения, безразлично и успокоенно замерли внутри младенца -- наконец-то.

Боже мой, подумала Ли, глядя, как акушерка зашивает маленький разрыв на распухшей детородной плоти молодой мамаши, -- неужели она всерьез думает, что это е ё ребенок! Неужели она не чувствует, что ею только что воспользовались! Она будет нянчить своего мальчика, выбирать ему имя и пичкать принципами! Какая дура!

Впрочем, почему дура? -- опомнилась Ли. Все так живут, все так рожают. А! Вот в чем дело! Вот почему мужчины говорят, что у женщины нету души! Поняла!!! Господи, как просто, оказывается.

Вот, например, муж этой молодухи, -- что он чувствует, глядя на результат? Он вспоминает, как брал свою жену, и вот теперь оттуда же, из того же места появилось вот это существо! И жена искренне полагает, что в ней что-то произошло. Зародилась жизнь! Она думает, что причастна к этому! Но муж-то точно помнит, как он трахал её, растопыренную, постанывающую, похотливую -- не до зарождения же жизни охочую в тот миг!

Две безымянные тени и мужа обманули. Его тоже использовали. Он чувствует, но страшно признаться. Уж лучше мобилизовать воображение на неуловимое, но престижное, как бриллиантовый орден за бравый секс, чувство отцовства. Так принято.

Ли сказала себе, что если найдет свое тело и вернется на Землю, то, во-первых, постарается никому не открывать действительную тайну деторождения и, во-вторых, никогда больше не рожать детей.

...Шло и шло время, не отсчитываемое часами. Здесь нет часов. Тут, конечно, тикает что-то, но...

Здесь не холодно, не жарко, здесь не больно. Здесь -- это то, что либо принимаешь и остаешься, и поначалу не знаешь, что дальше, -- либо не остаешься. И тоже не знаешь, что дальше. Но долго это не выдержать.

Можно летать, всё видеть и слышать, но это очень быстро надоедает, поскольку не востребуется никаким образом. Ли обыскала всю Землю, чтобы найти Альматру, прочитала все эпитафии на всех могилах Земли, все книги всех библиотек, все письма на всех языках, -- но Альматры, любящей Гедата, пищущей ему продолжающиеся сами собой письма, не было нигде. Что это?

Ладно, обескураженно решила Ли, вечность -- это не время. Найдем. Никуда не денется, и раз уж мне известно что-то о ней, значит, так надо. Подождем.

Как-то летним утром, переночевав на Луне, Ли сказала себе, что сегодня тот день, когда пора. Решить и сделать. Если сегодня я не найду себя, то ворвусь в первую попавшуюся кучу теней, сольюсь с кем попало. Вон их сколько! И всем еще пожить хочется! И даже если они уничтожат меня, -- всё равно. Больше не могу. И полетела к несвободной родной мучительной прелестной страстной жестокой желанной Земле.

Хороший был денек. Ласковое тепло неласкового Солнца бессмысленно отражалось на добродушных лицах москвичей. Ли покружила над некогда любимым городом, посидела на ветках над Тверским бульваром. Когда сияет день и плывут беспутные глупенькие облачка, вспомнила Ли, обычные люди никогда не видят звезд, даже не чувствуют их постоянного прицельного свечения -- в каждую макушку, в каждое сердце, в каждую ладонь! Вот ночью -- это они еще могут. Сядут на пенёк, задерут носы и посовещаются: какая из этих каракатиц -- Медведица, а, Вась? Днем -- ни за что. Какие еще звезды днем.

...Из театра вылилась толпа зрителей. Голоса, впечатления, глаза навыкате: только что закончилось дневное представление. Небольшой фрагмент народа направился к метро, остальные выстроились у входа с приветственными криками. Ли никак не могла разобрать слов. Её слух отвык от шума, производимого живыми.

Через полчаса из парадного подъезда вышла белокурая красивая женщина без особых примет, на шпильках, с огромным букетом в изящных руках, с усталыми карими глазами. Толпа заревела. Пара верзил в серых костюмах заслонили женщину и повели ее к машине, за рулем которой сидел мужчина очень достойной наружности.

Он быстро завел машину достойной марки, спрятал женщину на заднем сиденье и рванул с места под неистовые вопли обиженной публики. Ли припустила за машиной: внешность женщины показалась ей очень знакомой, но она никак не могла вспомнить имя, потому что за скитаниями забыла все имена, вообще все.

Машина беспардонно мчалась по Москве. Ли едва поспевала.

На перекрестке у трех вокзалов что-то резко хлопнуло в двигателе, авто вписалось в бордюр и осело на два похудевших колеса; водитель ударился головой и, чертыхнувшись, полез в карман за платком -- вытереть кровь, хлынувшую из рассеченного виска. Женщина, полудремавшая на заднем сиденье, встрепенулась, уронила букет. Мужчина достойной наружности вылез из машины объясняться с подбежавшим гаишником, женщина вышла следом. Послушала их беседу и вежливо попросила мужчину поймать ей такси. Он махнул пальцем, такси немедленно возникло, как из-под земли, женщина поцеловала мужчину в неповрежденную часть лица, помахала ему рукой, оставила свою визитку гаишнику и уехала.

Такси шло неторопливо, женщина объясняла водителю дорогу. Ли ухитрилась пронырнуть в салон, когда женщина закончила объяснение и достала пудреницу. Откинув синюю крышечку, женщина взялась за пуховку, а Ли подобралась поближе к маленькому круглому зеркальцу -- и заглянула в него.

Лицо в зеркале не совпадало с лицом женщины, хотя было похоже. Женщина не замечала этой разницы. Она спокойно припудрила то, что ей казалось е ё лицом. Захлопнула крышку. Ли чуть не заплакала от счастья. Отражение, исчезнувшее в недрах сумки вместе с пудреницей, было точной копией лица прежней Ли.

Такси остановилось, женщина расплатилась и пошла домой. В двери своей квартиры она обнаружила записку от соседки: "Дорогая моя, умоляю тебя о помощи. Я попала в очень странную ситуацию, из которой сама не вывернусь, это совершенно точно. Речь идет о моей работе, о моем реноме. Я не смогла взять интервью у одного дяденьки, а наш главный редактор таких проколов не любит. Зайди ко мне, пожалуйста, после спектакля. Я жду тебя. Надо посоветоваться. Только ты мне правильно подскажешь и поможешь, я уверена. Спасибо заранее. Твоя Кика".

Женщина вошла в свой дом, поставила остатки букета в вазу, переоделась и пошла к соседке, журналистке по имени Кика.

Ли отправилась вослед.

Остановившись на этой фразе, ночной попутчик примолк и покосился на Ли. Она смотрела в окно троллейбуса отрешенно. Замороженное стекло в абстрактных ледяных картинках едва-едва пропускало дрожащие точечки ночных фонарей.

-- И что вы там рассматриваете, мадам, с таким вниманием?

-- Зимние узоры на стекле, по-моему, только детям что-то напоминают. Особенно маленьким, у которых вообще нету воспоминаний. Им видится сказочный лес. Наверное. А взрослым скучно в сказочных лесах... -- сказала Ли.

-- Соблаговолите отреагировать на мой рассказ, -- попросил ночной попутчик.

-- Пожалуйста: всё правда. Внешне так и было. У вас, правда, не описан ужас, охвативший вашу героиню при обнаружении собственного лица в пудренице. Когда она поняла, что поиск окончен и вцепилась в зеркальце, чтоб не упустить момент, она же всё еще продолжала оставаться бесплотной и ясновидящей.

Она уже знала, что произойдет дальше...

-- Но жадность до жизни!.. -- подсказал ночной попутчик.

-- Да. Ну и что? Ведь решение было уже принято, -- Ли с досадой махнула рукой, словно отгоняя комара. -- Кто из нас дальше рассказывает? Осталось совсем чуть-чуть, а я от вас очень устала. Ни я вас, ни вы меня -- не обошли, не провели, не... облукавили. Вы останетесь внакладе, -- заявила Ли.

-- Я никогда не останусь внакладе, пока есть та, другая сила, ежеминутно посылающая себя в жизнь, в форму, сила, поигрывающая мускулами, сила, способная создавать -- и потому вызывающая зависть тех, кто не может создать, но может очень напугать любое создание т о й силы. Она слишком привыкла провоцировать нас. Мы уже привыкли находить удовольствие в своей немощи. Относительной, конечно. Пока Он не прекратит поставки, у меня всё будет хорошо. Мне теперь нужны именно вы. Значит, я буду ждать, пока вы всё-таки рухнете. -- От долгой речи он опять распух и еле-еле вернулся в рамки диванчика.

-- Мне тоже нужна именно я. Муки от вас и блаженство от Него стоит одинаково дорого и больно. В прошлый раз я не нашла свою дорогу. Так и моталась между вами. В этот раз я не буду оглядываться, -- уверенно сказала ночному попутчику Ли.

-- Интересно, что дает вам такую уверенность, -- саркастично спросил ночной попутчик.

-- Только одно: когда я вернулась, я была уже взрослая. Мне очень повезло -- начать один-единственный раз не с начала, не с губительных обманов детства, не с ужасов разборок с обществом, не с поисков своего места, на что уходит обычно лучшее время. А с той золотой середины жизни, когда лист действительно становится чистым, хотя и очень плотным... -- Ли терпеливо разъясняла Люциферу свои наивные принципы, с удовольствием разглядывая

его хмурое чело.

-- Это мало кому удавалось. И вы зря храбритесь. Может быть и новый путь, и кружение по старым дорогам. Вы же вернулись в свою форму, а это огромная часть содержания, -- напомнил ночной попутчик.

-- Я постараюсь. Всё равно это единственный вариант. Всё остальное уже было. Помните, я перечисляла вам, сколько женских жизней пронеслось сквозь меня за эти века? Так это ж было не во сне, когда всё забывается наутро. Это было как судороги полуэпилептика, которого крутит по-черному, но он ухитряется не потерять сознание.

-- Ну-ну, -- усмехнулся ночной попутчик. -- Дальше сами расскажете?

-- Как угодно. На ту минуту, когда сущность Ли наконец нашла свою форму, и вам, и мне всё одинаково хорошо известно.

-- А дальше вы не знаете, поэтому последний раз предлагаю вам безболезненно прекратить всё это. Я помогу вам уйти... -- Но не получив никакой реакции, ночной попутчик перевернул страницу в книжке с темно-бордовой обложкой. -- Ладно. Пока почитаю я, а там посмотрим, сможете ли вы честно

дорассказать алфавит...

Десятый рассказ ночного попутчика

Ли кинулась вослед женщине, получившей записку от соседки с просьбой о помощи.

Журналистка Кика, красивая и решительная, сидела перед телевизором чуть не плача.

-- А что в нем такого, -- спросила Кику подруга, -- что вы все чуть не заболели?

-- Он страшный. Плюс личный магнетизм. Малейший поворот головы -- и он кажется то красавцем, то уродом.

-- Ну и что? Бывает.

-- Не могу, -- всхлипнула Кика. -- Помоги. Ты умная, ты столько всего сыграла на сцене... Что тебе стоит поиграть с ним. Кухня тоже сцена, не правда ли? -- выдавила из себя улыбку Кика.

Взяв у Кики диктофон, она вернулась к себе. Через час пришел гость...

...Только рассеялся дымок, в дверь бешено застучали. Звонок надрывался до хрипа. Послышался треск -- соседи ломали замок под руководством Кики.

Ли-сущность, вздохнув последний раз, нырнула в Ли-форму. Подтянув пулю к поверхности кожи, она вытолкнула смертоносную железяку на пол и закрыла за собой края раны. Кровотечение задумалось, что делать дальше. Ли пробралась к сердцу и потолкала его. Сердце очнулось -- цело! И забилось с небольшим ускорением, но не очень ритмично. Ли чувствовала его готовность биться дальше, смешанную с каким-то невысказанным удивлением.

-- Ну работай же, работай! -- громко сказала она -- и вдруг услышала свой голос. Господи, получилось! Долгая немота тени, бродившей по векам и облакам, кончилась! Можно говорить!..

В дверь с треском вломились, замок рассыпался, соседи наконец ворвались. В авангарде мчалась Кика. Влетев на кухню и увидев на полу два бездыханных окровавленных тела, она завизжала и рухнула в обморок.

-- ...Всё, дорогая. У меня всё. Как видите, здесь всё зарегистрировано, -- победно сказал Ли ночной попутчик. -- И вы ни разу не возразили мне. Значит, согласились с обнародованием вашей тайны.

-- Обнародовали да обнародовали. Меня это не беспокоит. С тех пор прошло время, я обжилась. Я выяснила, что это никого не беспокоит, не тревожит... -- Ли чуть пожала плечами.

-- Что именно не тревожит? Что вы вернулись из иного мира и продолжаете жить среди обычных людей, не обремененных потусторонним опытом?

-- Именно это, -- подтвердила Ли. -- В необыкновенное на самом деле мало кто верит. Наяву, в ежедневном открытом бою, мужчины продолжают бороться за свою власть, женщины нервничают... Всё, как раньше. Но я смогла изменить свое настроение. Я теперь больше могу...

-- Конечно. Всего-навсего. Поэтому я и говорю вам: уходите навсегда. Вы не сможете изменить ничего, а многовековая усталость заслуживает отдыха.

Пойдемте со мной. Ваш опыт может пригодиться вам по-настоящему только у нас,  т а м. Пойдемте. Я сам проведу вас. Хотите, вы будете демоном?

У вас будет настоящая власть. Я займусь другими делами, накопилось, знаете ли, кое-что. Мне нужен заместитель, говоря по-русски. Этот троллейбус может доставить вас к нам в считанные мгновения. Что и кто вас держит? Тот, что возле машины ключи ищет? Я могу немедленно заставить его забыть вас, найти ключи и уехать в противоположном направлении. -- Ночной попутчик говорил это почти ласковым голосом, еле сдерживаясь, чтоб не раздуться шире троллейбуса.

