# Победная канонада острова Рюген

Семен Данилюк

Невероятная история, случившаяся в Померании, в последние дни Второй мировой войны.

С. Данилюк


П О Б Е Д Н А Я К А Н О Н А Д А О С Т Р О В А Р Ю Г Е Н

( К И Н О П О В Е С Т Ь)


Жизнь - лучший романист. В основе этой невероятной вроде истории реальные события, случившиеся накануне капитуляции Германии (очерк Дм.Фоста "Русская былина", - ж-л "Родина, 5, 2006)

(примеч. - по тексту речь на немецком языке выделена жирным шрифтом).


Волны Балтики с глухим рыком лизали побережье острова Рюген, что в Передней Померании.

Чуть в глубине острова, в редком сосновом леске, две свежевырытые могилы с фанерными дощечками на обтесанных столбиках - " Рядовой Безуглов К.Т., 27.01. 23 - 06.05.45" и "Лейтенант Арцимович Г.В., 03. 10. 24 - 06.05.45". Внизу обеих дощечек приписки "Отдельная разведрота 147 СК".

Вдоль скалистого, скупо поросшего берега свободным строем удаляются тридцать бойцов. Тридцать сплоченных годами боев и рейдов по немецким тылам войсковых разведчиков. Многие с непокрытыми головами, с пилотками, заткнутыми под ремень.

Бредут почти вслепую. Прищурив глаза, впитывая жадными ноздрями солоноватый морской ветерок и одновременно стараясь уловить пряные запахи из глубины острова, - началось майское цветение садов. Май, Господи боже мой, - май! Не надо таиться в придорожных канавах, часами дожидаясь возможности перескочить через дорогу. Можно просто брести по этой самой дороге, не остерегаясь авианалета. Конец многолетнего, кровавого, вымотавшего всех труда.

То, что вымотались до предела, обнаружили именно сейчас. Прежде война казалась нескончаемой. И вдруг из-за плотного тумана проглянул берег. И это оказалось самым трудным, - дотянуть до него. При виде желанного финиша руки, ноги, головы налились свинцовой тяжестью. И усилия, еще недавно дававшиеся естественно, теперь представлялись неподъемными. Они дотянули. Но это оказалось пределом. Не было даже сил радоваться победе. Довлело одно - желание покоя и отупляющего, восхитительного безделия.

- Воздух! - выкрикнул вдруг рядовой Ипатьев. Кто-то тревожно вздрогнул, но тут же, покачав головой, продолжил движение. Могучий великан ефрейтор Будник хотел было подойти дать шутнику "леща". Но сил не было, - молча погрозил кулачищем. Остальные на незатейливую хохму вовсе не отреагировали. Накануне потеряли двух человек. Терять друзей им было не привыкать. Но эти последние, накануне мира потери воспринимались особенно болезненно.

Пора было бы устроить небольшой привал. Но командир роты капитан Артюхов брел впереди, погруженный в себя. По бедру его лениво постукивала полевая сумка. Обтрепанная. Исхлестанная дождями и вьюгами. Вытертая до белесости. С дырой в кирзе, оставшейся после попадания осколка. Трудно было представить, что этому рослому, сильному человеку едва исполнилось двадцать четыре года. Впрочем таким он был и в двадцать один, после нескольких месяцев в разведке. Разве что полощущийся на ветерке вихор посеребрило позже, уже в сорок четвертом в Белоруссии. Привычка принимать решения, отвечать за других, находить выход там, где для других его не осталось, а главное, - необходимость посылать на смерть, давно превратила ленинградского студента-второкурсника дерзкого и мечтательного Женьку Артюхова в сдержанного, знающего тяжелую цену своему слову человека, в капитана Обгони Смерть, слава о котором гремела по Федюнинской армии. Ссутуленная спина командира не давала забыть о последней потере и бойцам, будто укоряя каждого в том, что не его, а других послали на смерть. И подойти к капитану не решался никто. Даже идущий следом ординарец Сашка Беляев - вечный балагур и щеголь. Всегда в свежем подворотничке, гладко выбритый. Единственный в роте, пренебрегая уставом, носил широкий офицерский ремень и хромовые, надраенные сапоги. Вот и сейчас, во время долгого марша по пыльной дороге, ухитрился сохранить блеск на голенищах. Но главная Сашкина гордость - офицерская гимнастерка, что досталась ему после гибели взводного. Сашка говорит, что гимнастерка - память о товарище. Это правда, но не главная. Гимнастерку Сашка носит как талисман. Взводный был убит автоматной очередью, прошившей тело от живота до сердца. Теперь на месте разрывов аккуратные штопки. Сашка втайне верит в приметы и убежден, что снаряд дважды в одну воронку не падает, а, стало быть, гимнастерка мертвеца защитит от смерти живого. Меж тем сильно припекло. Сашку нагнал Петро Будник.

- Привал бы, - он намекающе отер рукавом пот и кивнул на командирскую спину.

- Хочешь схлопотать в дыню, подойди сам, - буркнул Сашка.

Будник опасливо почесал увесистый подбородок, - дураков нарываться на "хозяйский" гнев не было. - Всё переживает, - определил он. - И чё душу рвет? Не его ж вина, что на мину напоролись. Война, она и есть угадайка. Пойди определи, чего ждет в прикупе. По мне лучше бы вспоминал, скольких спас. Да здесь, почитай, едва не каждый благодаря ему выжил. - Это ты считаешь, скольких спас. А его счет с другого края - скольких спасти не получилось, - снисходительно отреагировал Сашка. - М-да! Одно слово - Обгони Смерть. Зря не назовут, - хитрый Будник, добившись, что влюбленный в командира Сашка сомлел от удовольствия, подступил к главному. - Не знаешь, случаем, чего нас по побережью гонят? - аккуратно полюбопытствовал он. Сашка самодовольно повел плечом, - а то! - Получен приказ, - разместиться где-нибудь поближе к морю и осуществлять наблюдение за береговой линией, - с важностью сообщил он. - Не понял, - Будник озадаченно тряхнул головой. - Какое к черту наблюдение, если немцев отовсюду повыбили? С часу на час капитулируют. За кем наблюдать-то? Разве что за фрицевскими бабами. Так это мы и без приказов горазды. А? Будник подтолкнул Сашку локтем: - Эх, кореш, быстрей бы дембель! Вернусь, перво-наперво по всем бабам - что вдова, что солдатка - шершнем пройдусь! Кто не спрятался, я не виноват. - А не боишься на какого-нибудь женишка с топором нарваться? - поддел Сашка. - Хо! Напугал слона дробиной, - Будник беззаботно хмыкнул. - Смету и не замечу. - Вот и я к тому: не надо бы тебе, Петро, из армии уходить. При твоем гоноре, помяни моё слово: на гражданке полгода не пройдет, как заново сядешь. - Так это когда еще, - мрачное пророчество Будника не сильно огорчило, - он и на день-то вперед редко планировал. - Пусть полгода, зато мои. Чтоб полной грудью! А там как картея ляжет. Ефрейтор от души потянулся крупным налитым телом. Сашка заметил, что командир впереди слегка повернул голову, словно прислушиваясь, и поспешно посерьезнел, - ему уж перепадало за болтливость.

Артюхов слышал перешептывания, понимал, о чем ропщут бойцы, но, оттягивая момент общения с ротой, упрямо продолжал идти вперед. Он поймал себя на том, что прикидывает, где можно укрыться в случае опасности. Поймал и изумился самому себе, - прятаться больше незачем. Но подсознание продолжало воевать.

Солдаты и впрямь вымотались. Идущий в строю Карпенко, задремав, наступил на пятку Захаренкову. Тот возмущенно повернулся: - Чего спотыкаешься, хохол? Карпенко встряхнул головой. Мечтательно зевнул во всю пасть: - Ох, мужики, щас бы подушку придавить и не просыпаться.

- И сколь проспишь? - ехидно подначил Захаренков.

- Хоть сутки, хоть двое. Лишь бы дали. - Не завирай! Двое не проспишь.

- Как это? Очень даже просплю. А то и трое подавай. Сна много не бывает!

- О брехун-то! - громко удивился Захаренков. - Всегда брехуном был. И война не исправила. - Кто брехун?! - взвился Карпенко. - За это, москаль, и ответить недолго. - Не от тебя ли, хохляндия? - задиристый Захаренков с готовностью принялся закипать. Но тут в строй вернулся Будник - Заткнулись оба, - лениво пресек он нарождающуюся ссору. - Два года, считай, всю роту достаете. Как шары бильярдные. Разгонишь по углам, глядишь, снова-здорово друг о друга стукают. Ну вот чего опять рядом третесь? Да хоть ты, Карп! Если он тебе так опостылел, какого ляда на Днепре среди бела дня полез из-под обстрела вытаскивать? Самому шансов уцелеть было с гулькин кончик, а- попер! - Так я чего полез?! - Карпенко слегка смутился. - В надежде, что увезут контру эту в госпиталь с концами. Так нет, - трех месяцев не прошло, - заявился. - А в самом деле, Захар? - Будник, прищурившись, глянул на Захаренкова. - Сам же говорил, что после госпиталя в учебку направили. Чего ж опять сюда утёк? - Так я к кому утек? К Обгони смерти, к вам. Не к этому же, - он сплюнул. - Этого бы сто лет не видел. Ничего, теперь уж недолго. Дембеля только дождаться. А там думать забуду. - А я так, наоборот, твою фотку с собой возьму, - незамедлительно отреагировал Карпенко. - В хате у образов повешу. Каждый день Бога благодарить буду, что избавил! - Так ты ж врал, что неверующий. - Избавит - уверую! Слушая перепалку заклятых друзей, спровоцированную лукавым Будником, остальные слегка приободрились, принялись перемигиваться.

Впереди зашевелились придорожные кусты, и на дорогу выбежал рядовой Фархад Мухаметшин, - один из посланных вперед квартирьеров. При виде Мухаметшина солдаты, предчувствуя конец пути, оживились. Послышался заливистый голос Ипатьева: - Глянь, мужики, Федя! Никак жильё надыбали! Не прошло и года! Вас со старшиной, паразитов, только за смертью посылать. - Как раз за смертью старшину не дозовешься, - Будник презрительно скривился. - Он от нее всю войну ополовником на кухне отбивался. Меж тем Фархад Мухаметшин, зыркнув вправо-влево, заспешил, слегка приседая на простреленную правую ногу, к капитану. Из-за этой припадающей после ранения ноги полненький рябой таджик на фоне остальных сильных, уверенных в себе разведчиков смотрелся эдаким раскормленным, всполошным воробьишкой. Впрочем, ползать подраненная нога ему не мешала. Никто другой не умел так ловко, по-гадючьи бесшумно извиваться по земле, порой в нескольких метрах от неприятеля.

- Тарища капитана! Тарища капитана! - привлекая внимание роты, Фархад издалека зазывно замахал руками, призывая всех свернуть на тропинку, с которой только что выскочил.

- И впрямь нашли! - облегченно прошелестело по рядам. - В лучшем, слушай, виде! - гортанно затараторил Мухаметшин. - Всё как капитана приказал! И на берегу! И чтоб всем разместиться. Старшина Галушкин обнаружил. Послал к вам сказать. - Должно, старый хрен, самогон учуял, - процедил Будник. - В разведку по собственным тылам, - на это он силен. Будник, не скрываясь, не уважал старшину Галушкина.

По кивку Артюхова приободрившаяся рота вслед за Мухаметшиным потянулась в кустарник.

Через несколько сот метров среди сосновых деревьев показалась высокая скошенная черепичная крыша, будто нахлобученная на белоснежный яблоневый сад. У резной металлической калитки, врезанной в массивный забор, разведчиков поджидали Галушкин и двое бойцов. - По месту, кажись, то, что надо, - доложил Артюхову старшина Галушкин, - сорокапятилетний человек с отечными мешками под глазами. - Добрый домина. В три этажа. Считай, замок. И усадьба на полгектара. - Почему не зашли? - не понял Артюхов. - Так вроде жилое, - старшина замялся. - Решил без команды, так сказать, обождать...Дабы без конфузии. Думаю, може, засада.

Будник хмыкнул:

- Тебе б, старшина, всё по каптеркам воевать. Дабы без конфузии...Разрешите, товарищ капитан?

Он приподнял приклад автомата и, дождавшись подтверждающего кивка, несколько раз с чувством пристукнул по металлу. Требовательный гул понесся вглубь сада.

- Как будто женские голоса доносились, - вроде в никуда сообщил Галушкин, вызвав невольное оживление в рядах.

- А ну, фрицевки, кончай в прятки играть! - задиристо выкрикнул Сашка Беляев. - А то мы тут как раз самые большие прятальщики по вашу душу собрались! Живо всех пересчитаем!..Может, сигану на разведку, товарищ капитан?

Двухметровый забор - не препятствие для разведчика. Тем более для ловкого, переполненного энергией Сашки. - Видать, что за войну не напрыгался, - хмыкнул Будник. - Так ему на бабу запрыгнуть не терпится. А в этом деле какая усталость, - донеслось из рядов.

В глубине сада послышались звуки шагов.

Сашка, демонстративно отогнув ухо, прислушался. Значительно приподнял палец. - Так, даю вводную: походка женская, нога легкая, тридцать шестого где-то размера. Не больше. Судя по нажиму, лет эдак не сильно за тридцать. Точно! У меня сердце- вещун.

Из-за кустов черемухи показался сухощавый, шестидесятилетний мужчина в тирольской шляпе с аккуратно подстриженными седыми усиками, отчасти прикрывающими тонкий, жилистый шрам, рассекший правую губу.

- Вот балабон, - вечно пальцем в небо, - разочарованно пробурчал Будник.

Подойдя к калитке, мужчина оглядел несколько десятков вооруженных людей. Стараясь не выказать страха, он с достоинством снял шляпу, слегка поклонился стоящему впереди прочих Галушкину и выжидательно замер.

- Передрейфил фриц! - определил Сашка. - Ништяк, дедок! Мы, в отличие от ваших, со стариками не воюем.

Артюхов, укрытый за широкой спиной Будника, заметил, как при Сашкином пассаже во взгляде старика, деланно приветливом, мелькнул гнев человека, непривычного к панибратству. Вполне может оказаться каким-нибудь переодетым гитлеровцем. Много их - полковников да генералов - сейчас под бабские юбки попрятались.

- Шпрехен зи руссиш? - выйдя вперед, коротко бросил Артюхов.

При виде офицера старик приободрился. По лицу его пробежало подобие улыбки.

- Шпрехен, шпрехен. Похоже, вы меня приняли за офицера вермахта, - на чистом русском языке ответил он.

- А кто же вы? - от неожиданности вырвалось у Артюхова. Старик приосанился.

- Позвольте представиться. Сергей Дмитриевич Горевой. Капитан второго ранга российского флота, - старик коротко, по-гвардейски кивнул.

- Советского флота? - неуверенно подправил Артюхов. - Никак нет. Именно российского, - уточнил Горевой. - Списан с корабля по ранению. После большевистского переворота эмигрировал в Померанию.

- А мы тебя и здесь достали! - без задержки отреагировал Сашка. Уловив неодобрительный взгляд капитана, буркнул. - Переворот ему, видишь ли, контре! Это он о нашем-то Великом Октябре!

- Кто, кроме вас, есть в особняке? - спросил Артюхов. Заметил колебание хозяина и, дабы пресечь пререкательства, отчеканил. - Мы ищем место для размещения. Ваш дом кажется для этих целей подходящим. Надеюсь, возражений нет?

Тон недвусмысленно говорил, - возражений быть не должно. Старик, однако, упрямо пожевал губы.

- Боюсь, этот дом вам не подойдет. Видите ли, господин капитан, здесь пансионат для дам.

Оживление среди стоящих вольно солдат сделалось нешуточным. Старик обеспокоенно повел головой.

- Это совсем не то, что вы подумали, - поспешил он исправиться. - Прошу господина офицера пройти внутрь. Я бы хотел, чтоб вы переговорили с директором пансионата. А нижние чины могут пока передохнуть в задней части сада, возле каретного сарая.

Артюхов, не скрываясь, с неприязненным прищуром оглядывал царского офицера. Горевой, уловив колебание, искательно дотронулся до его рукава:

- Господин капитан! Антр ну! Уверяю вас, это действительно очень необычная, требующая деликатности ситуация. Особой, доверительной интонацией он словно поверх солдатских голов обращался к человеку одного с ним сословия.

- Я уж и забыл, когда у меня были обычные ситуации, - процедил Артюхов.

Восприняв это как согласие, Горевой отодвинулся, приглашая капитана войти и тем же движением отсекая его от остальных. Артюхов всё с тем же неприязненным выражением на лице прошел внутрь. Следом, бесцеремонно отодвинув прикладом упирающегося старика, двинулся Сашка, - охранять спину командира было его святой обязанностью, которую он никогда и никому в роте не уступал.

Артюхов шел вдоль благоухающего сада, мимо аккуратных, подбитых округлым булыжником цветочных клумб по усыпанной белыми лепестками гравийной дорожке и с наслаждением вдыхал густой, настоянный на яблоневом цвету воздух. За поворотом им открылся мрачный трехэтажный особняк, стилизованный под средневековый замок, с бойницами в башенках и узкими зарешеченными окошками по периметру. Артюхов озадаченно присвистнул.

- А, тоже обратили внимание! - заметил Горевой. - Вот так-то прежде строили. Крепость. Говорят, огонь корпусной артиллерии может выдержать.

- Предлагаете проверить? - Артюхов глянул с притворной грозностью. Горевой, искавший расположения советского офицера, деланно хихикнул. - Уверен, что традиции русской армии остались неизменны и с женщинами вы действительно не воюете, - с важностью изрек он. - Позвольте-с я вас обгоню. Приготовлю директора пансионата к визиту. Горевой боком протиснулся мимо Артюхова и пружинистым, не по возрасту шагом заспешил к парадному крыльцу.

- Мутный дедок, - засомневался Сашка.

Артюхов заметил за портьерой одного из окон женское личико, сморщенное, будто сушеная груша, но с живыми, поблескивающими от любопытства глазками. Волосы у старушки были уложены какими-то буклями, какие Артюхову доводилось видеть разве что в театрах на костюмных пьесах.

Заметил подглядывающую старуху и Сашка.

- Может, приют для престарелых, - расстроился он.

Сашка вообще легко переходил от надежды к унынию. Но еще легче от уныния к надежде.

- Не, непременно молодухи есть, - успокоил он себя. - У меня сердце - вещун.

Двустворчатая дубовая дверь распахнулась от резкого толчка изнутри. На пороге возник успевший обернуться Горевой:

- Вас ждут. Пожалуйте прямо. Зал приема гостей сразу за прихожей.

Он отодвинулся, пропуская гостей. Артюхов вошел в затемнённую прихожую, на стенах которой угадывались картины в тяжелых золоченых рамах. - Светомаскировка. Не успели расшторить, - коротко пояснил Горевой. - Зато зал уже приведен в порядок. Обогнав капитана, он откинул перед ним плотную, плюшевую портьеру, разделявшую комнаты. В глаза им брызнул яркий свет. После мрачной прихожей полукруглая, застекленная зала оказалась залита теплым солнцем.

Артюхов с усилием размежил заслезившиеся глаза.

При его появлении из глубоких кожаных кресел поднялись две пожилые женщины, в одной из которых легко узнавалась та , что подглядывала из окна. Выражение любопытства и теперь не сошло с ее шустрых, беспокойных черт. Взгляд постреливал лукавством так, словно она все еще ощущала себя семнадцатилетней гимназисткой.

Но главной здесь была не она. На полметра впереди, высоко вскинув голову, застыла сухопарая дама с гладко зачесанными волосами и настороженным выражением удлиненного лица. Она, правда, пыталась изобразить добросердечность. Однако прикушенная нижняя губа свидетельствовала, что показная приветливость дается ей с трудом.

Она скользнула брезгливым взглядом по Сашке, недоуменно вскинула брови на Горевого, выражая ему неудовольствие появлением нижнего чина, и наконец соизволила обратить внимание на Артюхова.

- Баронесса Эссен, - без выражения представилась она. Выдержала выжидательную паузу, но, не уловив ответной реакции, повела рукой. - Моя компаньонка и наперсница госпожа Невельская. Что вам угодно, господин советский офицер? Говорила она по-русски с твердым прибалтийским акцентом. Быть может, от того Артюхову показалось, что слово "советский" она будто начинила ядом.

- Мне угодно разместить в этом доме своих солдат, - отчеканил он.

- Это невозможно, - безапелляционно отрубила хозяйка. Добродушия в ней хватало ненадолго. - Элиза! - подруга умоляюще потянула ее за рукав.

