# По уму

Вадим Алексеевич Чирков

Как выбираешь друзей.

ПО УМУ


Со временем человека признаешь по одной единственной его фразе.


Мне дано Утреннее Время, как некая чудесная вода, ну, скажем, как небольшое озерцо, к которому я подхожу после завтрака. Я в него окунаюсь, купаюсь, ныряю, вода прохладна, я свеж и бодр, в утренней этой купели я - рыба в воде...


"И мысли в голове волнуются в отваге... Минута - и...".


Я пишу только в утреннее время. Слова тогда плавают возле меня как золотые рыбки.


Одна беда: вода из озерца утекает, а где пробоина в дне, я не найду. Утекает, утекает, и скоро я стою в воде по пояс и - как жаль! - вот уже по колени, по щиколотку. А вот и оказался на высыхающем на глазах дне, и по нему уже разбегаются трещины.


Выхожу на берег бывшего озерца, ветерок сушит тело, солнечный луч упирается прямо в макушку, я ворошу оставленную на траве одежду, достаю часы: так и есть - ровно 12!


Ухожу от озерца, от моей чудесной воды, а куда, не знаю.


Куда - не знаю.


Одно утешение - к завтрашнему утру озерцо снова наполнится чудесной водой, где плавают золотые рыбки.


Утро. Чай с бутербродом. Иду к озерцу. Оно снова полно. По воде проносится легкая рябь. Над рябью зависла стрекоза, ей пока не на что сесть...


А.Г., уже признанный мной по нескольким словам, окончательно убедил меня в своем статусе. Мы оба побывали в Таллине, и однажды я спросил его, что самое главное он заметил в этом любопытном для взгляда городе? А. думал недолго.


-Скрип ночных флюгеров, - ответил он.


И сразу передо мной возникла древняя, тщательно сберегаемая улица Таллина, Пикк Ялг, "Длинная нога", узкая мостовая, камень стен, острокрышие дома...


И А. стал для меня человеком, разговаривая с которым, нужно хорошо взвешивать каждую свою фразу и подбирать для беседы интересную для обоих тему.


Со Стасом Гусляковым мы были курсантами Высшего Военно-морского училища в Севастополе, плотно, крепко дружили, находя много общего друг в друге; оба прошли школу главных улиц больших городов. Я покинул училище первым, Стас, хотя был "математичнее" меня (можно так сказать о склонности ума), вылетел чуть позже. Потом мы оба служили в воинских частях, проведя под погонами, вернее, под погончиками рядовых матросов в общей сложности по 4 года.


Демобилизовались в одно время, оба поступили в одесские ВУЗы, он (ибо математичнее) в Гидротехнический, я - в Педагогический. Встречаться продолжали, хаживали по Дерибасовской и по малолюдной Пушкинской, разговаривали, не перебивая друг друга: обмениваться мыслями интересно было мне, интересно было ему.


Не помню, естественно, начало ТОГО разговора, зато помню, что сказал Стас:


-А знаешь, чему научила нас обоих армия?


-?


-Сопротивлению.


Одно слово, но такое емкое, такое точное! Им сказано было всё, чем наградила нас обоих армия тех лет!


С запасом сопротивления - лишь позже я отдал должное слову Стаса - я работал в газетах, с этим же запасом писал первые книжки, аукаясь с шестидесятниками, но так, чтобы цензор не отнес текста к крамоле, а только лишь к "лирическому всплеску".


То сопротивление , добавлю, - интересный материал. Оно - и сопротивление прущей на тебя махине, оно же - и полезная сила, которую мало кому из людей (или идей) удается одолеть.


А вот один из "лирических всплесков", Он из повести-сказки "Страна недописанных сказок", которая писалась и была издана в брежневское время.


" ...У Енчика*? - да, у Енчика я видел эту карти╜ну - она запомнилась мне навсегда.


Бухта, и в ней множество парусных судов. Они изящны и стройны, как лани, замершие в испуге. Сейчас они сорвутся и унесутся в море, растают в его синеве.