-- Не старайтесь больше, мистер Фер. Я благодарю вас за терпение и внимание, но мне пора домой. Другие дела, знаете ли, совсем другие, -- и Ли встала.

Троллейбус остановился. Люцифер тоже поднялся, посмотрел на дверь -- она от-

крылась.

-- Я отпускаю вас, -- сказал ночной попутчик, -- но если вы захотите еще раз увидеть меня и позовете, я еще подумаю, стоит ли отзываться. Скорее всего, я не приду по вашему приглашению. Габриэля тоже не зовите, я его не пущу. Вы интересовали его как убитая своими грехами грешница, очень вкусно было. А сейчас вы для него -- ни рыба, ни мясо. Вы сейчас вообще такая... -- он неопределенно помахал рукой.

-- Уж какая есть. Главное, я у вас ничего не просила, кроме как показать мне мою остановку на этом незнакомом маршруте троллейбуса. Вы обещали. Где моя остановка? -- Ли подошла к двери.

-- Вот она. Приехали. Я сделал обещанное. Вы всласть наговорились. Всем хорошо. -- Ночной попутчик на глазах таял, становясь прозрачным. -- До свидания.

-- Прощайте, -- сказала Ли и сделала шаг вперед.

-- Да, да, конечно... -- и он исчез.

Ли оглядела на прощание троллейбус.

Салон как салон, диванчики, замороженные окна. Холодно. И как она вытерпела всю ночь на таком холоде!..

Выйдя на улицу, она увидела прямо перед собой свой собственный дом. Значит, всё-таки троллейбус двигался. А где мужчина достойной наружности? Исполняющий обязанности мужа.

Ночь. Темно и холодно. Легкие лодочки на шпильках примерзают к асфальту. Ли пошарила в карманах, в сумке. Где ключи от квартиры? Она оглянулась: вокруг ни души. Она безотчетно протянула руку ладонью вверх, будто прося подаяния -- и ключи упали на ладонь откуда-то свысока.

"А! -- поняла Ли и усмехнулась, -- не можешь уйти просто так. Привык, что у тебя то три желания требуют, то душу продают, то любовника вернуть просят, словом, купи-продай на всю инфернальную катушку. А я ничего не попросила. Ничего. А тебе обидно. Как-нибудь переживешь..." -- в таковых думах она и отправилась домой, поигрывая ключами.

Алфавит: Т

Консьержка дремлет, на лестнице сумрачно и тепло. Лифт бережно поднял Ли на пятый этаж. В двери записка: "Дорогая, у меня были проблемы с машиной, с ключами, потом позвонила моя дочь и попросила срочно приехать. Одним словом, кутерьма. Я позвоню тебе, как только доберусь до телефона или до финала моих внезапных приключений. Целую. Всегда твой. Т."

Прекрасно, подумала Ли, выныривая из шубы. Разулась и пошла на кухню.

Это моя кухня! -- сказала себе Ли.

Бессмысленное заявление.

Что делать с Т? "Мужчина достойной наружности в машине достойной марки..." Хороший мужчина, замечательный. Как и все.

Ли вспомнила, что на завтра намечена вечеринка у друзей Т. Почему бы и нет? Ведь я решила жить? Решила. В жизни бывают вечеринки? Конечно. Что-то может произойти? Может. Мне это надо? Очень. Спать пойдем, дорогая Ли? Да, но сначала пойди поплавай. Ты замерзла в этом чертовом троллейбусе. Не сняла грим. Выпей перед сном, лучше водки; возьми стакан с собой в ванную. Сигареты не бери. Во влажном воздухе курить неприятно.

Хорошо. Пойдем думать.

И пошла думать.

Как вы помните, мы уже встречались с нею в этой комнате. С тех пор героиня сильно изменилась -- в отличие от ванной. На правой стене всё висит большое зеркало, отражающее левую стену, на которой такое же большое зеркало. Зеркала головокружительно множат друг друга, бесконечно загоняя свои уменьшающиеся контуры в точки прозрачного сгущения пространства.

Раньше, когда Ли наведывалась в свою квартиру бесплотной невидимкой, она обязательно залетала в ванную и располагалась на оси симметрии между зеркалами. Сначала не получалось, что-то выталкивало её из пространства между зеркалами, как поплавок из воды. Она огорчалась, а потом придумала решение: полетела за облака, приблизилась к самой маленькой, незаметной, сиреневой душе, только что оторвавшейся от неосторожного детского тела, ухватилась покрепче и поволокла за собой. И получилось! Пространство между зеркалами почему-то впустило сию внезапную беззаконную пару. Правда, сиреневый малыш тут же оторвался и улетел в бездну левого зеркала. Однако Ли теперь могла легко пролезать в капризное пространство -- и до саморастворения вглядываться в воронки вечности. Однажды Ли рискнула -- и сама полетела в зеркало, в глубину серебра. Она нисколько не удивилась, когда вскоре вернулась в исходную точку -- но через другое зеркало.

Сейчас, поглядывая на себя то в правое стекло, то в левое, Ли хотела было загрустить, что никак не может теперь, будучи плотной, живой и грубой, расположить глаза на оси симметрии -- так, чтобы увидеть покачивание двух бездн. Но не загрустила, хотя ей до сих пор было трудно отвыкнуть от возможностей того мира, из которого она так рвалась в этот. Там она была одинока, свободна, могла направиться куда угодно во времени и пространстве, -- но там царило безмолвие, она не общалась с другими, боялась их, отказывалась от них. Там была чудесная власть над собой, которую Ли не могла забыть и которая неосуществима здесь, но там не было никакой власти над чем-либо и кем-либо -- кроме себя. Все ситуации т о й жизни Ли назывались одним словом -- Ли. И потому до боли тянуло в ситуации земные, в которых осталось брошено и не доделано так много... Свобода оказалась непомерно тяжелой ношей. Вернулась. И вот, лежа в теплой воде и чуть подремывая, Ли увидела очень быстрый яркий сон.

Дом, в котором высокие потолки, широкие лестницы, на стенах в подъезде узорная плитка и лепнина на потолках в квартирах. Тот самый, куда Парадис привел Гедата, тот же дом, но уже умирающий. Умерший. Жильцы уехали, строители-бомбители раздолбали всё внутри, обнесли дом громадной дырчатой тряпочкой -- реконструкция...

Ли подходит к подъезду, приподнимает тряпицу, отворяет старую скрипучую дверь и видит пустоту, украшенную очень самостоятельной лестницей. Пустота и лестница, которая идет вверх, к отворенной двери на третий этаж. Вокруг -- густая тьма, ничегошеньки.

Ли усмехается: ничегошеньская тьма.

Поднимается на три ступеньки, спотыкается, вглядывается, протягивает руку -- и вдруг нащупывает свою дочь. Она еще совсем маленькая. Пушистая, дотошная, ласковая, всё спрашивает: "Той-то?" В переводе -- "что это?" Дочь сидит на ступеньке и тихонько зовет Ли. Лестница холодная, и Ли поначалу вздрагивает от мысли о маленькой, теплой, не умеющей ходить девочке -- на ледяном ветру брошенной лестницы, во тьме. "Что ты тут делаешь?" -- вскрикивает Ли и протягивает руки -- взять ребенка.

Но девочка вдруг сама встает и начинает карабкаться по холодным мраморным ступенькам: "Пойдем, мама, туда!.." -- и указывает вверх. Ли покорно сопровождает стихийно растущего и с каждой ступенькой взрослеющего ребенка. В вышине, на пороге одинокой двери, чуть светлеет последняя ступенька, лучи от нее медленно поднимаются и веерно растут, нежным огнем охватывая недавний мрак. Дверь открывается -- и выходит фигурант с огромной рыжей собакой без шерсти. Лысая собака -- вся в драпри толстых кожных террасок. Они дефилируют мимо Ли, собачья шкура колышется, а дочка бесстрашно треплет громадную зверюгу по мягким вялым ушам, приподнявшись на цыпочки.

-- Что ты делаешь! -- пугается Ли.

-- Она не страшная, -- поясняет ребенок. -- Вот сейчас что будет...

Собака с фигурантом уходят вниз, Ли с дочерью переступают порог -- и видят продолжение лестницы. И еще дверь. Светло. Здесь уже нет заброшенности и холода. Ощущение громадной жилой комнаты, хотя и не видно стен. Есть непонятные, но приятные звуки, напоминающие настройку оркестра, но какого-то очень мягкого и далекого. Ли хочет взять дочь за руку, но та вежливо отстраняется и говорит с легким укором:

-- Еще чуть-чуть подожди, смотри туда, вверх...

Дверь открывается, видно продолжение лестницы, а там, в недоступной вышине, еще дверь, и еще лестница -- и не видно конца, а только свет всё ярче, лестница теплее. Дочь подросла почти до локтя Ли. Звуки приблизились. Невидимые стены сначала стали ощутимыми, а потом окрасились в нежно-огненный цвет. Очередная дверь -- при приближении Ли -- отворилась как-то очень по-домашнему, без мистерийной торжественности -- и навстречу вышел мальчик-подросток с ушастым животным на руках.

-- Да это ж настоящий осленок! -- обрадовалась Ли и подошла к мальчику.

Идти было-то три шага, но когда она приблизилась к цели, у осленка успели заметно подрасти уши, круглые глаза осмысленно разглядывали встревоженную незнакомку, а копытца вытянулись и окрепли -- на всякий случай.

Мальчик опустил осленка на пол. Ли с дочерью присели рядом и погладили насторожившееся животное. "Господи, как же я тебя, оказывается, люблю!" -- подумала Ли, целуя осленка между ушами, в теплый серый шелк.

Осленок рос и рос. Он даже чуть обогнал дочь Ли. Девушка взялась за его уши и посмотрела на мать: можно покататься?

-- Ни в коем случае, -- сказала Ли. -- Это мой осленок.

-- Но ведь дом -- наш? -- удивилась дочь.

-- Дом -- наш, осленок -- мой. И эта лестница еще не кончилась. Хочешь -- иди дальше.

Девушка отпустила уши осленка и медленно пошла по лестнице вверх. Очень скоро шаги ее стихли. Подросток поклонился и ушел вниз.

Ли осталась сидеть на полу наедине с осленком, положила голову на его спинку и принялась рассказывать ему на ухо тихие байки, которых никто не мог расслышать, только осленок. А он то улыбнется в ответ, то ушами покачает. А потом он сказал ей, что любит её, но очень опасается отдавать людям.

-- Я очень хотела вернуться, -- оправдывается Ли. Трогает передние копытца: -- Давай покатаемся!

Осленок подставляет ей спинку, Ли садится боком -- и вот они уже бредут лесами, лугами, облаками, и бессмертный алмазный звон вокруг, и брызги водопадов окутывают её плечи, она кричит от немыслимого восторга и свободы, настоящей свободы, потому что теперь они вдвоем идут сквозь нежный ветер, сквозь пропасти навстречу векам!..

А потом осленок остановился и сказал ей, что разрешает вернуться. Ли не оправдывалась. На прощанье они еще немного поговорили. Он ушел. Она повернулась и побрела назад, бормоча под нос что-то бессмысленно-счастливое...

Когда она замолчала и огляделась -- всё вокруг было золотое. Лестница, стены, пол, свет, ослёнок, облака над дырявой крышей... Ночная тьма, окружавшая старый разбитый дом, тоже была ослепительно золотой и тихой. Из глаз Ли хлынули слезы.

Алфавит: У

Она открыла глаза и встала. Сполоснула ванну, вытерлась и пошла в спальню, напевая "Попутную" Глинки.

Утром позвонил Т с потрясающими рассказами о вчерашнем: как он чинил машину,  а она тут же ломалась, чинит -- ломается, и так полночи. Потом -- истерика с ключами, произвольно кочевавшими по карманам и окончательно утраченными под утро. Выходка дочери Т, вроде бы позвонившей с просьбой срочно приехать --  и очень удивившейся, когда он всё-таки позвонил в ее дверь. Дескать, я очень рада, но что случилось, папа.

-- Это всё невероятно! -- в волнении говорил Т.

-- Конечно, дорогой, -- согласилась Ли, -- очень странные вещи бывают. Когда мы встретимся? -- Ли вспомнила про вечеринку с друзьями Т.

-- Я бы и сейчас с удовольствием вернулся домой, -- сказал Т, -- но надо заехать на работу -- не случилось ли и там чего.

-- Конечно, -- согласилась Ли, точно знающая, что уж где-где, а на работе у Т ничего не случилось. -- Я буду готова к пяти.

-- Годится. Я тебя люблю.

-- Да, годится.

Положив трубку, она подошла к балкону, откинула портьеры и открыла все дверцы. Белый морозный порыв накинулся на нее, стиснул в мелкоигольчатых объятиях. Ли счастливо рассмеялась. "Ветер принес издалёка..." -- подумала она.

Алфавит: У, Ф, Х, Ц...

Вечеринка, на которую она и Т явились в тот день, оказалась многолюднейшим юбилеем известного поэта У, недавно объявленного главным поэтом страны.

В громадной двадцатипятикомнатной квартире пахло свежей восточной зеленью, в тонких венецианских бокалах плескалось настоящее французское шампанское, дамы блистали изысканными туалетами, кавалеры прогуливались независимыми походками, столы ломились от яств первейшей свежести.

В середину каждого стола официанты поставили по хорошему золотому блюду с незабываемыми композициями: там печеный белоснежный поросенок, окруженный малюсенькими скульптурами поросят из овощей; здесь хитромордый осетр, обложенный, как Соломон наложницами, русалочками из тигровых креветок; а вот и небольшая серебристая акула с отрядом марципановых прилипал по кругу и розоватой чесночного терпкого аромата ножкой в хрустальном башмачке, кокетливо выглядывающей из начищенных фарфоровых зубов рыбки.