- Это невозможно, - упрямо повторила баронесса. - Мой дом - не казарма.

- (по-немецки) Элиза! Что ты творишь? Ведь обещалась! Они же оккупанты. - отчаянно выкрикнула Невельская. В самом деле, если своей язвительностью баронесса намеревалась вывести оккупанта из себя, то она своего добилась. - Вот у него, - указывая на Сашку, процедил Артюхов, - тоже дом не был казармой. Однако ваши пришли без спросу и заняли. А, уходя, сожгли весь поселок забавы ради, так что мать его после эвакуации в землянке ютится. Ишь ты, - невозможно! - голос Артюхова клокотнул. - Небось, в сорок первом казалось невозможным нас здесь увидеть. Ан - сподобились! Как там у вашего бога? - он ткнул в золотистую, свиной кожи библию на ломберном столе. - Азм воздастся? Вот и воздалось! Он снял пропыленную полевую сумку и демонстративно шлепнул ее поверх библии, - будто тузом припечатал. Зыркнул через плечо: - Сашка, погляди что где по комнатам и распредели людей!

- Айн момент! - с радостью отозвался ординарец. Высокомерие хозяйки заметно задело и его.

- Минуту, господа! - поспешно вмешался Горевой. - Всего лишь минуту! Присядьте же, господин капитан. Много ли вам будет стоить минута?

Он отодвинул для Артюхова свободное кресло и стремительно подошел к баронессе, зашептал. С другой стороны ее теребила за рукав Невельская.

Артюхов меж тем погрузился в мягкую, податливую кожу и с любопытством огляделся. В простенках меж окон стояли разлапистые, в тон креслам стулья, над которыми к стенам были прикреплены раскрытые веера из японского шелка и слоновой кости. С потолка угрожающе нависала огромная люстра, совершенно запыленная. Зато подсвечники на столе и на всех подоконниках сияли надраенной бронзой. Судя по обгоревшим свечам, пользовались ими, в отличие от люстры, регулярно.

То ли оттого, что дорогая кожа на стульях и креслах оказалась изрядно потертой, то ли из-за пыли на люстре и плюшевых портьерах, зала производила впечатление неухоженности.

Меж тем Горевой и Невельская продолжали что-то втолковывать хмурящейся хозяйке. Легко угадывалось, что необходимость действовать против воли угнетала ее гордыню. Наконец общими усилиями они добились от баронессы неохотного, через силу кивка.

- Вот и слава Богу, - Горевой обрадованно обернулся к Артюхову. - Позвольте еще раз представить, господин капитан. Видимо, вы не расслышали. Перед вами, - он торжественно указал на баронессу, - свояченица адмирала Эссена.

Он сделал паузу, давая возможность советскому офицеру наконец сообразить, о ком идет речь, и проникнуться осознанием величия фамилии, с которой волею случая довелось ему столкнуться.

К сильному его разочарованию, гость сохранял прежний безучастный вид.

Растерявшийся Горевой переглянулся с баронессой. Та ответила презрительным взглядом.

- Простите, господин капитан, - недоверчиво произнес Горевой. - Вам что, в самом деле ничего не говорит фамилия адмирала Эссена? Артюхов смолчал, скрывая смущение. Что-то вспоминалось в связи с Порт-Артуром, Крондштатом. Что-то реакционное. Но припоминалось смутно. - Кажется, был командующим Балтфлотом перед революцией, - с усилием припомнил он.

- Кажется? - обескураженно переспросил Горевой. - Или в советских школах не изучается история Первой мировой войны?

- А чего ее особенно изучать? - бесцеремонно вмешался Сашка. - Империалистическая бойня за передел рынков.

- Это что же? Всё, что вы о нас знаете? - поразился Горевой. - А жертвы? Подвиги беспримерные? На этой, как вы выражаетесь, бойне погибли миллионы русских людей. Таких же, как мы с вами.

- Конечно, погибли, когда бездарное командование. Знаем-знаем! У меня по истории твердая четверка была, - самодовольно объявил Сашка. - То Великий князь - стратег задрипанный, командовать полез, то сам царь. Тоже квелый попался. А жена-немка с Распутиным за него правили. И Эссены всякие при них. Хорошо еще, что революцию вовремя сделали. А то бы всю Россию под немцев отдали.

Услышанное произвело на присутствующих парализующее действие. Даже дружелюбная Невельская принялась озадаченно тереть виски. Баронесса же, утратив обычное высокомерие, совершенно потрясенная, на ощупь опустилась в кресло.

- Майн гот! Они нас просто вычеркнули, - выдохнула она. Но самое сильное впечатление Сашкин исторический экскурс произвел на Горевого. На побагровевшем лице затикал нерв у правого глаза. Не снизойдя до дерзкого солдатика, он, играя желваками, шагнул к капитану.

Баронесса вовремя заметила его состояние.

- Сергей Дмитриевич! - обеспокоенно окликнула она. Но Горевой, кажется, вовсе не заметил окрика. - Выходит, это мы немцам Россию сдали? - булькающим голосом просипел он. - Может, это мы каторжный мир в Бресте подписали?! Да мы до конца стояли!..- он нервно отер выступившие на губах пузырьки. - А вот это видели?

Горевой рывком вздернул рубаху, обнажив обожженный, пергаментный бок. - Я, обороняя Кронштадт, на "Святителе Николае" горел!

Невельская проворно подошла к Горевому, приобняла, забормотала:

- Полно вам, Сергей Дмитриевич! (далее по-немецки) Не мечите бисер перед свиньями. У них же просто каша в голове. Ну ладно Лиза, но вы-то хоть не забывайте, что они победители, и мы от них зависим.

Горевой, будто очнувшись, успокаивающе похлопал ее по ладони. Поглядел на сделавшегося угрюмым капитана:

- Виноват, контузия!

- Бывает, - неловко произнес Артюхов. - Только если вы такой патриот, чего ж родину бросили? Аж до Померании драпанули! Кстати, что ж теперь-то засиделись? Не успели удрать дальше на Запад? Или дошло, наконец, что Советский Союз - это навсегда?

- Не дай Бог, если навсегда! - выдавила баронесса. Глаза Артюхова сузились: - Здорово вы, похоже, советскую власть не любите. - Элиза! - бессильно вскрикнула Невельская. Но баронесса уже не владела собой. - А за что ее любить, вашу власть? - она вскинула голову. - Всё лучшее, что веками накапливала нация, цвет и надежду ее, - вырезали или выдавили. И что осталось? Власть быдла! Она, не скрываясь, оглядела насупившегося Сашку. - Никогда не смирилась и не смирюсь! - отчеканила баронесса.

- Оно и видно, - процедил Артюхов. - Только не немецкой баронессе о России разглагольствовать. Патриоты они! Чуть беда и - к своим, под крылышко. С фашистами, похоже, куда легче спелись. Они-то для вас не быдло. И замок оставили, и денежек на собственный пансионат отвалили. Должно быть, из-за замка и не уехали? Жалко добра стало? Лицо баронессы исказилось. Горевой бросился поддержать ее. Но она гордо отстранилась. - Словом, так, господа хорошие! - Артюхов поднялся, сдернул полевую сумку. Оставив на лощеной библии пыльный след. - Насчет сотрудничества - это вам с другими придется объясняться. Я же реквизирую особняк для нужд армии. Он повернулся, собираясь выйти. И - едва не сбил подвернувшуюся Невельскую. Благодушное ее личико от гнева покрылось пигментными пятнами.

- Постыдитесь, молодой человек! - выкрикнула она. - Кому вы это говорите? Элиза - коренная петербуржка, из старинного прибалтийского рода. А Сергей Дмитриевич, если угодно знать, добровольно от нансеновских документов отказался, а значит, и от пособия. В проголодь жил, а сохранил императорский паспорт в надежде вернуться на Родину. Что же касается подачек! Баронессу едва в гестапо не забрали за протесты против насаждавшейся юдофобии. Да и в конце войны спасло лишь, что на свои средства содержит пансионат для девочек-сирот. На свои, понимаете?!

- Чьих сирот? Небось, фашистского офицерья? - брякнул Артюхов, всё еще в запале.

- И офицеров тоже! - в тон ему подтвердила баронесса. - Сироты, они потому и сироты, что без родителей остались. Она указала на одно из окон. - Извольте сами полюбопытствовать!

Артюхов неохотно кивнул Сашке. С презрительной миной тот прошел к указанному месту, отдернул штору. Всмотрелся. Лицо его исказилось.

- Мать честная! Товарищ капитан! - он приглашающе отодвинулся.

Артюхов подошел, выглянул наружу.

Внизу, на аккуратной зеленой полянке, меж цветущими белоснежными яблонями, были густо натянуты бельевые веревки. Вдоль них, перебирая руками, передвигались в разные стороны полтора десятка худеньких девочек в одинаковых серых платьицах и белых фартучках, с чёрными повязками на глазах. Проходя мимо друг друга, они старались дотронуться одна до другой и, если удавалось, выкрикивали радостно( по-немецки): Загасила! Загасила! Увлеченные игрой, они весело перекрикивались меж собой. Подле резвящихся девочек прохаживались две женщины-смотрительницы - в строгих длинных платьях из синей ткани. - В салочки играют, - пробормотал Сашка. - Только почему-то все водящие.

В этот момент одна из девочек, заигравшись, неловко сбила повязку с лица подруги. Подоспевшая смотрительница подняла повязку и, надевая, приподняла детское личико за подбородок. Артюхов разглядел вскинутые к небу пустые глазницы. По коже его пробежал мороз.

Сашка ткнул пальцем в угол полянки, где на витой скамейке, в такой же одежде и с такой же черной повязкой на глазах сидела четырехлетняя белокурая малышка. С безучастным выражением лица она гладила ладошкой устроившегося на коленях карликового пуделя.

Артюхов почувствовал спазм в горле. Пытаясь не выдать чувств, он ухватил ладонью собственное лицо и принялся яростно растирать.

- Что это? - не оборачиваясь, выдавил он. - Сами изволите видеть, - сзади подошел Горевой.- Слепые девочки. Жертвы бомбардировок...Английских бомбардировок, - поспешил уточнить он. - Рюген, видите ли, - особый остров. Здесь ведь заводы. Фау делали. Так что перепахан изрядно. Нас-то почти не коснулось. А вот в срединной части ...После первых бомбежек ездили, смотрели, чем помочь. Сначала одну выжившую подобрали, другую. А потом уж по острову прокатилось, и - отовсюду повезли. Не отказывать же! Учим их. Стараемся как-то приспособить к жизни. Ведь, считай, все сироты. - Возраст? - скупо уточнил Артюхов.

- От четырех, - Невельская показала на девочку на скамейке, - до...- она сделала едва уловимую паузу, - тринадцати лет. Так что вряд ли солдатам будет удобно в таком обществе. Тем более и с продуктами у нас теперь, сами понимаете... Урезаем всё, что возможно.

- Потому и не уехали, - догадался Артюхов.

Баронесса высокомерно смолчала. Гордо усмехнулся Горевой. Лишь Невельская подтверждающе закивала:

- Как же тут уедешь? Властям-то теперь до них ли? Вот передадим с рук на руки, а тогда уж, если Бог поможет... Так, Лиза?

Баронесса фыркнула:

- Надеюсь, с детьми-калеками ваша благословенная власть все-таки не воюет? Артюхов, понявший цену поступка, почувствовал смятение.

Они всё понимали. Беглецы, ярые, непримиримые, даже не умеющие скрыть своей ненависти к советской власти, они не могли не знать, что ждет их. И все-таки остались. Это был их выбор. - Так как же, господин капитан? - Горевой потрепал Артюхова за рукав. - Ведь все свободные комнаты отданы девочкам. Может быть, все-таки где-нибудь по соседству?...Тут в пяти километрах есть очень приличный...

- Нет, - отрезал Артюхов. - У меня приказ разместиться вблизи побережья. Да и не гнать вам нас надо, а зазывать. Следом двигаются войска. Думаю, как квартиранты мы для вас безопасней прочих. Все-таки ваши такую у нас в Союзе глубокую борозду оставили, что теперь наши дорвались и в запале не разбирают... Так что прикиньте, где все-таки сможете нас разместить, чтоб не тревожить?..

Он показал вниз на поляну.

Невельская вопросительно скосилась на подругу. Та кивнула. - Вам, само собой, освободим комнату в доме, - сориентировалась Невельская. - А для нижних чинов - сзади усадьбы есть каретный ряд и людская с сеновалом. - Нет-нет. Всё очень пристойно. И места на всех достанет, - Горевой заметил, как при слове "людская" поморщился Артюхов. - Там прислуга прежде жила. - Что, разбежались со страху? - предположил Артюхов.

- Нечем стало платить, - брякнул Горевой, вызвав гневный взгляд баронессы. Вообще, похоже, бедному управляющему крепко доставалось от строптивой хозяйки.

- Матрасов в избытке, а вот простыней, боюсь, не хватит, - расстроилась Невельская. На слово "простынь" Сашка отреагировал нервным смешком.

- Думаю, без простыней мои разведчики выживут, - по лицу Артюхова впервые проскользнуло подобие улыбки. - Этого нельзя, - баронесса позвонила в колокольчик. Вошла дебелая, сорока пяти лет, женщина в передничке.

- Глаша, голубушка! - обратилась к ней баронесса. - Посмотри, что мы можем найти из простыней для солдат.

Служанка неохотно кивнула, собираясь выйти. Артюхов остановил ее. - Из репатриированных? - полюбопытствовал он. К удивлению его, служанка молча прошла мимо. - Не обижайтесь. Глаша у нас человек угрюмый, но верный, - вступилась баронесса. - Она из тамбовских крестьян, из имения покойного мужа. У меня в услужении с пятнадцатого года.

- Ишь ты, - в услужении! - Сашка, плотоядно поглядывавший на сдобную горничную, перегородил ей дорогу. Браво приосанился. - И охота на чужбине на барыню гнуться? Осталась бы на Родине, сейчас бы сама себе хозяйкой была.

Нахмурившаяся Глаша поджала губы и, не ответив, вышла. - Тоже не любит, - процедил сквозь зубы уязвленный Сашка. - Под себя воспитали!

- Ладно, - прервал неприятный разговор Артюхов. - Пойду, гляну, как там мои размещаются.

Горевой напоминающе подкашлянул. Баронесса, недовольная подсказкой, уничижительно свела брови.

- Сударь, - остановила она Артюхова. - Обычно мы едим с воспитанницами. Но сегодня для нас накроют отдельно, в гостиной. И поскольку нам придется привыкать друг к другу, приглашаю вас к обеду, господин?... Я не разбираюсь в этих ваших звездочках.

- Капитан, - услужливо подсказал Горевой.

- Вообще-то меня Женя зовут, - представился Артюхов.


Старшина Галушкин, которому приказали получить постельное белье, плутая, вышел в сад за особняком. На скамейке спиной к нему недвижно сидела белокурая девочка, видимо, о чем-то задумавшаяся. Сердце Галушкина, исстрадавшегося по детям и внукам, наполнилось теплом. - Хенде хох! - подкравшись сзади, шутливо гаркнул он. Девочка испуганно подскочила, вскинула ручонки и вдруг выставила их перед собой и, неуверенно переступая ножками, побежала по аллее. Через несколько метров споткнулась и растянулась на поляне. Проклиная себя за неуместную шутку, Галушкин подбежал к девочке, поднял. - Да ты чё, дуреха, - как можно ласковее проговорил он. - Пошутил я нескладно, бывает. И только тут увидел плотную темную повязку на глазах. Ком подступил к его горлу. При звуках незнакомой речи девочка в страхе забилась в его руках. Галушкин прижал ее к себе, шершавой ладонью огладил головку: - Ну, ну, не бойся, дочка. Не обижу, - с ребенком на руках уселся он на скамейку. Принялся отряхивать ее оцарапанные коленки. - Ах ты, щегол подраненный. Как зовут-то? Я есть дядя Галушкин.

- Голюшкин! - непонимающе повторила девочка. Уловив заботливый тон, она слегка успокоилась.

- Ну да. Фамилие такое, - обрадовался обретенному взаимопониманию старшина. - Зовут дядя Федор. Федя в смысле. А ты? Ну, это... их намэ.

- Роза, - ответила девочка. - Ишь ты, навроде цветка, - Галушкин умилился. Наморщил лоб, соображая, о чем бы спросить.

- Родители-то живы? Это... фазер, мутер?

Девочка вдруг заплакала.

- Какие еще мутеры? - послышалось сзади. С охапкой белья с черного хода вышла Глаша. - Перемерли ихние мутеры.

Галушкин неохотно ссадил девочку с колен, поднялся. - Вот ведь какое время! - заискивающе произнес он. - Такую кроху не пожалело. Да, горе, оно всем горе: что правым, что виноватым. А ты, вроде, наша, русская? - Русская, - грубовато подтвердила Глаша. - Но не ваша... Держи! Всё, что нашли на вашу ораву. Не церемонясь, она сбросила белье на мужские руки. Галушкин уловил забытый запах стираных простыней:

- Чего это? Нам?

Недоверчиво зарылся щетинистым лицом в простыни.

- Мать честная, - умилился он. - И впрямь, похоже, войне конец.

В гостиную на втором этаже Артюхов вошел с опозданием в несколько минут, когда остальные уже сидели за накрытым столом. Баронесса не преминула с укором скользнуть глазами по циферблату массивных напольных часов.

Неудовольствие ее было впрочем больше показное, - уж больно ладно скроенным выглядел молодой офицер в пригнанном кителе с орденской колодкой и тремя нашивками за ранения.

Заметное впечатление произвел он и на Невельскую. Незаметно для себя она принялась оправлять седоватые букли. Горевой же, не отрываясь, прилип взглядом к орденской планке. Даже Глаша, застывшая у сервировочного столика, забывшись, приоткрыла рот от любопытства. Оказавшись в перекрестье внимания, Артюхов невольно зарделся.

Похрумкивая сапогами по паркету, он поспешно прошел к свободному месту, оглядел стол перед собой. Справа и слева от тарелки лежало по три серебряных, разной формы ножа и вилки. Обращаться с ножом и вилкой Женя умел. Но только с одним ножом и одной вилкой, - в питерских ресторанах и один-то нож не каждый раз подавали. Поэтому разобраться, какие из приборов предназначены для закусок, а какие для рыбы или мяса, выглядело для него делом безнадежным. В некотором замешательстве он поднял голову и успел перехватить нацеленные взгляды, - оказывается, ему уготовили испытание.

Смущение разом ушло, - лицо гостя, дотоле опечатанное суровостью, сделалось вдруг по-мальчишески лукавым. А затем, к всеобщему изумлению, Артюхов расхохотался.

Это был беззаботный смех человека, очень сильного и оттого не боящегося выглядеть смешным.

Заразительный смех, как ливень в засуху, разом смыл напряжение за столом. Горевой, довольный, что не ошибся в незнакомом человеке, охотно засмеялся следом. Мелко, смущенно прикрывая рот, захихикала Невельская. Лишь баронесса удержалась, но лучики, задрожавшие у глаз, выдали и ее.

Артюхов сгреб наугад лишние приборы, отложил в сторону:

- К чему пачкать? Вполне обойдусь и одним ножом.

- И то верно, офицерам на войне не до изысков, - поддержал Горевой. Из солидарности с Артюховым он отложил и собственные лишние приборы. - Тем паче не до разносолов.

Он кивнул на скупо уставленный сервировочный столик. - С продуктами совсем плохо стало, - пожаловалась Невельская. - Сергей Дмитриевич едва не каждый день ездит по поставщикам. Но чем дальше, тем хуже.

- Никто на марки не отпускает. Только по бартеру, - Горевой скривился. - В смысле баш на баш.

Он взвесил отложенное столовое серебро в воздухе:

- Как раз дня на два.

Скосившись на пасмурневшую баронессу, отложил приборы, - похоже, всякое напоминание о нужде для этой гордячки было невыносимо. - Да разве только в деньгах дело? - поспешил Горевой исправиться. - К примеру, обувь у девочек поистрепалась. И где прикажете доставать? Так представьте, по вечерам беру дратву, суровую нитку и - пошло. Так, глядишь, и специальность башмачника освою. Будет на кусок хлеба в старости. Он, единственный, засмеялся. Потянулся к графину:

- Ну-с, по-офицерски, водочку? Артюхов согласно кивнул.

По знаку баронессы, Глаша налила ей и Невельской вина. После чего принялась раскладывать незатейливый салат.

- Глаша у нас искусница, - похвасталась Невельская. - Иной раз вроде и не из чего, а глядишь, - стол накрыт. Ей хоть кашу из топора поручи сделать - сделает.

От похвалы полнолицая Глаша зарделась.

