# Всё моё ношу с собой

Семен Данилюк

Кто сказал, что, вернувшись на тридцать лет назад, сумеешь изменить ход событий? Или -все-таки сумеешь?

С.Данилюк


ВСЕ МОЕ НОШУ В СЕБЕ (фантазия)


- Денисочка, лапочка, извлеки себя из виртуальности и общипай бабулю. Гости вот-вот собираться начнут. Не могу же я в такой день показаться неухоженной.

Денис неохотно отвлекся от монитора, оглядел принарядившуюся бабушку. Поморщился: раскрасневшееся старушечье лицо носило следы обильной макияжной обработки.

- Чересчур? - сконфузилась бабушка. - Это всё Маришка. Я говорила, что вызывающе, а она - шик, шик... Может, смыть быстренько?

- Да ты чего, бабуль? - Денис поднялся, вынул из её руки пинцетик. - Чтоб такую красоту и сподлючить?

- Думаешь, оставить?

- А то. Хай-класс. Будешь королевой вечера. Денис приподнял обсыпанный пудрой подбородок и принялся выщипывать на нем жесткие волоски, так огорчающие престарелую модницу.

Сноровисто орудуя пинцетом, Денис поверх головы бабушки то и дело косился на две соседствующие на стене фотографии. Можно было бы сказать, что это фото одного юноши, если бы не фон. На одной, чернобелой, из-за его спины выглядывал угол доски с обрывком текста "... районного Совета депутатов трудящихся", а на другой, цветной, свеженькой, он позировал на фоне казино "Подкова" в обнимку с рокером.

Угадав, куда смотрит внук, бабушка привычно умилилась:

- Одно лицо. Если б не родинка на щеке, так вас с отцом вовсе бы не отличить. Родинка эта, кстати, к тебе от деда перешла. А уж каким отец в твоём возрасте был, - подруги мои иззавидовались. Они-то своих колобродов только успевали из милиций да вытрезвителей вытаскивать. А у Славочки главный интерес -- книги, театр.

- Как же, - наслышан. Не пил, не курил, от гёрлз бегал. И как это мне свезло от такого херувимчика родиться? - съязвил Денис.

- Да уж не как некоторые, которые бабусе единственной грубят, - вспылила бабушка. Насмешки над сыном она не прощала даже внуку. Но тут же, передумав скандалить, растроганно шмыгнула носом. - Жаль, дедушка не дожил, - он-то всегда верил, что Славочка многого добьется. Вот уж для кого отцовский юбилей был бы праздником.

Забыв об обещании стоять смирно, она потянулась поцеловать внука.

- Не дёргайся, - Денис вернул пинцет, не давая бабушке впасть в образ безутешной вдовы. В последние годы она сделалась слезливой.

Оценил собственную работу. - Супер. Усы оставил специально. Говорят, на усатых бабуль спрос среди кавалеров упал. Так что придётся тебе и дальше хранить деду верность.

- Да как ты!.. - лицо бабушки начало покрываться пятнами. - Да мы всю жизнь душа в душу! Дня друг без друга не могли. И чтоб такое от собственного внука...

- Не возбухай! - Денис бесцеремонно развернул бабушку к двери, лишая возможности перевоплотиться в одну из самых удачных её ролей - беззащитную жертву бесчувственных родственников.

- Ну, Денисик, бабулю-то выставлять! - увидев, что демонстрация гнева не произвела желаемого впечатления, бабушка вернулась к образу престарелой балуемой любимицы семьи.

В этот момент в комнату, нервно подёргивая лысеющей головой, вошёл отец. Багровая шея его была натуго закольцована воротничком свежей рубашки, под которым судорожно пульсировал сдавленный кадык.

- Жмёт, зараза. Помоги расстегнуть, - обратился он к сыну.

- Может, при стирке село, - прикинула бабушка.

- А может, ты наконец перестанешь покупать мне рубашки сорокового размера? И брюки сорок восьмого мне тоже малы. Ну, вырос я, дойдёт это до тебя наконец?! - отец неприязненно хлопнул себя по наметившемуся животику.

- Так бывает, - поддержал его Денис. - Дети к пятидесяти незаметно выходят из мальчикового возраста... Ау! Бабуля, ты нас слышишь? Глаза бабушки наполнились умилением:

- Ещё бы деда сюда, и ...

- Одно лицо, - закончили за неё сын с внуком.

- Мама, - отец потеребил её за плечо, - гости вот-вот появятся. А бокалы до сих пор не помыты.

Он напоминающе постучал по своему "Роллексу".

- Да иду, иду. Что вы без меня? - с озабоченным видом хлопотливой устроительницы торжества бабушка удалилась.

Верхняя пуговица под пальцами Дениса с трудом подалась, и отец с явным облегчением распустил галстук:

- Благодарю, избавитель.

- Зачем так много? Просто отдай ключи от "Хонды". Ты ж все равно на "Оппеле" рассекаешь.

- Защищаешь диплом - получаешь машину. Как договорились. Кстати, не определился с научным руководителем?

- Да вот, Соковнин обаяет.

- Этот-то с чего?! - поразился отец. - Он как будто что-то из политучений читает?

- Историю политических преследований времён Брежневской стагнации, - отчеканил Денис. Хихикнул. - А ништяк, кстати. Аж слюной брызжет от ненависти к коммунистическому режиму. И как это его с такими приколами при советской власти не посадили?

- Да, крутые галсы жизнь закладывает, - отец озадаченно отер шею. - Вообще-то закипел он еще в семидесятых. Тогда историю КПСС нам читал. И тоже - непримиримо. Так-то! Кстати, окажи любезность: выражайся нормальным литературным языком. Ты всё-таки какой-никакой, а филолог. Денис поджал губы. Язвительность отца вносила в их отношения отчужденность, преодолеть которую Денис прежде не мог, а теперь и не пытался.

Отец -- заведующий кафедрой современного русского языка -- по праву считался одним из крупнейших отечественных лингвистов. В научных спорах был бескомпромиссен, отстаивал то, что полагал единственно верным, не считаясь с рангом оппонента. Но всё, что находилось за пределами языкознания и литературоведения, виделось ему мелкой возней, не заслуживающей того, чтобы на нее отвлекаться. Всегдашняя правильность и унылая непогрешимость отца создали ему репутацию желчного ученого сухаря. Отца ценили, но не любили. И это уязвляло Дениса - в его присутствии разговор об отце смущенно заминался. Раньше буфером в отношениях между отцом и остальным миром выступала мать - заведующая методическим кабинетом. Общительная, словоохотливая, она умела ненавязчиво сглаживать конфликты, возникавшие из-за отцовского высокомерия. Мать была единственным человеком, имевшим на отца безусловное влияние. Он относился к ней с обожанием, на которое она отвечала снисходительной благожелательностью. Денис поражался несхожести родителей. - Как он вообще ухитрился тебя закадрить? - решился он как-то под видом шутки спросить у матери. - Разное людей сближает, - уклонилась от ответа мать. После ее скоропостижной смерти ничто уже не могло сдержать угрюмой желчности отца.