На фруктовом столе царил циклопический глобус-арбуз со срезанным верхним полюсом, а в чреве гиганта колыхался крюшон с кусочками пятнадцати заморских плодов и ягод. Число "пятнадцать" сообщалось каждому -- негромко, приватно, его все быстро усвоили и стали было задавать вопросы, дескать, почему именно пятнадцать и какой в этом таинственный смысл. В ответ был тихо запущен слух об экзотичной антикварной ностальгии юбиляра -- по СССР, выразившейся в столь элегантном кулинарном жесте.

Ли с удовольствием оглядела шикарное помещение, неописуемые столы, попринюхивалась к букету ароматов и сказала:

-- Дорогой Т, мне безразлично, откуда твой друг У черпает золото для таких банкетов, но если его нынешнее творчество пронизано той же идеей, что и число ингредиентов в крюшоне, и ему платят именно за ностальгию, то познакомь нас немедленно -- и я зарезервирую себе место на его следующем юбилее.

-- Сначала скажи, как будешь резервировать, -- галантно отозвался Т.

-- Подкину идею еще более доходной ностальгии, -- полушепотом ответила Ли, стараясь сдвинуть Т с места и заставить прогуливаться.

-- Какую же? -- сойдя на шепот, спросил Т, не поддаваясь Ли.

-- А не скажу! Сначала познакомь. Я еще подумать должна.

-- А ведь ранее в кокетстве не была замечена! -- констатировал Т и, взяв Ли под руку, послушно повел на поиски юбиляра.

Гул в комнатах понемногу нарастал в соответствии с усилением звона бокалов.

Ждали торжественного начала с речами.

Ли заинтересованно разглядывала картофельных поросят.

Невесть откуда прозвучали фанфары, и грянул марш "Прощание славянки". Гости вздрогнули и чуть заметно переглянулись. Марш плавно перешел в барабанную дробь -- и еще через минуту внезапно наступила полная тишина. В дверях навытяжку замерли официанты с непроницаемыми лицами и очень широкими плечами.

Дамы явно прижались к кавалерам. Ли на всякий случай тоже прильнула боком к Т. Быстро отворилась самая высокая, двустворчатая дверь, решительно вошел маленького роста человек в смокинге и приветственно воздел маленькие руки с узкими остроконечными пальчиками. Все взоры устремились на его сияющее, как скальпель, розоватого оттенка лицо, а все ладони бурно застучали друг об друга, как обезумевшие медные тарелки.

-- А вот и мой прославленный друг У, -- не разжимая губ, сказал Т.

-- Угу, -- так же ответила Ли.

Человек в смокинге, не опуская рук, резво прошелся по залу кругом, здороваясь, как из пулемета, с гостями, которых знал по именам каждого, и вдруг выхватил из кармана хорошенький маленький пистолет. Видеть это могли исключительно те, кто собрались в центральной гостиной, однако замерли все двадцать пять комнат.

-- Ха-ха-ха, -- развеселился юбиляр и прицелился в потолок.

Все втайне ожидали увидеть какие-нибудь шифоновые платочки, связанные уголками в длинную пеструю ленту. Как в цирке. Но раздался самый настоящий выстрел, вылетела и впилась в потолок самая настоящая пуля, в клочки разнесшая потолочное покрытие над головой стрелка. Белая мелочь посыпалась вниз и окутала черный смокинг неровным слоем.

-- Друзья! Это прекрасно!!! -- закричал юбиляр, сунул пистолет в карман и провозгласил: -- Это моя юбилейная речь! Я приветствую вас -- а вы меня! И не надо других слов!!! Всё на свете уже сказано! Веселитесь! -- И сел в пышное велюровое кресло, тут же поднесенное одним из невозмутимых официантов.

Гости заулыбались и заговорили, насколько могли справиться с челюстными мышцами, а юбиляр со сладостным выражением прикрыл глазки. Было видно, что жизнь доставляла ему абсолютное удовольствие.

Ли покосилась на позеленевшего Т и тихо попросила принести ей бутерброд с колбасой типа докторской вкупе с водой минеральной типа "Нарзан".

-- Ли, -- наконец очнулся Т, -- у тебя нету каких-нибудь других желаний? Например, прокатиться на хорошей машине по зимней Москве, вбежать в теплую квартиру, запереться изнутри на все замки и задвижку -- и в постель, в постель...

-- Сначала бутерброд. Потом я посмотрю, как будут кушать акулу и запивать из глобуса. Всё остальное я где-то уже видела. Или читала. Претензий на личное знакомство с твоим У больше не имею. -- Ли была гораздо спокойнее Т, и он, почувствовав это, взял себя в руки.

Гости разбежались по комнатам и сели за столы. Сведенные пережитым челюсти кое-как разжались и нервно вцепились во что потверже, для разминки, однако вся еда была безукоризненно мягкой, нежной, сочной, красивой, так что некоторые незаметно подоставали из карманов и сумочек жевательные резинки и принялись мять зубами по пять-десять пластинок одновременно. Дабы прогнать судорогу. Незапасливые навалились на алкоголь, но тут обнаружилось полное отсутствие крепких напитков. Только легкие французские вина. Чешское пиво. Испанская сангрия.

Через пять минут официанты принесли дымящихся рябчиков.

Ли и Т нашли самый удаленный от эпицентра угол в самой дальней комнате и принялись спорить: что из царского набора на столе может сойти за бутерброд с докторской. Дискуссия была в самом разгаре, когда на правое плечо Ли вдруг легла маленькая прохладная ладонь с остроконечными пальчиками. За спинами спорщиков стоял господин У.

-- А вот и мой самый старинный друг! -- воодушевленно выкрикнул У, возлагая вторую руку на плечо Т.

Самый старинный друг встал, отчего ладошка У скользнула на левое плечо Ли. Нарушая этикет, дама тоже встала, отчего теперь обе ладошки У соскользнули на спинку стула.

Ли подумала, что стул тоже встал бы и даже ушел с превеликим удовольствием, но не может.

-- Поздравляю тебя! -- с чувством сказал Т другу и поймал его пальчики для пожатия.

-- Ну что ты, что ты, спасибо, пришел, молодец, умница. Кто же эта красота? -- не без кокетства спросил У, чуть склонив нос в сторону Ли.

-- Это Лиит. Моя дорогая Ли. Звезда...

-- Не может быть! -- восхищенно перебил У. -- Какая кожа! Неужели грим не влияет? Или вы делаете пластику? -- господин У умел запросто спрашивать что угодно.

-- Немного, -- неопределенно ответила Ли, не имевшая возможности пересказать господину У всё описанное выше, начиная с первой страницы.

-- Вы восхитительны! Я хочу представить вас всем моим гостям! -- решил У.

Ли взяла под руку своего Т и всем выражением дала У понять, что готова представиться кому угодно и не видит причин задерживаться у пленительного обеденного стола. Т покорился ее игре, а У воспринял естественно. Как должное.

-- Идемте же! -- и он увлек смиренную пару в тот самый зал, из которого они сбежали десять минут назад.

-- Я покажу вам самых интересных людей нашего общества! -- шепнул У.

-- Что вы имеете в виду? -- уточнила Ли, не глядя на общество.

-- Интересные -- это... -- начал было У.

-- Нет-нет, я про "наше общество", -- пояснила Ли.

-- О, простите, но вы кажетесь мне чуть-чуть иностранкой. Не знаю -- почему, но кажетесь. Хотя внешность типично славянская, -- У внимательно вгляделся в лицо Ли, -- и русский без акцента, но что-то есть, признайтесь, а?

-- Призналась бы, да не в чем. Я родилась в самом сердце России. Во всех известных мне коленах -- русская. Может быть, профессия отпечатывается -- от роли к роли, послойно? -- предположила Ли.

-- Я уже подумал об этом, -- возразил У, -- но есть что-то еще. Правда, дружище? -- обратился У к безмолвному Т.

-- По-моему, Ли насквозь русская женщина, а то, что тебе кажется -- просто один из признаков абсолютной русскости. Нация-губка, причем молодая. -- Т повёл плечами, дескать, не вижу темы для развития.

-- Вот-вот -- губка! -- радостно подхватил У и невесть почему хихикнул.

Втроем они вошли в центральную гостиную, где оттаявшие в отсутствие хозяина гости бодро уплетали кулинарные диковины, запивая тонкими напитками. По-над столами летал легкий гур-гур, местами взвился ароматный дымок, -- общество восстановило свою светскость и расслабилось.

-- Какая красота!.. -- счастливо вздохнул У, оглядевшись. -- До чего я люблю людей!

Поднялась дородная дама в панбархатной пелерине и крикнула:

-- У!!! Дорогой вы наш! Мы все хотим поздравить вас и выпить за ваш талант, за новые прекрасные произведения и вечное здоровье!!! -- и показала ему хрустальный бокал с шампанским.

-- Поздравляем! Поздравляем! -- подхватили остальные и показали свои бокалы.

-- Спасибо. Спасибо, -- У покивал головой и поднял руку. -- Я рад, я счастлив. Именно сегодня, здесь, среди вас, моих друзей, я хочу обнародовать тему нового -- главного! -- произведения моей жизни.

Гости почтительно смолкли.

-- Жизнь прожить -- не поле перейти! -- вздохнул У. -- Я много думал, чувствовал, стремился постичь суть вещей и написать нечто истинное. Меня кидало в крайности, заносило то в кино, то в скульптуру, то в живопись, но потом всегда откидывало обратно к живому слову... Ну, это вы знаете... Я не люблю писать указы...

-- Знаем... Знаем -- откидывало... -- подтвердили гости дружно.

Ли с тоской посмотрела на Т. Он не шевелясь слушал речь У. Ли легонько толкнула Т в бок. Никакой реакции.

-- И теперь, -- возвысил голос У, -- я нашел дорогу к самому себе. Это оказалось очень просто. Вы сейчас сами в этом убедитесь.

-- Да... Слушаем... Говорите! -- раздалось отовсюду.

Юбиляр победно обвел взором аудиторию и лукаво подмигнул:

-- Упомянутое с е й ч а с будет на десерт. Подождите.

-- Нам не терпится!!! -- заморгали гости повлажневшими ресницами.

-- Уж такой я вредный! -- засмеялся У. -- Уж возьму паузу -- так подержу её! Садитесь и отдыхайте! Спасибо за поздравления! Сначала я просто похожу тут, полюбуюсь на вас, а потом и скажу.

Гости вразнобой выпили, сели, взялись за вилки. На всех лицах укрепилось сладостно-выжидательное выражение без малейших признаков разочарованности тонким коварством гения.

Юбиляр вполголоса обратился к Ли:

-- Я уверен, что вы знаете тайну моего открытия, мою последнюю тему... Прежде чем представить вас гостям, я хочу удостовериться именно в этом. Вы ведь знаете?

-- Я впервые вижу вас, -- напомнила ему Ли.

-- Полноте! Не играйте со мной. Я слишком стар для моих пятидесяти земных лет. Друг мой Т, -- повернулся он к спутнику Ли, -- ты не мог бы одолжить мне свою даму на этот вечер в качестве самого драгоценного подарка? Для задушевной беседы, разумеется, только для беседы! -- и он просительно-повелительно наклонил голову.

Т вынул руки из карманов превосходного костюма и взглянул в глаза Ли, чуть приподняв свои элегантные брови. Ли быстро хлопнула ресницами, дескать, пусть его резвится; Т сказал:

-- Да.

Юбиляр сначала взял Т под руку и повел к малому столу, где обнаружилась одинокая женская особь лет двадцати, неприкаянно ковырявшая салат серебряной вилкой.

-- Познакомься, друг мой, с единственной дочерью моей, -- сказал У, и Т сел, и познакомился, и затосковал, поскольку давным-давно не имел счастья беседовать с девственницами, а в данном случае диагноз был налицо.

У, незаметно усмехнувшись, пожелал им приятного вечера и подбежал к Ли.

-- А вот теперь, дорогая Лиит, начнем наше настоящее знакомство и путешествие! -- заявил У и повел ее по праздничным комнатам куда-то в иные, тихие, бездонные глубины квартиры.

Ли шла, пытаясь размышлять о нервическом характере главного поэта У, и внимательно изучала стены. Похоже, хозяин этого дома действительно долго искал свою истину: каждая пядь поверхности была украшена каким-нибудь продуктом творчества У. Все продукты были в единственном экземпляре, из них вышла причудливая мозаика, в которой соседствовавшие элементы дополняли друг друга, демонстрируя динамику мысли автора от первой творческой зари до настоящего юбилея.

Поясним на примере. Стена. Левый край: воспоминания о пионерском детстве. Рисуночек акварелью на ватмане: детки в красных галстуках охраняют большой чугунный монумент, подпись -- "Пост N 1". Справа от рисунка -- книга стихов и публицистики в твердом коричневом переплете, автор -- У, название -- "Когда рухнули лжи частоколы..." Слева от рисуночка -- масляная живопись, холст называется "От Гостомысла до Петра", композиция из исторических лиц с весьма мрачными выражениями, полными неподдельной скорби от собственной забитости и непросвещенности.

Над пионерской акварелью -- эмаль на фарфоре, краски сияют нежностью и оптимизмом, называется "От Петра до Егора", композиция из исторических лиц с прогрессивными выражениями и демократическим румянцем во все щеки, даже если покрытых историческими брадами.

А внизу -- приклеены ноты: оратория У на собственноручные стихи "От Шамбалы до Мальты" с эпиграфом "...Мудрые люди тихо живут".

-- Нравится выставка? -- спросил У, когда Ли закончила осмотр стены и поставила на место книгу о частоколах лжи.

-- Не то слово, -- ответила Ли как могла серьезно.

-- Тут по коридору и до выхода -- все стены такие. Всё обо мне. Как я шел к этому дню. По пунктам. Надеюсь, вы не считаете это эксгибиционизмом?

