# Исповедь

Владимир Иванович Чурилин

ИСПОВЕДЬ


* * *


Мне тридцать,


Это много или мало?


Рассудит нас девятый грозный вал.


Но ты меня сегодня целовала,


И я тебя сегодня целовал.


И если уж дождался поцелуя,


Надежно доживу и до любви.


Лукавя,


Богохульствуя,


Балуя,


Я все же не запачкался в крови.


Опомнитесь, земляне!


Я не ворог.


Я в людях не отыскивал врага.


Мне тридцать.


Я хочу, чтоб стало сорок!


Позвольте мне дожить до сорока.


* * *


Когда ты мне стала родимых родней,


в мой дом заявилась завьюженной ночью —


то зимние ночи не стали длинней,


лишь дни становились бледней и короче.


Когда твои руки летели ко мне


полярными совами в поисках пищи,


не лунные блики ползли по стене,


а очи твои освещали жилище.


Когда твои локоны бились во тьме,


как будто упругие струи метели,


я помнил о вьюге, о снеге, зиме...


Но губы мои откровенно теплели.


Когда ты ушла — наступила весна,


и ранний рассвет распахнул занавеску,


и солнечный луч ненавистно и резко


меня оторвал от прекрасного сна.


* * *


Какое огромное поле!


И надо его перейти.


Давай расцелуемся, что ли,


Коль вместе нам нету пути.


Как ты изменилась, однако,


Щека под рукой холодна —


От горя отвыкла ты плакать,


А я не отвык от вина.


Ты смотришь сурово и строго,


Ну что же, суди не суди,


Какая нам, к черту, дорога,


Коль разные души в груди.


Прощай, мое горе во плоти!


И все же,


На самом краю,


Далекую точку напротив


Признай за частичку свою.


Разлад


Дождь стучал,


Или в дверь стучали,


Или сердце стучало так.


Я кричал —


И она кричала,


Я молчал,


Но она кричала.


Я пошел,


Она вслед кричала.


Я пришел —


Завела сначала,


И тогда я поднял кулак.


Я вздыхаю, она вздыхает.


Я плохой —


И она плохая.


Третий день ничего не ем.


Я пришел, но она все ходит


Возле дома,


А в дом не входит.


Где-то около хороводит,


Словно кошка,


Когда нашкодит.


И тогда я ушел совсем.


Пролог


Ночь была.


Дома стояли хмуро.


И над горкой сваленных вещей


Одиноко горбилась фигура


Человека в шляпе и плаще.


Ночь была.


Еще был дождик редкий.


Сиротливо грудились у ног:


Чемоданчик, маленькая сетка,


Связка книг, какой-то узелок...


Ночь была.


Еще был грохот грома


И догадка, вставшая ребром:


Человека выгнали из дома —


И сие не кончится добром.


Ночь была.


Потом была дорога


И ночной безрадостный вокзал...


Ни людей, ни дьявола, ни Бога


Человек потом не признавал.


...А пока — так буднично и просто


В глубине уснувшего двора


Догорал окурок папиросы


Угольком бикфордова шнура.


* * *


Все застыло


В доме и в саду...


Перерыто все, перекурочено.


Слишком долго к смерти я иду,


Слишком долго, страшно и... настойчиво.


Забываюсь водочкой одной,


Только ей — сердечной, да неласковой.


Загибаюсь вместе со страной,


Ублаженной бреднями да сказками.


...Всюду грязь: и в доме, и вокруг...


В сердце угнездилась боль безмерная:


У меня остался только друг,


Да и тот погиб уже, наверное.


* * *


Саше С.


Нет у нас Садового кольца,


Общие друзья — и то забыты...


Ты все помнишь юного певца,


А ведь я — четырежды убитый.


Тяжки прегрешения мои!


Кажется, что я повсюду — лишний:


Ни друзей, ни дома, ни семьи...


Но судить нас вправе лишь Всевышний.


Как бы знать вперед, где упадем, —


Все могло б иначе быть сегодня...


Но ты сходу взял крутой подъем,


А я лечу за борт, сбивая сходни.


* * *


В затрапезном больничном халате,


Подпирая ограду спиной,


Я очнулся на Малом Арбате —


Невеселый,


Тяжелый,


Хмельной.


Как неведомый зверь из пучины,


Я возник порождением зла.


Видно, вескими были причины,


Видно, темными были дела,


Что стою, прислонившись к ограде,


По-щенячьи неслышно скуля,


Не чего-то разумного ради,


А чего-то неясного «для».


Отчего же уютной больницы


Оказались мне стены тесны?


Видно, стало недоброе сниться,


Видно, вещими были те сны.


Что грозит мне,


И что мне грозило?


Что мешает вернуться назад?


И какая враждебная сила


Зашвырнула меня на Арбат?


Видно, снилось мне что-то такое,


До того был горячечным бред,


Что от сладкого сна и покоя


Я очнулся


И вышел на свет.


И стою, подпирая ограду,


Ни на что в этом мире не гож...


— Так и надо тебе,


Так и надо!


Никогда снов своих не тревожь.


Исповедь


Судьба пытала на излом.


Да как пытала!


Покинул я родимый дом —


Ей было мало;


Не стало хлеба и вина —


Захохотала,


Ушла и сгинула жена —


Она плевала.


Семь пядей чувствовал во лбу —


Да толку мало.


Я клял коварную судьбу,


Она молчала...


Когда же смерти пятерня


Мне свет закрыла —


Лишь тут я понял, как меня


Судьба хранила.


* * *


Эти окна погаснут,


эти люди умолкнут,


И трамвай остановится,


врезавшись в ночь.


Я останусь один,


посижу одиноким,


Надоевшие мысли


отринувши прочь.


В этот день суетной


ничего я не сделал,


Хоть немало надежд


на него возлагал.


Этот день пролетел,


но гудит мое тело,


так гудит мое тело,


и так я устал.


Почему я устал,


что ж такого случилось?


Все, что было задумано,


скомкала жизнь.


Поднимусь на этаж


и схвачусь за перила,


И соседка окликнет:


«Смотри не свались».


Все равно не свалюсь,


как бы сердце ни ёкало,


Как бы я ни жалел


об утраченном дне...


Эти окна погаснут.


И люди умолкнут,


Но останется жизнь.


И цветы на окне.


* * *


Опять не вовремя


И снова невпопад,


Как будто бы погода взбунтовалась,


Обрушившийся в марте снегопад —


Такая вот бесхитростная шалость


У Господа,


У Бога моего


И вашего — ведь мы неразделимы,


Хоть вы навряд ли помните его —


Распятого,


Теснимого,


Гонимого...


Но вы, уже забывшие о Нем,


Не думайте, что Он вас не осудит.


Ведь перед очищающим огнем


Предстанут не подобия, а люди.


Такие вот: с грехами и без них,


Родившиеся раньше или позже...


И то, что Он отнимет у одних,


На блюдечке другому не положит.