Но - безветрие. Ветра нет; его нет давно; ве╜тра заждались. Корабли бездействуют. Паруса их повисли. Созданные для бега, для движения, для борьбы с морем и победы над ним, созданные как подобие несущейся навстречу волны или до╜стойного ей соперника, в безветрие они кажутся ненужными, даже нелепыми, прихотью чьей-то фантазии, насмешкой. Изящество, стремительность линий - к чему это?..


Бухта пленила корабли, они попали в ловуш╜ку. Они здесь - лебеди, чьи крылья слишком ве╜лики, чтобы ими можно было взмахнуть.


Они вызывают изумление и жалость.


На свободном куске маслянистой воды ближе к берегу пыхтит приземистый жук-буксир, таща за собой ещё более приземистую баржу. Волна, пу╜щенная буксиром, чуть качает деревянных красав╜цев, чуть плещет в их борта, - единственное, что осталось от всего, чем владели они.


А владели они морем, океаном - всем*


*Буб Енчик - один из героев сказки, веселый рассказчик.


Даня Шахов, мой новый одесский друг, разразился однажды целой тирадой.


...Что был он в 1950 году, летом, по каким-то делам в России, сидел, 17-летний юнец, на вокзальных ступеньках в небольшом городке (пусть будет Серпухов) , ждал поезда который опаздывал вот уже на два часа. Всего пять лет после окончания войны, виды вокруг - аховые. Обшарпанные, со следами пуль и снарядов стены вокзала, огромная лужа на площади, в ней отражается разрушенная, без куполов, снесенных войной, покосившаяся церковь, домишки по обе стороны храма, безногий инвалид в рванине катит на коляске с колесиками-подшипниками прямо перед ним... Неумолчное тарахтение вокзального радио прерывается торжественным голосом диктора:


-...новая работа И. В. Сталина "Марксизм и вопросы языкознания", опубликованная в сегодняшнем номере газеты "Правда", - очередной ценнёйший вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма, в диалектический и исторический материализм. И. В. Сталин, гениально обобщая всю историю развития Общества...дает законченное понятие о надстройке... о классах и классовой борьбе... В своей работе вождь подверг сокрушительной критике "новое учение о языке" академика Николая Марра, которое на протяжении двух десятилетий господствовало в СССР, и поставил точку в дискуссии относительно "марризма"...


Слова диктора прямо падали на то, что видел перед собой Даня, на огромную лужу перед ним, на разрушенную церковь и бедные домишки, на безногого, катившего на подшипниках ниоткуда в никуда...


-И я вдруг подумал тогда, - говорил мне Даня, - неожиданно подумал, меня как стукнуло: - что в этом нелепом мире я должен быть умным, очень умным...


Этот человек отличался тем, что за десяток лет нашего приятельства - я потом уже установил данный феномен - НИ РАЗУ НИ НА ЧТО НЕ ПОЖАЛОВАЛСЯ!


Он был поэт - и настолько, что даже жалобу (а кому время от времени не хочется просто сообщить о случившейся невзгоде), обращал в небольшое литературное произведение. В сценку. В образ...


Высокий, с хорошего рисунка семитским (чуток Мефистофель) лицом, харизматичный, но несколько странноватый, он преподавал в вечерней школе рабочей молодежи русский язык и литературу. Понятно, что так или иначе сталкивался с приятностями и неприятностями, разного значения взглядами, иногда замечаниями, может быть, колкостями, то одобрительной, то снисходительной улыбкой на ту или иную его неучительскую фразу... мало ли что можно заметить и пережить, находясь в коллективе!


Но только один раз он рассказал мне о школе - вернее, о женщине, с которой работал бок о бок и с которой приходилось коллегиально контактировать.


...Она, молодая, "не так уж чтобы очень красивая" (есть такая мягкая формула), но с хорошей фигурой, слыла неприступной и всячески это мнение о себе поддерживала. Любила напомнить, что... меня, мол, голыми руками не возьмешь! Бывают такие женщины.