-- Самую малость, -- усмехнулась Ли. Она вдруг почувствовала себя очень тревожно в обществе странного маленького человечка, признанного к пятидесяти годам главным поэтом страны, главным философом, оратором, музыкантом, публицистом, увенчанного всеми земными лаврами и воспетого всей прессой, что выяснилось после осмотра второй стены.

-- Как это -- самую малость? -- по-детски обиделся У.

-- Вы ж зажали Вывод, а народ ждал, видели? Вы тут понавешали вехи пути, а про Истину пообещали на десерт. Ну как вы не понимаете? -- Ли немного подумала и, махнув рукой, решилась: -- Вы показали фрикции, но утаили оргазм. Теперь понятно?

-- А отчего это вы такая храбрая? -- удивился У. -- Вы что -- не знаете новых порядков?

-- Нет, не знаю. Я тут недавно и, можно сказать, почти проездом.

-- Точно! Я так и знал, что это вы. Мне тут докладывали, что засекли одно в о з в р а щ е н и е... Так это вы... -- он в горестной задумчивости сжал локоть Ли и чуть подтолкнул ее к прихожей. -- Пойдемте. Поговорим. Мне есть что сказать вам.

Они дошли до прихожей, и У распахнул дверцу стенного шкафа. Он включил бра, и тут выяснилось, что квартира имеет вторую часть, полностью повторяющую первую. Дверца была входом в симметричную часть квартиры, в двадцать пять таких же комнат, в коридор без выставки по стенам, в тишину и тьму.

-- Выпить хотите? -- произнес У фразу из западного фильма.

-- Минеральной воды типа "Нарзан", -- ответила озадаченная Ли.

Она не хотела больше исповедей. Ни чужих, ни собственных. Она прошла долгий тяжелый путь. Она, в конце концов, видела осленка, говорила с ним, ослёнок плакал вместе с нею...

"Стоп!" -- вдруг вспомнила Ли. -- "Осленок сказал, что это мое дело. Что я могу вернуться, но он не владеет более этой землей. Да, он так и сказал. О н и больше не верят. Они сошли с ума. Он же звал меня за собой. А я сопротивлялась и говорила, что есть недоделанные дела!.."

-- Ли. Вы были т а м? -- спросил У.

-- Да. Была.

Тихий ангел пролетел. У, затаив дыхание, всматривался в белое лицо Ли. Она же не торопилась посмотреть в его глаза. Смертная тоска сдавила ее. "Всякое шествие на осляти финиширует, как заведено..." -- медленно подумала она.

-- И что вы теперь намерены делать? -- спросил У.

-- Жить, -- ответила Ли.

-- Хм... -- задумался У. -- Боюсь, вы поторопились, голубушка.

Он сел в кожаное кресло возле низкого круглого столика и показал Ли на такое же кресло напротив. Она села. Он подал ей стакан с минеральной. Себе налил сок.

-- Так в чем дело? -- спросила Ли.

-- В двух словах трудно. Давайте по-другому. Здесь у меня есть видео; я покажу вам некую пленку, а потом мы с вами всё обсудим, ладушки? -- ласково предложил У.

-- Сегодня я не очень настроена смотреть кино, -- сказала Ли, дрожа от страшного предчувствия.

-- Ну не будьте такой... нервной. У меня праздник, юбилей. Да и вы сами согласились временно покинуть вашего друга Т и побыть со мной. Гости не соскучатся без нас. После рябчиков им подадут черепаховый супчик из акульих плавников, потом компот из форели, потом каждому по небольшому эмалированному тазику с черной икрой, затем кактусы, фаршированные соловьиной печенью.

-- Именно в такой последовательности? -- Ли предпочла бы сейчас тазик с чем угодно, лишь бы не продолжение этого разговора.

-- А какая разница!.. -- махнул лапкой У. -- Пусть веселятся! Они хотели этого.

-- Кстати, я еще ничего не ела сегодня, -- напомнила ему Ли.

-- Очень жаль. Но кино все-таки надо посмотреть. А потом вы сами решите, стоит ли вам кушать.

-- Немного зловеще, вам не кажется? -- спросила Ли.

-- С какой стороны посмотреть, -- возразил У и, чуть повернувшись к неосвещенной дальней стене, нажал кнопку на дистанционном пульте, невесть откуда взявшемся в его пятнистой ладошке.

Ли могла не поворачиваться: она сидела, оказывается, строго напротив огромного экрана вполстены. Прямоугольник вспыхнул. Поплыли красочные разводы, яркие пятна, огненные зигзаги, и через три-четыре секунды из бессмысленной мешанины на экране вырисовалось лицо -- крупным планом.

Ли узнала свои черты и вопросительно посмотрела на У.

-- Похоже? -- довольно хихикнул тот.

-- Не понимаю, -- сказала Ли.

-- Сконструировано на компьютере. Но как!.. Я горжусь этим фильмом. Вы смотрите, смотрите. -- Личико У сияло восторгом.

Ли перевела дух и поудобнее расположилась в кресле.

Лицо на экране ожило, улыбнулось и сказало:

-- Добро пожаловать!

Лицо растворилось во вновь наплывших красочных завихрениях, полилась музыка. Затемнение.


Солнце. Зеленая травка на громадном лугу, козочки, коровы. Мирно пасутся, жуют, мычат; из леса вышел пастушок в кепке набекрень.

Лес. Лужайка. На травке лежит, раскинув руки и ноги, девушка лет шестнадцати. Смотрит в небо, улыбается.

Пастушок, проверив порядок в стаде, возвращается в лес, подходит к девушке, помахивая кнутом. Расстегивает штаны, ложится и начинает, а, точнее, продолжает вонзаться в девушкино разверстое лоно. Пока он ходил проверять стадо, девушка, голая, ждала его.

Вечер. Забор. У калитки прощаются девушка и пастушок. Его поза -- руки в боки -- олицетворяет заполняющее его мужское достоинство и независимость. Девушка с вопросительным лицом ждет, когда он назовет миг следующего свидания.

-- Я ничего не загадываю наперед! -- уверенно заявляет он ей.

Крупно: ее обескураженное лицо, зацелованные губы без контуров (точная копия шестнадцатилетнего лица Ли) и загадочно-самодовольное лицо пастушка (точная копия лица из истории Ж).


... -- Его зовут Ф, -- сказал У, повернув лицо к Ли.

-- Потому что "стоит фертом"? -- уточнила она.

-- И поэтому тоже. А что -- разве я не прав?

-- Прав. Был такой же, только имя другое, но это неважно. Поэтический захлёб, девушку трясет от его, так сказать, независимости, она еще не умеет оценивать эту самую независимость. Учитывая, что это компьютерное рисование, могу горячо похвалить вас. Это очень талантливо, особенно выражение его лица, когда он с нею копулируется. Победное, скользкое. Как вспомню -- смеяться начинаю. Правда, именно с этим вашим образом в этой своей жизни я встретилась не в шестнадцать, а в двадцать девять лет, но угадано очень точно.

Юбиляр слушал Ли с недовольством: она не удивилась, не испугалась, не смутилась. А ведь изображение было о-ч-чень... того...

-- Ну хорошо, продолжим, -- сказал У и нажал кнопку.

Утро. Та же девушка, но лет семь-восемь спустя. Она просыпается и разглядывает красивого мужчину, мирно спящего рядом. Тихо выползает из-под простыни и торопится на кухню, чтобы поставить на плиту молоко в кастрюльке и опрокинуть в него овсянку, с вечера замоченную в воде. Потом всыпает в кашку ложечку сахара-песка без горки, аккуратно размешивает, с умилением прислушиваясь к тишине в квартире. Видно, как она довольна своим успехом: успела сварить его любимую утреннюю кашку. Он вот-вот проснется, а у неё -- всё готово.

Женщина летит в ванную, прыг -- под душ, прыг -- обратно на кухню, варить яйцо всмятку, уже пора, так, чтоб не успело остыть, но и не обжигало. Все рассчитано по секундам.

И вот он проснулся.

Она набрасывает на голое тело легкий шелковый халатик: он не любит, когда она бегает по квартире голая.

Он выходит на кухню, целует ее в щеку, удовлетворенно осматривает приготовления к завтраку и уходит на балкон делать зарядку. Размявшись, идет под душ и тщательно моется. Потом тщательно растирается вафельным полотенцем.

Завтракают. Он молча, медленно пережевывает правильно сваренное яйцо, кашку, запивает какао, любовно подготовленным к его выходу из-под воды. Она ласково смотрит ему в рот. Когда он завершает трапезу, говорит "спасибо" и отправляется бриться, она доедает оставшуюся кашку прямо из кастрюльки и тщательно моет посуду щеточкой, тряпочкой, содой, -- ведь он терпеть не может вида немытой посуды.

Он готов к выходу на работу. Тщательно выбрит, аккуратно причесан. Джинсы, спортивная куртка. Сегодня можно без костюма: всё начальство в командировке.

Она провожает его, целует в щеку и отправляется в комнату -- штопать ему шерстяные носки. До вечера надо успеть сделать всё, что ей позволено делать самой. А точную работу, например, простегать на руках жилетку пуховую, он сделает сам. До отправки в горы осталась всего неделя. Он -- кандидат технических наук и мастер спорта по альпинизму, о чем сообщают документы, выставленные за стеклом серванта. Эти бумаги на видное место поставила она, когда прошел первый месяц со дня начала их совместной жизни. Она же развесила по стенам фотографии, сделанные им в походах. Она сделала к ним подписи: мастер спорта Х в горах, двадцать пятое восхождение Х, собака в рюкзаке Х. Костер и гитара, Х поет свою любимую песню.

Когда он наконец уходит, она садится дописывать свою симфонию. Она -- известный композитор. Главное -- чтоб он не узнал...


... -- Вам нравится наблюдать за идиллическими картинами? -- спросил У, нажав кнопку паузы.

-- Угу, особенно за такими, -- ответила Ли. -- Вы просто мастер, бабка-угадка.

-- Но имя -- Х -- опять, похоже, не совпадает?

-- Давайте не будем упирать на это. Какая, в конце концов, разница. Его звали П -- в моей жизни. Но мы расстались, не доведя идиллию до представленного вами шика. Так что можете оставить как Х.

-- Я хотел быть точным во всех деталях, -- объяснил господин У. -- Я вывел образ, развил. Потом обнаружил, что не я его, а он меня вывел и развил! Вы и представить себе не можете, как я вскипел поначалу! Но мало-помалу я остыл и сжился с образом. Эта женщина будоражила мое воображение, эдакая современная Душечка. И когда мои успехи в официальной, скажем так, поэзии, позволили мне приобрести эту часть квартиры под мастерскую плюс соответствующую технику, я приступил к главному делу своей жизни. Мой гомункулус -- этот образ. Я родил ее. Я выдумал это лицо. Я назначил ей душу, действия, -- всё в ней моё... Я материализовал её, в конце концов. Телесно. Дал оболочку! -- заоблачная гордость распирала юбиляра.

-- Я очень рада за вас, -- сказала Ли, -- но при чем тут я? Зачем вы столь таинственно удалились сюда со мной и показываете мне ваше кино? У меня совсем недавно была беседа с одним... очень осведомленным и понятливым. Хватит. Мне это -- незачем. А вам зачем?

-- Как зачем? Вы разве не понимаете? Вы у меня кое-что украли, разве это не понятно? -- нервно сказал У.

-- Нет. Согласна, что совпадение вашей выдумки с моим лицом весьма впечатляюще. Ну и слава Богу. У меня в общем-то очень типичное лицо, особых примет нет. Ну совпало и совпало. Почему вы как бы возмущены? Я шла своим путем. А вы мне про какие-то образы, оболочки, гомункулусы... Я устала и хочу есть! -- грубо заявила Ли.

-- Так. Ясно. Надо еще показать. До самого финала.

-- Пожалуйста. Только не забудьте, что я еще не ужинала.

-- Я помню. Но ведь это не главное, правда? -- господин У сказал это почти вкрадчиво.

-- Ладно-ладно, -- отмахнулась Ли. -- Хотя, конечно, могли бы и своими словами пересказать. Я уже поняла, что вы создали свою сагу-о-форсайтке, и это должно как-то повлиять на что-то -- в вашей судьбе, в моей судьбе, в жизни страны и мира в целом.

-- Мне искренне жаль, что вы всё отшучиваетесь и не чувствуете ситуацию. Вы производите впечатление человека, вернувшегося из длительной межпланетной экспедиции и не знакомого с новыми земными реалиями, -- покачал головой У.

-- Что вы имеете в виду?

-- Мой титул.

-- Отчего же... Я знаю, что вы теперь назначены главным по всем фронтам: в поэзии, философии, физике...

-- Ах, вот же! Вы сами, пока шутили, сказали то, что надо! Я тут теперь вообще главный! Поняли, мадам?

-- Насколько я помню, совсем недавно в главные избирали действующих политиков прямым тайным всеобщим... Политиков. Вы политик? И тоже главный?

-- Какая прелесть! Оказывается, было одно существо, которое не знало этого! А ваш Т, он же мой давний друг, что -- тоже был не в курсе? -- господин У веселился от души.

-- Полагаю, забегался, работа трудная, командировки частые, словом, современный предприниматель... -- пояснила Ли, выбирая слова.

-- Предприниматель? Я тоже. Причем главный.

Ли поняла, что господин У, недавно выбившийся в главные люди, тяжело переносит любое сопоставление. "Чего ж бедняге не хватает?" -- подумала она.

-- Смотрим следующий эпизод, -- решительно сказал У и нажал кнопку.

Алфавит: Ц

...Заседание в зале суда. На свидетельской трибунке стоит плохо одетый кривоногий мужчина и, свирепо сверкая круглыми глазами, вещает:

-- Она, -- и показывает в сторону скамьи подсудимых, -- нарушила целостность моего мировоззрения. Она погубила мое отношение к женщине. Я -- мужчина. Этим всё сказано. А она, женщина, принудила меня усомниться в истинности моих помыслов, замыслов и вымыслов.