- Ну-с? Так у кого все-таки решил диплом писать? - вернулся к своему вопросу отец.

- Лапицкий, - небрежно ответил Денис. Как он и предполагал, отец ревниво насупился. Заведующего кафедрой современной литературы Лапицкого, легкого, остроумного эрудита, в отличие от отца, обожали. Его колкие остроты и эпиграммы разносились по городу. Студентки домогались его внимания. И порой удачно, - в свои шестьдесят Игорь Лапицкий оставался жизнелюбом. - Что ж, Гарик -- мужик надежный, - неохотно признал отец. - Это не флюгер вроде Соковнина. Рядом с ним можно отстраиваться. И на чем остановились? Что-нибудь - Пастернак, Волошин? - Краевая литература конца семидесятых.

- Вот как? - отец удивился. - С чего тебя потянуло в ту невеселую эпоху?

- Понять хочется. Времечко вроде тишайшее. Сталинские лагеря давно в прошлом. Афганистан еще не начался. Вроде, твори-не хочу. Но только что-нибудь талантливое проклюнется - тут же и прихлопнут при всеобщем равнодушии. И, главное, никак не въеду, чего боялись? Ну, выгнали бы с работы. Другую найти наверняка без проблем, - безработицы-то не было. Пусть не начальником, но с голодухи-то не мёрли. Ну, из партии из этой вашей турнули. Ведь не расстреляли бы. Не такая уж суперплата. Так нет же! Целое поколение -- сплошное - одобрям-с! И это же поколение отстроило в девяностых тот беспредел, в котором мы сегодня барахтаемся.

Тему эту они часто обсуждали с однокурсниками. Теперь, начав говорить, Денис увлекся. И обычная всепонимающая усмешка отца вызвала задиристое желание посильнее уязвить. - Вот с такой ухмылочкой по жизни и прошкондыбали. А за ухмылочкой этой, если начистоту, - обычный облом! Скажешь, нет? Он ждал, что отец вспылит. Но тот лишь покачал головой: - Не скажу. Только не тихое оно было, то время, а, как бы сказать? Пришибленное. А потому бесплодное. Ничего стоящего эпоха та не родила. Тем более не представляю, о чем тут можно писать. Совершенно не диссертабельно. - Об Эдуарде Дементьеве, - отчеканил Денис. - О ком? - отец задохнулся. - Это тебе Игорь предложил? - Да, Игорь Александрович. По теории Лапицкого, яркий талант, если реализуется, обязательно изменяет ход развития общества. Потому что как бы задает новый нравственный ориентир. Он, например, уверен, что публикация в шестидесятых "Мастера и Маргариты" предотвратила откат к репрессиям. Как полагаешь? - Разве что на уровне гипотезы, - невнимательно, думая о своем, кивнул отец. - Так вот Лапицкий убежден, что Дементьев был крупным, уникальным явлением. И, если бы его опубликовали, то и семидесятые, и восьмидесятые, а значит, и нынешнее время были бы совсем иными. - Пустое это! - рубанул отец. - Игорь всегда был фантазером. И, если в кого влюблялся, то без меры. Да от Дементьева ничего не осталось! Разве что вырезки из районных газет собрать с парой рассказов да белыми стихами. Но даже это -- крохи... И потом почему именно тебе?! Рассчитывает на мою помощь? Он пристально поглядел на сына. - Нет, на твою помощь он почему-то не рассчитывает, - с вызовом ответил Денис. - Хотя, со слов Лапицкого, вы с Дементьевым учились на одном курсе и даже дружковали.

- Было, - скупо подтвердил отец.

Дверь приоткрылась, и в неё протиснулось виноватое бабушкино лицо:

- Славочка, там Лида Берестова пришла, и с ней Галька Китаева... Но я их не звала, не думай.

- Пришли, так не гнать же, - отец нежно приобнял мать. - Стол не обеднеет. Тем паче не чужие.

- И где наш юбиляр?! - в комнату, стесняясь и оттого разговаривая громко и одновременно, протиснулись две старушки.

Несколько впереди перекатывалась низкорослая, увешанная браслетами женщина в золотых очочках - Лидия Васильевна Берестова. Одутловатое лицо ее было полно торжественности,

До пенсии Берестова тридцать лет проработала сменным инженером ТЭЦ химического комбината. Среди многочисленных приятельниц слыла незлобливым, дружелюбным человеком, всегда готовым одолжить до зарплаты. Такой же оставалась после выхода на пенсию. Но десять лет назад сын её стремительно разбогател на фондовых операциях, что сказалось и на благосостоянии престарелой Берестовой. На фоне обнищавших, придавленных жизнью товарок она, не знавшая прежде достатка, заблистала золотом и рискованными для семидесяти лет нарядами от кутюрье. Она оставалась щедра, а потому подруги по-прежнему охотно принимали её приглашения в гости. Но теперь это воспринималось как некая повинность: в движениях хохотушки Берестовой появилась несвойственная прежде степенность, в суждениях - требовательная увесистость.

Чуть сзади опиралась на клюку глубокая старуха с ссохшимся от времени скорбным лицом, на котором горел единственный пытливый, прожигающий глаз.

При виде её присутствующие ощутили привычную неловкость.

Галина Геннадьевна Китаева, в отличие от подружки, в прежней жизни была "элитой". Главного технолога крупнейшего химкомбината высоко ценили в министерстве. Перечить на планёрках властной, злоязыкой женщине не всякий раз решался даже директор. После гибели в Афганистане старшего сына -подполковника она в возрасте шестидесяти двух лет вышла на пенсию, имея на сберкнижке двадцать тысяч рублей, которых, безусловно, должно было хватить на безбедную жизнь и ей самой, и ее наследникам. Всё разом "сгорело" в начале девяностых. Теперь Китаева на нищенскую пенсию содержала дочь - терапевта районной поликлиники, и астматика - внука. Новую действительность она ненавидела со всей истовостью потерявшего всё человека.