И однажды, когда в очередной раз она объявила о своей неприступности, мой герой протянул руку к ее ушку, потом к шее (не дотрагиваясь, разумеется) и закончил неторопливое (и чем-то магическое) движение руки у выреза на платье. Спросил - великолепный баритон:


-А что, Лера, если вас поцеловать здесь, здесь и здесь?


Лера опешила.


Лера вспыхнула, гримаса смятения пробежала по ее лицу, она резко повернулась и убежала, часто стуча высокими каблуками...


Вот и всё, что он рассказал мне о своей многолетней работе в вечерней школе. Всё остальное не стоило ни фразы, ни строки.


Насчет своего нездоровья тоже было рассказано им интересно.


Однажды мой герой, простудившись в сыром, гриппозном одесском декабре, долго кашлял. И вот увидел в мокроте кровь.


И пошел к врачу... И по дороге начал фантазировать. Как умел:


...Он заходит в кабинет врача... Тот берет мокроту на анализ... Потом пациент попадает под рентгеновский луч... И вот наступает время приговора врача:


-Кхм, кхм!.. У вас, молодой человек, к сожалению, болезнь писателей Х1Х века. Да-с... Та самая... Прискорбно... Я, конечно, буду вас лечить...


Больной отправляется домой - и путь его трагичен. И каждый шаг тяжел, как шаг Командора. Дальнейшее представляется поэту так. Друзья узнают о страшном диагнозе и по одному, по два появляются в его доме, входя в комнату приговоренного, приближаясь к его постели уже на цыпочках.


А он, готовый к самому худшему, ПРИНИМАЕТ ИХ СОВСЕМ В ДРУГОМ РАНГЕ (его фраза):


-Да... Да... Что ж... Что ж...


Друзья кивают, а он читает в их взглядах тот же приговор, какой услышал от врача.


Слава богу, кровь в мокроте оказалась случайной, моему герою не пришлось принимать друзей В ДРУГОМ РАНГЕ - хотя как это было бы трагически-величественно:


-Да... Да... Что ж... - И поднятая рука с длинными, тонкими, бледными пальцами, слабо перебирающая сгущенный воздух комнаты.


Из города, где жил мой герой и я некоторое время, мне пришлось уехать. В другом городе я смог сесть за книжку и наппсать ее. В повести я и привел, и развил некоторые наши с ним прекрасные разговоры на ночных улицах. Книжка была опубликована, я привез и преподнес ее моему герою. Через несколько дней мы встретились и я спросил его мнение о повести. Он ответил коротко и гениально:


-Бумеранг...


Вспомнил еще: за десять лет нашего приятельства он НИ РАЗУ НИЧЕМ НЕ ПОХВАСТАЛСЯ! (Хотя мог и имел право).


Только однажды он рассказал о том, как воспринимаются учениками вечерней школы его уроки.


Расхаживая метровыми шагами Маяковского перед классом и мельком, но проницательно на него взглядывая, он рассказывал (великолепный баритон, повторю)... ну, предположим, о Пушкине. Читал:


-... "Для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи..."


И вот решил спросить, интересно ли то, о чем он говорит?


Подняла руку девушка. Стесняясь, призналась:


-Нам интересно не то, о чем вы рассказываете, а то, как вы рассказываете. Как ходите..."


..Наверное, и для него написал Валерий Брюсов известные строки:


"Быть может, всё в жизни лишь средство


Для ярко-певучих стихов..."


Школьные учителя редко бывают необычными: оригинальность в их среде не приветствуется. Но если это случается - если случается сама необычность: фраза, жест, даже потеря лица, - она запоминается учеником на всю жизнь. Особенно фраза.


Один из моих школьных физиков (имени-отчества не помню, хоть убейте) запомнился необычной "четверкой" за мой ответ у доски. Я отвечал, помню, так себе, закончил, многого, видимо, недосказав. Физик, помолчав с минуту и зачем-то глянув в окно, сказал мне вот что, запомнившееся:


-Вообще-то, ты ответил на "тройку". Но так как сегодня плохая погода, ставлю тебе "четыре"...