Женщина, скучающая на скамье подсудимых, чуть-чуть повернула голову к аудитории. Заполнившие зал мужчины всех возрастов и типов, солидарно сверкнули глазами всех фасонов.

-- Свидетель Ц! Объясните суду суть вашего с подсудимой конфликта. -- Белая мантия председателя пошевельнулась на широкой груди, приоткрыв, словно истину, узкий островок темно-розовой шелковой подкладки.

-- Я только что именно это и сделал, -- в недоумении ответил Ц.

-- Да, вы процитировали одну из формул нашего нового Уголовного Кодекса -- "О ненарушении женщинами мировоззрения мужчины", статья пятая прим. Но для протокола и для общественности, -- судья повел толстым подбородком в сторону зала, -- нужны некоторые подробности. Не могли бы вы коротко рассказать историю ваших отношений?

Ц задумался на миг и начал:

-- Тридцать пять дней назад я, направляясь домой после трудового дня, заметил в придорожной канаве крупный предмет, отдаленно напоминавший человеческую фигуру. Я приблизился и увидел, что на самом деле это женщина, спящая мертвецким сном. Я потрогал ее за плечо, она открыла глаза и спросила -- который час. Я ответил, что уже почти полночь. Она закрыла глаза, но я опять потрогал ее и спросил, не нуждается ли она в какой-либо помощи.

-- Минуточку! -- перебил его судья. -- Зачем вы разбудили ее вторично?

-- Я же сказал: предложить помощь.

-- Но ведь она не просила вас ни о чем? Она была одета?

-- Да, она была очень хорошо и тепло одета, строгие твердые джинсы, вязаный шерстяной длинный свитер, гладко причесана. Но ведь -- в канаве не спят? Нет. А она спала.

-- То есть вы разбудили ее вторично из собственных побуждений?

-- Да. Но ведь искренне! -- кривоногий раздосадованно посмотрел на судью и на присяжных.

-- В канаве была грязь? Вода?

-- Нет, канава была сухая, -- ответил Ц, -- но ведь мало ли что могло случиться...

-- Продолжайте. Мы поняли вас. Вы разбудили ее сами. Она не просила вас ни о чем, кроме как ответить на вопрос о времени. -- Судья откинулся в кресле и краем глаза понаблюдал за подсудимой, безразлично изучавшей паркет под своими ногами.

-- Я предложил женщине пойти в мой дом, -- сказал Ц с гордостью. -- Она отказалась. Я повторил свое предложение, но заодно спросил -- почему она отказывается, ведь это вполне нормально. Она сказала, что я ничего не понимаю в канавах и опять заснула. Я разбудил ее в третий раз.

-- Очень любопытно, -- обронил судья. Аудитория замерла, вслушиваясь в каждый шорох, в каждое слово. Статья, по которой судили даму, относилась к преступлениям исключительной тяжести и предусматривала исключительную меру наказания, поэтому реплики судьи были крайне важны, как и точные показания свидетеля.

-- Да. Разбудил и сказал, чтоб она ночевала у меня. Женщина сказала, что это не доведет меня до добра, но я заверил ее, что много раз в жизни видел самых настоящих женщин и что мой опыт защищает меня, как броня.

Женщина на скамье подсудимых осталась безучастна к упоминанию брони.

-- Вы привели ее в свой дом добровольно? -- спросил судья.

-- Принес, -- уточнил свидетель Ц. -- На руках. Она не хотела идти.

-- Она пыталась вырваться, пока вы несли ее?

-- Да, очень даже пыталась. Но я применил болевой по шее, и она затихла. В четвертый раз я разбудил ее уже утром.

-- Каким способом? -- спросил судья, резко наклоняясь вперед.

-- Половым. Я вступил с ней в сношение, она открыла глаза и увидела, что я вступил.

-- Она пыталась вырваться? -- уточнил судья, поправляя мантию. Темно-розовый островок исчез, на груди установилась сплошная белизна.

-- Да, недолго. Но я применил болевой на ключицу, а потом наступило семяизвержение.

-- Как долго жила она в вашем доме? -- спросил судья.

-- Тридцать дней. Пока не сняли гипс... Ну, из-за ключицы.

-- Она разговаривала с вами?

-- Да, очень много. Потому все и получилось. Она рассказала мне всю свою биографию, как будто пытаясь больно унизить меня...

-- Чем?

-- У нее до меня было три мужа! И тридцать любовников!

-- Она вам про всех рассказала?

-- Нет. Про основных. Я чуть не сошел с ума. Ведь я полюбил ее. Я вынул ее из канавы. Я обеспечил ее безопасным превосходным сексом на время выздоровления, а она разрушила мое мировосприятие.

-- Вы сами спросили у нее про мужей и любовников?

-- Сам. Но и она готова была отвечать без утайки.

Мужчины в зале так стиснули кулаки, что раздался громкий хруст суставов. Из ладоней местами брызнула кровь -- это где нестриженые ногти вонзились в напрягшуюся кожу.

-- Без утайки... Сама рассказывала... -- шепот дружного ужаса пробежал по рядам. -- Казнить такую мало...

-- Тишина!!! -- скомандовал судья.

-- И я пришел к вам, -- закончил Ц свой короткий рассказ. -- Но я -- свидетель.

-- Естественно, -- заметил судья. -- По нашим законам, мужчина не может считаться потерпевшим от женщины. Только свидетелем. Да...

Присяжные презрительно разглядывали монстра на скамье подсудимых. Женщина продолжала исследовать паркет.

-- Ваше последнее слово! -- сказал судья и пристально посмотрел на женщину.

Она подняла голову и громко сказала:

-- Пошли вы на ...!

-- Спасибо. Ясно, -- ответил судья. -- Разрешите огласить приговор.

Судья встал, поднялись присяжные, зрители. Женщина осталась сидеть.

-- За нарушение одного из основных законов нашей страны гражданка Ц (по имени ее мужа, поскольку он считал ее своей женой) приговаривается к исключительной, но единственно правильной мере наказания...

Гражданин Ц, заложив руки в карманы брюк, победно поглядывал на подсудимую. Судья прервал чтение и окликнул его:

-- Извольте вынуть руки из карманов! Ваше поведение может повлиять на содержание приговора!

-- Как это? -- несказанно удивился Ц. -- Может быть признано ее право на самоопределение?

Вынув руки из карманов, он тут же скрестил их на груди. Рябая физиономия гражданина Ц выражала крупное неудовольствие: праздник был подпорчен репликой судьи. Да и подсудимая никак не реагировала на приговор. Это было обидно.

-- Гражданка Ц приговаривается к двадцати пяти годам законного брака с одним-единственным мужчиной, с обязательным и неукоснительным ежедневным выполнением следующих действий: приготовление вкусной пищи по склонностям мужа, уборка помещения и мытье посуды, стирка, шитье, вязание, вышивание крестиком и гладью, плетение кружев, бисероплетение, макраме, чеканка, золочение окладов, живопись акварелью и маслом, игра в кости, игра на музыкальных инструментах, чтение журналов для женщин, переписка с матерью мужа для уточнения рецептов его любимых блюд, после смерти свекрови -- ежемесячное посещение могилы для ухода за цветами, памятником и инвентарем...

В зале послышался восхищенный гул. Гражданин Ц пристально смотрел в голову гражданки на скамье подсудимых. Гражданка оставалась безучастной. Судья продолжал:

-- В области половых отношений подсудимая обязана все годы следовать пожеланиям мужа, никогда не проявляя собственных инициатив ни в чем. Попытка изменить мужу карается дополнительным сроком брака. Для подтверждения точности исполнения данного приговора в семью граждан Ц направляется специальный сотрудник суда, имеющий право присутствовать при всех брачных отправлениях гражданки Ц с возможным вмешательством в любой процесс...

-- Правильно! -- закричали в зале. -- Будет знать, как ноги выше крыши задирать!..

Судья удивленно поднял брови и посмотрел в зал.

-- В чем дело, граждане? -- строго спросил он.

Помощник, до сих пор безмолвно сидевший справа от судьи, быстро зашептал что-то ему в серединку уха. Судья вслушался и снял очки.

-- Господа! Мне только что стало известно, что все вы, собравшиеся в зале, каждый в свое время имели близкие отношения с подсудимой. Так ли это?

-- Так... Да... Было дело... -- нестройно отозвался зал.

-- Свидетель Ц! -- судья посмотрел ему в глаза, -- вы продолжаете настаивать на исключительной мере наказания? Обернитесь!

Свидетель Ц повернулся к залу и увидел десятки горящих глаз, обращенных к скамье подсудимых. Большинство ширинок было расстегнуто, и большинство рукоблудных процессов уже подходили к завершению. Некоторые из собравшихся уже прикрыли глаза и постанывали.

Господин Ц потерял дар речи. Подсудимая на секунду оторвала глаза от паркета и быстро обвела зал своим безразличным взором. Когда она вернулась к созерцанию паркета, в зале остро запахло спермой, вылетевшей из десятков взволнованных приговором членов.

Судья поперхнулся и откашлялся.

-- Свидетель Ц!

Гражданин Ц, не владея собой, медленно расстегивал пуговицы на брюках.

-- Уведите подсудимую! -- скомандовал судья охранникам, которые тоже начали проявлять некоторые признаки беспокойства.

Женщина встала и вышла ровной походкой.

-- В заседании суда объявляется перерыв! -- сказал судья, еще раз посмотрел на мастурбирующую публику и тихо попросил помощника открыть в зале окна.


Пауза. Юбиляр остановил видео и обратился к Ли:

-- Не шедевр ли?

-- Шедевр, -- честно ответила Ли. -- Очень весело. Я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться до слез.

-- Но на экраны города этот фильм вышел в другом виде, -- пояснил У.

-- В каком же? -- усмехнулась Ли.

-- Без сатиры. Народ наш сейчас переживает полное идейное обновление, и тут уж не до смеха. Впрочем, вы сами всё знаете -- как что делается. А я руковожу этим процессом. Женщины в нашем обществе должны знать свое настоящее место. Иначе мы не сформируем нацию.

-- Вот оно что! -- с пониманием отозвалась Ли. -- Насколько я понимаю, для меня вы тоже нашли подобающее мне настоящее место, иначе не стали бы так тратить время на индивидуальную работу.

-- Конечно. То, что знаю я, могу знать только я. Вы тут лишняя. И незаконная. Я думаю, всё-таки именно вы украли оболочку. А поскольку мой порядок скоро овладеет всей планетой, то и эмиграция вам не поможет.

-- Понятно. Продолжайте. Курить можно?

-- Один раз. -- И он протянул ей золотистую пепельницу.

-- Я не думала об эмиграции никогда.

-- И не думайте, -- заверил ее У. -- Власть полезна знающему... Помните, как в прошлом веке разного толка колдуны пытались убедить толпу то в бессмертии души, то в переселении, то в отсутствии оной. Я слушал и думал: а зачем толпе это? Ни к чему. Когда у меня появились первые деньги, я заказал группе умников разработку прибора для отлова реинкарнирующихся душ. Они сделали этот прибор! Я выкупил его и права на него, а ученых лишил памяти об этом периоде их жизни. Попутно я писал стихи, ставил фильмы, ваял скульптуры, я стал очень известным и популярным, потому что я точно знал, как сработает какая деталь в каком произведении. Я мог точно рассчитать успех. Я научился предвидеть появление новых зрителей и читателей на свет. И теперь я, во-первых, знаю, кто с чем пришел на Землю и в который раз. Я могу, во-вторых, прогнозировать поведение каждого моего подданного до мелочей. И мне при этом не нужны никакие ясновидящие с их непомерными претензиями и честолюбиями. Никакая цензура не сравнится с моей мощью! Я могу предотвратить рождение неугодного моей стране гражданина.

-- Понятно. Ваш прибор засекает воплощение души еще на уровне эмбриона и вы проводите с забеременевшей дамой воспитательную беседу, -- предположила Ли.

-- Ей просто делают аборт. Безо всяких бесед. Потому что я -- руководитель всей страны и всех процессов по формированию нации. По строительству всей мозаики будущего!.. -- Господин У мечтательно потянул носом. -- Аборт, конечно, крайняя мера, означающая, что наши приборы что-то проглядели. Мы умеем регистрировать сближение двух сущностей еще там, в ином мире, и пока они выбирают себе пару, заставляют мужчину и женщину тут влюбляться, жениться, трахаться, мы уже всё знаем: кто родится, зачем родится, нужен ли нам такой гражданин или гражданка. Это изобретение -- главное достижение всего человечества за всю его историю!!!

-- Нелегкое бремя ответственности... -- с участием сказала Ли, давя окурок в золотистой пепельнице.

-- Пустяки. Сейчас уже всё легко. Столько лет работы!.. Зато я не получу на своей родине какую-нибудь революцию. У меня все до единого пушкины-толстые-бунины и так далее смогут появиться только в нужную мне минуту. Ничего нельзя без меня, -- господин У вздохнул, помолчал немного и нацелил пульт на экран. -- Дорасскажу потом. Сейчас еще чуток посмотрим...


Экран окрасился в неровный изумрудный цвет. Всё сверкало и переливалось. Волны, волны, изумрудные дюны. Музыка нежная, щемящая. "Лунный свет" К.Дебюсси.

-- Очень приятная заставка, -- заметила Ли вполголоса. Она уже поняла, что будет дальше.

-- Очень, -- согласился У сердечно.

Из сияющей зеленой каши выплыли контуры кубических приборов с квадратными мониторами -- и людей, сосредоточенно их разглядывающих. Изумрудный фон чуть поблек, но сохранился.

Каждую секунду кто-нибудь из наблюдающих за мониторами работников что-то обнаруживал, радостно вскрикивал и нажимал большую толстую белую кнопку на столе, справа от клавиатуры.

