# А этот вот угол - наш

Владимир Иванович Чурилин

А ЭТОТ ВОТ УГОЛ — НАШ


* * *


В 1771 году был вырван язык

набатного колокола Кремля,

созвавшего народ на бунт.


Стон...


Стон...


Стон...


К плахе тянули волоком.


Дергаясь круглым ртом,


Ныл языковый колокол.


К бунту людей призывал?..


Нынче должок ворачивай.


Взяли язык в металл,


Начали выворачивать.


Словно в живой кадык,


Лапой палач уперся,


Рвали крамольный язык,


Хрип о булыжник терся...


Подняли над головой


Для устрашенья черни.


А за Москвой-рекой


Колокол звал к вечерне.


* * *


Острой финкой процарапан


Серый камень у пруда:


«Иванов.


Погиб в 20-ом».


Имя.


Дата.


И звезда.


Надевал сапог кирзовый,


Жинка плакала навзрыд.


Царь сказал:


— Мобилизован.


Мир откликнулся:


— Забрит.


...То за «красных»,


То за «белых»,


То пешком, то на коне,


То отважный, то несмелый


Шел с винтовкой по войне...


И без ненависти всякой


Возле этого пруда


Шел в обычную атаку


Вот отсюда...


Вон туда...


Бой


Под настильным огнем


наступавшие роты


где бегом, где ползком


продвигались вперед.


А в дремучем лесу


по глухому болоту


пробирался один-


разъединственный взвод.


С каждым шагом вперед


наши цепи редели,


расширялись зрачки


под свистящим свинцом,


пот горячим пятном


проступал на шинелях,


прижимая к земле


онемевших бойцов.


А «счастливцы» в лесу


шли спокойно и твердо,


автоматы свои


за плечами несли,


И казалось,


что их не волнуют аккорды


смертоносного боя,


что братья вели...


Но когда залегли


окончательно роты,


взмок багровый комбат,


хрипло воздух рубя, —


вышла редкая цепь


из глухого болота,


вызывая тем самым


огонь на себя...


И пока пулеметы


натужно частили,


добивая возникший


откуда-то взвод,


к высоте прорвались


и ее захватили


обозленные группы


разрозненных рот.


Так и в жизни вокруг:


то одни, то другие


выступают вперед


в свой положенный час.


Только тем и живем,


тем и дышит Россия —


нынче вы за меня,


завтра я ради вас.


* * *


Были сутки длинны, как обмотки...


Те, кто выстоял в первом бою,


Запивали российскою водкой


Всенародную горечь свою.


И в сибирском широком размахе,


Не умея ни красть, ни копить,


Всей страной продавали рубахи,


Чтоб на выручку танки купить.


От всего отмахнувшись:


«На кой мне...»


Русский Ваня ставал, как медведь,


И последнюю пулю в обойме


Оставлял,


Как заначку, на смерть.


А когда приходил по раненью


В краткий отпуск с великой войны,


Так по-русски не жаловал денег,


Словно сроду не ведал цены.


Как бы горько потом ни судили,


Вывод правильный только один:


Правда в том, что врага победили,


Правда в том, что всегда победим!


Правда в том, что меняя походку


На солдатский решительный шаг,


Мы порвали себе на обмотки


Черной свастикой меченый флаг.


Дом


Он стоит на отшибе,


Погорелец войны,


И осколки прошили


Все четыре стены.


На февральском сугробе


От тумана — седой,


Он стоит,


Как надгробье


Над большою бедой.


Нездорово и сыро


Тленом пахнет в дому...


Только черные дыры


Душу тянут к нему,


Словно младшие сестры


Галактических дыр.


Шелушится известка,


Пожелтев от воды,


Почернели стропила


И похожи на крест...


Я не помню, как было,


Я запомнил — как есть.


* * *


Покрашенные оградки,


Расправленные венки...


Здесь холмики —


Словно грядки,


Разбитые на рядки.