- Вот и слава Богу. Значит, мои солдаты тоже с голоду не перемрут, - невинно произнес Артюхов. Хозяева встревоженно встрепенулись, принялись переглядываться, - похоже, мысль о необходимости кормить незваных постояльцев не давала им покоя.

- Шутка! - поспешил исправиться Артюхов. - У нас свое довольствие. Еще и Глаше поможем. Во всяком случае топор для каши всегда найдем.

Обрадованный Горевой поспешил приподнять рюмку:

- Тогда за добрососедство прежней и нынешней России?

Выпили. Мужчины, как положено офицерам, залпом, женщины пригубили.

- Откуда вы сами, Женя? - придвигая тарелку, полюбопытствовала Невельская.

- Из Ленинграда, - ответил Артюхов. Ответ этот вызвал неожиданное оживление.

- Выходит, здесь все петербуржцы, - с легкой улыбкой пояснила баронесса.

- Я сначала подумал, вы немка, - повинился Артюхов. - Раз Эссен.

Баронесса промокнула рот салфеткой.

- Что ж что Эссен? Великий род, занесенный в Готский альманах. Между прочим, мой муж, как и множество его предков, погиб, сражаясь за Россию. Кстати, в ту самую мировую войну, которую вы отчего-то не признаете, - не сдержалась она от язвительности. - Они с Сергеем Дмитриевичем на одном корабле служили. Вместе и тонули, подбитые немецким линкором. Только Сергею Дмитриевичу удалось спастись.

Горевой сгорбился. - Да, повезло, - подтвердил он. - Меня взрывной волной в воду швырнуло. Ну, и поплыл себе. Как говорится, не приходя в сознание. Я ведь из первых пловцов на Балтфлоте был. Призы на дальность брал. Как-то по майской воде на пари пять километров отмахал. И ничего - вылез, обтерся, водочки внутрь и - опять вперед за орденами. Если б его хоть вместе со мной выбросило. Пусть раненым каким угодно. Видит Бог, вытащил бы, - он заискивающе глянул на хозяйку. Похоже, безвинную эту вину нес годами. - А так, кроме меня, еще всего восемь человек подобрали. А остальные- как один! Это с эсминца-то! Вновь потянулся к графину:

- Эх, были когда-то и мы рысаками! Выпьем в память погибших. Не дожидаясь остальных, опрокинул рюмку.

-- Где мужчины, там непременно о войне, - Невельскую занимало совсем иное. - Будет уже. После стольких лет довелось встретить петербуржца. Может, еще и соседи? У моих родителей квартира была на Васильевском острове. Малюсенькая, правда, пятикомнатная. Но сейчас издалека она видится мне такой милой. А вы где живете?

- У меня квартирка, конечно, покруче вашей - на двадцать шесть комнат, - Артюхов сдержал улыбку. - Правда, и соседей соответственно - пятнадцать семей. Коммуналка называется. Доводилось слышать?

Хозяева озадаченно переглянулись.

- Расскажите нам про нынешний Петербург! Что там? - взмолилась Невельская. - Что сейчас, не знаю. Я не был в Ленинграде с начала войны, - Артюхов нахмурился. - Пишут, что город сильно разрушен. Хотя центр: Исаакий, Невский, Фонтанка, - говорят, сохранен.

- И на том слава Богу! - баронесса перекрестилась.

Невельская, стремясь развеять меланхолическое настроение, установившееся за столом, притворно всплеснула ручками. - Фонтанка! Невский! Господи! Слова-то какие! Элиза! А помнишь Павлика?..Господи! Ну, того юнкера, что прямо посреди Фонтанки застрелиться грозил, если замуж за него не пойду? И ничего! Не пошла. - Не жалко было? - подначил Артюхов. - Жалко было, что соврал и не застрелился! - Невельская беззаботно рассмеялась. - Слава роковой женщины по всему Смольному бы пошла.

- Этой славы у тебя и без того хватало, - баронесса показала Глаше на опустевший бокал. - В самом деле, - Невельская расхохоталась. - Я ведь, знаете ли, приметная была. Зимой, в белой шубке, в сапожках на каблучке. Шлейф из поклонников. Ух! Помнишь, Элиза, ты еще пеняла мне за легкомыслие?

- Да, огонь, - подтвердила баронесса.

- Тогда казалось, что так будет всегда, - Невельская погрустнела. - А нынче одно легкомыслие и осталось.

Но природная веселость не давала Невельской надолго впасть в уныние. - А у вас, Женя, тоже, поди, первые увлечения связаны с Петербургом? Небось, многим головки такой красавчик вскружил. Наверняка какая-нибудь зазноба осталась? Ну, как на духу. Она задорно подмигнула остальным.

- Невеста, - неохотно кивнул Артюхов. - На Гороховой после вступительных в институт случайно увидел, подошел. Потом, помню, всю ночь прогуляли.

-Теперь уж недолго ей ждать! - Невельская потерла ладошки. - Вот вернетесь, и, как на Руси говорили, честным пирком да за свадебку. Она наконец обратила внимание на помрачневшее лицо гостя. Неуверенно закончила. - Ведь ждет?

- Не знаю, - Артюхов повел плечом. - Наверняка ждет, - баронесса приподняла бокал. - А в моей судьбе, знаете, Гороховая тоже знаковая улица. Да! Именно там на одном из балов ко мне подошли два морских офицера. Оба претендовали на танец. Не сразу выбрала. А выяснилось - выбрала судьбу. Припоминаете, Сергей Дмитриевич? -разогретая вином, неожиданно подмигнула. - Вот только выветрилось, где этот бал был? Кажется, какое-то страховое общество? Подводит память. Зарастает лопухами. - И впрямь подводит, - буркнул Горевой. - Здание ныне знаменитое. Большевики там ЧК разместили. Сейчас, должно быть, то же самое? - Теперь это называется НКВД, - неохотно уточнил Артюхов.

Оживление спало. Словно зловещая тень просквозила над столом. Баронесса пасмурнела.

- Всё отняли, сволочи, - процедила она. - Имение, особняк, фабрику. Всё потеряла.

- Элиза, - Невельская тихонько указала на гостя. Артюхов сидел, укрыв лицо в ладони. - А Вы, Женя? - спохватилась баронесса. - Тоже, должно быть, многое в эту войну потеряли?

- Тоже, - через силу подтвердил Артюхов. Он отвел руки от закаменевшего лица. - Родители и сестренка у меня в блокаду умерли.

- Господи, Господи! Неужели никого не осталось? - голос Невельской задрожал от слез. - Но вот сами же говорите, - невеста. Вернетесь к ней. Как-то наладится. - Да не к кому возвращаться! - вырвалось у Артюхова. - Она перед самой войной к матери в Белоруссию уехала. Попала в оккупацию. Потом в Германию угнали. Следы затерялись.

- Так что, как видите, господа, разные мы с вами потери считаем, - мертвым голосом закончил он. За столом установилось сконфуженное молчание.

- Дай Бог, сыщется, - выдавила из себя Эссен. - И извините, что невольно растревожила. Но признавать вину она не привыкла. Взгляд задиристо заблестел. -Но, раз уж коснулись, - отчего умерли ваши близкие?

- А вы не знаете, отчего в блокадном Ленинграде умирали? - в висках Артюхова запульсировало. С ненавистью оглядел стол. - От голода, видите ли. Там сотнями тысяч погибали. Погибали, а город фашистам не отдали!

- А могли отдать? - невинно уточнила баронесса.

- Кто?

- Петербуржцы. Родители ваши, сестренка. Их кто-то спросил? Выбор у них был? Могли они собраться на Сенатской площади и сказать: мол, не хотим умирать. Или выпустите нас, или сдайте город.

- Да кто б такое сказал?! - вспылил Артюхов.

- А сказал бы кто, что было? - упорствовала баронесса.

Артюхов отвел глаза, - и так ясно, что было бы.

-- То-то и оно, - мягко констатировала баронесса. - Умирать - дело военных. А когда детей да стариков тысячами умерщвляют, а после объявляют это героической обороной, то не героизм это. А власть каннибальская, человеконенавистническая!

Артюхов отер вспотевшие виски, - сколько раз в мыслях представлял себе умирающих, бесполезно зовущих его на помощь близких. И всякий раз объяснял себе происшедшее жестокой целесообразностью, гоня мысль, что лютая смерть их есть следствие ротозейства и безразличия властей. И вот теперь ему в лоб говорят о том, о чем он даже думать себе не позволял. И говорят враги! Оставить за ними последнее слово он не мог. - Не вам о рабоче-крестьянской власти судить! - выдохнул он. - И о жертвах - не вам! Мы за нее эту войну вытянули. На жилах, а вытянули. Горевой неохотно оторвался от созерцания рюмки.

- Полно вам, капитан! - умиротворяюще протянул он. - За Россию вы сражались. Как и мы до вас. А уж каким режимом она сегодня болеет, - то второе. Она, голубушка, чего только не перенесла: татар, самозванцев. Дай Бог, и нынешнее лихолетье перетерпит. Иначе- для чего всё было?

- Вы вот давеча Глашу пожалели, что на Родине не осталась, - не удержалась баронесса. - Так нам удалось прознать: все Глашины родичи были раскулачены и, кажется, сгнили в Сибири. А они крестьяне вековечные. Это я насчет рабоче-крестьянской власти. Боясь потерять контроль над собой, Артюхов до боли прикусил нижнюю губу, резко поднялся, бросил салфетку на скатерть. - Благодарю за угощение! Пойду проверю, как там бойцы. - Дрыхнут без просыпу, - сообщил Горевой, шутливостью тона пытаясь сгладить тяжелую сцену. - Я был там перед обедом. - Тем более и мне пора отдохнуть. Мы, видите ли, еще вчера в бою были. В дверях Артюхов обернулся. - Я не могу обратить вас в нашу веру. Но сюда еще наверняка придут...другие службы. И я бы вам посоветовал впредь взвешивать, с кем и о чем можно говорить. За сим - честь имею!

Он вышел, оставив хозяев в тягостном настроении.

- Ведь хороший, чистый мальчик, - прощебетала Невельская. - А общаемся будто через трещину в стекле. И видит, да не слышит. - Это не трещина. Это разлом, - с обычной своей категоричностью рубанула баронесса.

Сколь сладостен победный сон! Никакого сравнения с обрывистым, клочковатым пересыпом между боями и рейдами. Артюхов провалился в него, едва рухнув на перину. И в полном одиночестве парил в томительной невесомости, недоступный земному притяжению, задаваясь единственным вопросом: как же он раньше не пробовал взлететь? Ведь это так просто. Легким сокращением мышц он вытянулся в струнку, взмыл и выписал "бочку" - ничуть не хуже, чем "ястребки" в воздушном бою. Затем "рыбкой" пропорол влажное облачко и... едва увернулся от парящей девушки с длиннющими волосами, распущенными над ней, будто огромное смоляное крыло. -Маша! - потрясенный Артюхов на полном ходу затормозил, едва не сорвавшись в штопор. Девушка, зависнув в воздухе, выжидательно улыбалась. - Машенька! - не веря себе, он приблизился к ней. - Так ты все-таки жива? Я знал, что жива. Скажи лишь, где ты? Хоть намекни. Маша игриво подманила его пальчиком. Но в это время сверху послышался жуткий вой серены "Юнкерса". - Воздух! - истошно закричал Артюхов, втолкнул перепуганную Машу в ближайшую тучку, развернулся, изготавливаясь к защите. И тут из облака с автоматом наперевес стремительно спикировал Сашка с его неизменным: - Товарищ капитан! - В рыло рюхну! - сквозь сон пробормотал Артюхов. - Просыпайтесь, товарищ капитан! - Сашка не отступался, продолжал трясти командира. - Там Полехин!

- Что? - Артюхов с полузакрытыми глазами сел на кровати.

- Командир корпуса лично приехал! - повторил Сашка, извиняющимся голосом давая понять, что, будь это кто-то хоть чуток ниже рангом, никогда бы он не позволил себе потревожить командира. Но - генерал все-таки!

- Где?

- С буржуазным элементом беседует, - подавая гимнастерку, наябедничал Сашка.


Когда через несколько минут Артюхов, застегивая на ходу воротничок, вошел в гостиную, командир 108 стрелкового корпуса генерал-лейтенант Полехин мило общался с баронессой Эссен и Невельской. Добротное, раздавшееся тело комкора провалилось в мягком кожаном кресле. Дымящаяся чашка с чаем затерялась в огромной лапище.

- Товарищ генерал! - Артюхов вздернул руку к фуражке. - Капитан!...

Мясистое, в тучных родинках лицо Полехина при виде подчиненного приобрело недовольное выражение.

- Сладкий вид! - оборвал он рапорт. - Вижу, разгулялся на хозяйских харчах. Даже караульное охранение выставить не удосужился. Не рановато ли расслабился? Иль забыл, что война еще не кончилась?

- Как же, забудешь тут, - обиделся Артюхов. - У меня только вчера двое ребят погибли.

- Не у тебя одного, во всем корпусе потери. Дорого нам этот Рюген дался, - Полехин нахмурился, догадавшись о причине недовольства подчиненного. - Что зыркаешь? Думаешь, тысячу на смерть послать легче, чем двоих?

- Полагаю, легче. Вы эту тыщу за боевую единицу держите. А у меня они считанные.

- Ишь каков! - Полехин оборотился к притихшим дамам, приглашая их оценить дерзость подчиненного и собственное, генеральское долготерпение. Но в глубине суровых глаз проблескивали лукавые лучики. Эти хорошо знакомые Артюхову лучики стирали с тяжелого лица простецкое выражение, за которым прятался очень умный и наблюдательный, битый-перебитый жизнью мужик.

В дверь протиснулась потеющая от страха физиономия старшины Галушкина, за которым угадывался Горевой. Полехин поманил Галушкина пальцем. Старшина выдохнул и, старательно чеканя шаг, двинулся к генералу. В левой его руке вверх-вниз ходил зажатый в кулаке лист бумаги. - Давай, давай, - поторопил Полехин. Пробежал глазами содержимое листа. - Десять килограмм шоколада? - переспросил он с показной суровостью. - Не слипнется? Старшина в ужасе сглотнул. - Так мал мала ведь, товарищ генерал, - горячо зашептал он. - Глядеть больно, какие тщедушные! - Рассчитали, как вы и приказали, из расчета на неделю, - дополнил Горевой, под взглядом генерала браво подтянувшись. - Тушонки пару ящиков вписать? Или лишним будет? - шутливо обратился Полехин к Невельской. - Не-не-не! - Невельская, утратив дар речи, затыкала пальчиком в докладную. - То есть непременно. Полехин, вошедший в роль благодетеля, выдернул из кармана самописку, черкнул в докладной. - Так. А тут что? "60 пар женской обуви малых размеров". Это не просто будет. Но поищем. Поглядите, ничего не упустили? Он показал содержимое Горевому. Тот, скрывая волнение, коротко, по-военному, кивнул. Полехин подтянул требование, вывел наискось: "Где угодно изыскать и выдать. Об исполнении доложить". Подписанное требование протянул старшине: - Завтра же с этим в АХО! Перевел строгий взгляд на Артюхова: - Сами догадаться не могли... Пойдем-ка прогуляемся к морю, капитан. С видимой неохотой Полехин поднялся из обволакивающего кресла, с неожиданной галантностью склонился перед хозяйками: - Спасибо за чай, милые дамы. Насчет сирот ваших позаботимся. А пока, считайте, оставил вас под охраной. - Главное, чтоб не под конвоем, - сострил Горевой. На него скосились. Полехин нахмурился. - Конвой - это еще заслужить надо, - значительно отшутился он. - А про вас мы пока знаем, что делаете доброе дело. Вот и продолжайте. - Спасибо, генерал, - баронесса поспешила загладить неловкость. - Вы здесь всегда желанный гость. - Надо думать, - ироническую улыбку Полехина разглядел лишь идущий следом Артюхов. Он же, единственный, оглянувшись, успел заметить радостное рукопожатие Невельской и Горевого, - генеральская благосклонность стала для них нежданной индульгенцией.

На крыльце с автоматом наперевес застыл Петро Будник, у калитки - в плащ-палатке старательно тянулся в струнку Магометшин, - караулы были расставлены.

Покряхтывая, Полехин прошествовал к воротам, за которыми обстукивал колеса генеральского "Мерседеса" водитель. В стороне, привалившись к металлической решетке, переговаривались двое охранников. При виде генерала все трое выжидательно вытянулись.

Но Полехин, отмахнувшись, в сопровождении Артюхова пошел к берегу.

Море открылось сразу, едва вышли из кустарника в дюны.

Полехин прошел к огромному валуну у края невысокого обрыва, толстым пальцем огладил волосатый мох на поверхности камня, уселся. Пару раз от души втянул наполненный морем воздух.

- Балтика! - протянул он. - Слышь, Артюхов, как рычит. Не любит нас с тобой. Ничего! И пес побитый порыкивает. А после ластится к новому, понимаешь, хозяину. Побили - теперь приручим!

Он скосился на стоящего сзади офицера. - Ты, кстати, хоть знаешь, к кому в дом угодил?

- Знаю, - скупо подтвердил Артюхов. - Зна-аю! - передразнил Полехин. Озадаченно потряс залысой головой. - Всё-таки любопытные коленца жизнь отхватывает. В первую мировую германский флот в Финский залив пожаловал. В Петроград захотели прорваться. А знаешь, что спасло город, а считай, и революцию? Не смогли преодолеть минно-артиллерийскую систему, разработанную адмиралом Эссеном. А вот теперь мы с тобой вышли на германскую Балтику. И в кого утыкаемся? Опять в фамилию Эссен, от революции сбежавшую. Такая вот круговерть судеб в природе.

Артюхов, сочтя момент удачным, подтянулся:

- Насчет судеб! Товарищ генерал! Разрешите обратиться по личному вопросу? - Опять насчет невесты? - догадался генерал. Дождался подтверждающего кивка. - Надо же, - так и не выкинул из головы. Ведь пол-Европы прошли. Ты на себя глянь, - каков гусар. Мадьярки да полячки, поди, головы посворачивали. А? - Я, товарищ генерал, в батю - однолюб, - Артюхов упрямо напрягся. - Одна она для меня из всех. Если не разыщу, больше такой не встречу. Потом мы с ней поклялись друг другу. - Поклялись они! Может, еще этими, локонами обменялись? - Полехин насмешливо оттопырил сочную губу. Артюхов нахмурился: - Товарищ генерал! Вот был случай, чтоб вы мне поручили и я не выполнил? - Ну, ты меня еще шантажировать будешь, - комкор пасмурнел. - Сам помню, что обещал. Только почем знаешь, что она в Германии?

Артюхов оживился. - В начале войны она к матери во Льгов уехала. Сразу после Курской дуги, как Льгов освободили, я туда Сашку моего отправил. Благо поблизости находились. Он и узнал от соседки, что они обе в оккупации были. Мать умерла, а Машу фашисты угнали.

- Ладно, допустим в Германии. Но то, что силком угнали, - доподлинно? А вдруг сама, добровольно? Ты ж не знаешь, чем она там под немцами занималась. - Исключено! - отчеканил Артюхов.- Она комсомолка. Полехин сдержал иронию:

- Ну, комсомолкой она, положим, в прежней жизни была. А то оккупация. Ты не пори горячку, разведчик. А если окажется все-таки, что сотрудничала? Тогда это уже, сам понимаешь, - совсем другая статья. Тут и женишку мало не покажется. Не поглядят на регалии.

Он пытливо присмотрелся к подчиненному:

- Все равно искать?

- Так точно. Товарищ генерал! Вы ж обещали: как Германию займем... Вроде уже в ней. Прикажете подать официальный рапорт?

Полехин хмыкнул:

- Вот я и говорю, умеешь ты, Артюхов, создать себе проблемы. Знаешь, почему так и не стал Героем? - Не достоин. - Поязви еще. Мне доложили. Потребовал вписать в приказ Будника? - Да без Будника не добыли бы ни штабиста этого, ни документов! Он его на себе, обмороженный, десять километров по снегу волок. И потом, раненый, нас прикрывал! - Да Буднику твоему тогда за счастье было, что ты его, гоп-стопника, из штрафбата вытащил! А уж чтоб бывшего ЗЭКа в Герои! - Полехин в сердцах пристукнул лапой по валуну. - Неужто не соображал, чем для тебя самого обернется? - Несправедливо это было, товарищ генерал, - упрямо буркнул Артюхов. - Ишь как! - Полехин озадаченно потеребил пористый нос. - Как же ты такой дальше-то будешь?

Крупные белые зубы Артюхова обнажились в беззаботной улыбке:

- Ничего! Уж если в войну пронесло!