Время от времени к каждому из них подходил плечистый мужик в белом халате и собирал бумаги, очевидно, с отчетами. Проверял отчеты на своем компьютере и тут же выдавал работникам конверты.


-- В конвертах -- деньги? -- спросила Ли.

-- Да. Это документальная съемка. Сделано в моей главной лаборатории, где просеивают нацеливающиеся на Землю души. Пока что я могу контролировать только те рождения, что собираются состояться в России. Немного -- на Украине и совсем чуть-чуть в Беларуси. Правда, недавно научились ловить над Японией, но там оказалась своя система обнаружения, почти аналогичная нашей. Они своих новорождающихся не умеют заворачивать обратно, что уже умею делать я, но обнаруживать и с ходу читать их намерения могут. Пока они мне не мешают -- пусть читают. У меня готовы новые разработки. Я дам им почувствовать прелесть этой работы и ее перспективы, а потом специальным лучом выбью их ловушки из борьбы. Просеивать будущее человечество в итоге буду только я.


На изумрудном экране -- переполох в лаборатории. Работники подскочили, галдят. Пришел начальник, выслушал отчет о происшествии, на челе -- мрак, внезапные глубокие морщины. Вынимает из кармана микрофончик и что-то озабоченно докладывает.


-- Это они засекли ваше возвращение. Они наловчились контролировать эмбрионы, решать судьбу впавших в клиническую смерть, корректировать полеты уже оторвавшихся душ, но ваш уникальный случай поверг всех в страшное смятение... -- комментировал события на экране господин У.

-- Я не подошла под ваш прибор? -- развеселилась Ли.

-- Отчасти подошли, отчасти нет. Вы сделали что-то такое, чего не зарегистрируешь моим прибором. Вы не пытались вернуться в мир новорожденной, вы наивно ринулись разыскивать свою законную форму. Это все я мог увидеть, но не смог остановить. Я был занят: лепил оболочку любимому образу... Когда приходит душа в эмбрион, она долго остается беспамятной, не чует своей двойственности, -- внезапно добавил господин У. -- Можно контролировать.

-- Манипулировать, -- сдержанно добавила Ли, впервые в жизни испытывая гневное отвращение.

-- Ой, только не надо этих псевдодемократических терминов! -- с досадой сказал У. -- Я все это сам умею. Вы нарушили развитие моей страны, вы показали мне ограниченность действия моего прибора. Вы беззаконно присутствуете здесь, где распоряжаюсь только я. Понятно? Я формирую нацию. Вам негде жить. Вы должны уйти. Я здесь решаю всё.

...На изумрудном экране отображалась суматоха в лаборатории. Вот прибежал, панически жестикулируя, сам господин У. Начальник в белом халате показывает ему графики, фотографии, пачками вылетающие изо всех принтеров. Зафиксировано, как Ли входит в тело, пробитое пулей, выталкивает пулю, расталкивает сердце, встает. Общение с Т, троллейбус с ночным попутчиком, опять Т, поездка в гости к У. Все детально. До того момента, как У повел Ли в эту часть квартиры показать кино. На этом его клевреты тактично отключились от слежки.


-- Теперь вам все ясно? -- тихо и обреченно спросил У.

-- Да, -- ответила Ли. -- Всё было бессмысленно.

-- Вы о чем это? -- осведомился У.

-- Да так. Ладно, пойдемте к вашим гостям. Я всё поняла. -- И Ли встала.

Господин У тоже встал, машинально, выключил видео, подошел к бару и налил себе минеральной.

Ли молча оглядела комнату, черные плюшевые гардины, дубовые панели, резные шкафы, горки, -- всё тут было антикварное, дорогое, вечное, обстоятельное.

-- Вы живете в этой части квартиры? -- спросила она.

-- Конечно. В той -- суечусь, в этой -- живу. -- Он допил минералку, вернул изящный высокий стакан в бар, закрыл дверцу на ажурный серебряный ключик и повернулся к Ли. -- Этот ключик я ношу с собой всегда. Почему, как вы думаете? А вы вообще -- почему спрашиваете? Вы не боитесь?

-- Вы знаете, что вы в полной безопасности -- и играете. Уже заигрались. Вы хоть один учебник истории читали? -- Ли храбрилась, понимая, что новоиспеченный диктатор отлично чувствует ее состояние.

-- Правильно, умница. Вы успели подумать над моими словами? -- голос и глаза У стали властными.

-- Да, -- просто ответила Ли.

-- Ваш ответ?

-- Вы хороший изобретатель. Создайте музей имени себя самого, а я подарю вам свою фотографию. А вы положите ее под стекло с припиской: "Это Ли -- единственная женщина на русской земле, которая самодеятельно прорвалась в мой народ".

-- Вы издеваетесь надо мной! -- господин У, побелев от ярости, подскочил к Ли с поднятыми кулаками. -- Женщина, которая -- что? Два раза родилась на белый свет, причем буквально родила-сь, то есть родила себя? Этого не должно быть!!! Рождаться должен младенец от мужчины и женщины, а я должен контролировать каждую подобную инициативу. Это мой народ! -- господина У трясло. -- Я еще согласился бы выслушать ваш рассказ о вашем путешествии, чтобы усовершенствовать свой прибор! В этом еще был бы хоть какой-то смысл вашего присутствия на Земле. Но вы даже не пытаетесь протянуть мне руку сотрудничества! Отдавай оболочку, сука!

Ли неподвижно стояла, разглядывая его мелкие серые глазки, дорогие зубки. Она видела, что У хочет подраться, а ей все ещё не хотелось бить мужчину, даже такого приблизительного.

Она вспомнила Люцифера и его предупреждения. Она вспомнила слёзы осленка. Она вспомнила свою безудержную любовь к жизни. Свои дурацкие попытки любить. Разногласие. О, Боже. Ну возьми меня отсюда. Я поверю. Поверю же. Верой. Почему Ты меня бросил...

-- А-а! Молчишь?! -- злодейски прошипел У, опять выхватил из кармана пульт и действительно нажал на кнопку.

В комнате стало темно. Вдруг -- тихое журчание, словно проснулся живой маленький ручеек, и поплыл терпкий аромат свежескошенного луга, и перед последней дорогой, последним усилием сопротивляющихся чувств Ли уловила стук захлопнувшейся за господином У входной двери. Тьма сгустилась, и Ли уже не почувствовала, как упала на холеный медовый паркет.

В гостиных господина У шумели уже по-крупному. Легкие вина всерьез пропитали развеселые тела дам и кавалеров. Ждали танцев. Гости, временно неподнадзорные хозяину, шалили как дети: кормили друг друга с ложечки черной икрой из тазика, сочиняли эпиграммы на арбуз-глобус, отрезали фруктовыми ножиками пятачки у поросят, хвосты у акул и корчили рожицы прямо в дула видеокамер, бесстрастно взиравших на безобразия изо всех потолочных углов.

Трезвый Т скучал, старательно поддерживая беседу со вверенной ему дочерью господина У, изредка поглядывая в сторону входной двери. Ли и господин У очень долго не возвращались. Т задумался и невпопад ответил на очередную реплику девицы. И вдруг услышал:

-- Не надо так беспокоиться, ведь папа всегда был импотентом. А сейчас тем более... -- безмятежно сообщила дочь.

Т замер, чуть не поперхнулся рябчиком и с неописуемым изумлением посмотрел на свою сотрапезницу.

-- Не надо так на меня смотреть, будто я вас чем-то удивила. Лично я -- из пробирки. То есть сперму добыли, конечно, из папы, эмбрион подсадили в мою маму, и дальше было всё как у людей. Но больше он не мог никогда. -- Девушка сама налила себе вина, заметив, что потрясенный Т не совсем владеет собой.

-- Вас, простите, как зовут? -- очнулся Т. -- А то ваш отец представил вас как дочь -- и всё тут...

-- Альматра, -- ответила девушка и допила вино.

Алфавит: Ч, Ш, Щ

Господин У постоял под дверью, поприслушивался, попринюхивался, но дверь была самая крепкая в мире, на заказ, посему он не услышал звука падающего на пол тела, пропитанного отравой газа.

Господин У подумал, что надо бы -- для верности -- сходить в сопредельную комнату и через глазок убедиться, что гостья, хм... отдала оболочку и никогда больше не побеспокоит его. Но господин У был самоуверенный человек. Нажал на кнопку, отключающую подачу яда, и неторопко двинулся по коридору -- в веселую часть своей удобной квартиры.

В курительном холле он даже подмигнул троим неизвестным мужчинам, вольготно рассевшимся в креслах цвета хаки с сигарами, и пошел в ту гостиную, где оставил дочь под присмотром своего старого друга Т. "Спросить начальника охраны, кто такие..." -- подумал господин У, чуть замедлил шаг, хотел обернуться и еще раз посмотреть на незнакомые лица, но -- озираться несолидно, право слово. И он не посмотрел назад.

Мужчины в курительной, ответив ему вежливыми кивками, возобновили беседу. Только что было установлено, что все трое попали на этот юбилей совершенно случайно и без приглашения. Все трое направлялись в другие дома, сильно удаленные друг от друга. Можно сказать, сюда -- ветром занесло. У них не было общих знакомых, разве что господин У мог быть, известный всем. Но и с ним они не встречались раньше, и вообще не знали -- кто такой. Нелогично, но факт. Правда, в квартире юбиляра поначалу было весьма, и трое мужчин нашли свое внезапное знакомство приятным, курение легким и беседу изящной. Подошли к теме: женщина и ее видовые особенности.

-- Мне днями сон приснился, -- рассказывал Ч, рослый шатен с пушистыми ресницами, -- будто я с приятелем пришел в гости. Незнакомый дом, очень красивый дом с бронзовыми дверными ручками и мраморными подоконниками. В квартире -- помолвка. Я увидел невесту и тут же влюбился. Дальше не помню, но следующий эпизод просто из рук вон: я сплю с этой самой невестой. То есть не сплю, а... сами понимаете... И так мне хорошо...

-- Понимаем, -- отозвались собеседники, -- как не понять. С чужой невестой-то...

-- Да ведь не в том дело, что с чужой, -- пояснил Ч, -- а в том, что ощущения -- мои, а она ко мне обращается по другому имени: какой-то Гедат. Удивительно. А я -- во сне -- люблю ее и не решаюсь поправить, что я, понимаешь ли, не Гедат, а Ч. И так мне в конце концов обидно стало, что она меня за другого принимает, что я с досады проснулся. А когда опять заснул, то уже ничего не было...

Собеседник справа, усатый худощавый брюнет с проседью, в элегантном темно-синем смокинге и с тяжелой резной тростью, ответил:

-- Я бы не проснулся. Путает -- и пусть путает. Дамы часто всё путают и наяву, при ярком дневном свете. Я не обращаю внимания. Я -- это я, мама назвала меня Ш, удобно живу и не в претензии к маме. А дамы -- что ж... -- он светло улыбнулся. -- Мне, кстати, недавно тоже сон приснился, довольно любопытный...

-- Расскажи, -- попросил собеседник слева, по имени Щ, самый молодой, русоволосый, голубоглазый и сутуловатый.

-- Коротко, -- согласился Ш. -- Начиная свой бизнес, я держал перед глазами мечту-картинку: открытие самого крупного международного кинофестиваля -- и я на нем в качестве самого почетного гостя, поскольку я -- главный спонсор. Я иду с тростью, по бокам -- пара нимфеток. Все кланяются и расступаются... Каждый вновь заработанный рубль или доллар я воспринимал как долю процента приближения к этой картинке. -- Он усмехнулся и прикурил. -- Потом я слегка поумнел и подредактировал мечту. Первым делом отпали нимфетки. В новой редакции я шел по фестивалю один. С тростью. Потом отпала и трость.

Собеседники молча покосились на красавицу-трость, красноречиво лежавшую рядом с Ш.

-- Это другая трость, не из мечты. Из жизни. Так вот. О ту пору, когда я мечтал первую редакцию, у меня была подруга-компаньонка, которую я выделял за практический ум, пунктуальность, верность моему делу и -- совсем чуть-чуть -- за красоту. Последнее было просто приятным довеском к делу. Я быстро пошел в гору. Подруга стала моей любовницей. Я мурлыкал от полноты жизни. И вдруг -- она внезапно вышла замуж и прекратила общение со мной...

-- Но это же бывает, -- встрял молодой Щ.

-- И я стал делать одну глупость за другой. Я пристрастился к казино, купил "мерседес", разбил "мерседес", увяз в долгах, у меня тяжело заболела жена, разбаловались дети. Я приходил к своей бывшей любовнице и жаловался, жаловался, а она терпеливо слушала, не комментировала и лишь подливала мне кофе. И вот мне снится: прихожу я к ней много-много лет спустя и прямо спрашиваю -- почему ты бросила меня тогда? Как женщина -- ты просто подарок. Но как партнер по бизнесу -- ты талисман. Амулет. Бронежилет. Что угодно -- но что-то очень крепкое и нужное. Почему ты ушла от нашего дела? А она ничего не отвечает, кофе подливает, улыбается. Я посмотрел на ее ноги, ничуть не изменившиеся со временем, и ужасно захотел ее. Встаю, подхожу к ней, пытаюсь погладить, как встарь, целую в шею -- и меня сильно бьёт током. Настоящим электрическим разрядом. Я просыпаюсь оттого, что, оказывается, дернулся и упал с дивана на пол, да так неловко, что сломал ногу. Мне ее потом лечили-лечили, да так вот и хожу теперь с тростью...

-- Интересно, -- задумчиво сказал Щ, -- как это всё понимать?

Он посмотрел в сторону, на дверь, из-за которой доносились резвые музыкальные пассажи, и вздохнул:

-- Я боюсь, что никогда не пойму, зачем между мужчинами и женщинами так часто поселяется жестокость. У меня этого еще не было, но вдруг будет? Сейчас я влюблен в мечту, но вдруг она сойдет с картинки и прикоснется ко мне?