- Ну, именинник, что прячешься? - низким, сохранившим прежнюю начальственность голосом произнесла она. Но Берестова бесцеремонно отодвинула ее пухлым локтем:

- Помолчи, Галина, а то опять чего-нибудь сморозишь.

Не обратив внимания на посеревшую приятельницу, потянула из сумки поздравительную открытку с убористым текстом.

- Дорогой Вячеслав, мы, старые друзья твоих родителей, помнящие тебя с пеленок...- степенно начала Берестова. По счастью, в дверь позвонили.

- Спичи потом, - отец приобнял обеих старух и повлек в коридор встречать нового гостя.

Гостем этим оказался холеный семидесятилетний старик с округлым, несколько обрюзгшим лицом, в галстуке-бабочке поверх безупречной белой рубахи - председатель ветеранского Совета при губернаторе Евгений Иванович Козьмин. В начале девяностых, возглавляя областной КГБ, Козьмин решительно поддержал Ельцина. Это запомнили. И даже выйдя на пенсию, влияния во властных структурах он не утратил.

Как знал Денис, Козьмин с дедом познакомились в начале семидесятых в санатории в Ялте. Оба заядлые преферансисты и бильярдисты, азартные и неуступчивые, они быстро сдружились. И многочисленные посиделки в доме деда и бабки не обходились без главного тамады -- Козьмина. И вдруг рассорились. Что произошло меж ними, осталось загадкой. Во всяком случае бабушка, славившаяся избирательной памятью, причину разрыва забыла начисто. Зато не уставала напоминать внуку, что после смерти деда Козьмин, к тому времени генерал КГБ, добился его захоронения на главной аллее в присутствии первых лиц города, по протоколу умершему, увы, не положенных.

- Извиняйте за опоздание. Задержали у губернатора. Прими от его имени поздравления! - Козьмин облобызал отца. Прокашлялся, весёлыми глазами показав, что прокашлялся именно, чтоб подчеркнуть значимость момента. - Так вот, велено передать: область тобой гордится. Ты человек, которому есть чем отчитаться перед всевышним. Дай Бог, чтоб не скоро, - Козьмин размашисто, с аппетитом перекрестился. - Самостоятельная лингвистическая школа, - многие ли могут таким похвастаться? И всё это - в какие-то пятьдесят лет.

- Подростковый возраст, - не удержался Денис. Козьмин, будто только теперь заметил Дениса, свойски, ему одному улыбнулся, раскинул руки: - Вот без кого соскучился. Дай обнять, крестник, - он шутливо помял смущенного Дениса. Отстранился. - Но иронизируете, юноша, напрасно. Вам отцовские рубежи еще дай Бог когда-нибудь преодолеть. И то если, подобно ему, положишь за правило трудиться, трудиться и трудиться! Ведь человек по натуре своей легкого, халявного успеха жаждет. А выбиваются те немногие, кто положит себе цель и идет к ней, прорубаясь сквозь буреломы, не отвлекаясь на соблазны и химеры.

Потому единственный среди своих сокурсников и выбился, - объявил Козьмин под благостное кивание бабушки. - А ведь были рядом люди и поярче. Дениса будто кольнуло. - Это Вы об Эдуарде Дементьеве? - по наитию выпалил он. Косматая бровь Козьмина приподнялась домиком. - Да хотя бы тот же пресловутый Эдуард Дементьев, - подтвердил он. - Уж сколько вокруг него шуму, звону было, а - пометался, посвистел чайником, умер рано и - пара и то не осталось. Так, Слава?

- Не так, - раздраженно буркнул отец. - Там не только пар. Там и силовой тяги хватало. Просто не в свое время родился.

- И это тебе в плюс, - похвалил Козьмин. - Сколько лет прошло, и не больно-то, если по правде, ценил тебя дружок твой, а вот верность его памяти хранишь и в обиду не даешь. За то отдельно уважаю. Но, по мне, что у человека внутри, то в любую эпоху и проявится. Как говорится, - рукописи не горят. Ладно. Перехожу к главному гостинчику. Договорился о гранте для твоей кафедры. И - будем продвигать тебя в депутаты от партии власти! - под удивленные возгласы окружающих объявил он. - Потому - цени. - Ценю, - угрюмо заверил отец. Поколебался. - Но, может, ограничимся грантом? На депутатство и без меня желающих достанет. - Да и не просто желающие. А борзые. Что подметки рвут! А для нас как раз важно, чтоб на комитет по образованию не абы кто сел, а надежный человек с заслугами. Думаешь, на грант на этот других претендентов не было? Как раз и пробил под твоё согласие возглавить комитет, - Козьмин игриво подтолкнул пасмурного отца. - Да не журись, Славка, должностенка не пыльная! Нам важно твоё имя. А кому бумажки перебирать, найдется. - И кому тексты писать -- тоже найдется, - встрял Денис. - Подмахивай себе чужое. Делов-то! Отец побагровел. - Вот ведь язва! - Козьмин усмехнулся. Хлопнул себя по лбу. - А кстати, разрешите-ка нам с крестником пяток минут пошептаться. Он шутливо подтолкнул Дениса в сторону его комнаты. Меж Денисом и расположенным к нему стариком давно установились особые, доверительные отношения. В отличие от зануды отца, Козьмин не имел привычки поучать. Но его ненавязчивые советы всегда оказывались к месту. - Слышал, в аспирантуру собираешься? - Козьмин прикрыл изнутри дверь, уважительно огладил пальцем корешки учебников. - Есть такая мулька, - подтвердил Денис. - Хорошее дело -- найти себя в жизни. И не сбиться с пути, - благостно закивал Козьмин. Внезапно взгляд его сделался нацеленным. - Завтра на митинг идешь? Денис от неожиданности оторопел. - Откуда вы знаете?! - пролепетал он. - Раньше журнал был - "Хочу всё знать". А я вот не хочу -- а приходится. Такая уж тяжкая моя доля, - Козьмин страдальчески сморщился. - Так что? - Конечно, пойду! И даже не пытайтесь отговаривать. Сколько можно терпеть беспредел? По факультетам команду дали -- всем проголосовать за "Единую Россию". Причем приготовили какие-то меченые конверты, - чтоб, не дай Бог, кто не соскочил. И то же, мы узнали, в других вузах. И то же самое по учреждениям. За это сажать надо! Вот мы и хотим!... - Тоже знаю. Сжечь бюллетени на площади. - Кто-то должен, чтоб услышали! - горячо выкрикнул Денис. - Скажете, нет?!