- Так в войну таким как ты выжить легче, - Полехин огладил крутой, в складках затылок. - Я, собственно, с этим к тебе заехал. Меня переводят в Москву, в Академию, - он отмахнулся от поздравления. - Хочу взять несколько самых близких. С которыми от и до прошел. А ты подо мной с сорок второго. Да и самому тебе под приглядом спокойней будет, - больно широк для мирной жизни. Времени для сбора не даю. К вечеру пришлю замену. Сдашь роту и - сразу в корпус. Утром вылет. Артюхов помрачнел. - Благодарю за доверие, товарищ генерал. Академия - это заманчиво, - отчеканил он. - Только мне сперва... - Да поищем мы твою невесту! - раздраженно перебил Полехин. - Раз уж пообещал. Повторить приказание! - Товарищ генерал! Давайте сперва найдем. А там - я ваш, - выдохнул Артюхов. Разглядел гнев в лице комкора. Через силу выдавил. - Хотя бы месяц на поиски. Очень прошу! Иначе... Полехин недовольно прищурился. - Каков наглец! Просит вроде, а у самого черти в глазах. Огорченный вид подчиненного заставил его смягчиться: - Ладно, даю тебе месяц отсрочки. - Благодарю, товарищ генерал! - Благодарю, - передразнил Полехин. - За что только? С полковничьих должностей люди в Академию за счастье попасть считают. Другой бы пулей полетел, а этот кочевряжится. Он обескураженно повел головой. - Думал, до потрохов тебя постиг. Ан - ухитряешься удивить. Что ж, раз не навоевался, принимай боевой приказ!

Артюхов подтянулся, несколько удивленный . Генерал, не поднимаясь с валуна, поднял прутик и принялся рисовать на песке.

- Прямо, считай, по курсу, в двух десятках миль от Рюгена, датский остров Борнхольм. На нем, по нашим данным, порядка 20 тысяч фашистов. Их командование решило сдаться в плен англичанам. Пункт приема военнопленных - на острове Зеландия. Туда по ночам пробиваются мелкими разрозненными частями. На тральщиках, катерах, яхтах, рыболовецких траулерах. Всё в ход пущено. У местных рыбаков сейчас самая путина. Маршрут - в нескольких милях от северной оконечности Рюгена, как раз где мы с тобой. Помешать не можем, - участок Балтики контролируется английскими катерами. Да такой задачи и не стоит, - пусть катятся. Но побережье остается десантоопасным. Вряд ли, конечно, решатся на высадку. Не до того. Все думы, как бы сдаться не нам, а господам союзникам. Тем не менее остеречься будет не лишним. Мало ли у кого какая шальная мыслишка возникнет? Сохранилось кое-что из заводов ФАУ. Может, где какая документация запрятана? По данным моего начальника Особого отдела Гулько, среди фашистов есть и власовцы. Для них, к примеру, сдаться англичанам с таким гостинцем, - гарантия, что нам не выдадут. А значит, жизнь. Потому обязаны предвидеть. Так что твоя цель - наблюдение и охрана прилегающего участка побережья. Обеспечишь патрулирование. - Есть!

- На всякий случай в шести километрах от тебя на мысе Арконс для ведения беспокоящего огня разместили танковый батальон. Съезди, договорись о взаимодействии, о связи. Хотя... - он спохватился, - сегодня, пожалуй, не езди. Сегодня туда мой начальник Особого отдела Гулько едет комбата арестовывать. Полехин нахмурился: - Нашкодничал, стервец, при штурме Штральзунда. Там у него два танка пожгли. Так он в отместку с немецкими девками надураковал. Теперь расплатится...Сколько предупреждали, скольких постреляли! Всё одно неймется. Как в Германию вступили, будто крышу снесло...Так что завтра с утра езжай к тому, кто примет. Всё понял?

- Так точно. Только нам бы оружия не мешало. А то, считай, одни автоматы да противопехотные гранаты. Серьезного боя на полчаса не выдержать. Да и рацию вчера разбило.

- Подкинем, - Полехин, заканчивая разговор, поднялся. Потянулся затекшим телом. Глянув на часы, тронулся к роще. - Кстати, насчет Гулько, - на ходу прикинул он. - Пожалуй, ему розыск твоей зазнобы и поручу. Если кто найдет, так он. Этот - только команду дай - копытом рыть станет. Ретивый! - с неприязненным смешком оценил Полехин. - Прямо сейчас свяжусь, чтоб по дороге на Арконс к тебе заскочил. Расскажешь, кто она, откуда.

- Есть. За разговором вернулись к воротам особняка. Генерал приготовился влезть в машину, но заколебался. Ухватив Артюхова за пуговицу, отвел в сторону.

- Вот что еще! Не надо бы говорить, да иной раз нельзя не сказать, - и хоть на десяток метров рядом никого не было, генерал еще понизил голос. - Гулько, он при мне вроде как в ссылке. Войну начинал во внешней разведке. Доподлинно знаю, что до середины сорок третьего в тылу врага под прикрытием работал. Но прокололся. Задание, с которым забросили, выполнить не сумел. И ему в его ведомстве это помнят, - ходу не дают, на подхвате держат. А парень самолюбивый. Ищет случай загладить. Поэтому постарайся, чтоб с хозяевами твоими не состыкнулся. А то, ретивый-то он ретивый. Но и борзой. И такие, как они, для него подарок судьбы, - вмиг чего-нибудь раскрутит. Усёк? Артюхов понимающе прикрыл глаза. - Ну-ну. Надо же придумать - капитан Обгони Смерть, - генерал потрепал любимца по крепкому загривку. Забрался в машину. - Но имей в виду, - найдешь-не найдешь, через месяц пришлю вызов. И чтоб без выкрутасов!

Артюхов вытянулся.

- Поехали, наконец, что ли? Вечно копаешься! - прикрикнул генерал на водителя.

"Мерседес", набирая скорость, скрылся за поворотом.

Из калитки тотчас выскочил подглядывавший Сашка.

-Ну чё, товарищ капитан? - забегая то справа, то слева от командира, Сашка старался заглянуть ему в глаза. - Насчет невесты говорили? - Говорил, - не стал отпираться Артюхов. - Обещал, - будут искать.

- И правильно. Глядишь, и найдут. Мало ли чудес бывает, - утешил командира Сашка. Впрочем, утешал через силу, - большой веры в результат поисков не испытывал. Репатриированная в огромной, вздыбленной Германии - это даже не иголка в стоге сена.

- А с чем вообще генерал приезжал? - Сашка, забежав сбоку, подступился к главному. - Не насчет дембеля, часом? Может, нас за особые заслуги в первую очередь демобельнут? А? Товарищ капитан?

Артюхов грозно, подражая Полехину, насупился. - О дембеле размечтались! Доведи до личного состава: переходим на режим берегового патрулирования, - к полному Сашкиному разочарованию, объявил он. - Забыли, что война не кончилась? Рассиропились?.. А где, кстати, этот гребаный часовой?

В самом деле, крыльцо перед входом в особняк было пусто.

- Да вроде только что здесь стоял, - растерянно пролепетал Сашка.

Артюхов через пустующую прихожую легким шагом вошел в гостиную и - замер, - у противоположной двери, ведущей в столовую, на уровне замочной скважины подрагивал объемистый выпяченный зад Петра Будника. Тяжело дыша, приник он к отверстию. Автомат с равномерностью метронома болтался меж широко расставленных сапог. - Это теперь так караул несут? - холодно поинтересовался Артюхов. Застигнутый с поличным Будник вскочил, развернулся и, подхватив автомат, застыл недвижно.

Артюхов в сопровождении неотвязчивого Сашки подошел ближе к двери, слегка надавил пальцем. В образовавшуюся щель стала хорошо видна часть стола, за которым обедали пятеро воспитанниц. В отличие от тех, кого приходилось видеть им раньше, это были барышни четырнадцати- шестнадцати лет с оформившимися женскими фигурами. Впрочем, по судорожным, неуверенным движениям рук, которыми придвигали они тарелки или искали хлеб, было понятно, что, как и прочие воспитанницы, они слепы.

- От нас припрятали, буржуи, - без труда определился Сашка. - Решили, что мы их начнем по всем углам...наощупь. Он сделал похабный жест. Будник громко сглотнул слюну.

Артюхов подошел в упор к часовому, раскрасневшаяся ряха которого выражала сконфуженность и вожделение одновременно. Тяжелым взглядом вперился в упор в хитроватые, подернутые похотью глазки. .

- Имей в виду, Петро, - процедил он. - Если хоть малейший повод...Расстреляю без суда. И напоминания, что ты на Висле меня собой закрыл, на этот раз не подействуют. Вник?

- Да вы чё, капитан? - в голосе Будника клокотнула обида. - За кого меня держите? В Кракове совсем другое было. Там маруха в теле. Сиськи по два пуда. Сама, считай, напросилась. Это уж после перед своими придумала, будто снасильничал. А здесь? Что ж я, нелюдь? И вообще это я на прислугу глаз положил...С прислугой-то можно, если по взаимности?

Он ткнул в дверную щель. Артюхов глянул. У стола, спиной к разведчикам, с котелком в руках появилась молодая женщина в волосами, убранными под платок, в сером платье и передничке. Она что-то оживленно рассказывала воспитанницам. Слова ее не доносились до двери. Но нежная, щебечущая нотка, в которую они сливались, была до щемящего зуда знакома Артюхову.

Волна предвкушения подхватила его, брызнувший изо всех пор пот слепил тело с одеждой.

Надавив плечом на дверь, Артюхов стремительно шагнул внутрь.

Девушка на раздаче встревоженно обернулась на шум, карие глаза ее распахнулись, рот приоткрылся, котелок выскочил из рук, шмякнулся о стол, дымящиеся картофелины вывалились на скатерть и покатились по покатой поверхности к краю. Изменив направление, Артюхов подбежал и принялся ловить их на лету. Раздатчица бросилась на помощь, споткнулась, сбила Артюхова, так что оба оказались сидящими на полу среди раскатившихся картофелин.

- Нашёл, - выдавил Артюхов. Глаза вдруг увлажнились. Стыдясь собственной слабости, он поспешил спрятать лицо на девичьей груди.

Потрясенная Маша погрузила ладони в знакомые, буйные волосы, всё еще не веря, приподняла его голову и, подобно своим слепым воспитанницам, принялась пальцами ощупывать такое родное, подзабытое лицо. Палец коснулся влаги под его глазами, она поднесла его к губам, облизнула. И, будто только теперь, по вкусу слезы, окончательно определила, что перед ней именно он, - зарыдала в голос.

Встревоженные юные немки, не понимая, что происходит, повскакали со своих мест. Загалдели.

- Да всё в порядке, барышни, - подошедший Сашка сноровисто собрал с пола картофелины, подул на каждую, разложил по тарелкам. - Нихт ферштейн. Абге махт. Не виделись люди, считай, четыре года. Теперь встретились накануне, так сказать, победы. А что тут особенного? Ничего, можно сказать, особенного.

Он умиленно шмыгнул носом. Из-за двери выглядывала недоумевающая физиономия Будника. - А я всегда говорил, что найдется, - сообщил ему Сашка. - Сердце-то - вещун!


Первый восторг чудесной встречи схлынул, и теперь, оставшись наедине в комнате Артюхова, оба зажались и исподволь изучали друг друга. Маша, забравшись с ногами в кресло, затравленно отмалчивалась. Артюхов с тоской разглядывал ее лицо, четыре года назад чистое, улыбчивое. А теперь - замкнутое, настороженное, с тяжелыми мешками под поблекшими заплаканными глазами. Машу вдруг перетряхнуло от внутреннего озноба. Артюхов поспешно сдернул с постели плед и бережно укутал им девушку.

Но когда Маша благодарно потянулась щекой к его руке, он невольно отдернулся. Она понимающе усмехнулась:

- Что? Так сильно изменилась?.. Сама знаю.

- Оба мы изменились, - поспешил сгладить неловкость Артюхов. - Оба, - согласилась Маша. - Только по-разному. Ты вот был просто мальчиком- красавчиком, а теперь - герой-красавец! А у меня наоборот. Она сдернула косынку, Пышная прежде смоляная копна волос, коротко подстриженная, поумялась и словно выгорела. Насмешливо улыбнулась его испугу. - Перестань пялиться! - вдруг рассердилась она, заметив, что он продолжает украдкой поглядывать на желто-лиловые потеки под ее глазами. - Если очень интересно, врач говорит, это от сердца. - В двадцать три?! - Это как считать. Я так последние четыре года один к десяти считаю. У Артюхова перехватило от жалости горло. - Ничего, худшее позади, - он обхватил ее за плечи. - Теперь уж, раз нашлась, всё образуется. И скоро опять будешь вся из себя. Просто из нас двоих тебе больше досталось - Досталось, - скорбно согласилась она. Прямо взглянула на него. - Женя! Говори, что мучит! Не ходи вокруг да около. Я же вижу, что ты не в себе. Или не рад, что нашлась? - Что значит не рад? - преувеличенно возмутился Артюхов. - Ты, знаешь, тоже соображай. Я ж тебя разыскивал. Как Льгов освободили, человека туда посылал. Тогда и узнал, что угнали в Германию. Как раз сегодня с командиром корпуса о тебе говорил. Просил организовать поиск. А он, чудак, представляешь, спросил, не пособничала ли твоя невеста, не могла ли, мол, добровольно уехать. Это о тебе-то, вечном секретаре комсомольской ячейки! Он неестественно засмеялся. Пугаясь ее молчания, оборвал смех. - Ведь не могла же? Я генералу это твердо сказал.

- А теперь боишься, что подставился, - Маша знакомо, как когда-то, наморщила носик.

- Я ничего не боюсь! - взвился, будто только и ждал подначки, Артюхов. - Давно уж отбоялся. А вот за тебя да, - боюсь! И так чудом нашлась. Потому должен всё знать! Для начала - почему вообще не эвакуировалась? Ну, и прочее. Это тебе понятно?

- Вот это мне как раз понятно, - на Машином лице появилось подобие слабой улыбки. Впрочем тут же оно вновь потуснело. - Конечно же, должен, Женечка.

Она искательно провела пальчиками по его руке, как делала когда-то, заглаживая вину. Он успокоительно накрыл ее ладошку своей.

Они сидели подле, переплетя пальцы. И Маша рассказывала. Война захватила ее в Льгове, у матери. Сначала ждали, что вот-вот наши погонят врага. Когда же фашисты приблизились, начали готовиться к эвакуации. Но накануне отъезда мать тяжело заболела. Так оказались под немцем. Мать нуждалась в лекарствах. Средств не было. Пришлось устроиться стенографисткой в комендатуру. Сначала наивно рассчитывала связаться с подпольем, чтоб бороться с оккупантами. Только подпольщиков, если и были, выловили в первый же месяц. - Наверное, такие же специалисты, как и я, - горько пошутила Маша. - Через полгода мама умерла. После ее смерти додумалась в партизаны уйти. Был там поначалу партизанский отряд. Но я еще только подумала, а каратели его уже ликвидировали. Ничего не скажешь, ловко немцы работали. Пришлось дальше служить. Она уловила в нем нарастающее отчуждение, выпрастала пальцы. - Так все нелепо сложилось. В начале войны мечтала отвезти маму в Ленинград, а самой побыстрей на фронт. А вместо этого оказалась в фашистской комендатуре. Наших дожидалась. Чтоб, как только освободят, попроситься на фронт переводчицей или санинструктуром. Хотя мысли-то вились: возьмут ли теперь? Или, наоборот, обвинят в пособничестве? По ночам не спала. Она зло прищурилась: - Вот даже ты заподозрил. А там, кому еще объяснять пришлось бы. Не каждый бы вникнуть захотел. А я ведь никого не предала, Женя. Просто выживала и ждала наших. - Чего ж не дождалась? - желчно процедил Артюхов. Маша прикусила губу, готовая вспылить, - таким чужим он вдруг сделался. - Хороший вопрос, - съязвила она. - Правда, я его больше от какого-нибудь следователя ждала, чем от тебя. Но - всё правильно. Какие могут быть обиды у фашистской подручной? Словом, всё тогда случилось внезапно. Кто-то немецкого офицера убил. Взяли, как водится, заложников. У меня был пропуск в тюрьму. Приходилось иногда стенографировать. Однажды пришла во внеурочное время. А окно канцелярии во внутренний двор выходило. Их как раз расстреливали.

Ее передернуло. Артюхов успокаивающе положил руку на плечо, но, кажется, погруженная в тяжелые воспоминания, она этого не заметила.

- Там среди солдат был начальник полиции Васильков. Наш бывший. Вроде, как в окружение попал и при первой возможности сдался. Редкая сволочь. В бургомистры стремился выбиться. И ради этого на всё шел. В карателях из первых был. И бабник каких поискать! Да ладно бы бабник. Паскудник. Девчонок-телефонисток заставлял сожительствовать. Нахраписто так, - угрозами. Мы ж от него сильно зависели. Это он перед немцами лебезил, а над своими власть была - только пальцем укажи. Она заметила, как тревожно вскинулся Артюхов. Понятливо скривилась: - Да нет, со мной у него не вышло. Хотя всё на тоненького было, - пронюхал как-то, что студентка. А раз студентка, значит, и в комсомоле состояла. Едва отшутилась. А тут я увидела, как он по заложникам стрелял. И он меня в окно увидел. Посерел. Я сразу по глазам его поняла, - конец мне. Кому ж свидетели нужны? Тем более, когда в войне всё переломилось. Будь наши ближе, ей-Богу, сама бы через линию фронта побежала, а так... На другой день в Германию отправляли на работы. Меня, конечно, это не касалось. Но и выхода другого не оставалось. Договорилась с девчонками, подчистили документы - и всё! Я им за это платья свои раздала.

Маша зло, сквозь слезы, расхохоталась: - Это ж кому сказать! Дать взятку, чтоб тебя угнали в Германию! Артюхов, ошеломленный услышанным, поймал ее за руку, усадил рядом с собой, прижал с силой, будто хотел вмять в себя.

- Ну, ну, Машенька. Довольно. Теперь всё позади. И мы снова вместе.

- Вместе, - уныло согласилась она. Решилась. - Женя! Ты не понимаешь: я меченая - работала в немецкой комендатуре.

- Подумаешь, - работала она! - с нарочитым пренебрежением отреагировал Артюхов. - Пигалицей - стенографисткой. А гонору - как у врага народа.

Фраза вырвалась случайно. Но ее хватило, чтоб Артюхов сбился с бодряческого тона, а Маша понимающе закивала. Оба знали, что именно такая формулировка и прозвучит, если дойдет до разбирательства.

- А кому вообще какое дело!? - Артюхов вскочил, с наигранным возмущением заходил по комнате. - Нечего об этой комендатуре и заикаться. Попала из-за матери в оккупацию, угнали в Германию. И здесь советский воин-освободитель находит свою недозамученную невесту. Точка. Нормальная биография. Без вопросов!

Он слегка смешался:

- Жалко, конечно, что в этом доме оказалась. В смысле...

Она поняла:

- Женька! Да меня спасло, что я сюда попала. Я тебе вообще скажу, - это святые люди!

- Может, и святые, - не стал спорить Артюхов. - Но не наши святые. В общем я не для того тебя нашел, чтоб тут же потерять. Для начала надо будет сделать так, чтоб твое имя не упоминалось рядом ни с баронессой Эссен, ни с Горевым. Придумаем, будто я обнаружил тебя, скажем...

Он увидел, как Машин ротик сложился в знакомую упрямую складку. Оборвал себя, уже зная, что услышит.

- Я не уйду от них, - негромко произнесла Маша. - Пока девочек не передадим, не уйду. Ты не понимаешь, - меня здесь приютили, выходили. Можно сказать, укрыли от войны. А теперь, когда у них никого не осталось, и бросить... Вот это точно не по-комсомольски. Ты уж, Женечка, раз на то пошло, давай каждый сам по себе. Не было Маши и не надо. Я ведь понимаю, у тебя биография. Она прошлась пальчиками по орденской колодке. Артюхов понял - спорить бесполезно. Она пойдет до конца. И огорчение причудливо перемешалось с гордостью, - значит, не сломили его Машку-упрямицу.