Здесь тетка моя родная


Сказала:


— Смотри, племяш,


Здесь — Гуровы,


Здесь — не знаю...


А этот вот угол — наш.


Здесь наши с тобою предки.


Уйми городскую спесь,


Ведь мы с тобой — только ветки,


А все наши корни — здесь.


Попросит ли враг свирепо,


Протянет ли друг ладонь,


Ты вправе делиться хлебом,


Но этой земли не тронь...


В масштабах родной планеты,


В пределах чужой земли,


Я буду блуждать по свету,


Порой исчезать вдали.


Но где бы я ни был после,


Я вечно пребуду тут —


На этом простом погосте,


Где нас наши предки ждут,


Где тетка в платке печальном


Стоит, словно вечный страж.


Здесь — немцы...


Там — англичане...


А этот вот угол — наш.


* * *


По веткам резко щелкала капель,


И выгибая радугою спину,


Бухарский кот обнюхивал апрель,


Из форточки явясь наполовину.


Голубизна раскалывала сад,


И, очумев зелеными глазами,


Кот целый мир баюкал на усах,


И шевелил поэтому усами.


А мир мурлыкал, вздрагивал и звал,


Ласкался мир, как маленькая кошка,


И так шерстили мыши сеновал,


Что кот вздохнул и... выпал из окошка.


* * *


День сегодня удался не очень,


По-осеннему мрачен и хмур...


Под навесом ссутулился кочет


В безмятежном кудахтанье кур.


И кудахтают куры довольно,


А чего им боятся,


Курям?


Головенку отрубят небольно —


Как рубили когда-то царям.


Да еще за особую плату


На базар отнесут потроха.


...И никто не заметит утраты,


Исключая отца-петуха.


Только кочет нахохлится хмуро,


Поутру перечтя свой гарем,


А подружки, беспечные дуры,


Не заметят пропажи совсем...


И опять,


За неделей неделя,


Безмятежно потянется жизнь.


Так и будут сидеть, как сидели.


Так и будут нестись, как неслись.


Клесты


В январскую лють


у клестов появляется выводок,


не птицы причуда —


причуда природы самой.


И в этом есть мудрая


чисто житейская выгода:


хороший хозяин


телегу готовит зимой.


В то время, как птицы другие


на юг улетели,


на сытых кормах


почивают у южных морей,


в заснеженных гнездах,


в вершинах заснеженных елей


мужают птенцы


под надзором клестих-матерей.


Мужают птенцы,


безбоязненно вьюгу встречая,


на тоненьких лапках


навстречу бурану встают,


суровую жизнь


до конца на себе изучают,


чтоб выжить и жить,


невзирая на скудный уют.


Наступит весна,


а они уже зиму прожили,


что ливни, что град им,


когда они видели лед?


В их маленьких тельцах


стальные клубки сухожилий


готовы исполнить


любой тяжелейший полет.


В январскую лють


у клестов появляется выводок,


в апреле птенцы


возмужало выходят из гнезд.


А вдруг среди прочих


внезапно окажется выродок,


не хуже других


перенесший пургу и мороз?


Не хилый заморыш,


которого ткни — и загнулся,


а сильная птица,


в которой страстей на двоих,


какая гордится


уверенно бьющимся пульсом,


хватая за горло


собратьев и братьев своих.


Природа мудра,


но нужна ли тут мудрость?


Не поздно ль?


А тень от крыла


над вселенной зловеще кружит.


Клестята уже


покидают уютные гнезда,


и в белое небо


привычно кладут виражи.


Они вылетают...


Но есть на земле справедливость.


Природа мудра,


и не надо природу учить.


Их крепкие клювы


еще недостаточно кривы,


и шишек сосновых


они не умеют лущить.


Умеют летать,


но еще не умеют кормиться,


и все-таки, жизнь


на мгновение раньше открыв,


из маленьких гнезд


вылетают могучие птицы,


и воздух гудит


под напором их яростных крыл.