Козьмин пожевал губы:

- Тебе попробуй скажи. Сразу в стойку. Только -- не твои это игры.

- Как это?! Очень даже мои.

- У каждого, крестник, своя линия жизни и свой интерес. И если на что решаешься, сначала надлежит понять, - оно тебе надо?

- Надо! Потому что мне здесь жить!

- Нам, - подправил Козьмин. - Конечно, фальшивки эти -- гнусь. Я об этом сегодня как раз губернатору в лицо сказал. Тем более, что за ними -- глупость холуйская. И без всяких хитрушек кого надо изберут. Ну, может, процент поскромней выйдет. Но -- кто надо, тот пройдет. Традиция такая на Руси -- на кого пальцем укажут, за того и голосуют. А то и вовсе за бутылку. Видать, нужно русскому человеку, чтоб за него решали. Ему так жить проще. Проголосует по команде. А потом бегает плачется, что власть не та оказалась. И попробуй напомни ему, что сам такую сотворил, - за грудки схватит.

- Значит, тоже всё понимаете?!

- Не вовсе же поленом пришибленный. Я, знаешь ли, по мироощущению -- государственник, - Козьмин усмехнулся. - Но и ты понять должен, что какая-никакая, а сложилась система. Не из-за чего жизнь себе ломать. Положим, проявите завтра принципиальность, - пискните на свежем воздухе. Так и комары пищат. Повыгоняют вас.

- Повыгоняют?!

- А ты разве на что другое рассчитывал? Хотя кое для кого это способ самоутвердиться. Тот же дружок твой Наиль, который всех подбил. У него как будто три неуда. А значит, вот-вот выгонят. Потому сознательно на скандал прет. Он тебе не говорил, что в политику метит? И ему, к примеру, такая шумная история только вистов добавит. Это тебе не школярское отчисление. Тут - за убеждения! А стало быть, биография! А то, что других, как поп Гапон, на убой вовлек, про то у него голова не болит. Но твой-то путь, вослед отцу, - в науку. Вот в ней и проявляй принципиальность. Выявляй, доказывай, блистай бескомпромиссностью. А сломать собственную жизнь в компании горлопанов -- дело нехитрое.

Денис возмущенно вскочил. Щеки его запылали. - Вот что, дядя Женя! Я, конечно, понимаю, что ты при делах, - он заметил, как предостерегающе сузились глаза старика, но остановиться уже не мог и не хотел. - По-моему, ты меня с отцом перепутал. Это он умеет: в науке - кремень, в жизни -- пофигист! А по мне, если в человеке есть стержень, то во всем! Так что завтра я со своими буду. Так-то! - Тебе жить, - с сожалением протянул Козьмин. Дверь скрипнула. В нее протиснулось обеспокоенное бабушкино лицо: - Ребятки, пожалейте! Там за столом слюной истекают. - А мы уже всё обхрюкали! - Козьмин лучезарно улыбнулся и поспешил к прочим гостям. Следом поволокся пасмурный Денис.

Спустя несколько часов, когда пресытившиеся гости начали расходиться, Денис незамеченным ускользнул к компьютеру. Не так давно подключили они Интернет, и Денис блуждал по его лабиринтам, с непривычки плутая. Иногда его увлекало так далеко, что приходилось метаться в сайтах, выбираясь наудачу. Но, едва выбравшись, вновь торопился в дебри завораживающего виртуального мира.

Он услышал, как скрипнула дверь, прошелестели по комнате отцовские шаги, крутнулся в кресле. Увидел пьяноватые глаза отца, обращенные внутрь себя. - Чего не весел, юбиляр? - подколол Денис.

- Да разбередили.

- Ещё бы не разбередить. Такая житуха прожита. Просто не знаю, с кем из великих и сравнить. На похвалы за сегодняшним столом, прямо скажем, не поскупились.

- Падок человек на лесть, - отец слабо улыбнулся. - Мулька насчет депутатства -- это не прикол? - рубанул вдруг Денис. Заметил, как пасмурнел отец. - Я к тому, что тебе этот политтусняк всегда был по фигу метель. Чужие как бы игры. Оно надо? - Слышал же -- без этого не будет гранда. А гранд кафедре необходим. Во-первых, поднимем две перспективные темы. Ну, и молодым ребятам будет что подкинуть. Компромисс, понимаешь! - процедил отец. - Да и куда денешься, если с ног до головы благодарностью опутан? Как муха в паутине -- не рыпнешься... Знаешь, что я тебе скажу, сын. Есть два вида несбыточных стариковских мечтаний. Одно -- прожить новую, иную жизнь, другое -- переписать собственную судьбу. Ан - не перепишешь.

Денис осторожно пригляделся - таких разговоров меж ними не случалось.

- А жаль, что нельзя! - отец вдруг простонал. - Отмотать бы сейчас тридцатку лет. Ненадолго. Всего на денёк! Одно б точно сделал. Что свербит! Эдик Дементьев. Эдька!

Отец вновь ушел в себя. Молчал и сын, боясь неловким словом прервать исповедальную тишину. Но - лишь бабушка шаркала в глубине квартиры, да позвякивала переносимая ею на кухню посуда.

- Э, раз уж заговорили, так до конца! - решился отец. - Да и тебе небесполезно: если заниматься чем, так по-честному. Сегодня имя Дементьева всуе упоминалось. И откровенная чепуха насчёт пустоцвета, и риторика эта вроде "рукописи не горят". Горят! За милую душу.

- Но дядя Женя...

- Меньше слушай! В какие времена, скажи, серость вроде Козьмина талант рядом с собой терпела?

- Серость?! - поразился Денис. - Ты ж сам его столько раз своим учителем жизни называл. Да и он о тебе сегодня...Бабуля аж прослезилась.

- Да не обо мне!.. Хотя теперь уж и обо мне. Творение своё возлюбил!

- Ну, творение-то в общем клёвое получилось, - сподхалимничал Денис.

- Ты -то хоть не уподобляйся! - отец поморщился. - Эдик Дементьев - вот творение божье! Это было во всём нечто. Познакомились мы, когда на филфак поступали. Он на три года старше был - полстраны облазил. В районных газетах поработал, даже завотделом был. Это в неполные двадцать! Для меня, сопляка, чем-то вроде наставника стал.

- Гуру!

- Тогда слов таких в обиходе не водилось. Но в рот ему глядел, - что было, то было. И он ко мне как-то прикипел, - вот что удивительно. Может, что-то разглядел.