- Да, биография! - подтвердил он с важностью. - Если хочешь знать, я, считай, слушатель Академии. В перспективе - ба-альшой начальник. А ты, считай, в той же перспективе, жена большого начальника. Потому объявляю распорядок на ближайшие дни. Детей сдаем, куда положено, по описи, женимся и - вместе отбываем в столицу нашей Родины. Бог не выдаст, свинья не съест. Пусть кто-нибудь попробует тронуть жену орденоносца-победителя! Лицо Артюхова озарила беспечная большеротая улыбка, которая так часто вспоминалась ей во сне и которую уж не чаяла увидеть наяву. Он так был хорош в своей мальчишеской отчаянности, что Маша едва преодолела искушение броситься ему на шею. И бросилась бы, если б не понимала, что станет для него тем булыжником, что утянет его за собой на дно вместе со всеми великолепными регалиями. - А ты всё такой же прежний Женька - готов собой весь мир прикрыть, - Маша насмешливо сморщила носик. - Да причем тут мир! Глупость какая-то. Я ж люблю тебя! - А я? - тихо, заставив его обомлеть, произнесла она. - Скажите пожалуйста, - любит! Явился тут, весь из себя победоносный, и- падайте все к моим ногам. А меня ты спросил? Ты ж ничего обо мне, нынешней, не знаешь. Меня четыре года корежило так, как другой за всю жизнь не выпадет. И, видно, перекорежило, выжгло всё внутри. Вот сижу, гляжу на тебя и пытаюсь понять, люблю ли как прежде. - И - что? - он похолодел. - Пока не встретила, не сомневалась. А теперь вижу, - перелюбила. - Врешь! Любишь, - Артюхов требовательно обхватил ее за плечи. - Ты всё врешь. Назло! Он встряхнул ее, пытаясь заглянуть в глаза. Но Маша поморщилась болезненно, заставив его распустить сжатые пальцы, отошла в сторону. - Бог с тобой, Женя! Придумал тоже - назло. Да ты для меня, наоборот, - шанс жизни. Такой орденоносной грудью прикрыться - это только мечтать. Сначала, да - всё встрепенулось. А теперь вижу - иссякла я. Так что - давай уж дальше каждый своей дорогой. Кому что суждено. Прости! Боясь зарыдать и тем себя выдать, она поспешно выскочила в коридор.

С затуманенными глазами вбежала по лестнице на второй этаж и едва не сбила Невельскую.

- Машенька! - перехватила ее та. - У нас тут всё кипит. Неужели правда? И это он? Маша через силу кивнула. Лицо престарелой кокетки озарилось восторгом. - Господи! Вот ведь судьба. А что я тебе всегда говорила? Найдет тебя твой принц и спасет! Помнишь?! Вот по-моему и вышло! Я сразу по нему поняла, что это чистый, хороший мальчик. И вот ведь как совпало! Как же мы за тебя все рады... Но почему плачешь? - наконец заметила она. Переменилась в лице. - Неужели отказался?

Маша замотала головкой.

-Я сама! - Ты? - Невельская недоумевающе потерла виски. - Но как же? Ведь столько рассказывала! Или - вдруг разлюбила? - Если бы! Не мучьте меня, Лидия Григорьевна! - Маша выдернула руку и побежала к своей комнате, оставив Невельскую в тягостном недоумении.

Подполковник Гулько ехал на переднем сидении "Виллиса" рядом с водителем. Сзади расположились два солдата-конвоира. Опустив лобовое стекло, Гулько отдавался потокам балтийского ветра, который хоть немного отвлекал его от невеселых мыслей. У водителя от порывов ветра взлохматилась шевелюра, конвоиры по лоб натянули пилотки. И только у Гулько зачесанные назад, налаченные волосы лежали неподвижно.

- Товарищ подполковник, - прервал размышления Гулько разбитной водитель. - Мы как: сначала едем арестовывать Гаврилова, а к Артюхову на обратном пути? Я к тому, что разведчики где-то здесь разместились. Он мотнул головой на сосновую рощу, в глубине которой среди зелени алым пятном сочилась черепичная крыша. Встрепенувшийся Гулько разглядел впереди развилку, сделал знак затормозить. - Кто ж с арестованным по гостям разъезжает? Нет уж, сперва к Артюхову, а потом уж за Гавриловым сгоняем, - он выбрался из машины. - Ждать здесь, пока не вернусь. - Так туда проехать можно, - водитель показал на малонаезженную колею. - Я сказал ждать, а не рассуждать. Понадобитесь, пришлю за вами. А пока подкрадусь тихонько. Проверю, как службу несут. Многие сейчас бдительность потеряли, - оборвал его Гулько, углубляясь в рощу. - Сегодня он злей обычного, - не удержался один из конвоиров, доставая кисет. - Так есть с чего, - всезнающий водитель, не стесняясь, запустил лапу в чужую махорку, принялся крутить жирную самокрутку. - Ему опять рапорт о переводе в Москву зарубили. Сказали, чтоб в Германии дослуживал. А здесь после войны на чем отличишься? Ни тебе шпионов, ни диверсантов. Одна пьяная пальба да драки. Вот и бесится. Как только Гулько свернул на тропинку, ведущую к особняку, он едва не столкнулся с сухопарым пожилым немцем в тирольке.

При виде советского подполковника фриц вместо того, чтоб испугаться, расцвел в доброжелательной улыбке.

- Кто такой?(по -немецки) - Гулько чуть отступил.

Старик успокоительно выставил руки.

- Не пугайтесь, господин подполковник, - на чистом русском ответил незнакомец.- Вы среди своих. Я и сам в некотором роде подполковник.

Он вытянулся, коротко кивнул:

- Честь имею представиться, капитан второго ранга флота Российского Горевой!

- Флота какого? - переспросил Гулько, приглядываясь к чудаковатому старичку.

- Российского! - гордо повторил старик. - Имел честь под командованием адмирала Эссена воевать на Балтийском флоте. И хоть волею судеб вот уж двадцать пять лет обретаюсь на чужбине, но Россия навсегда здесь! Он высокопарно ткнул себя сухим пальчиком в область сердца. - Должно быть, изволите искать капитана Артюхова? - Вы его знаете?

- Еще бы! Это наш гость. Если позволите, - провожу, - Горевой радушно указал рукой направление. - Как водится на Руси, друг нашего гостя - наш гость. - Ваш гость? - Гулько пригляделся. - А кто вы сами, черт возьми? - По-моему, я только что представился, - старик чуть нахмурился. - В настоящее же время состою управляющим у баронессы Эссен. - Это что, жена того адмирала, у которого служил?

- Никак нет, - скупо отреагировал Горевой. - Не жена, а вдова. И не адмирала, а его племянника. - Один хрен, белогвардейская сволочь! - определил Гулько. Благодушие сошло с Горевого. - Во-первых, белогвардейской, как вы изволили выразиться, сволочью адмирал Эссен быть не мог хотя бы потому, что скончался за два года до вашей революции. Он был просто знаменитым русским адмиралом. - Русский или белогвардейский - всё едино. Есть советский и - все остальные, - отчеканил Гулько, с нарастающей алчностью разглядывая Горевого. - Ну а сам? - Что сам?

- Сам-то в пятнадцатом не умер. Эва куда сиганул! - Гулько облизнулся в предвкушении удачи. - Где был в гражданскую? Ну!

Старик слегка смутился. Но то ли вранье претило, то ли не заметил надвигающейся опасности. Ответил честно.

- Воевал на Южном фронте.

- Короче, - деникинец! - выдохнул Гулько.

- Так точно-с! Эмигрировал с остатками белой армии. - Чтобы продолжить борьбу с большевиками за границей! - поспешил закончить за него Гулько. - Так?! Горевой разочарованно поджал сухие губы: - Мне действительно предлагали перебраться в Констанцу, где обосновалась крупная русская колония и где велась подготовка к возможному вторжению. Но я уже тогда понял бесперспективность дальнейшего военного противоборства с большевизмом и отказал барону Врангелю. Гулько ядовито скривился: - Врангелю, значит, отказал, а к Гитлеру поехал. Логично! Понял, за кем сила. Горевой нахмурился: - Хочу напомнить, что Гитлер пришел к власти спустя тринадцать лет после моего приезда в Германию. - Но ведь пришел! - ничуть не смутился Гулько. - Может, и с вашей помощью. А может, и теперь?..Ведь не сбежал от фашизма, как другие. А жить при режиме и не замазаться - так не бывает. Сам, случаем, в национал-социалистах не состоишь? Или хозяйка твоя? Горевой перевел дыхание. - Здесь перед вами побывал генерал Полехин. И баронесса уже имела случай сообщить, что мы занимаемся исключительно благотворительностью, - прежде помогали госпиталям ( при этих словах глаза Гулько вспыхнули восторгом), а теперь содержим пансионат для сирот. Так вот генерал не только нас понял, но даже приказал оказать всяческое содействие. Так что можете себя не утруждать подозрениями. - Я тоже окажу содействие, - плотоядно пообещал Гулько. - По своей линии. По пунктам разберемся, чтоб ничего не упустить. Когда, где, с кем. От кого бежал. К кому пристал. Чем помогал фашизму. Генералы, они народ широкий. Счет на армии. В мелочи вникать некогда. А нас страна специально отрядила, чтоб не терять бдительность. Чтоб ни один фашистский недобиток не ушел от ответственности. Он предвкушающе зажмурился. Нетерпеливо ухватил Горевого за локоть, подтолкнул перед собой: - Пошли в гнездо! Горевой возмущенно остановился: - Извольте повежливей, господин подполковник. - Кончились господа! Товарищи вернулись. Только не твои, - Гулько зловеще захохотал. Предостерегающе положил руку на кобуру. - Пошел вперед.


- Товарищ капитан! Товарищ капитан! - доносился через дверь взволнованный Сашкин голос.

- Ну, чего тебе? - Артюхов, совершенно разбитый, бессмысленно уставился в потолок.

- Товарищ капитан! Там подполковник Гулько!

- Опоздал особист! Без него уж нашлась! - Артюхов горько скривился собственному отражению в зеркале. Пробормотал. - А вышло, что и не нашлась. Хороша Маша, да не наша. Он поморщился от того, что Сашка принялся скрестись снаружи. - Ладно, скажи, иду!

- Товарищ капитан! - не отступался Сашка. - Там это... он хозяев наших как бы арестовал!

- Что?! - тело Артюхова будто само по себе пружиной выбросило из кресла.


- Удобное гнездышко организовали! - Гулько вышагивал по гостиной, перекатывая шаг с пятки на носок, отчего паркет под сапогами постанывал, словно в испуге. И это доставляло ему удовольствие. Но истинное наслаждение он испытывал от страха, охватившего обитателей особняка.

Элиза фон Эссен, подавшись вперед в кресле, напряженно вслушивалась в звуки высокого, надрывного голоса. Невельская, прижав руки к груди, вглядывалась в мелькающего перед глазами человека, силясь понять причину столь громкого негодования. Горевой, застывший позади кресел, угрюмо глядел в затылок баронессы, как человек, догадавшийся о том, что остальным еще только предстояло понять.

Даже Мухаметшин и Будник, по приказу Гулько застывшие возле двери с автоматами наперевес, выглядели ошарашенными.

- Вы же русские, черт вас побрал! - фальцетом выкрикнул Гулько. Сам заметил, что получилось чересчур надрывно. - Пусть онемеченные, но русские. Как же могли на такую подлость решиться, чтоб против собственной родины пойти? В то время как мы кровью истекали, вы тут у Гитлера под брюхом пристроились да выжидали, чтоб на чужом горбу вернуться! Да не просто выжидали, а поднауськивали.

Баронесса, будто что-то наконец усвоив, решительно пристукнула поручень кресла.

- Сударь! - поджав узкие белесые губы, прошипела она. - По какому собственно праву вы позволяете себе разговаривать в подобном тоне? Тем более - с женщинами!

Гулько, будто только и ждал возражений, оставив хождение по диагонали, подбежал к баронессе, угрожающе склонился.

- Я тебе не сударь, курва немецкая! - передразнивая, прошипел он. - И ты для меня не женщина, а вражина. Думаешь, если когда-то к России примазалась, так это тебе в снисхождение? А вот это видала?

Он с удовольствием свел пальцы в увесистую дулю.

Потрясенная Элиза Эссен, вжавшись в кресло, смотрела, как перед ней потряхивается рыжеволосая лапа с нечистыми ногтями.

Внезапно другая мужская рука обхватила запястье особиста и с силой толкнула его назад. Перед креслом фон Эссен, отгородив ее от Гулько, встал Горевой.

- Вот что, любезный! - процедил он, плохо владея собой. - То, что вы не сударь, от вас за версту несет. Но если мы, по-вашему, преступники, то существует суд, до решения которого извольте обращаться с нами в соответствии с цивилизованными нормами.

Гулько, в первую секунду обескураженный отпором старика, пришел в себя.

- Суд тебе? Отродье белогвардейское! Вот тебе будет суд! - он хлопнул по кобуре пистолета. - В двадцатом успел драпануть, так теперь добьем!

Он угрожающе шагнул к Горевому, заставив старика попятиться и едва не сесть на колени фон Эссен. Удовлетворенный маленькой победой, повел пальцем вдоль кресел:

- Думали, Родине изменить - и всё с рук сойдет. А вот не сойдет! Не простит вас Родина. Кровавыми слезами умоетесь. - Вам удобно? - фон Эссен заставила замешкавшегося Горевого отодвинуться от ее колен. С усилием поднялась. - Кажется, Серж, мы вам обязаны этому милому обществу. Я всегда вам пеняла на неразборчивость в знакомствах. Подавленный Горевой смолчал.

- А ты, Лидушка, как будто доказывала, что они за тридцать лет переменились, - горькая язвительность фон Эссен обратилась на Невельскую. - Так взгляни на этого торжествующего хама! Насладись зрелищем эволюции.(по-немецки).

Невельская, обычно порывистая, пугливая, с какой-то тяжелой отстраненностью перевела взор на Гулько.

- Насколько я поняла, вы собираетесь нас арестовать? - уточнила она.

- Догадливая, - съехидничал Гулько.

- Но вы забываете, что здесь, - начав говорить, Невельская, как и остальные, увидела входящего Артюхова и закончила фразу, прибавив голосу, скорее уже для него, - содержатся восемнадцать девочек-калек. Что с ними станется?

- А это теперь не ваше собачье дело! - Гулько, проследив направление взглядов арестованных, повернулся к двери. - А, капитан!

- Здравия желаю! - Артюхов цепким взглядом окинул гостиную.

- Дрыхнешь беспечно! - Гулько демонстративно оценил помятый вид вошедшего. - Посреди фашистского гнезда!

- Почему собственно фашистского? - Артюхов выгадывал время, пытаясь сообразить, как вести себя дальше.

- Почему? - Гулько саркастически усмехнулся. - Это я у тебя должен спросить, почему до сих пор врагов народа не разоблачил? Вот этот благообразный дедок, к примеру, - ткнул он в Горевого, - другом твоим себя объявил. Отцов наших в гражданскую стрелял. А наверняка и вешал. А ты ему, выходит, дружок. Или не знаешь, что всё это бывшие буржуи да белогвардейцы, сбежавшие от советской власти? Артюхов понимал подоплеку этого вопроса и цену своего ответа. Но взгляды троих задержанных с проблесками надежды сошлись на капитане.

-- Знаю, - не стал отпираться он.

- Тогда почему не доложил?! - Доложил, - хмуро пробасил капитан. - Лично командиру корпуса. Он, как и я, полагает, что советская власть со стариками не воюет.

- Ты дурочку не валяй и комкором не прикрывайся! - обрубил Гулько. - Или утверждаешь, что генерал Полехин, когда был здесь, знал, что перед ним фашистские пособники?

Гулько выжидательно прищурился. Артюхов принялся покусывать губы.

- Так что? - не отступался особист.

Капитан вскинул глаза.

- Ни генерал, ни я ни о каких фашистских пособниках слыхом не слыхивали! - отчеканил он. - Есть просто старые люди, которые за собственные средства пытаются помочь сиротам... - Ловко! - подивился Гулько. - Что ловко? - Артюхов нахмурился. - Да тебя тут вокруг пальца. Разведчик, твою мать! Разнюнился. Поддался на вражескую провокацию. Забыл про такое слово - бдительность. Глаза тебе сиротами застили! А сироты эти - обыкновенная "крыша" для таких дураков как ты. Под прикрытием которой они финансировали фашистов на войну против нашей родины! Артюхов ошеломленно посмотрел на притихших арестантов. Подавленный Горевой неловко отвел взгляд. - Ты не на них, а на меня гляди! - победно потребовал Гулько. - Они уж сами во всем признались. - Прекратите лгать! - в своей бесстрастной манере потребовала фон Эссен. - Я вам говорила и повторяю: мы никогда ничем не помогали национал-социализму. Деньги жертвовались не на войну, а госпиталям! -Баронесса делала то же, что еще в пятнадцатом году в Петербурге, - помогала излечению раненых, - вмешалась Невельская. - Фашистских раненых! - торжествующе уточнил Гулько. - Которые после, вылечившись, шли убивать наших бойцов. Ну, как тебе это, капитан? Опустошенный Артюхов молча отошел к окну, - больше ничего сделать он не мог. - Короче, - объявил Гулько, - этих недобитков я немедленно увожу с собой. А тебе приказ - после моего отъезда тщательно обыскать особняк. Все найденные документы опечатать. И следом - в Особый отдел.

- Что ж с сиротами будет?! - выкрикнула Невельская.

- Спохватилась! - огрызнулся Гулько. Но поскольку этого ответа ждал и Артюхов, буркнул. - Раскидаем куда-нибудь ваших фашистских выблядков. Сейчас голова о главном болит!

Он, будто кот сметану, обласкал взглядом безучастных арестованных:

- А ну, белая кость, пошли! Даю десять минут на сборы под моим приглядом!

Невельская поджала губы:

- Желаете понаблюдать, как женщины переодеваются?

- Придется по долгу службы. А так... не такое уж это удовольствие - пялиться на голых старух.

- Хам! - оскорбленно процедила Невельская.

- А если б с удовольствием, так не был бы хамом?! - Гулько, в восторге от удачной остроты, расхохотался. Заметил, что Невельская запунцовела. - То-то...Все вы, бабы, одинаковы. Что прачки, что баронессы, - одна физиология. Ну, пошли живенько... Это еще что за чучело? В гостиную, закутанная в платок, с корзиной в руках, ввалилась Глаша. Баронесса озадаченно нахмурилась: - Ты-то здесь зачем? - Собрала вот в дорогу, - Глаша показала на корзину. - Чай, далёко. В Сибирь. - Немедленно ступай к себе! - заклинающе процедила баронесса. Глаша насупилась: - Как это к себе? А то вы без меня в Сибири управитесь. Ведь как дитё малое. - Да, без няньки там никак! - Гулько расхохотался. - Тогда пошли со всеми, нянька! Поможешь барыне одеться. В последний, так сказать, путь. Узбек, за мной! Будешь сторожить. - Таджик я, товарища подполковник! - поправил Мухаметшин. - Один хрен, за мной.

Подгоняя задержанных, Гулько захлопал в ладоши. Теперь, когда ему открылся антисоветский заговор, сулящий перемены в карьере, он сделался почти благодушным. И даже игриво выдавил из гостиной замешкавшуюся Глашу. - Что ж ты, вурдалак, чисто, на убой гонишь? - послышался недовольный Глашин голос. Процессия протопала на второй этаж.


Как только Гулько скрылся, стоявшие доселе навытяжку Сашка и Будник расслабились.

- Да-а, - искательно глядя на Артюхова, протянул Сашка. - Вон оно как бывает. Мы с ними по-людски. А выходит, - фашисты. Как, Петро?

Ответить Будник не успел, потому что в гостиную со стороны спален влетела Маша.

- Ты? - Артюхов задохнулся. Сделал знак Буднику прикрыть дверь за ушедшими. - Немедленно уйди к себе.

- Я всё слышала, - объявила Маша. - Ты должен помочь.

- О чем ты?! - поразился Артюхов, неловко косясь на разведчиков. - Если слышала, должна понять. Они! - он принялся чеканить слова, - да-ва-ли день-ги фа-ши-стам! На вой-ну против СССР!

- Да не на войну! Вот еще глупость, - Маша всплеснула руками. - На раненых же!

Она, словно ища поддержки, оглядела Сашку и Будника, но оба отвели сумеречные взгляды.

- Пойми, дуреха! Неважно куда! - выкрикнул Артюхов. - Главное- фашистам! И это пособничество! Это - приговор! Без вариантов. Всякий, кто сунется, - пойдет вслед за ними...

Будто вколачивая в нее эту мысль, он скрестил руки могильным крестом.

По упрямо поджатым Машиным губам он понял, что она разговор законченным не считает. Перебивая новый всплеск эмоций, поднял палец, прислушался к приближающимся звукам сапог.

- Гулько возвращается, - подтвердил Сашка.

- После договорим! Сейчас немедленно уходи, - заторопился Артюхов. - И чтоб до их отъезда не показывалась. Не хватало еще, чтоб он тобой занялся.