-- Не бойтесь. Выйдет боком -- только если вы встретите свою. Предназначенную, -- ответил Ш, покачивая головой.

-- Возможна ошибка! -- возразил Ч, припомнив свой печальный сон.

-- Всё возможно, -- согласился Ш, -- поэтому не надо дергаться. А то можно упасть. Например, с дивана.

-- У моей мечты есть имя. Его все знают, кто смотрит хотя бы на афиши, -- тихо признался Щ и еще больше ссутулился.

-- О Боже, да не она ли была здесь в начале праздника под руку с мужем?! -- воскликнули Ч и Ш.

-- ...

Собеседники вдруг разволновались и заговорили одновременно, их было невозможно понять, но Щ все же расслышал, что любимая им недоступная мечта, во-первых, очень похожа на ту, что видел во сне Ч, и на ту, с которой столкнулся в жизни и во сне Ш.

Мужчины покинули курительную и пошли на поиски незнакомки, странно напоминающей всех женщин. Каждый решил, что обознался, или совпадение вышло, но посмотреть на нее загорелись сильно.

В центральном зале кипело веселье. Сам юбиляр, возбужденный до красноты, принимал и принимал поздравления, пожимал руки, похлопывал по плечам, пил очень много "Нарзана" и не закусывал. Две парочки пританцовывали нечто фокстротоподобное, официанты десятый раз переменили блюда, лилась музыка, над волнами которой там и сям прорывалась очередная речь с похвалами хозяину.

И только серо-зеленый трезвый Т никак не мог пробиться к У поближе, чтоб спросить, где, наконец, Ли. Стоило ему сделать шаг, как перед ним вырастал очередной поросенок на блюде: очередной официант заслонял проход к господину У.

Тогда Т вернулся к столу, сел и спросил у Альматры, не может ли она сама подойти к родному отцу и поинтересоваться, где Ли.

-- Не могу, -- решительно ответила девушка и опустила глаза.

-- Как это? -- еще больше встревожился Т.

-- Когда я была маленькая, отец запретил мне задавать ему любые вопросы. Если я забывалась и вдруг что-то спрашивала, он... словом, он очень красноречиво напоминал мне это правило. К настоящему возрасту я очень крепко усвоила: никаких вопросов.

-- А что будет? -- недоверчиво спросил Т.

-- Он убьет меня.

Т почудилось, что он сходит с ума. Мир лихо крутанулся перед глазами, свет на миг померк, но Т ухитрился взять себя в руки. Встал и сказал:

-- Кажется, я что-то понял, но это слишком. Надо действовать, иначе этот полоумный, которого я считал своим другом, выкинет такое...

Он не успел договорить, потому что в это же мгновенье по всем комнатам что-то грохнуло, треснуло, электролампочки повзрывались и рассыпались на тысячи осколков, покрывших столы с едой стеклянной пылью. Пиршество остановилось, в темноте все тут же замолчали, охваченные ужасом. Музыка стихла.

-- Какого черта!.. -- взвизгнул юбиляр. -- В чем дело? Несите свечи!!!

Народец позволил себе чуток пошевельнуться. Официант принес большую белую свечу, и в полумраке открылась чудовищная картина разрушения. С окон сорваны портьеры, стулья перевернуты, шикарная еда погибла -- часть под осколками ламп, часть -- свалилась на зеркальный паркет. Венецианские бокалы послетали со столов и разбились вдребезги. Запахло паленым волосом. Учуяв дым, дамы запищали, кавалеры забормотали что-то несловесное, поскольку никто не знал, что можно говорить в таких случаях, как взрыв на банкете у главного поэта, философа, да что там -- главного человека страны...

Господа Ч, Ш и Щ раньше других восстановили активность и направились к юбиляру, но господин У предусмотрительно выхватил свой пистолетик и навел на публику.

-- Стоять, скоты! -- рявкнул он. -- И молчать! Охрана!

Официанты выхватили пистолеты и окружили своего хозяина. Из-за их широких спин он скомандовал:

-- Сейчас наведут порядок, я разберусь и вернусь. -- И пулей вылетел из центральной гостиной.

Он вбежал в коридор, ведущий во вторую квартиру и ринулся к самой крепкой в мире двери, за которой оставил свою жертву. Трясущейся рукой он нащупал на дистанционном пульте кнопку, запустил нейтрализующий газ и засек время. Через пятнадцать секунд он открыл дверь -- нейтрализатор превратил отраву в чистый кислород, -- и вошел в комнату. Включил неповрежденное электричество и застыл в оцепенении: на полу не было трупа. Ли исчезла.

Господин У подошел к окну, открыл форточку -- проветрить помещение. Сел в кресло и, стиснув зубы, застонал. "Этого не должно быть! Я найду тебя!" -- голова его трещала, ярость распирала сердце, готовое вот-вот лопнуть от нечеловеческой, страстной ненависти к обошедшей его, обманувшей, обдурившей беглянке.

Он позвонил в свою изумрудную лабораторию, вызвал начальника в белом халате и велел включить все поисковые приборы.

-- Слушаюсь, -- сказал начальник, -- но ведь тогда мы на некоторое время ослабим контроль над воплощающимися душами. В Россию могут проникнуть нежелательные...

-- К черту! Проникнут!.. Блядь... Потом руками передушу, если проникнут! Мне сейчас важнее всего она! Где она? Куда подевалась ее душа и, кстати, ее чертово тело? Я разлучил их, а они исчезли. Вы понимаете, что это значит? Вы понимаете, что в нашем правиле не должно быть исключений?!! -- он орал на начальника лаборатории, потому что больше орать было не на кого. Никто больше не знал полной правды об изобретении господина У.

Начальник отошел от телефона, а через минуту доложил полную готовность к запуску всех приборов поиска душ.

-- Так включай же, не тяни!!! -- драматично прохрипел господин У. -- Ну? Что там?

-- Ничего... -- в смятении ответил начальник через две минуты. -- Мы уже прочесали всю Землю.

-- Как это ничего? Она здесь, она не могла улететь так быстро! -- господин У рычал в телефон и даже начал грызть ногти.

-- Могла, -- вдруг сказал начальник лаборатории, -- ведь она еще не грешила. Она даже не поела у вас на банкете...

-- Ты, старый козел! Я сейчас пойду к быдлу, наведу там порядок, а через десять минут вернусь сюда. И если ты не найдешь ее, ты знаешь, что я с тобой сделаю. Понял? -- отчеканил господин У и бросил трубку.

Когда он вошел в зал с гостями, освещение уже починили, пол подмели, со столов убрали попорченные осколками яства, заменили скатерти и повесили новые шторы. Оперотряд из официантов работал споро, а гости, дабы встряхнуться, пытались помогать, отбросив снобизм.

-- Господа! -- с чувством сказал юбиляр, -- мне только что сообщили, что уже идет активная работа по отысканию террористической группы, пытавшейся испортить наш праздник. Члены группы яростно ненавидят современную поэзию. А поскольку я олицетворяю, то... ну, словом, все ясно. Негодяи будут пойманы, и мы узнаем, каким таким уникальным способом они ухитрились взорвать лампочки и всё прочее. Сейчас подадут превосходный десерт. Продолжим, друзья мои! -- и он взял грушу из большой хрустальной вазы, выставленной на стол официантом во время его короткой речи.

Гости, так и не обретшие дар речи, попытались обрести свои стулья, и многим это удалось.

В сторону господина У двинулись уже четверо: разъяренный исчезновением жены Т, озадаченные сновидцы Ч и Ш, а также влюбленный в мечту и афишу молодой Щ.

Юбиляр, заметив шествие, слегка кивнул ближайшему официанту. Поняв движение хозяина, тот выдернул из рукава портативный огнемет и направил на приближающихся мужчин.

В зале опять запищали женщины.

-- Назад, -- сказал официант и сделал шаг. Нажал на курок и выпустил короткую показательную струю огня.

Все четверо мигом сообразили, что поспрашивать мирно не удастся и надо действовать, исходя из внезапных озарений.

Озарило Т. Когда в дверях как ни в чем не бывало появился очередной официант с громадным тортом-мороженым в виде улыбчивого бело-розового гиппопотама, Т, мигом вспомнив свое детское каратэ, неуловимым внезапным броском выхватил поднос и влепил по огнемету гиппопотамом в тот миг, когда официант собрался открыть настоящий огонь. Необъятное мороженое залепило глаза и руки стрелка, охрана от дверей кинулась в бой, но и те трое -- Ч, Ш, Щ -- не дремали. Страшные удары резной трости Ш расчистили Ч и Щ дорогу к юбиляру, Т оттолкнул ослепшего огнеметчика, выхватив у него оружие. Сбил с ног У, уселся на него, больно прижав каблуками ладони У к полу, и повернул огнемет на охрану.

-- Говори, -- приказал Т придавленному У. -- Где она?

-- Где женщина, с которой вы ушли куда-то в начале банкета? -- уточнил Ш, помахивая тростью.

-- Мужчины! -- вдруг обратился к бесконечно шокированным гостям молодой Щ. -- Тут надо всем разобраться. Куда исчезла эта женщина?

-- Я не знаю, -- просипел У, -- она ушла. Я не знаю, где она.

-- Папа, скажи им правду, -- тихо подошедшая Альматра подняла руку и сделала знак охране -- не двигаться.

Дюжие официанты, уже перестроившиеся было в боевое каре, недоуменно остановились. Дочь главного -- это дочь главного. Всегда была в тени, всегда молчала, но она -- дочь главного! Бедняги оторопели и принялись ловить командный взгляд, но спина воссевшегося на У решительного Т отчаянно мешала.

-- Алечка, -- всхрипнул У из-под Т, -- уйди, дорогая...

-- Нет, папа, -- вздохнула дочь, и все увидели в ее хрупких девичьих руках короткоствольный автомат. -- Я очень устала уходить. Вопросов я не задаю, папа, ты знаешь. Поэтому я требую: скажи им правду.

Три-четыре дамы из общества упали в обморок. Официанты нервически переглядывались. Молодой Щ, следуя вдохновению, подбежал к поверженному юбиляру и связал ему руки и ноги полотенцами. Альматра одобрительно кивнула ему и покрепче взялась за оружие.

-- Уйдите, вся охрана, -- приказала Альматра. -- А то перестреляю.

Охрана, с ужасными лицами, вся вышла. Гости повскакивали с мест:

-- Скажите, что происходит? Что случилось?

-- Ничего. Всем пора домой, -- ответила Альматра. -- Возьмите десерт с собой. Вон там пакеты, если у кого нету.

Но у всех с собой было: в сумках у дам обнаружились просто залежи полиэтилена. Смахнув со столов фрукты, креманки с желе, с мороженым, а впопыхах и серебряные приборы, гости испарились в считанные секунды.

-- Очень хорошо, -- сказала Альматра, опуская автомат. -- Господа, посадите папу на стул. Не развязывайте.

-- Деточка, ты не в себе, -- прошипел папа.

-- Не будем устраивать загадочных спектаклей, -- предложила деточка. -- Господин Т, вам интересно, где ваша жена? Я догадываюсь. Вы трое, кажется, тоже заинтересовались. Я не знаю точно. Есть догадки. Знают только двое: мой отец и начальник его лаборатории.

-- Какой лаборатории? Что за дела? -- все сосредоточились на Альматре, пытаясь оценить ее поведение.

-- Солнышко, -- прошипел господин У, -- ты, кажется, решила в Павлика Морозова поиграть?

Но дочь не обратила на него внимания.

К ней шагнул Ч.

-- Девушка, милая, -- заговорил он, хлопая пушистыми ресницами, -- попробуйте побыстрее объяснить нам, а мы попробуем что-нибудь предпринять.

-- Заткнись, стерва, -- вновь подал голос отец ребенка.

-- Сейчас-сейчас... -- Альматра задумалась, почесала переносицу и решилась. -- В кармане у него -- черный дистанционный пульт. Извлеките.

Т повернулся и сделал было жест в сторону кармана, но господин У, изрыгая сильные слова, забился, завертелся, всем телом сопротивляясь конфискации пульта и кроя предателей-охранников. Т двинул старому другу в челюсть. Друг не заметил удара, поскольку исступление борьбы пронизало его незначительное тело до последней клеточки. Т добавил. Ш и Щ сжали борца с двух сторон, Т проник в карман и достал пульт.

-- Что это? -- спросили у Альматры все.

-- Ключи. От всего, что у него есть и от лаборатории. Пользоваться этими кнопками я не умею, но без пульта ему не запустить ни одного из его дьявольских процессов, -- сказала Альматра непонятную фразу.

Потом она посмотрела в глаза всем пятерым по очереди и увидела тревогу и решительность Т, изумление Щ, усталость Ш, негодование Ч и смертельную ненависть У, который уже понял, что дочка выскажется до конца. Т положил пульт в карман своего пиджака.

-- Где нам искать мою жену? -- спросил он у Альматры.

-- Сначала надо перейти во вторую квартиру, я покажу. Там -- по обстановке. Но сначала я должна, наверное, объяснить вам мое поведение. Если вы не будете знать моих мотивов или, что еще хуже, не поверите мне, мы не спасемся... -- ей было трудно говорить под пристальным, расстреливающим взглядом отца. Она протянула автомат Ч, виновато пожав плечами.