- О, видишь! Значит, все-таки было что-то. - Тогда, может, и было. Но не о том я. Главное, в самом Эдике мощнейший заряд был заложен. Такая внутренняя сила, которая не выказывается вроде специально, но - не заметить нельзя. Теперь это называют энергетикой. Редко в каком мужике она проявляется. А если и сформируется у избранных, то годам к тридцати. А тут двадцатилетний парень - и никакого ни перед кем пиетета. Со всеми на равных. Напротив, преподаватели перед ним... не то, чтобы робели. Но - как бы точнее? - искали одобрения. Со стороны любопытно выглядело. На лекциях по пятьдесят человек, а читают как будто для него одного. Поразительно! Любого своей воле без усилия подчинял. Девки у нас на курсе очень быстро эти его качества к своей пользе приспособили - избрали старостой. Так он для них что общагу, что стипендию, - всё выбивал. Надо было, к ректору шел. Студентишко-второкурсник -- запросто к ректору. И ведь принимал. И беседовал по часу. Полгода не прошло -- университетской знаменитостью стал. Поначалу все решили, что крупный руководитель подрастает. Попытались в какие-то комитеты двинуть. Но быстренько отступились. Увидели -- непредсказуем. Мы ж в жизни друг под друга подлаживаемся, притираемся. А тут - невозможно подстроиться. Потому что жил по каким-то своим внутренним законам, с внешними - несогласованными. И согласовывать не собирался. Там, где другой, нормальный, свернёт или хотя бы притормозит, этот только газу добавит. Оттого и не любили, и боялись его многие. Да что другие? Сам три года бок о бок прожил, а так и не приспособился угадать, что и когда выкинет. Но - что удивительно! Мы ведь тогда все были начинающие Булгаковы и Мандельштамы. По газетам, журналам тыркались в надежде опубликоваться. Вечера читок под руководством Лапицкого устраивали. Они тогда с женой только-только в университет преподавателями перевелись. Разбирали, обсуждали. Но не Эдик. То есть приходил, когда звали. Если просили, оценивал чужое. Кстати, удивительно точно судил. А своё просят...нет ничего, и - точка. Хотя до поступления писал. Да те же белые стихи в газетах. Когда его с ними прижали, - вот же, твоё! - он в ёрничество. Дескать, виноват, марал бумагу по молодости. Однако пришлось забросить это темное дело, потому что на водку времени не оставалось. Но передо мной засветился. Эдик из другого города был, снимал подвальчик у старушки одной -- тёти Паши. Он у неё в проходной комнате ютился: кровать, стол с книгами, печка, вешалка, - по-моему, ничего из мебели не упустил. На печке всегда сухари сушились - главная закуска. Как-то в его подвальчике к экзамену готовились, до ночи прозанимались, пришлось заночевать. Просыпаюсь в четыре. А он к печке прижался - к утру каморка вымерзала, а там потеплей было - и что-то пишет. В клеенчатой тетрадке по двадцать две копейки. Заметил, что я наблюдаю, смутился, чего с ним не бывало, и быстренько сунул в пачку таких же тетрадок. Несмотря на мои уговоры, не показал. "Так, балуюсь, не принимай в голову". И весь разговор. Но мне-то любопытно, аж свербит! В общем рассказал я насчёт Эдькиных ночных бдений Игорю Лапицкому. Игорь по тем временам тоже смелый, резкий был. Отец что-то уловил в лице сына, кивнул неохотно: - Да Игорь и теперь таков. Поэтому у них с Эдиком особое взаимодоверие сложилось. Словом, Лапицкий Эдика на читку уломал! Само собой, никого посторонних. Игорь, жена его Ирина Всеволодовна и я. Удивленно отер вспотевший лоб: - Надо же, как разволновался. Пойду-ка коньячку плесну!

Вернулся через минуту с бокалом в руке и заговорил еще от двери.

- Роман он прочитал. Можно сказать, что-то гротескно - абсурдистское. Поразительно, откуда двадцатилетний пацан впитал эту стилистику? Ведь мы тогда о Беккете, Ионеско лишь краем уха слышали. Там у него герой, эдакий вольтеровский Простодушный, попадал в нашу эпоху и, как человек любознательный, задавал очень простые, искренние вопросы. И люди вокруг него душевные, отзывчивые. Но - в этом и парадокс - чем больше он пытался разобраться, куда попал, и, соответственно, задавал свои простые житейские вопросы, тем больше на него косились. Кто за иностранного шпиона принял, кто провокатора из КГБ в нем заподозрил. И в конце концов утрамбовали его в дурдом. Не власть, заметь, не парторганы, а простые советские люди. То есть нормальный человек, задающий нормальные вопросы таким же - внешне - нормальным людям, воспринимается ими как сумасшедший. Кстати, в дурдоме он и находит ответы на свои простые вопросы.

- Весёлая темка.

- Да уж. В общем, пока читал, - то хохотали, то затихали. А закончил, тут и примолкли растерянно. Ирина Всеволодовна даже всплакнула.

- Не "въезжаю"?

- А что сказать было? Страшная получилась ситуация. То, что явление, - то понятно. А дальше? Печатать? Где? У кого? В СССР таких издателей-самоубийц не было. Передать на Запад? Куда? Через кого? А если даже переправить? Для автора после этого - Голгофа. Статья уголовная за антисоветчину тут как тут наготове. Так сказать, а подать сюда свеженького диссидента. Держать в столе и ждать, когда власть сменится? Так мы её тогда на века мерили. Понимаешь, сын, есть талант удачливый, попадающий, так сказать, в струю эпохи. Не обязательно, кстати, конъюнктурный. А есть несчастный, остро критический. Он во все времена несчастный, потому что какая же власть глумление над устоями стерпит? Да Эдик не хуже прочих это понимал. Потому собрал молча тетрадки, хмыкнул по своему обыкновению и ушел. Отец перевел дыхание. - Что потом? Не томи, - поторопил Денис.

- Потом? - отец залпом допил коньяк, заглянул в пустой бокал и, будто что-то внутри увидел, - попритух. - Потом скандал на факультете вышел, - вяло припомнил он. - Драка в общежитии с чеченами. Ерунда на самом деле. И не Эдик начал. Он, наоборот, вступился за них. Было, как видишь, и такое время. У Эдика вообще насчет мордобоя, если что покажется не по правде, рука резвая была. Но - всё перевернули, организовали собрание, заклеймили великодержавным шовинистом. Самое смешное -- те же чечены, которых он защитил, его же и оболгали. Потом уж узналось, что им в противном случае исключением пригрозили. Я-то знал, в чем дело, но как раз дома с ангиной валялся. А Эдик не позвонил, не позвал -- гордый, черт! Но что теперь...К концу дня позвонил... кто-то из однокурсников, сообщил - что собрание единогласно проголосовало за исключение. Как обухом по голове. Сколько он для них для всех сделал и - единогласно. Съединнодушничали!