Но Маша, вроде, собравшаяся подчиниться, вдруг замерла.

- Да что же тебя, на себе, что ли, волочь? - в отчаянии Артюхов ухватил ее за талию, но с таким же успехом можно было бы передвинуть гипсовую статую, - закаменевшая Маша неотрывно следила за человеком в проеме.

- Капитан! Пошлите человека к развилке... - вошедший Гулько удивленно увидел возле Артюхова молодую женщину с расширенными от ужаса глазами. Вгляделся, наполняясь недобрым предчувствием.

- Васильков! - простонала она.

Гулько взмок, - теперь он узнал стенографистку из льговской комендатуры. Узнал и понял главное, - она не должна успеть заговорить. Прежде, чем включилось сознание, рука сама потянулась к кобуре.

- Да здесь целая антисоветская банда! - судорожно теребя заевшую пуговицу, заорал он, стремясь заглушить слабый женский голос.

Наконец кобура подалась. Он выхватил пистолет. - Смерть изменникам Родины!

Артюхов стремительно загородил собой девушку.

- В сторону, капитан! Не сметь защищать предательницу! - Гулько вскинул руку, - одного ли, двоих, выбора не оставалось.

Удар по запястью выбил пистолет на пол, и, прежде чем Гулько успел нагнуться, его ловко ухватили под локоть и потащили руку на излом. Охранять жизнь командира - это всегда была Сашкина привилегия.

- А ну отпустить старшего офицера, мерзавец! - зарычал Гулько, вырываясь. - Или пойдешь под трибунал. Все пойдете! А!..

Дикая боль заставила прерваться. Доведенный до конца болевой прием уткнул особиста лицом в пол.

Сашка, взмокший от собственной дерзости, не отпуская захвата, в ожидании распоряжений посмотрел на помертвевшего Артюхова.

Озадаченно почесывал квадратный подбородок Петро Будник.

- Как всё это понимать? - не оборачиваясь, потребовал объяснений Артюхов.

- Васильков! - не отводя завороженного взгляда от сломанного пополам человека, повторила Маша. - Тот самый главный полицай из Льгова, который расстреливал заложников. - Врешь! Врешь всё, падаль! - прохрипел Гулько. - Крутишь, подстилка фашистская. От ответственности уйти хочешь...Да пусти же!

Артюхов шагнул вперед. По его жесту Сашка ослабил захват, позволив Гулько разогнуться, а Будник - подхватил особиста с другой стороны. - Вы ответите! - прохрипел Гулько. - Все ответите.

- Значит, полицай Васильков? - не отвлекаясь на угрозу, холодно поинтересовался Артюхов. - Как же ты в Особый отдел проник?

- Да ты!.. - задохнулся Гулько. - Пацан! Тебя снова-здорово разводят. Ты ж со мной больше года бок о бок!..

-- Бок о бок я с ними, - Артюхов мотнул головой на своих разведчиков. - А тебя лишь знаю. Или думал, что знаю. Был во Льгове? - А вот это не вашего ума дело. Отвечать стану только в корпусе. Требую, чтоб меня туда доставили. Только вместе со всей этой сволочью.

- Сначала объяснишься здесь! - твердо потребовал Артюхов. - Повторяю: был при немцах во Льгове? - Какой еще к черту Льгов?!..Да! Числился в полиции. Но это не то, что ты думаешь. Прикажи всем отойти. Могу только тебе. Это - особое.

- Ничего. Мы здесь все особые. Так что... Заложников расстреливал?

- Я?! - Гулько задохнулся. - Да ты в уме? Чтоб я своих? Ты подстилке этой, пособнице белогвардейской, поверить готов?! Зарываешься, капитан. Ох, зарываешься! Очнись, пока не поздно! Да, я был во Льгове. Если уж на то пошло, под видом полицая выполнял особое задание в тылу врага. Поедем в корпус, и ты убедишься. Горько убедишься. На заклинания Артюхов отреагировал недобрым прищуром.

- Значит, врет? - уточнил он. - Полицаем был... - Числился по заданию руководства!

- Но наших не расстреливал? - А ты что, другое мог подумать?.. Не видишь, выкручивается. Торопится оговорить. Это ж первый вражеский прием! Приказываю ее арестовать немедленно. Вместе с белогвардейским отребьем!

- Не сходится, - холодно прикинул Артюхов.

- Что н-не?.. - Гулько почуял неладное.

- Всё! О полицае Василькове, который расстреливал заложников, она рассказала за два часа до того, как ты здесь появился.

Артюхов с притворным сочувствием оттопырил губу:

- Видишь, как ты влип!

Холодный пот прошиб Гулько. Сзади послышался ему шорох. Он извернул голову, - в дверях, переодетый к дороге, с выражением брезгливости на лице, застыл Горевой, за которым угадывались притихшие фигуры Эссен и Невельской.

Лиц державших его разведчиков Гулько не видел, но по тому, что легкий дотоле захват сменился железной хваткой, стало ясно, - теперь они держат врага. И - не выпустят!

- Да! - наигрывая ярость, зарычал Гулько. - Да, было! Пришлось расстрелять! И это навсегда открытой язвой! Но иначе не мог. Потому что проверка. А у меня было задание высшего командования. Особой важности, которое не мог провалить! Любой ценой не мог! Пойми ты это! Ты ж сам разведчик! Разве не приходилось своих, раненых, добивать, если иначе не получалось от немцев с "языком" уйти? В нашей профессии цель оправдывает средства.

- И что же это за цель? - процедил Артюхов. - Какое задание?

- А вот это нельзя! - отрубил Гулько. - Это даже у расстрельной стены!..

Артюхов заколебался. Слова Полехина о том, что Гулько работал в тылу врага, он запомнил.

Наступившую тишину нарушало лишь громкое, с оскорбленными всхлипами дыхание Гулько.

- Особое, говоришь, задание? - послышался гневный девичий голос. Маша, скрытая дотоле за Артюховым, обошла его и, подрагивая от негодования, подошла вплотную к особисту. - Высокая цель?

Ноздри ее затрепетали.

- А крест как отличившемуся карателю за уничтожение партизан - тоже цель? - прошелестела она.

- Да-а! - в лицо ей выдохнул Гулько. - А ты бы, мерзавка, хотела, чтоб я легенду спалил!?..Их без меня окружили!

- А девчонки-телефонистки, которых ты сожительствовать принуждал? - не отступилась Маша. Она безуспешно старалась поймать ускользающий взгляд врага. - Танька Стреглых, что умерла после неудачного аборта, - это такая твоя легенда? А Верочка Бароничева, которую сдал как полукровку, - тоже по легенде или потому, что отказала тебе? А? Легендарный? Господи! Что ж вы его слушаете?..Так я сама за всех!

Она вдруг вцепилась ногтями в его лицо, так что по щекам Гулько побежали резвые ручейки. Замешкавшиеся Сашка и Будник отволокли заливающегося кровью особиста в сторону. Артюхов запоздало ухватил за плечи Машу: - Машенька, успокойся!

- Да отпусти! Чего уж теперь? - обмякшая Маша всхлипнула.

- Так вот оно что! - Гулько, исподлобья наблюдавший за ними, всколыхнулся от догадки. - Вот оно кого искать надо было! Нашлась, значит. И - все, выходит, здесь заодно. Я тебя понял, капитан, - спелся с фашистским отребьем. Так пожалеете. Все горько пожалеете! Как только до корпуса доберемся.

- Дотуда еще доехать надо, - Артюхов криво, опасно улыбнулся, заставив Гулько затихнуть. -Я ведь тебя тоже наконец раскусил. А то поначалу не мог в толк взять, с чего вдруг за пистолет схватился? Вроде, не припадочный. - Потому что врага увидел!

- Это точно. И понял, чем грозит. Ты доложил руководству, что в карателях состоял и своих расстреливал? Гулько бессильно прищурился. - То-то и оно, - Артюхов цыкнул презрительно. - То, что с заданием был, - то возможно. Только сдается мне, что задание это ты провалил. И, видно, чтоб шкуру спасти и за своего у немцев прослыть, принялся зверствовать. Легенда всё спишет, так? Артюхов подметил, как дернулся, будто ужаленный, Гулько, и продолжил, более уверенно:

- Может, если б задание выполнил, и зверства твои с рук сошли. А раз нет, теперь боишься, что обо всем узнают. Правильно боишься. Тут, пожалуй, не только из органов попрут. Тут до расстрела.

Кровь отлила от лица Гулько. По знаку Артюхова, Сашка передал захват Буднику, а сам принялся выгребать содержимое карманов особиста.

- И ремень сними, - дополнил приказ Артюхов. - Запереть под охраной. Завтра с утра доставим в корпус. Выполнять!

- Поостерегись, капитан! - Гулько было шагнул к Артюхову, но тут же ухватился за поползшие вниз штаны. И, то ли смиренный, то ли пристыженный, покорно побрел прочь из гостиной под конвоем Будника и Мухаметшина.

Маша бросилась к баронессе, прижалась. Та ласково погладила ее по волосам.

К Артюхову с понурым видом подошел Горевой. - Получается, я невольно всех подвел, - повинился он. - Проболтался насчет того, что госпиталям помогали. Но после встречи с генералом показалось...Наивный я дурак!... Как теперь с нами?

- С вами? - Артюхов грозно подобрался, готовый разразиться гневной отповедью, но умоляющий Машин взгляд остановил его. - Об одном прошу как солдат солдата: женщин не трогайте, - Горевой приосанился. - Все документы подписывал я. Один и отвечу. Хотя и сейчас полагаю, что помогать раненым - это...

-- Не знаю, в чем вы себя оговорили! - Артюхов густым басом легко подавил взволнованный старческий фальцет. - Но, кем бы ни оказался этот фрукт, - он ткнул на закрывшуюся дверь, - теперь я обязан проверить полученную информацию.

- Женя! - умоляюще вскрикнула Маша. - Обязан! - внушительно повторил Артюхов. - Поэтому как только освобожусь, сам проведу досмотр ваших вещей и документов... Пока ступайте по своим комнатам.

Все трое продолжали озадаченно переглядываться. Артюхов оглядел их гипнотизирующим взглядом и, чеканя слова, произнес:

- Если при досмотре в самом деле обнаружатся документы, подтверждающие факты сотрудничества с фашистами, вы будете преданы суду как пособники. Теперь поняли?

К его досаде, они всё никак не могли взять в толк, что именно надлежит им понять. А сказать больше он не мог. Выручила Маша:

- Да поняли они, поняли. Господи! Спасибо, Женечка... Пойдемте наверх, - захлопотала она, подхватывая одновременно баронессу и Невельскую. - Я вам там всё объясню. Всё объясню! Едва Артюхов вернулся в свою комнату, следом заскочил Сашка. - Особист-то совсем поганый, - с порога намекнул он. Артюхов сделал вид, что намека не понял. Но Сашка не отставал. - Товарищ капитан! - прошелестел он над Артюховским ухом. - Давайте мы с Петром его вроде как в штаб конвоируем, да и при попытке к бегству.

Выдержал хмурый взгляд командира:

- А чо? Делов-то. Ему всё одно вышак корячится. Но ведь гнида натуральная! Коснись разборок, всех замажет так, что мало не будет. Машу первую. Да и нас, грешных, следом. О буржуях и вовсе речи нет. А? Да не думайте - сделаем чисто. Не впервой. Артюхов заколебался. Размышляя, опустился в кресло. Дверь распахнулась. В комнату вбежала Маша. - Женечка! - выдохнула она. Нетерпеливо глянула на Сашку. - Надумаете, я неподалёку, - Сашка неохотно вышел.

- Женечка мой! - Маша бросилась Артюхову на колени, охватила горячо. - Я сейчас, пока всё это...И когда он целился...Как же всё хрупко. Это чудо, что вот так! И мы не должны транжирить секунды, будто впереди вечность!..На самом-то деле - соломинки беспомощные! Любый мой! Единственный. Ведь через такую войну...

Торопясь, она беспорядочно целовала его, потянулась расстегивать гимнастерку. - Так разлюбила же, - ошалевший Артюхов с усилием отстранился. - Я?! Дурашка! Ой, дурашка! Что ж ты баб-то слушаешь? Да я всякую ночь, когда не валилась от усталости, тебя представляла. Мечтала, как найдешь, спасешь. Как зацелую. И чем меньше верила, тем больше мечтала. Может, только тем и выжила. А теперь уж все равно вместе, - что будет, то будет. Запутавшись в тугих пуговицах, яростно дернула ворот. - И какой же женоненавистник это придумал!

Артюхов подхватил ее на руки.


- Солдат! Попить дай! - донесся до Мухаметшина через дверь голос задержанного. - В глотке пересохло! У тебя команды уморить подполковника от жажды не было...

- Зачем уморить? - осторожно переспросил Мухаметшин. - У тебя самой графин!

- Да пустой! Кровь я, по-твоему, чем смывал? - огрызнулся арестант. - Гляди, а то когда буду всех допрашивать, с тебя за это отдельно спросится.

Мухаметшин, поколебавшись, закинул за спину автомат, налил из крана стакан воды, просунул через приоткрытую дверь:

- Бери свой вода!

В то же мгновение Гулько, ухватив часового за руку, с силой втянул его в комнату и обрушил на голову графин из-под воды.

- Сказано же тебе, чурке, - пустой! - подхватывая обмякшее тело, пробормотал Гулько. Сноровисто связал Мухаметшина, всунул кляп, выдернул брючный ремень, осторожно выглянул в пустой коридор. Стараясь не шуметь, как был, в нижней, в кровавых подтеках рубахе на цыпочках, вдоль стены, двинулся к распахнутому окну. В последний момент заметил стоящий на тумбочке рогатый, с золоченым тиснением телефон, вернулся и прихватил аппарат с собой.

Перемахнув через ограду, разнес аппарат о ближайшую сосну и помчался к оставленному на развилке "Виллису". Водитель дремал за рулем. Конвоиры, озабоченные длительным отсутствием начальника Особого отдела, прогуливались неподалеку от машины. При виде бегущей фигуры всколыхнулись: - Наконец-то! Но, приглядевшись к расхристанному, в нижней рубахе подполковнику, изумленно застыли. Гулько с ходу запрыгнул на переднее сидение, нетерпеливым жестом приказал заводить. Опасливо оглянулся на рощу, - не появились ли преследователи. - А вам что, отдельное приглашение? В машину! - раздраженно гаркнул он на солдат. Конвоиры поспешили занять свои места сзади. Водитель с приоткрытым ртом продолжал разглядывать окровавленного командира. - Что тормозишь?! - прикрикнул Гулько. - Галопом в корпус. - Как прикажете, - водитель принялся разворачиваться. Повернул зеркальце к Гулько. - Видок у вас будь здоров, товарищ подполковник! Будто из плена сбежали! При словах "из плена" в голове Гулько всё разом сошлось. Дальнейший план действий сделался ясен. - А то откуда же в таком виде? - зло выкрикнул он. - Сидите тут сиднями. Хватило б у них ума проверить дорогу, давно б вас всех перестреляли. - У кого? - пробормотал один из конвоиров. - У власовцев! - рубанул Гулько, не переставая коситься на удаляющуюся развилку. - Короче! Особняк захвачен власовцами. - Власовцами? - оторопел водитель. - Так там, вроде, разведчики наши должны быть.

- И я думал - должны! - входя в роль, яростно рубанул Гулько. - Нет больше разведчиков. Кончили их! А ну, разворачивайся! - Так приказ был - в корпус. - Так вот вам другой приказ. Отставить - в корпус. Пулей жми к танкистам!

Поднятый с постели командир танкового батальона майор Гаврилов, скверно побритый, недоспавший и не до конца протрезвевший, озадаченно вглядывался в окровавленного человека в нижней рубахе, в котором он не сразу признал начальника Особого отдела стрелкового корпуса.

- Сосредоточьтесь, майор! - энергично потребовал Гулько. - Повторяю: по дороге сюда я был захвачен власовцами и препровожден в особняк, где, как оказалось, разместился целый ихний отряд. По моим подсчетам, человек тридцать. Там же несколько бывших белогвардейцев.

- Власовцы! Белогвардейцы! Откуда всё? - майор с тоской кинул взгляд на ведро с водой у порога.

- Очухивайся же, наконец! - Гулько подошел к ведру, зачерпнул ковш, брезгливо протянул командиру батальона. - Полагаю, высадились ночью у вас под носом. Карту! Он ткнул пальцем в раскрытый планшет: - Вот они, голубчики.

Гаврилов засопел:

- По моим данным, здесь должна размещаться наша разведрота. Мне как раз передали насчет координации действий...

- По моим, тоже! - со злой издевкой оборвал Гулько. - Иначе с чего бы я туда без охраны поперся? Нет больше разведчиков. Перебиты. Зато власовцы в советской форме щеголяют. Догадываешься, для чего?

- В штаб вы уже сообщили?

Гулько простонал:

- Откуда? Может, прямо из особняка? Де - разрешите, сообщу нашим о том, что вы меня захватили? Да въезжай ты наконец, мать твою!..

- Ну, теперь-то сообщим! - Гаврилов, оборотясь к двери, набрал в грудь воздуха.

- Отставить! - пресек крик Гулько. - Из их разговоров я понял: цель десанта - один из заводов ФАУ. Там, похоже, осталась спрятанная секретная документация. Планируют захватить ее, чтобы подороже продаться союзникам. Всю операцию собираются провернуть этой ночью! И если мы промедлим и упустим, то это...Пособничество!

- Откуда вы-то про всё это узнали? С чего вдруг поделились? - во взгляде майора пробурилась подозрительность.

Гулько гневно поджал губы.

- А вот с этого! - он ткнул в свое окровавленное лицо. - Меня, видишь ли, пытали. И не стеснялись при мне обсуждать. Потому что я для них живым трупом был! Как-то, видать, не рассчитывали, что мне бежать удастся...Зато теперь знают!

Он озабоченно глянул на часы.

- Знают. А значит, поспешают. Минута дорога, майор!

- Так сейчас свяжемся, доложим. Будет приказ: нажать на гашетку - минутное дело! Правда, с топливом незадача! - майору отчаянно не хотелось сейчас, накануне победы, вновь идти в бой, рисковать жизнью.

- Я - твой приказ! - отрубил Гулько. Он заметил нарастающее в глазах комбата упрямство. - Как ты думаешь, почему я к тебе ехал с конвоем?

- Ну, откуда ж мне?.. - Гаврилов поскучнел.

- Врешь, всё ты понял! - уличил его особист. - С тем самым и ехал. Только, видно, не знаешь, что девка эта, Герда, что ты по пьянке на глазах у матери шпокнул, померла!

- Какая еще Герда? - у майора пересохло в горле.

- Ты Ваньку не валяй! - прикрикнул Гулько. - Там свидетелей полдома. Они и заявление в комендатуру накатали. Мало тебе было малолетку трахнуть, так ты ей, паскуда, веретило своё в детскую попку запихал так, что кишка - вдребезги!

Гневным взглядом он подавил слабую попытку возразить.

- Может, до тебя, педофил хренов, приказ маршала Рокоссовского от третьего апреля не довели?! Так я доведу! Расстреливать такую сволочь на месте. Власть на то имею. Понял?!

- Выпивши был! - прохрипел безысходно Гаврилов. Обхватив руками голову, он согнулся на табурете и безысходно застонал. Гулько отечески возложил руку на ссутулившуюся спину.

- Так вот, майор, твой последний шанс отслужиться перед Родиной! (Гаврилов осторожно отодвинул одну из ладоней от уха) - уничтожить власовский десант. Уничтожишь - спишем! Нет - и тебя нет. Как говорится, или грудь в крестах, или сам, - Гулько пальцем потыкал в спину Гаврилова, будто пулями прошил, - в кустах. Выбирай!

Гаврилов обнадеженно поднял голову. - Смоешь вину кровью, и - все дела! Гаврилов насторожился. Поняв засевший в его голове вопрос, Гулько снисходительно засмеялся. - Не дрейфь, мужик, - тебе лучшее из покаяний выпало, - позор смыть чужой кровью! Никаких орудий, никаких фаустов и прочего у них нет! - бодро заверил его Гулько. - Автоматы да противопехотные гранаты. Они ж на бой с танковым подразделением не рассчитывали. Сколько у тебя на ходу машин? - Десять. - Перемешаете с землей, даже не заметив. Гулько подстегивающе постучал по часам.

- Поднимай батальон, майор! Задачу сам поставлю. А она простая, давно уж во всех приказах прописанная: с власовцами в переговоры не вступать! Пленных не брать. Всех перемешать с землей!

Гулько отвел глаза, чтоб комбат не заметил запрыгавшего в них предвкушения.


