# Я живу

Владимир Иванович Чурилин

Я ЖИВУ


* * *


Два бревна, лежащих косо,


Деревенский мост


Огражден был раньше тросом,


Нынче порван трос.


Неглубок ручей в овраге,


Да глубок овраг.


И отмерено отваги


Лишь на первый шаг.


Первый шаг,


А дальше прямо...


Потемнев лицом,


Позовет от дома мама,


Пригрозит отцом.


Узок мост —


Не оглянуться,


И назад — никак,


И хотя зрачки — по блюдцу —


Следующий шаг.


Новый шаг,


И дальше,


С ревом...


Коль пошел — держись.


По таким вот скользким бревнам


Мне идти всю жизнь.


Мир широк,


Да узок выбор,


А решился — что ж...


Даже если волос — дыбом,


Все равно идешь.


* * *


Так уж детство мое сложилось:


Зауряден и некрасив,


Вещи,


Купленные на вырост,


Вслед за старшими я носил.


Денег было в семье не густо.


В коммуналке, по вечерам,


Удивляя подруг искусством,


Мама ладила штопку нам.


Оставался от штопки след,


И понуро я брел по школе.


Просвещенный, что бедных нет,


Удивлялся:


— Я бедный, что ли?..


Дни летели гурьбой с откоса,


Я к жестоким привык словам,


И казалось, не будет сноса


Этим чертовым рукавам.


Если старые наши вещи


Перекраивать иногда,


Вещь нам будет казаться вечной,


Только в радость ли вещь тогда?


Год за годом летит...


Как прежде,


Я живу, эту быль храня.


Не надену чужой одежды,


Переделанной на меня.


Не приемлю избитых истин,


Слов расхожих, никчемных дел...


Я хочу прозвучать, как выстрел,


Что до Зимнего долетел.


Не к лицу мне в старье рядиться,


Я давно перерос старье.


Мама,


Милая мастерица,


Богу — богово,


Мне — мое.


* * *


Я бился с этой гайкой —


Хоть лопни, хоть убей...


Товарищ молвил:


— Дай-ка...


Он хмыкнул:


— Не робей.


И я услышал в гуле,


Окрашенном огнем:


— Раз люди завернули,


Мы, люди, отвернем.


Нас после жизнь крутила,


Пророчила беду.


Но вспомню бригадира —


И сердцем отойду.


Под ветры ли...


Под пули...


Все думаю о нем.


«Раз люди завернули,


Мы, люди, отвернем...»


А годы снова мчатся,


Дороженька — не гладь,


Мне —


Плакать и прощаться,


И падать, и вставать.


Мне


Видеть небо звездным,


И верю,


Что когда


Мне время скажет:


— Поздно ...


Отвечу:


— Ерунда!


На счастье,


Нa беду ли,


К звезде или ко дну...


Найду, где завернули, —


И напрочь отверну.


* * *


Тайга не желала незваных гостей:


Брала за грудки,


И трясла,


И трепала...


Мы в кожу втирали лосиное сало,


А жуткий мороз пробирал до костей.


И кедры трещали,


Ветвями махая,


И северный ветер костер заносил,


И падали мы,


Выбиваясь из сил,


Ругая колдобины дикого края.


И снова вставали,


И ели консервы,


Как предки едали,


Не с вилок — с ножей.


И письма читали,


Где жены


Мужей


Своих проклинали,


Ушедших на Север.


Я многое понял той лютой зимой,


Когда бородатый


Матерый мужчина,


Дубленые щеки по-детски морщиня,


Заплакал,


И ночью уехал домой.


А мы оставались,


Мы песен не пели —


Слова провалились


Куда-то в живот.


И лишь бригадирский


Застуженный рот


Ревел по утрам, поднимая с постелей.


Мы снег на лице растирали горстями,


Зажмурясь от ветра,


Шагали в метель.


Тайга не желала незваных гостей,


Но мы-то явились в нее не гостями.


* * *


Не слепой, не глухой, не горбатый,


За собой не зная вины,


Я живу по великому блату


Гражданина великой страны.


Мой далекий неведомый пращур,


За бахвальство меня не кляни...


Я друзей выбирал настоящих,


И меня выбирали они.


Не надеясь на скорое чудо,


Мы учились работать всерьез —


Так, что кровь закипала в сосудах,


Несмотря на крещенский мороз.


Мы не ведали точек отсчета,


Мы не знали ни в чем середин,


И с врагами короткие счеты


Мы сводили один на один...


Но за то, что я рос не сутулым,


Что крепчала рабочая кость,


Что к обветренным временем скулам


Прикипела веселая злость,


И за то, что мы плакать умеем,


И за то, что мы песни поем,


И за то, что мы рано стареем,


И за то, что нескоро умрем,


Я всегда ощущал виноватость...


В неоплатном и вечном долгу,


Я живу по великому блату,


И поэтому много могу.