- Погоди! - вскинулся Денис. - Но ведь у вас же на курсе секретарем комсомола мама была. Сами же рассказывали. Она-то что?! - Мама собрание и вела, - неохотно признался отец. - Она ведь в те годы такой комсомолкой-доброволкой была. Энтузиазмом кипела. А Эдик, сам понимаешь, другой. Потому и недолюбливали друг друга. - А что хваленый Лапицкий?

- Он как раз кинулся на защиту. Других преподавателей подбил в ректорат пойти. Но - там дали понять, что дело на контроле в КГБ. - Но раз КГБ вмешался, значит, кто-то насчет рукописи проговорился?! - То не великая тайна. Гарик через три месяца после этой истории на развод подал. Тоже -- манок...Я, конечно, сразу к Эдику в подвальчик. А там - тетя Паша в одиночестве среди перерытого барахла горюет. Оказывается, кража у них накануне была. Замочек-то навесной, как на почтовом ящике. А поутру, за несколько часов до меня, пришёл комендантский наряд, предъявили повестку о призыве и Эдика в военкомат увели. Без отсрочек.

- И больше не виделись?! - Почему же? Продрался на сборный пункт. Их уже по машинам грузить начали. Успел проститься...Из армии он не вернулся. Служил за полярным кругом. Там рудники были. Радиацию подхватил... Всюду ему сунуться надо было, сволочи!

- Но рукопись?!

- А рукопись - тю-тю, - отец помрачнел. - Я ведь за нею в военкомат и прибежал. Думал перепрятать. Да только - он эту кражу, оказывается, как обыск воспринял...

- Ну?!

- Сжёг. Чтоб никаких следов.

Денис невольно вскрикнул. - От скольких же ничтожных случайностей зависят зигзаги истории, - едва слышно, заслонив глаза, произнес отец. - В сущности Игорь прав. Возроди эти тетради - не говорю тогда, но даже сейчас! Это ж целое направление в литературе появилось бы. Пласт! Ведь если не по форме, то по сути, ничего вокруг не изменилось. Всё те же до слез знакомые персонажи, только партийность поменялась. А так стоит где-то на севере могилка проржавевшая среди таких же безвестных. И - будто и не жил Эдуард Дементьев. - Ну, вы, отцы, - красавцы! - Денис подскочил. - Влегкую собственного товарища слили. Отшатнулись от человека только потому, что ярлыки на него навесили. Так потому и навесили, чтоб отшатнулись. Чего все-таки боялись?

- В каждом поколении свой страх, - пробормотал отец. - Тут - если поселился он в человеке, так уж не выпустит. Мне надо было тридцать лет эти прожить, чтоб от дрожи прежней избавиться. Он устало поднялся: - Да и то, может, оттого отвага, что о пустом говорим. Вольно кобре в террариуме язык показывать. А ты представь себя с той стороны стекла. Я после истории с Эдиком в лингвистику погрузился. Потом уж по-настоящему увлекся. А тогда главный мотив был -- в раковину от всех забиться и так и прожить. "Так и прожил", - едва не вырвалось у Дениса. Но добивать измученного, в кои веки раскрывшегося человека было бы нечестно. Иная, внезапная мысль воспламенила Дениса.

- Не было этого! - страстно выкрикнул он. Заставив отца вздрогнуть. - Он тебя развел. Да всех вас! Не может человек свое выношенное вот так влегкую уничтожить. Денис с силой схватил отца за локоть. - Слушай, па! Рупь за сто -- заныкал где-то! Давай вместе с Лапицким организуем поиск. Представляешь, если разыщется?!

- Бесполезно, - отец высвободил руку. - Я сам искал по свежим следам. А сейчас, спустя столько лет, и говорить не о чем. И вот то, что не сберегли, жжёт постоянно. Может, оттого и с Лапицким избегаем друг друга, - вроде общей невольной виной повязаны. А теперь, видишь, курсовую тебе предложил по белым стихам. Выходит, тоже -- свербит... Ладно, ложись спать, низвергатель.

Отец коротко кивнул, несомненно жалея о собственной откровенности, и тихонько вышел.

Денис же забегал по комнате. Происшедший разговор подействовал на него сильнейшим образом. Поразила, конечно, история несостоявшегося гения, - сомневаться во вкусе отца и тем более признанного теоретика литературы Лапицкого, не приходилось. Но столь же неожиданной стороной обернулся перед ним сам отец. Этот примерный мальчик, ставший примерным юношей, мужем, затем - примерным руководителем кафедры, даже дома не утрачивающий въевшейся, раздражающей позы всезнайки, оказывается, нес в себе незатухающую, спрятанную от других боль.

Денис твёрдо решился, не откладывая, начать поиск пропавшей рукописи. Он представил, как разыщет ее, как гордо положит перед отцом и снимет с него многолетний груз безвинной вины. А начнет он поиск с проникновения в ту, прежнюю эпоху.

Полный сладостного предвкушения, Денис вернулся к компьютеру, зашел в интернет и, как всегда случалось, принялся погружаться в дебри паутины, успокаиваясь и отдаляясь от действительности. Сначала ещё доносились отзвуки разговора меж отцом и бабушкой, потом внешние звуки исчезли, и к нему вернулось томительно-тревожное ощущение рискового испытателя, несущегося с возрастающей скоростью по незнакомой трассе, когда повороты возникают внезапно и времени едва хватает на резкие движения рулём. Промелькнул сайт "Советская конституция 1977 года"...

- Денисик, малышечка, ложись, ночь уже, - откуда-то совсем издалека разобрал он бабушкин голос.

Какой-то внезапный пробел. Он жмёт на первую же подвернувшуюся клавишу.

... - Славка, вставай, поросёнок! Хватит дрыхнуть! - повторила бабушка. Но - теперь много ближе, голосом требовательным и словно очищенным от посторонних хрипов и шумов.

"Опять за компьютером заснул", - расстроился Денис. На то, что бабушка назвала его именем отца, он даже не обратил внимания, - в последнее время она то и дело их путала. Денис нехотя приподнялся, собираясь перебраться на постель, и - обнаружил себя лежащим под одеялом.