Благодаря этой "погодной четверке" я восстанавливаю его внешность, пожилой (но не старый), с небольшими ладными, седеющими усиками, лысеющий, сидящий на фоне пасмурного окна. Немного, видимо, философ, что учителям, насколько я теперь знаю, очень идет...


Зато уж Елену Матвеевну Долич я помню прекрасно! "Русачка", немолодая, высокая и статная женщина с лицом императрицы, чей муж был известный в городе хирург, профессор (заезжая за ней в школу и встречая у дверей учительской, он всегда целовал ей руку). Елена Матвеевна смотрела на нас, пятиклассников 1947 года - в основном безотцовщину, приходившую в школу в шинелях, гимнастерках, сапогах, кандидатов в беспризорщину - смотрела на нас соболезнующе и страдальчески. И изо всех сил старалась втемяшить в наши бедные головы хоть что-то из Пушкина, Лермонтова и Некрасова.


Она умела быть невозмутимой (какой же другой быть императрице!) но однажды не выдержала - и так повернула банальную нотацию, что я помню этот поворот и сейчас:


-Удивляюсь вашему пристрастию к этому трехбуквенному слову! Вы пишете его на заборах, на стенах, в туалете, на партах, даже на доске! У человека сколько угодно органов, которые пишутся тремя буквами: рот, нос, ухо... Ну напишите, наконец на стене или даже доске - разрешаю! - слово "шея" и гогочите, указывая на него пальцем!..


Высокая. статная женщина с разгневанным лицом императрицы. Елена Матвеевна Долич...


А вот и еще физик... Он был высокий, стоял в классе обычно очень прямо, фразы чеканил. Физические формулы, требовал заучивать (зазубривать) наизусть - как стихи. До сих пор помню: "За электростатическую единицу количества электричества принимается такое количество электричества, которое, действуя на равное ему количество...". Был, кажется, ироничен, насмешлив, но не в словах, а во взгляде, в выражении лица, в движении краешек губ (допускал только это). Старшеклассники прозвали его Генусом. Может потому, что своей мраморной стойкой и латинской чеканностью фраз напоминал древнеримское и скульптуру.


С его настоящей иронией я познакомился позже, будучи уже студентом.


В бане.


Я приехал в Черновцы, к матери, из Одессы, где поступил в Педагогический институт.


То, сё, то, сё... надо без околичностей перейти к делу. К бане.


Ванные после заселения этого западного города пришельцами из Союза в большинстве домов ликвидировали как буржуазный пережиток, сделали из них либо жилые комнаты либо обширную кладовку и ходили мыться в привычные для России бани. Как и положено, раз в неделю. Там-то мы с физиком увидели и узнали друг друга. Запаслись шайками, сели на одну скамью, он, естественно, спросил о моих делах. Мне не хотелось ударять в грязь лицом (должен же быть толк от человека, которого он учил!) и я, сообщив для начала, что студент Педагогического, сказал, что подумываю и о юридическом, мало того - тут меня вдруг понесло, - я начал уже писать и публикуюсь в газетах. Что я еще... В общем, забылся, распустил, как павлин, хвост, расхвастался, успев за 4 года армии забыть про некоторые особенности нашего физика...


Генус, машинально плеща пальцами воду в шайке, слушал меня, слушал, потом все-таки перебил:


-Это ничего, что я перед тобой голый сижу?


Как я мгновенно осекся, как заткнулся! И вспомнил тут еще одно качество нашего физика: он, краткослов, очень любил Зощенко и всем нам советовал почаще в него заглядывать.


А о других школьных учителях, хоть я их и помню, ничего интересного рассказать не могу. И, наверно, не моя в этом вина.


Вода в моем утреннем озерце исчезает на глазах, вот уже по щиколотку. Ладно... Выхожу на травянистый берег. Оглядываюсь. Уже показалось дно. Сейчас по нему пойдут трещины. Солнечный луч нацелился в мою макушку. Стрекоза, повисев еще некоторое время над сушью, делает рывок в сторону и растворяется в воздухе. Я ворошу одежду, На моих часах - ровно 12...