-- Не умею я, если честно, -- сказала девушка. -- Теперь послушайте, я быстро. Когда я была маленькая, мне казалось естественным, что у меня нет матери. Только отец со своеобразными представлениями о воспитании. Я не имела права задавать вопросы, поэтому я не могла спросить о непонятном. Мои, так сказать, гувернантки имели право бить меня, если я задам хоть один вопрос. Отец не общался с женщинами, в этом тоже не было ничего удивительного для меня. Мир мой был обнесен забором непреодолимой высоты. До восемнадцати лет. А потом открылось: что родилась я из пробирки для неких экспериментов великого изобретателя. Он сказал мне, что не даст мне самостоятельно жить, а особенно -- любить мужчину, пока он не поймает с помощью некоего прибора подходящую мне воплощающуюся душу и поселит во мне -- без участия постороннего мужчины и секса. Вариант непорочного зачатия, так сказать. С людьми в детстве я общалась мало, но книг прочитала уйму. В том числе и священные. Я поняла, что мой отец ставит эксперимент под названием типа "Бог -- это я", или что-то в этом роде. Это показалось сначала странным, потом смешным, потом страшным. Я не могла сделать ни одного шага без охраны, меня водили даже в туалет под наблюдением одной бабы и двух видеокамер. Даже при отправлении естественных надобностей работали камеры: каждый звук, вздох, любое движение моё тщательно регистрировалось и сохранялось в каком-то недоступном архиве. Иногда отец подбрасывал мне порножурналы или вдруг запускал по домашней видеосети откровенные фильмы -- и потом смотрел за мной каждую секунду: не начну ли я после просмотров мастурбировать, чтобы отвлечься от придуманного им ожидания зачатия.

-- Идиотка, -- заметил ей отец. -- Так и подохнешь.

-- А вы, наверное, хотели влюбиться в земного человека?.. Без затей? -- предположил Ч.

-- Да, я постоянно видела его во сне. Я мысленно сочиняла ему длинные страстные письма, каждый день дописывая что-нибудь новое. Я читала много книг, но мало общалась с людьми; я не знала, как нынче пишут любовные письма. Я писала, как умела... Однажды я увидела его во сне. Его звали странно: Гедат. Но отослать письма было некому, некуда и невозможно. Отец скрыл меня от мира не только стенами дома, дачи, воспитателями, учителями, но и закапсулировал мое поле, сделал эдакой энергетической невидимкой, чтобы полностью контролировать приближавшееся, по его словам, зачатие.

-- Все понятно, -- перебил ее Ч. -- Ужас да и только. Покажите скорее вход во вторую квартиру -- вы, кажется, так сказали? Вторая квартира здесь? Кстати, мне всё время кажется, что я вас где-то видел.

-- Да, мне тоже так кажется, -- опустила глаза Альматра.

-- Ясно. Идем же, -- сказал Щ.

-- А с этим как быть? -- кивнул Ш в сторону У.

-- А это мы возьмем с собой, -- сказал Т и за шиворот поволок юбиляра к выходу.

Альматра первая выбежала в коридор, убедилась, что охрана действительно исчезла и махнула остальным рукой. Процессия двинулась.

Алфавит: Ь, Ы, Ъ

Мягкая прохлада темного коридора успокаивала. Впереди шествовала Альматра. С ней шел Ч, одной рукой сжимая хрупкий острый локоть девушки, а другой -- ее автомат. Следом -- Ш с резной тростью и молодой Щ. Замыкали -- Т и его старый друг, ныне перешедший в бывшие, связанный по рукам и ногам У. Рослый силач Т легко волок У, не обращая внимания на его проклятья и дергания.

Миновали выставку творческих достижений У. Проходя мимо стендика с книгой "Когда рухнули лжи частоколы...", молодой Щ неловко скользнул плечом по стене, книга упала, а вслед за ней на пол ссыпалось еще с десяток экспонатов. Юбиляр зарычал от бессилия.

Открылась дверца. Вошли во вторую квартиру. Пахло озоном. Альматра нащупала выключатель и повернулась к шествию:

-- Отсюда, господа, начинаются опасности. Особенно будьте осторожны вон с той дверью, справа по коридору...

-- А лучше не подходите к ней вовсе, -- жестко заметил связанный юбиляр.

Т подволок У к указанной двери и приказал открыть.

-- Ключ у тебя в кармане, -- ехидно напомнил ему У.

-- На что нажать? -- спросил Т, доставая пульт, -- только без глупостей.

-- Если ты меня ударишь или откажешься развязать, можешь сам нажимать куда угодно. Ответственность за результат на тебе. -- Господин У ждал именно этого мгновения, дождался и уже тихо ликовал. Быдло получило вполне закономерную проблему.

-- Господи, ну это же ясно, -- встрепенулся молодой Щ. -- Сначала легкий шантаж, потом он коварно завладеет этой штукой, словом, как в кино, где злодей все равно проиграет, но сначала сильно попортит людям нервы. Мы никак не обойдемся без трафаретов? -- спросил Щ у растерянной Альматры.

-- Можно и без трафаретов, -- раздался приглушенный мелодичный баритон из-за заветной двери. Створки мягко открылись, и тот же голос пригласил всех войти.

Юбиляр У вздрогнул. Т покрепче взялся за его воротник и втянул в комнату. Ч подвел дрожащую Альматру к самому удобному на вид креслу.

-- Автомат и все подобное можете оставить на столике у входа, -- сказал мелодичный голос.

Густой бас из угла добавил:

-- Опасности нет, мы ваши друзья...

Участники похода принялись оглядываться; лишь У, набычившись, злобно примолк и отвернулся, первым смекнув, что именно произошло здесь в его непродолжительное боевое отсутствие.

Незаметно стал прибывать свет, ушел запах озона, комната засверкала, проявилась -- и взорам открылась удивительнейшая картина.

Мебель, стены, потолок, всё крупное и мелкое, твердое и мягкое, -- всё в этой громадной комнате было прозрачно-золотое. Всё сияло, как на солнце в июльский полдень, но не слепило глаз, а ласкало тактичными лучами. Воздух был чист, как в раю. Бестрепетная тишина звала к неспешным размышлениям. Но участникам экспедиции было некогда думать.

-- Что это? -- потрясенный молодой Щ показал на золотой экран в дальней стене.

-- А других вопросов нету? -- ехидно поинтересовался из угла У.

-- Господа. Рассаживайтесь, пожалуйста, -- посоветовал мелодичный голос, прозвучавший теперь от экрана.

Все посмотрели на дальнюю стену. На экране медленно проступили контуры лица, золотистые локоны по плечам, свечение усилилось, и уже можно было разглядеть глаза и брови неведомого существа, тонкий нос, узкий овал, но все -- как за дымкой, как мираж, но прекрасный, успокаивающий мираж. И властный -- что почувствовали все. Даже Альматра, еще не пережившая своего собственного поведения, успокоилась и положила ладонь на руку севшего рядом с нею Ч.

Т встал за спиной бывшего друга, придерживая связанного юбиляра за воротник. Ш, сжимая трость, сел на диван рядом с молодым Щ, жадно вглядывающимся в экран.

-- Эта долгая история, к которой все вы так или иначе причастны, подошла к завершению, -- негромко сказало лицо на экране. -- Больше ничего не произойдет, мы позаботились об этом...

-- Кто вы? -- вежливо спросил Ч.

-- Как и у вас, у нас есть полные имена. Но для ясности давайте назовем меня Ь, а моего коллегу -- Ъ. Так назвала нас Ли. Посмотрите в левый угол.

И все вдруг заметили стоящего в углу высокого дородного красавца в золотистом плаще до пола, беловолосого, с крупными строгими чертами, длинной бородой и усами. Он наклонил голову, приветствуя собрание, и сказал:

-- Мы очень редко вмешиваемся в земную жизнь, поскольку у вас очень сильно развиты представления о добре и зле. Справедливость стала здесь почти юридическим понятием, а люди -- слепым орудием в руках понятий. Мы вынуждены были вмешаться именно сегодня, когда хозяин данного дома убил свою гостью...

Крик Т, грохот стульев, визг Альматры заглушили его речь.

-- Прекратите! -- великан в мгновение ока проник в эпицентр драки и разнял мужчин, набросившихся на позеленевшего тщедушного У. -- Он уже наказан. Мы уничтожили его лабораторию. -- Ъ вернулся на прежнее место.

-- Он хотел нарушить логику жизни, если можно так выразиться. -- Это сказал с экрана Ь.

-- Вы молчите, господин У? -- спросил великан Ъ. -- Правильно делаете. Вы, очевидно, поняли -- кто мы. Лиит покинула этот мир. Для нее это настоящая свобода. На сей раз она ушла с чистой душой, без страстей, ушла туда, где её давно ждали. Мы внимательно следили за вашим изобретательством, господин У. Превосходная выдумка -- ловить души, отбирать по своему произволу и строить абсолютно покорную нацию своих рабов безо всяких потрясений, договоренностей и прочих атрибутов коллективной жизни!.. Счастливое общество! Бессознательное и беспроблемное. Скажите, господин У, неужели вам было бы интересно руководить вечными детьми?

-- Вы нарочно извращаете суть моего открытия? -- на удивление спокойно спросил У, только что освободивший конечности от салфеток. -- Если нарочно, то я огорчен. Если по недомыслию, то я рад, поскольку смогу повторить свое дело.

-- Не сможете в любом случае, -- сказал человек в белом халате, входя в комнату. Это был начальник лаборатории.

-- Почему вы здесь? -- крикнул У, сжав кулачки.

-- У меня открылись глаза. Я хотел сам убить вас, но они, -- начальник лаборатории кивнул на экран, -- запретили мне. Когда лаборатория сгорела -- быстро, за две секунды, дотла, -- я почувствовал такое облегчение, такое счастье, что сразу понял всё...

-- Что теперь будет с моим отцом? -- встала Альматра. -- И со всеми нами вообще?

-- Ничего. Вы просто забудете всё это. Господин У будет писать стихи и ваять статуэтки. Он забудет, что был главным человеком в стране, он никогда больше не изобретет прибора для просеивания чего-либо. Его своеобразная диктатура не состоится. Вы, Альматра, наконец выйдете замуж за Ч, потому что вы его половина, просто забыли это. Вы тут тоже не впервые. Когда Ч звался Гедатом, вы уже любили его, но не смогли встретиться. Сейчас удалось.

Ч, закрыв глаза, вглядывался во что-то в себе, и в глубинах его воспоминаний проплывали тысячелетние видения, и где-то в пещерной тьме он вдруг нащупал знакомую худую руку девушки, трепещущую от нежности, и вспомнил ее губы, грудь и ноги. Открыв глаза, он вгляделся в Альматру -- и еле удержался, чтоб не раздеть ее тут же.

-- Вам, дорогой Т, придется тоже забыть Лиит, вы не заслужили горечи вдовства, а молодость и здоровье требуют... Рекомендую вам в сотрудники господина Ы, -- великан указал на начальника лаборатории, оправляющего белый халат, -- превосходного

работника, оставшегося без дела, без хозяина, без прошлого. Возьмите его в будущее, организуйте что-нибудь совместное, у вас получится.

Ы подошел к Т, состоялось рукопожатие. У смотрел на них,

и ему казалось, что его предали. Потерянная дочь, неверные друзья, глупые соратники, случайные гости и неслучайные подданные, -- все отошли. Никого нет. Какое одиночество! -- вдруг подумал У.

Его давно уже не интересовали женщины как сексуальный инструмент. Он не мог бы найти утешения в обычной любви.

-- Не убивайтесь так горько, -- прервал размышления юбиляра великан Ъ, -- мы восстановим вам то, чего вы были столько лет лишены напрочь жестокой судьбой: настоящую мужскую потенцию. Вы сможете ухаживать за женщинами и любить их сколько вам заблагорассудится.

Все замерли, боясь рассмеяться, но господину У было не до смеха. Истошно, надрывно, с неподдельной тоской он возопил, падая на колени перед экраном:

-- Только не это! Умоляю вас! Я никогда... -- заплакал и ткнулся лбом в пол. Плечи его тряслись.

Лицо Ь на экране проступило ярко. Стали вырисовываться благородные очертания властного рта; сияние бездонных глаз притянуло к себе взоры всех -- и втянуло в себя. Словно в полете над облаками в головокружительном царстве высоты понеслись и растворились все чувства и помыслы тех, кто смотрели сейчас на экран, смотрели и забывали, забывали и обретали, и все меркло, темнело, кончилось...

Алфавит: Э, Ю

...И когда всё это открылось мне, было чуть страшно, а потом уже и не страшно. А очень радостно.

Поначалу, конечно, думаешь: а вверх или вниз? Но когда узнаёшь, что ни верха, ни низа нет, успокаиваешься. Обернуться, конечно, хочется, это правда. Орфей должен был сам хотеть обернуться, Эвридика не виновата.

Когда миновала еще тысяча лет, Э прочитал это и сказал Ю:

-- Неужели это когда-то кого-то удивляло?

А тот ответил:

-- Да, ведь обычно люди не хотят быть богами.

Вот они и поговорили.

Алфавит: Я

Накатывает как синяя нежная мягкая глубокая морская неподвластная волна сиреневый густой разминающий твердую угольную душу -- покой.

Любовь, от которой уходишь и уходишь, бежишь, как от чумного барака, ждет тебя за ближайшим поворотом с кистенем. Надо пройти этот поворот, спрятаться от назидающей силы, привыкшей властвовать.

Пролетаешь поворот и видишь: там, где еще раз светает, красным шаром пугая мир живых глаз, там есть облако. Само по себе. Беленькое, ласковое. Прячешься в него -- и никакой любви. Обманула, обманула! Сначала кричишь от радости, потом ровно, как сестра милосердия с подносом, выходишь с чувством исполненного -- и всё. Вырвалась.

Я.

Это Я.

Ни ты, ни он, -- никто больше не возьмет меня. Я не хочу.

Продолжайте, если угодно. Попадетесь -- не жалуйтесь. Я вас предупредила. Душегубное людоедское человеческое п р о л ю б о в ь оставьте мертвым телам, хранящимся в могилах: пусть прах любит пригревшую его землицу, сколько угодно, сколько угодно...

Но живые не должны питаться живыми.


...Это, конечно, отменяет ваши привычные ценности.


Москва, 1996 год.


46