" Перенесли, похоже. Папик-то, оказывается, богатырь", - подивился он.

Откинув одеяло, Денис спустил ноги на холодный пол (должно быть, экономная бабушка отключила электроподогрев) и нехотя, как делал это обычно спросонья, приоткрыл правый, "разведывательный" глаз. Тотчас испуганно захлопнул его, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ме-едленно заново размежил веки.

Видение не исчезло. По всей стене лесенкой были развешены книжные полки. Из центра потолка, почему-то опоясанного облупленным бордюром, на громадном крюке свисала матерчатая, в кистях, люстра. А на месте компьютерного столика громоздился отполированный двухтумбовый письменный стол, заваленный в беспорядке ворохом незнакомых книг и тетрадей. Сам Денис сидел на жёсткой кровати с поролоновым матрасом, возле ног валялись чья-то допотопная белая "водолазка" и вывернутые наизнанку брезентовые брюки. А под ногами вместо привычного паркета -- плохо прокрашенные доски с широкими щелями меж ними.

Всё вокруг было чужое и - отчего-то знакомое. Что-то совсем, совсем знакомое... Он разглядел чернильное пятно на поверхности стола и едва сдержал крик. Мебель эта: стол, кровать, полки, - стояла на их даче, покоцанная и подломанная. То есть доживала свой век на даче, и в это же время, абсолютно новенькая, красовалась в его комнате, вытеснив из нее привычные шкаф "Стэнли", софу и компьютерный столик вместе с компом и монитором.

Денис основательно ущипнул себя за ягодицу. От боли, а больше от того, что она появилась, проснулся окончательно, и теперь, покачиваясь в отупении, вслушивался в крики, доносившиеся из глубины квартиры.

- Ты сегодня же обязан поговорить с замминистра, - требовал пронзительный женский голос, в котором проскальзывали бабушкины нотки. - Хватит оттягивать. Или - решится немедленно, или - помяни мое слово - вместо тебя директором назначат Блохина! Мне сказали, что замминистра будет на встрече фронтовиков. Наверняка выпьет, расчувствуется. Самый удачный повод -- решить вопрос. Тем более, он к тебе благоволит. Ты должен, слышишь, наконец?!

- Уж тебе-то я ничего не должен! - раздраженно ответил мужской голос, показавшийся Денису голосом отца. Он даже приготовился вскочить с кровати. - И вообще День победы - это великий праздник, а не повод шуры-муры ваши крутить, - отчеканил мужчина. - Так что заглохни и хоть сегодня не донимай меня. Ишь словечек нахваталась - "решить вопрос"! Хоть бы значение понимала. Курица!

Денис осел: да, отец так не выражается. Да и голос был побасистей и куда жёстче.

- Ты подумай, - мои шуры-муры! Я что, для себя? - не отступилась "бабушка". - Да сколько ж можно против ветра! Что ты упёрся с этим Фрайерманом? Сват он тебе, что ли? Ведь всем понятно, что с должности его попрут.

- Да? И почему бы это?

- Сам знаешь, не придуривайся. Потому что еврей. Я уж с Галиной Китаевой разговаривала. Она тоже считает, что если ты не прекратишь биться лбом о стену, тебя самого из резерва на выдвижение в два счета выкинут.

- Да твоя Галина махровая антисемитка!

- Нет! Ну, может, чуть-чуть. Но главное - она умнейший человек и все эти подводные течения знает. И если уж говорит, то...И Лида Берестова. - Известная Китаевская подпевала. Короче, прошу запомнить раз и навсегда. Я в партию в войну вступил. И Семён Фрайерман - тоже. Между прочим, в окружении. Так для чего, я тебя спрашиваю? Чтоб спустя тридцать семь лет его ни за что ни про что погнали с работы? Только потому, что горкомовский секретаришка по идеологии такой же антисемит, как твоя Китаева. Замусорили партию!

- Господи! И ты ... - голос "бабушки" захлебнулся догадкой. - Ты что, это на аттестации ИТР брякнул?

- А что, молчать буду? - буркнул мужчина. Словно чувствуя себя в чём-то виноватым, прикрикнул: -Где мои ордена? И дай нормальную рубаху - суёшь без пуговиц.

- Как без пуговиц?.. Что ты орёшь?! Это новый фасон, с запонками!.. Мишенька! Ты ж мне обещал! Всё равно и его не спасешь, и сам из-за характера своего упертого всю жизнь в рядовых инженеришках просидишь! В конце концов не ты ж его евреем сделал.

Тут, видно, под каким-то особым взглядом "бабушка" осеклась и едва слышно выдавила:

- Ну, в самом деле, сколько можно лбом о стену?

- Сколько нужно, - отрезал мужчина. Он неуверенно прокашлялся. - Я задержусь после торжественного.

- Я с тобой пойду, - быстро заявила "бабушка".

- Куда со мной? Там встреча фронтовиков. Мы водку пить будем.

- Ничего, я в сторонке.

- Кончай дурить.

- Потому что знаю!

- Кончай, говорю!

- К Валечке Фирсовой опять попрёшься?!

- Что несёшь?

- Да весь комбинат судачит. Или забыл, что у нас семья?

- Что ты орёшь, глотка лужёная? Барбоса своего разбудишь... Кстати, чего он до сих пор дрыхнет? Или опять вчера надрался?

В коридоре перешли на горячий шепот, затем послышалось энергичное цоканье, и Денис обречённо уставился на дверь. Изготавливаясь не вскрикнуть, он вцепился ногтями в ладонь.

В комнату быстро вошла холёная рыжеволосая женщина сорока лет в платье колоколом, стянутом кожаным пояском вкруг изящной талии, и туфлях на шпильке, - бабушка с фотографий тридцатилетней давности.

- Проснулся? - она брезгливо втянула воздух, распахнула окно с обрывками клееной бумаги на раме. - Подымайся живо. Я и то отцу не сказала, что ты вчера на карачках приполз. Кстати, не забудь его с Днём победы поздравить.

- Бабуль, это как это? - пролепетал Денис.

- Нахал ты, братец. На меня ещё сверстники твои заглядываются.

Она присмотрелась, встревоженно склонилась к его лицу, обдав запахом острых духов, и вдруг - без перехода - встревоженно закричала:

- Миша! Миша! Иди же сюда.

Денис завороженно перевёл расширенные, будто от атропина, глаза, на дверь, догадываясь, что сейчас увидит, и от догадки этой холодея.