- Товарищ капитан! - прерывистый Сашкин голос разбудил задремавших любовников.

Маша стыдливо натянула одеяло. К ее испугу, полуголый Артюхов бросился к двери, - в оттенках Сашкиных интонаций разбирался досконально.

- Упустили, раззявы?! - еще возясь с задвижкой, догадался он.

- Сбежал, - убитым тоном подтвердил Сашка. - Оглушил Мухаметшина, связал и - в окно. Оттуда, видать, через забор. Еще телефонический аппарат разломал, гнида. Говорил, надо было сразу с ним кончать!

- Давно?

- Считай, часа с два, - Сашка виновато повел плечами. - Все ж дрыхнут.

- Может, догоним?

- Оно вряд ли. Я уж прошел по следу. Там, за посадками, на развилке у него "Виллис" стоял.

- Черт! Даже этого не сообразили, - огорчился Артюхов. - Прав был Полехин, - рано воевать кончили!

Он глянул на часы.

- Ищи транспорт. Немедленно едем в штаб. Все равно ему другого пути как попытаться первым нас оговорить, не существует.

Прикинул не слишком уверенно:

- Ничего. Нас тут много. Не карателю же вера будет.

Он вдруг застыл, вслушиваясь в нарастающий свистящий звук. В саду у дома раздался взрыв от разорвавшегося снаряда. Дружно повылетали стекла в окнах. Артюхов и Сашка переглянулись. Новый взрыв, на этот раз возле крыла дома, вывел их из оторопи. - Кажись, по нам выцеливают, - пробормотал Сашка.

- Фашистский десант! - Артюхов бросился одеваться, кинул платье Маше.

Ухватил за гимнастерку метнувшегося Сашку:

- Всех в ружьё. Оттянуться от дома и занять оборону! А я пока местных отведу к побережью, в дюны.

Перепуганная Маша едва сумела попасть головой в платье. Артюхов уватил ее за плечи.

- Машенька! - стараясь перекрыть новый нарастающий гул, выкрикнул он. - Надо спасать детей.

Он пригнулся, прикрывая ее от очередной ударной волны.

- Ты поняла меня?! Если поняла, кивни.

Маша поспешно закивала.

- Хорошо! - Артюхов торопливо поцеловал ее в ожившие глаза. - Я на второй этаж, за стариками. А ты выводи девчонок с заднего хода. Веревки обязательно прихватите. Но главное, чтоб без паники. Иначе! Темнота, слепые. Сама понимаешь! Поэтому только без паники! Надень улыбочку и...

- Есть без паники, мой капитан!

Освободившись от обнимающей руки, Маша первой бросилась вглубь дома.


Странная процессия продвигалась среди ночи в сторону побережья. В середине цепочки, цепляясь за веревку, которую тянула за собой Невельская, гуськом, то и дело спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь, ковыляли полураздетые слепые девочки. Сзади и по краям, пригибаясь к земле и содрогаясь от беспрерывных разрывов, оглядываясь на пылающий дом, шли взрослые. Беспрестанный детский плач и женские всхлипы перекрывались ровным, бесстрастным голосом баронессы Эссен: (на немецком) - Всё в порядке, девочки. Без паники. Это не по нам. Просто идут плановые учения. Мы с вами! Бояться совершенно нечего. С менторским этим тоном контрастировали полные страха глаза баронессы. Новый разрыв вызвал крики ужаса среди слепых девочек. И Эссен, преодолев страх, вновь принялась успокаивать остальных столь спокойным голосом, будто и впрямь не было для нее ничего привычней ночных обстрелов. -Ложись! Хорошо, девочки. Теперь встали, умницы мои бесстрашные. Самые храбрые за завтраком получат по лишнему кнедлику. И тут же, после взрыва совсем вблизи, заслышав вопль страха кого-то из обслуги, тем же ровным голосом перешла на русский: - А если какая-то дрянь не умеет сдержать нервы, лучше пошла прочь, но не сметь пугать детей!

Шедшая с другой стороны Маша то и дело бросалась к очередной оступившейся девочке, заботливо поднимала, успокаивала и беспрестанно с тревогой всматривалась вперед, силясь различить фигуры Артюхова и Горевого, прокладывавших путь остальным.

Артюхов то и дело тревожно оглядывался на разрывы, на горящий особняк.

- Долго еще? - процедил он.

- Метров триста, если не сбились, - прерывисто ответил Горевой. - Там такой валун! За ним и спрячемся.

Он остановился перевести дух.

- Что ж это все-таки, господин капитан? Неужто танковый десант?

- Похоже на то. С острова Борнхольм. Проморгали. Должно быть, к заводам ФАУ рвутся.

- Но если к заводам, туда прямой путь вдоль побережья. Зачем им дом-то наш? Это ж крюк. А?

- Черт его знает, - честно признался Артюхов. Он беспокойно обернулся. - Веди, веди, отец! Минута дорога!

- Я с вами вернусь! - объявил Горевой. - Стрелять, слава Богу, не разучился. А вам сейчас каждый лишний человек сгодится. - Да не человек! Гранат бы противотанковых. Они так всех моих повыбьют! - в отчаянии выкрикнул Артюхов. Он бессмысленно принялся крутить окуляры бинокля. Вспышка на секунду осветила машины наступающего врага. Лицо Артюхова исказилось.

- Наши, - глухо произнес он.

- Кто ваши? - оторопел Горевой.

- Наши танки, - Артюхов помотал головой. - Безумие! Но нас атакуют наши танки!.. Вот что! Мы уж далеко отошли. Дальше вы сами. Укроетесь за валуном и ждите. А я к своим... Это приказ! - пресек он возражение. - Ваша боевая задача - обеспечить сохранность детей и женщин. - Слушаюсь! И позвольте, как говорится, пожелать!.. - Горевой протянул для рукопожатия руку. Но спутник, только что дышавший ему в лицо, успел раствориться в темноте. - Удачи! - договорил, уже в пустоту, старик.

Он вернулся к отставшей цепочке. Маша, державшая за руку самую младшую - Розу, - при виде одинокого Горевого вскрикнула.

- А где!?.. Горевой хмуро кивнул в сторону разрывов.

- Опять! - простонала она. Новый взрыв, уже в непосредственной близости от цепочки.

(далее на немецком) - Ложись! - истошно выкрикнула Маша и бросилась на землю, подмяв под себя Розу. Подле них раздался женский вскрик, короткий детский стон.

- Ой! Я в чем-то теплом! - испугалась Роза. - А где Гретхен? Гретхен!

Маша меж тем обшарила неподвижное тельце Гретхен. Ощупала тело Глаши с торчащим из спины здоровенным осколком. Сдерживая рыдания, сжала собственное горло. - Это просто грязь, Роза! Теплая грязь, - пробормотала она, прижимая девочку. - Мы с тобой в грязь упали. Вот ведь неловкие какие! А Гретхен с Глашей вперед ушли. Не бойся, милая!

Подползла Невельская, склонилась над телами:

- Что? - Всё, - Маша, готовая впасть в истерику, показала окровавленную ладонь. - Только не теперь! - Невельская с неожиданной силой встряхнула ее. - Не теперь, хорошая моя! После всех отплачем!.. ( срывающимся голосом. По-немецки): - Девочки! Поднялись и вперед. Учения продолжаются! Осталось совсем чуть-чуть.

Маша обернулась назад, на горящий особняк, откуда доносились бесконечные разрывы. Подхватила на руки рыдающую Розу и устремилась за остальными.

Баронесса Эссен, обогнув валун, обнаружила вглядывающегося в море Горевого. - Что, Сергей Дмитриевич? - Похоже, траулер, - он показал на огни в море, совсем рядом с берегом. - И что с того? - баронесса ядовито фыркнула. С тревогой увидела, что Горевой, усевшись на камень, принялся стягивать с себя обувь. - Что вы задумали? - Наши против танков долго не продержатся. А, перебив их, и нас проутюжат. Спастись можно только по морю. Я уговорю капитана. - Да о чем вы, Серж? - баронесса ухватила Горевого за руку. - Это же черт знает где! Дотуда и летом-то не доплыть. Все-таки не прежний мальчик. Тем более в бурлящей, холодной воде. Да даже если и доплыть. Ведь тьма кромешная. Пройдут мимо в десяти метрах и не заметят!.. Я запрещаю это безумие. Пожалуйста, Сережа. Это самоубийство. Горевой упрямо освободил руку. - Это шанс. Разглядев тревогу на лице баронессы, шутливо приободрился: - И потом я выполняю боевой приказ, - обеспечить сохранность женщин и детей. А другого пути не вижу... Ему показалось, что баронесса плачет. - Полно, сударыня, вы забываете, что перед вами лучший пловец Балтфлота. Так что - вперед за орденами! Он подмигнул с непривычной развязностью. - Серёжа, милый! - баронесса потянулась обнять Горевого. Шальной разрыв совсем близко заставил ее испуганно пригнуться. Когда она подняла голову, то лишь услышала всплеск от нырнувшего тела.

Разведчики в беспорядке залегли за развороченным садом среди беспрерывных разрывов, порхающих яблоневых лепестков вперемешку с птичьим пухом, - один из снарядов угодил в сарай со сваленными подушками. Многие лежат прямо в свежих воронках. Отстреливаются короткими очередями. Больше чтоб отвлечь на себя огонь танков. И тут же переползают, не давая пристреляться.

Впереди смутно угадываются силуэты медленно подползающих танков.

В одной из воронок залегли старшина Галушкин и Карпенко. После очередного разрыва справа слышен вскрик.

Карпенко выглядывает:

- Еще одного накрыло! И Захар не возвращается. Полез в пекло, дурень! Всё не нагеройствуется. Лишь бы гонор показать.

- Почитай, половину уж за просто так выбили! - бормочет Галушкин. - Эх, гранат бы противотанковых. Всех бы в темноте пожгли! Он в бессильной ненависти колотит кулаками о землю.

- Может, пора отползать? - нервно предлагает Карпенко.

- Я тебе! Лежи хрюслом вниз, - сквозь зубы огрызается старшина. - Приказ капитана был?

- Так где ж он, капитан-то?..

- Говорено вам, сирот отводить повел. Вот-вот вернется.

- Кого только застанет? - бурчит Карпенко. - Ведь задарма выбивают. Вот и Захара, похоже!. Может, сползаю, погляжу, вдруг жив дурень. А?

В воронку вваливается Захаренков. - Во, пожалуйста! - Карпенко фыркает. - Кого б другого, а этому чего доспеется. - Вам где с Петраковым наблюдать велено? - Галушкин нахмурился.

- Нету Петракова. Башку снесло начисто, - Захаренков перевел дыхание. - Старшина! Тут такое дело. Я, когда подполз, вгляделся...Вроде, на танках звезды.

- Белены, что ль, объелся?! - встрепенулся Галушкин.

- Этот запросто, - подтвердил Карпенко. - Этому москалю со страха чего не привидится!

- Заткнись, пустомеля! - оборвал Галушкин. - Точно что видел? Он принялся нервно накручивать окуляры бинокля.

- Да уж и так, и так. Да и по силуэтам если...Тридцатьчетверки, выходит...Вон в ту сторону, получше видно!

В воронку с бутылками зажигательной смеси вваливаются Сашка и Будник.

- Нашли! Целёхонькие, - удовлетворенно объявляет Сашка. - Сейчас угостим Гансов коктейлем Молотова. Отвыкли, поди! Так напомним.

Галушкин отрывает от глаз бинокль.

- Точно! - уверенно подтверждает он. - Звезды! Наши!

- Как это наши? С какого перепуга наши? - Сашка приостановил возню с горючим. Выхватил у старшины бинокль. Пригляделся. - И впрямь, - мама дорогая! Так это тогда, должно быть, те танкисты, что на Арконсе стоять должны. Перепились, что ли?

- Дорого им эта пьянка отольется! Первого же, кто под руку попадется, придушу! - Галушкин скинул гимнастерку, содрал с себя белую рубаху. Полез из воронки.

- Не пори горячку! - попытался остановить его Будник. - Здесь тебе не каптёрка. Надо бы посторожиться. Высунь сначала тряпку свою наружу. Мало ли?

- Э! Хватит. Отсторожился за войну, - Галушкин сбил его вниз сапогом, выбрался на край воронки. - Ждать, пока всех положат? Размахивая белой рубахой, побежал к танкам.

- Ребята! Стой! Свои! Прекратить стрельбу! По своим лупите!! Мы- советские! Разведка Артюхова.

Короткая пулеметная очередь переломила старшину на бегу.

Оставшиеся в воронке ошарашенно переглянулись. - Переговорили, - констатировал Будник. - Всё, хлопцы! Шабаш, - он с чувством прихлопнул себя по ляжке. - Раз пошел такой перебор, отползаем и - растворяемся в дюнах. Давай, по одному, перебежками. - он подтолкнул изготовившихся Карпенко и Захаренкова. Обернулся к Сашке, который как ни в чем ни бывало обустраивался для боя. - А ты что? - Без команды капитана не уйду! - коротко объявил Сашка. - Если не отобьемся, они калек постреляют. Карпенко и Захаренков, готовые уже выпрыгнуть из воронки, приостановились. - Да, похоже, Артюхова самого накрыло! - надрывно выкрикнул Будник. - Где он? Сорок минут, считай, прошло. А я жечь советские танки, чтоб потом под трибунал, не подписывался. И ждать, пока свои же под конец войны покрошат в капусту, не собираюсь. Ну?! Взрыв совсем рядом обрушил на них комья земли.

Будник отряхнулся, постучал себя по уху, требовательно подергал Сашку. Тот продолжал упрямо готовить бутыли с горючей смесью. - Что ж, вольному воля, дураку рай, - Будник рывком выпрыгнул из воронки. Карпенко собрался выбраться следом, но, обернувшись, увидел, что Захаренков принялся обустраиваться подле Сашки. - О, москаль упёртый! Всё бы ему поперек характера! - негодуя, Карпенко вновь сполз на дно воронки.

Меж тем остальные разведчики, понукаемые Будником, один за другим перебежками двинулись в сторону дюн и едва не уткнулись в появившегося из темноты капитана.

- Что?! - Артюхов обвел подчиненных взглядом. Насчитал полтора десятка.

- Остальных всех?.. - он всё не в силах был поверить, что от его роты осталась половина. - И это от своих! - Точно так! Наши тридцатьчетверки, - подтвердил Будник. - Лупят, гады, по всему, что движется. Старшина сунулся с белой тряпкой... Скосили. Набухались, должно быть.

В ночи вспыхнуло. Факелом загорелся танк.

- Сашка с Карпенкой и Захаром, - процедил Будник. - Кость на кость пошли. Коктейлем Молотова по своим шуруют. Я пытался этих дураков увести. Но без вашей команды отказались. Знаете же Сашку.

Он с тоской всмотрелся в ночные всполохи. Сведенные скулы командира окончательно вывели его из равновесия:

- Товарищ капитан! Прикажите, вернусь к ним. Если кто выжил, силком уволоку, да и нырнем в темноту. От танков по темноте уйти, делов-то?! А?

Новый взрыв. Еще один загоревшийся танк. Ожесточенные пулеметные очереди.

Артюхов, отодвинув Будника, шагнул в сторону боя.

- Капитан? - умоляюще ухватил его за рукав Будник. - От своих смерть принять! Заподло как-то! А?

Артюхов взглядом заставил забывшегося подчиненного отступиться. Ткнул пальцем за спину, в темноту.

- В пятистах метрах за нами слепые сироты. Им уйти некуда. Если мы не уведем танки в сторону, всех перестреляют и подавят гусеницами, - в темноте не различишь, где солдат, а где калека. Вот такая вам будет диспозиция.

Не теряя больше времени, он побежал в сторону разрывов. За ним двинулись остальные.

- Мама мия, Санта Розалина! Судьба-подлянка! - с тоской выкрикнул Будник. - По всякому блефовал. Но чтоб перед Победой, когда все козыри на руках, и под свой же танк, - это перебор!

Он припустил следом.

По Балтийскому морю ползет скупо освещенный траулер. На палубе сгрудились сорок фашистских солдат в изумрудных шинелях. Негромко играет губная гармошка. Фельдшер делает перевязку раненому.

С капитанского мостика на солдат поглядывает капитан траулера рыжебородый датчанин Торвальдсон. Взгляд его то и дело с беспокойством останавливается на фигуре сидящего офицера, гауптмана Ранке. Прислонившись спиной к борту, тот с закрытыми глазами в такт мелодии мерно постукивает затылком по металлу.

(всё по-немецки) - Приноравливаетесь размозжить башку, Карл? - над Ранке навис лейтенант Вольф.

Ранке поморщился. В надежде, что лейтенант отойдет, он продолжал сидеть с закрытыми глазами, вслушиваясь в гортанный клекот чайки. Непонятливый Вольф не отступался. Ранке неохотно открыл глаза.

- Вам эта противная глотка ничего не напоминает? - буркнул он. - Вылитый полковник Вестхус!

- Нет больше полковника, - напомнил Вольф.

- Нет, - неохотно подтвердил Ранке. - Никого нет. Ни-ко-го. Не находишь, что звучит уныло?

- Я нахожу, что нам крупно повезло, - Вольф подсел рядом. - Через три-четыре часа высадимся на Зеландии, и всё будет кончено. Плен у англичан - не самый скверный вариант. Главное - от Иванов ускользнуть. Так что я бы на твоем месте радовался. Он протянул Ранке фляжку.

- Ха! Ха! Ха! - Ранке, пугая собеседника, издает гулкие, издевательские звуки, похожие на клекот чайки. - Большая солдатская удача! Тонкий военный маневр. Ушли из одного плена в другой. Каковы стратеги!

Он от души приложился к фляжке. С хитрецой ткнул пальцем за спину Вольфа:

- А их ты тоже с собой возьмешь?

Вольф непонимающе обернулся: за его спиной лишь борт корабля и - плещущееся море.

- Мертвецов наших! - обозлился на непонятливость приятеля Ранке.- Которые по всей Европе разбросаны. Тебе их перечислить? Хотя где там. За столько-то лет сам перезабыл.

- Уймись, Карл, - Вольф намекающе кивнул в сторону палубы. Солдаты, из тех, что поближе, принялись прислушиваться к выкрикам своего капитана.- Мы не виноваты, что выжили. Бог каждому судил своё.

- Бог! - Ранке взвился. - Плевать ему на нас. Пять лет в окопах. Убиваем мы. Убивают нас. Мы - нас! Мы- нас! Пять лет! Для этого Бог потрудился, создавая англичан, французов, немцев? Чтоб ему на потеху излишек дурной крови выпустить? А если для этого, на кой черт мне такой Бог сдался? Двенадцать лет жили Великим Рейхом. Несли его. И теперь- что в остатке?

Он ткнул в сторону острова Рюген, мимо которого проплывал траулер.

- Вот их на кого бросили? На Иванов, которые там сейчас...

В горле его клокотнуло.

- А мы, как крысы, с корабля. Выть хочется!

И вдруг, откинувшись, в самом деле завыл по-волчьи.

К офицерам подбежал Торвальдсон:

- Господа! Прошу прекратить. Мы всего в миле от Рюгена. Звук на воде усиливается. И, не дай Бог, если русские услышат!..Любое случайное попадание...

- Заткнись! - рявкнул Ранке. - Тебе заплачено за твоё корыто. И не сметь мешаться в беседу офицеров победоносной германской армии!

Торвальдсон посерел. Вольф испуганно прихватил приятеля за руку:

- Карл! Опомнись.

Но Ранке уже не владел собой:

- Дожил! Каждый поганый скандинавишко будет мне указывать! А я возле своей земли. Обгаженной, но своей!.. При виде испуганных лиц собственных солдат Ранке ухмыльнулся: - Да не дрейфите, никому вы не нужны. Русские, поди, перепились от радости, - Германия-то под ними лежит. Да еще и сама ноги раскинула. А последние ошметки рейха в плен драпают - под музычку!

Он ненатурально гогочет и вдруг, прервавшись, делает стойку. Застыли и Вольф с Торвальдсоном. Повскакали с палубы солдаты.

С побережья острова Рюген всё явственней доносится танковая канонада.

- Надо же, какая-то часть еще пробивается, - озадаченно констатировал Вольф. - Уж дня три как никого не должно было остаться.

Торвальдсон, обеспокоенный недоброй задумчивостью, в которую впал Ранке, поспешил напомнить:

- Господа! Траулер перегружен. Потом, если мы по темноте не дойдем до Зеландии, велик шанс напороться на сторожевые катера. Они расстреляют нас прямо в море.

Ранке со сведенными скулами исподлобья смотрит на Вольфа, на сгрудившихся солдат и понимает, что приказ идти на подмогу пробивающейся части может вызвать у исстрадавшихся, дошедших до крайности людей мятеж. Он отступается, бессильно бормоча:

- И это - арийцы!

- Человек за бортом! - донесся крик с мостика. - Шлюпку на воду, - нехотя отреагировал Торвальдсон.

Находящиеся на палубе сгрудились на корме.

Через несколько минут из воды подняли обессилевшего, захлебывающегося кашлем пловца. Это Горевой, которого колотит от озноба. Вольф молча ткнул ему фляжку, к которой тот охотно припал.

- Кто такой? - подступился Ранке. - И что там за стрельба?

- Сейчас! Наглотался, - Горевой жестом показал, что его выворачивает. - Столько лет не плавал...Думал уж, - не заметите! Там, - махнул он в сторону берега, - дети!

- Какие еще дети? Говорите толком, - сердито поторопил Ранке. - Кто стреляет?

- Слепые калеки...Девочки после бомбежек. Если не помочь, их - танками! Пока отбиваются, но против танков... нечем обороняться.

У Ранке и у всех остальных глаза, что называется, полезли на лоб:

- Что ты несешь? Кто- танками?

- Кажется, русские.

- А кто отбивается, - слепые калеки?!

- Тоже - русские, - Горевой увидел перед собой остолбенелые лица. Успокоительно помахал рукой, потер сердце. - Сейчас, господа. Сейчас! Сердчишко что-то прихватило. Отвык от холода.

Он торопливо приложился к фляге.


Закончивший рассказ Горевой сидит у борта. Ухватившись рукой за грудь, трудно дышит. Но этого никто не замечает.

Ранке мрачно уставился на Торвальдсона. Понимая, что сейчас последует, Торвальдсон громко напомнил для всех:

- Господа! Скоро начнет светать. Если мы не успеем добраться до Зеландии!.. В конце концов вы хотите выжить?

- Плевать! - рявкнул Ранке. - Там наши дети, которых мы не защитили! Так вот, предупреждаю всех, я не крыса! И для вас только один способ немедленно уйти в плен...

Он тянется к кобуре, с вызовом смотрит на своих солдат. И встречает уже другие глаза, - полные боли и решимости. Знакомые глаза тех, кого не раз водил в бой.

Сразу успокоившись, перестает теребить кобуру и - уже будничным тоном командует Торвальдсону:

- К берегу!.. Приготовиться к высадке.

Место боя переместилось. Разведчики, уводя танки от дюн, отходят в другом направлении. Горят уже четыре танка, но и разведчиков осталось всего одиннадцать. Последними отходили Захаренков и Карпенко. Случайная, наугад в темноту, пулеметная очередь из танка прошила приподнявшегося Захаренкова. Карпенко обернулся на звук, бросился к упавшему. - Опять симулируешь, москаль, - он принялся теребить неподвижное тело. - Захар, чего ты? Захарушка!.. Как же это? Поняв, что Захаренков мертв, Карпенко впал в ярость. Принялся бессмысленно ошлепывать себя в поисках несуществующей гранаты. А, не найдя, попросту подобрался сбоку к танку, вскочил на броню и прикладом автомата - единственным оставшимся оружием - принялся остервенело сворачивать на сторону дуло пулемета, убившего друга. Очередь из открывшейся башни сломала пополам самого Карпенко. Теперь разведчиков осталось девять. Траулер причалил к берегу неподалеку от валуна, подле которого застыла баронесса Эссен. Она жадно вглядывалась в сбегавших по трапу солдат. Завидев среди них офицера, подбежала к нему.

- Господин офицер! С вами должен быть.... - Где дети? - перебил ее Ранке. - Совсем рядом, - баронесса указала направление. Очередной взрыв снаряда заставил ее втянуть голову в плечи. - Вы очень вовремя. На нас напали...

- Знаю! - оборвал Ранке. - Пять человек, помочь привести детей. Десять - охрана по периметру.

Он подозвал подошедшего капитана:

- Надеюсь, детей ваше корыто выдержит. Торвальдсон ткнул в разрывы: - Если танки выйдут на берег, мы даже не успеем отплыть. Ранке кивнул.

- Фрау, у нас мало времени, - обратился он к баронессе. - Судно идет в Данию. Можем принять вас с детьми на борт. Если готовы, грузитесь. Или предпочитаете остаться под Советами?

Баронесса, оглянувшись на полыхающий замок, отрицательно покачала головой: - Но что нам делать в Дании? Совершенно чужая страна. - Это ваша забота, - Ранке, более не отвлекаясь, сбежал на берег. - Если желаете, можно в Испанию, - услужливо подсказал Торвальдсон. - В Испанию? - радостно вскинулась баронесса. - Это было бы прекрасно. У меня там влиятельные друзья. - Тогда всё просто. По субботам из Мальме на Лиссабон уходит пароход под нейтральным шведским флагом - с заходом в испанский порт Ла-Корунья. Капитан - мой приятель и за умеренную плату... - Я отблагодарю вас! - она спохватилась. - Скажите, а где мой?... Но Торвальдсон успел отойти. - Двадцать человек со мной. Фаустпатронщики к бою! - донесся голос Ранке. - Вольф, погрузка на вас!

- Есть! - услышала баронесса над ухом. Лейтенант Вольф сбежал по трапу. Баронесса ухватила его за рукав:

- Простите, но с вами должен быть мой управляющий.

Она сглотнула:

- Он ведь...доплыл? Раз вы здесь.

- Ах, старик? - Вольф, занятый своими мыслями, неохотно отвлекся. - Да, можете пройти. Его положили на палубе.

Баронесса, шагнувшая к трапу, остановилась:

- Как, то есть, положили? Ему плохо?

- Уже нет, - Вольф наконец разглядел страх на лице старухи. Придал лицу скорбное выражение. - Умер от переохлаждения. Сердце! Извините, фрау.

Побелевшая баронесса осела на землю.


Артюхов, лежа на земле, озабоченно вглядывался вдаль. Ночь - их защитница - начинала преобразовываться в рассвет. Из темноты выскочил Сашка, бросился рядом, зло дыша.

- А Будник?! По тяжелому Сашкиному молчанию Артюхов всё понял. Чтобы не зарычать, ухватил зубами увесистый кусман травы.

- Чуть не в упор подползли, - прохрипел Сашка. - Совсем уж собрались в рост встать, чтоб заговорить. И тут голос разобрали...

- Ну?! - яростно поторопил Артюхов.

- Особист, - ответил на незаданный вопрос Сашка. - Распоряжался, чтоб перестрелять всех власовских недобитков. Поняли? Власовцы мы для них. Как говорится, - переговоры невозможны!

Артюхов, в бессильной ярости, уткнулся лбом в землю: - Сам выпустил паскуду, раззява!... Сашка спохватился:

- Не вините себя, товарищ капитан! Кто ж мог представить, что эта гнида такую подлянку завернет! Это ж Гитлер бы не додумался.

Артюхов, прикусив губу, приподнялся: - Как с патронами? - Почитай, у всех кончились. - Раздай оставшиеся бутылки. Задача - подползать в темноте к танкам. Кому повезет - мочить! - А вы, товарищ капитан? - Я по гульковскую душу, - Артюхов скрежетнул зубами. - Только бы на расстояние броска выйти. А уж там на лету порву. - Обижаете, - Сашка и впрямь обиделся. - А мы-то на что? Петро эту гниду прямо из кустов очередью подшил. Следом, правда, самого. Артюхов застонал. Невдалеке разорвался очередной пущенный наугад снаряд. Артюхов вновь застонал, - уже иначе.

- Что?! - Сашка чутко бросился к командиру. Из темноты подскочил Мухаметшин.

- Товарища капитана! Опять танка ближе ползет! Надо бы еще отойти...Что с капитаной? Убит?!

Сашка облегченно поднялся над лежащим.

- Кажись, только контузило!.. Эй, кто рядом? - приглушенно позвал он.

Из темноты выскочили двое.

- Оттащите капитана в дюны к валуну! Головой отвечаете, - скомандовал Сашка. - Остальные - разобрать бутыли! Укрываясь за малейшими бугорками, разведчики поползли навстречу смерти.

Выстрел справа заставил всех замереть. Один из танков загорелся. Еще выстрел.

- Видать, в штабе прознали и прислали помощь, - радостно предположил кто-то. - Ишь как складно молотят.

- Грамотно подобрались. Сбоку, со стороны моря, - оценил другой. - Танк сбоку, как голая девка, - бери - не хочу. - Откуда со стороны моря нашим взяться? - Сашка недоверчиво оттопырил нижнюю губу. Вслушался.

- Как будто фаусты, - озадаченно определил он. - Фашист, да? Десант, да? - Мухаметшин поежился.

Новое попадание зажигает еще один танк. На глазах оторопелых разведчиков один за другим разгораются танковые факелы.

Спустя пять минут выстрелы прекратились. Затем- короткие автоматные очереди, и - тишина. Танкового батальона майора Гаврилова больше не существовало.

- И что мы получили на выходе? - Сашка озадаченно оглядел остальных. - А то, что, кажись, живы, - прикинул Ипатов. - Пока живы! - зло оборвал Сашка. - Потому что во взаимодействии с фашистским десантом положили советский танковый батальон!

- Но они сами напали! - запротестовал перепуганный Ипатов. - И фашистов мы не приглашали. Случайно всё получилось!

Сашка нахмурился. - К стенке нас тоже случайно поставят. Но - зато без вариантов!.. Черт, туда ж капитана понесли. Не хватало еще, чтоб они к фрицам в плен угодили. Все за мной!

Разведчики нагнали своих у самого побережья. Артюхов лежал на плащ-палатке. Двое сопровождавших, укрывшись за чахлыми кустиками, вглядывались в происходящее на берегу. Дети с баронессой были уже на судне. На земле возле охраны остались лишь Невельская да Маша, мечущаяся вдоль берега. - Маша, ступай на судно, - поторопила Невельская. - Я без него не уеду! - огрызнулась та. - Господи, девочка! Да их там всех наверняка... Прости, родная. Но - что уж теперь? - Без него не уеду, - упрямо повторила Маша.

-- Похоже, готовятся к отплытию, - сообщил один из разведчиков. - Эх, патронов малёк! Захватили бы на ура! - Если бы бабушке то, что у дедушки, она б сама была дедушкой, - пробурчал Сашка, прикидывая, как подать знак Маше. Внезапная команда "Хенде хох!" подбросила разведчиков с земли. Группа Ранке, вернувшаяся с поля боя, подобралась с тыла и окружила советских солдат. Победители, окруженные побежденными, спина к спине ощетинились бесполезным оружием. - Хенде хох! - нетерпеливо повторил Ранке. - А может, тебе еще и спинку почесать? - Сашка дотянулся до ножа в голенище. Бдительный Ранке приготовился дать отмашку. - Не стреляйте! - Маша метнулась к ним. Прорвалась через строй немцев, увидела Сашку. - Где?! - Жив! - Сашка отступил. При виде Артюхова на плащ-палатке Маша кинулась к нему. Озадаченный Ранке выставил ладонь. - Господа! Не смейте стрелять! - подоспевшая Невельская бросилась к Ранке. - Они спасли ваших детей... Тут же, по-русски: - Не стреляйте! Это они вас выручили. Они сейчас уплывут и больше никогда не вернутся. Вновь умоляюще обратилась к Ранке: -Они не помешают нам уплыть! Ранке, поколебавшись, сделал знак опустить оружие. Опустили бесполезные автоматы и разведчики. С борта сбежал Торвальдсон. - Господин капитан! - на ходу закричал он. - Поймите наконец! У нас нет ни минуты. - Грузиться! - по приказу гауптмана солдаты двинулись к траулеру. - Поторопитесь, фрау! - Машенька, - Невельская потеребила Машу за плечо. Та подняла залитое слезами лицо: - Я без него не уеду. Невельская вопросительно посмотрела на Торвальдсона. - Грузите! Грузите! Теперь уж всё едино. Лишь бы скорее, - замахал тот руками. Показал на разведчиков. - Эти тоже? - В самом деле, - спохватилась Маша. - Вам же нельзя оставаться. Подскочила к Торвальдсону: - Они не могут остаться. После случившегося их здесь расстреляют. Торвальдсон снисходительно усмехнулся: - А вы хотите, чтоб советские солдаты сдались в плен союзникам? Да их завтра же выдадут назад.

- Неужели ничего нельзя сделать? - Невельская умоляюще сложила руки. Торвальдсон, все мысли которого крутились вокруг отплытия, готов был на всё, чтоб его ускорить. - Если только вместе с вами посадить до Испании. Конечно, придется доплатить...

- Прекрасно!

Маша бросилась к разведчикам. Захлебываясь от спешки, передала предложение Торвальдсона.

- У вас все равно нет другого выхода. Здесь вас расстреляют свои же. А там новая жизнь! Начнем все вместе. Вы, я, ваш капитан. Ну же, мальчики?!

Разведчики переглянулись, без слов поняли друг друга.

Сашка хмыкнул:

- Бог с вами, Маша, радость наша! Где мы, и где Испания? - Но ведь это же смерть для вас!.. - Авось, - Сашка жестом остановил ее. - Капитана сбереги. Чтоб за всех за нас!

С судна нетерпеливо посигналили. Двое солдат, по знаку Ранке, подхватили плащ-палатку с Артюховым.

Растерявшаяся Маша наспех расцеловала разведчиков и, зареванная, последней взбежала по трапу.

- Отдать швартовы, - тотчас подал команду Торвальдсон.


От заведенного мотора судно встряхнуло. Потревоженный Артюхов со стоном открыл глаза. Над ним сначала темное небо. Затем - небо от него отгородили счастливые Машины глаза.

- Очнулся! - пробормотала она.

- Где мы? - Это корабль. И мы с тобой на нем, - невнятно объяснила Маша. Артюхов пробует сесть, озирается и видит себя на палубе среди фашистских солдат.

Разом вспотев, вжимается спиной в борт и судорожно шарит в поисках оружия. Увы! Кобура пуста.

- Женечка, успокойся! - перепуганная Маша с силой прижимается к нему. - Это не враги. Они не тронут тебя. Они сами пленные.

- Они с оружием!

- Они плывут в плен. А мы с тобой - в Испанию.

- Ку-да?!! - очумевший Артюхов пытается подняться. - Где мои солдаты? - Погибли. - Все?! - Все, - стараясь выглядеть твердой, подтвердила Маша.. Артюхов вновь оседает на палубу. Маша подхватывает его.

- Только не волнуйся! Я тебе всё объясню, - заторопилась она. - Всё объясню, и ты поймешь. А потом успокоишься, и всё станет хорошо.


По палубе с совершенно подавленным видом прогуливается баронесса Эссен.

Поднявшаяся из трюма Невельская подошла к ней:

- Девочек укладывают. Кажется, успокоились.

- Он же был таким крепким, - в голосе баронессы безысходность. - Жить и жить.

Невельская, утешая, приобняла подругу.

-Знаешь, Лидушка, я тебе прежде не рассказывала, - растроганная баронесса грустно улыбнулась. - Тогда на балу, когда они вдвоем подошли знакомиться, мне ведь сперва Сережа приглянулся. Но показалось, что больно дерзко смотрит. Вот и решила помучить, - отдала танец другому. А он больше не подошел. - А сама не могла? - Невельская укоризненно покачала головой. - Ведь он-то тебя любил! Потому и нашел нас здесь. Потому и себя на этом проклятом острове похоронил. Хоть знаешь, что он в Париж не уехал, чтоб подле тебя быть? - Конечно, знаю. Он же мне трижды предлагал замуж.

- И ты отказала?! - изумленно вскричала Невельская.

- Всё как-то не могла решиться, - баронесса горько пожала плечами. - Теперь бы согласилась.

- Теперь уж поздно! - зло рубанула Невельская. - Господи! Ну где твоя справедливость? Да если б ты такой любовью не эту гордячку твердокаменную, а меня наградил, не то чтоб замуж не задумываясь, сама бы за ним поползла.

Она спохватилась, заметив, что своими словами причиняет боль подруге. Взгляд ее упал на Машу, склонившуюся над Артюховым: - Дай Бог, хоть у этих детей состоится.


- Женечка, любимый! - Маша, обхватив голову Артюхова, жадно вглядывалась в его измученное лицо. - Все, что случилось, - горько. Но это судьба. Только вдумайся. Ведь через всю войну сохранила нас друг для друга. В таком человеческом водовороте, когда миллионы кругом гибли, свела. Теперь уж навсегда. Конечно, поначалу на чужбине трудно придется. Может, даже всю жизнь будем тосковать. Но разве был выбор? Остались бы - расстрел! А так жизнь. Главное, что мы вместе. Пусть где-то. Но вместе. Ведь нас только двое на земле осталось. Знаешь, я готова поверить, что Бог есть, раз он всё так для нас устроил. Ведь так? Так же?! Ответь!

Артюхов, думающий о своем, вскрикнул в отчаянии. - Не сберег! Неужто хотя бы один не выжил?! - Нет, - Маша невольно отвела взгляд. В голосе ее Артюхову послышалась фальшь. Он заерзал. - Хочу встать.

- Но тебе нельзя двигаться!

- Помоги! - упрямо потребовал он. Опираясь спиной на опору, поднялся.

В занимающемся рассвете ему открылся удаляющийся остров, знакомый валун и семь стоящих на нем фигур, среди которых Артюхову почудился Сашка.

Не веря себе, протер рукавом слезящиеся глаза. Всмотрелся:

- Мои. Это же мои!

С молчаливым вопросом обернулся к потерянной Маше.

- Женечка! Не думай, - забормотала она. - Им тоже предлагали. Но они сами захотели остаться. Сами! И они же велели мне сберечь тебя. Я не обманываю... Держите его!

Артюхов, размахивая для равновесия руками, устремился к борту, намереваясь выпрыгнуть в море. Несколько солдат бросились наперерез. Повалили на палубу. Завязалась борьба.

- Отставить! - повелительный голос Ранке заставил солдат отступиться.

Артюхов поднялся, с ненавистью вгляделся в фашистского офицера.

Ранке осмотрел пошатывающегося врага, прикинул расстояние до острова. - Не доплывешь, - определил он. Артюхов, натужно дыша, презрительно смолчал. -Грести сможешь? Артюхов недоверчиво кивнул. - Капитан! - Ранке помахал Торвальдсону. - Табаньте и прикажите спустить лодку.

- Не смейте! - опамятовшая Маша бросилась к Ранке. - Что вы делаете? Он же контуженный. Она обхватила за талию Артюхова, готового, казалось, рухнуть.

В отчаянии нашла взглядом баронессу и Невельскую:

- Этого же нельзя! Скажите хоть вы!

Баронесса подошла к Ранке, решительным жестом ухватила под локоть, увлекла в сторону: - Сударь! Этот человек - ее жених. Сейчас он не способен отвечать за себя. Вы же видите его состояние. Он в шоке. Но после сам скажет спасибо. Помогите нам доставить его и, поверьте, я сумею быть благодарной. В Испании у меня влиятельные друзья. Вы можете поехать с нами. Ранке отстранился. - Какая к черту Испания, фрау? Я проследую в плен вместе со своими солдатами. - Но неужели вы разлучите влюбленных? - Это его выбор, - заметив, что лодка спущена, Ранке шагнул к борту. - Это смерть для него! - в отчаянии выкрикнула подбежавшая Невельская. Ранке обернулся. - А кто сказал, что наша участь лучше? - мрачно процедил он. Во взгляде его такая безумная, звериная тоска, что Невельская отступилась.

Ранке поторапливающе поглядел на Артюхова.

- Не-ет! - Маша обхватила Артюхова за шею. - Не пущу! Женечка, очнись же! Это безумие. Этого не может быть! Ведь для чего-то всё было! Пожалуйста, не надо!.. Или раз так, - я с тобой. Чтоб до конца!

Артюхов облизнул губы. - Маша, у меня мало сил, - еле слышно прошептал он. - Боюсь не дотянуть. Прости!.. Возьмите ее. Маша, придерживаемая солдатами, в ужасе отступила. Артюхов подошел к борту, перевалился. С усилием нашел ногами лестницу. Попытался перехватить руку, но промахнулся, закачался, рискуя сорваться в воду. Ранке успел поймать его ладонь. Притянул. На мгновение глаза двух капитанов оказались совсем близко. Что-то они увидели каждый в другом, что заставило пожать руки. Через мгновение Артюхов принялся спускаться. Потрясенная Маша бессильно рыдала на груди у Невельской.


Удаляющееся судно. Гребец, борющийся с волной. И семь фигур на валуне, озаренные занимающимся солнцем.

К О Н Е Ц