В комнату пружинистой походкой вошёл молодой дед. Деда Денис помнил плохо: тот умер в девяносто пятом. Запомнил его усталым, измученным бесконечными болезнями стариком, баловавшим маленького внучка сладостями.

Сейчас же перед Денисом остановился сильный человек с выступающими скулами и колючим, неприязненным взглядом.

- Надо так опиться, что аж опух, - определил он.

- Да нет же! Не то, - вскричала "бабушка". - Посмотри на щёку!

Она бесцеремонно повернула к свету голову Дениса. - У Славки за ночь на щеке родинка выросла. Точь в точь, как у тебя!

- Действительно. Вот ведь загадка природы - у меня-то она с рождения. Да, берут своё гены, - "дед" озадаченно смягчился. Но - ненадолго. - Если б ещё и изнутри на меня походил. А то растёт балбес балбесом. Одно в пустой башке -- надраться да по девкам. Наследничек! - Он же учится, - неуверенно вступилась "бабушка". - Он?! - дед злодейски захохотал. - Да если б вы с Женькой Козьминым не бегали каждый семестр к декану, давно б вышибли за неуды. И, кстати, правильно бы сделали. Чего дурную траву держать? Не будет с тебя, Славка, толку. Так всю жизнь пустышкой и просвистишь.

Зазвонил телефон в коридоре, и он вышел.

- Может, врачу показаться, - прикинула "бабушка". Что-то вспомнив, вытащила из кармашка лист, бросила на стол. - Это больничный на три дня, - прошептала она. - Задним числом, как ты просил, - ангина. Учти, в последний раз выручаю.

-Ба...То есть это, - остановил её Денис. - Ну, как бы, тут комп стоял с принтером. Ты не видела? Штука такая, вроде ящика. Хотя... Нет так нет.

Бабушка постояла недоуменно, силясь вникнуть в услышанное. В это время хлопнула входная дверь. - Сбежал гад, - тоскливо пробормотала бабушка. Поспешно вышла.

Через пару минут в квартиру позвонили. Донесся звук открываемого замка, и вслед за тем - возбужденные женские голоса. Денис продолжал мерно покачиваться на кровати, периодически себя пощипывая или потряхивая головой. Щелтистый пол под ногами сочувствующе постанывал. С внезапным подозрением он перевернул руку - на тыльной стороне красовался незаживший рубец. Его персональный рубец - следствие падения со скейта. Стало быть, в отца он всё-таки не обратился, а остался собой. - Я -- это я, - проговорил Денис вслух, стремясь звуками собственного голоса сбить нарождающуюся панику. - Осталось, чтоб не спрыгнуть с ума, выяснить, Я - это Где.

Горячечный разговор в коридоре привлек его внимание.

- Уйду я от него, девчонки! - всхлипывал бабушкин голос. - Сил нет терпеть. Уж полгода он с этой стервой сошёлся.

- Да ты чего, Ирка? - всполошился голос, в котором переставший удивляться Денис различил всхрипывающие интонации Лидии Васильевны Берестовой. - Мишка твой самый перспективный на комбинате. Вот-вот директором станет. А там и в министерство рукой подать. И из-за всякой чепухи ломать семью, ты это думать забудь. Каков ни муж, а всё оградка, - Берестова хихикнула. - Да мало ли с кем не бывает. Делов-то! Сама в отместку наставь ему рога и -- пусть, подлец, носит. Верно, Галина?

- Заберу Славку и уйду, - упиваясь собственным унижением, упрямо объявила бабушка.

- Неужто квартиру трехкомнатную отдашь? - поразилась Берестова. - Не будь дурой, потерпи. Образуется. Вот и Галина тебе скажет...

- Нечего терпеть! - властно вмешался новый голос, и Денис, уже не напрягаясь, определил - Китаева. - Не жирно ли им, кобелям, квартиру оставлять? Чтоб баб было куда водить? Пусть сам угол поищет, после того как с работы и из партии выгонят.

- Почему - выгонят?! - обомлела бабушка.

- А потому что заигрался. Всё порядочней других из себя корчит.

- Так он что?...- бабушка задохнулась догадкой.

- Видишь, даже тебе сказать не удосужился. Вчера был расширенный партком.

- Выступил-таки?!

- Не просто выступил. Пригрозил, если не прекратится антисемитская травля Фрайермана, - надо, словечко нашел, - положить на стол партбилет.

- Ну, это уж, знаете ли, переходит все пределы... - возмутилась Берестова.

- Словом, теперь его песенка спета. О директорстве речь вовсе не идет. Думаю, и на своем месте не усидит. Такое не прощают, - весомо подвела итог сказанному Китаева. - А ты баба видная, из первых на комбинате. В девках не засидишься. Так что гони его к чертовой матери.

- А и впрямь, Ирк, теперь не жалко, - переметнулась Берестова. - На тебя Блохин давно облизывается. А он, после того как твоему отлуп, - верный кандидат в директора. Как думаешь, Галин?

- И что, ничего нельзя сделать? - уточнила бабушка.

- Вопрос вынесен на бюро горкома. А там уж, сама понимаешь, - нюни разводить не станут, - голос Китаевой посуровел.

- Беги от этой чумы, Ирка, - потребовала Берестова. - Пусть-ка вон Валечка Фирсова с ним повозится. Директора она заполучить хотела. Вот и получит своё. Верно, Галин?...Стой, Ирк, ты куда? Мы ж вроде на барахолку сговаривались.

- Девки, где сейчас Женьку Козьмина найти можно?

- Ты что, не поняла? - внушительно уточнила Китаева.

- Ах да, он в горисполкоме, на Торжественном, - припомнила бабушка. Судя по задыхающемуся голосу, она спешно одевалась. - Так я прямо туда. Вы уж сегодня по шмоткам без меня.

- Что и следовало ожидать, - констатировала Китаева. Усмехнулась. - Все-таки вы два сапога пара. Он об тебя ноги вытер, а ты опять за него на амбразуру готова... Да ты вообще слушаешь?

- Всё, побежали, девчонки. Мне надо успеть Женьку отловить. Он-то в горкоме свой человек. Пусть только попробует не помочь. Я ему живо напомню про Сочи. Где бы он сейчас был, если б Мишка его, пьяного, от вытрезвителя не отбил? Ну, что копаетесь? Минута дорога.

Опять послышался скрежет щеколды.

- Ох, и дура ты, Ирка, - голос Китаевой, в котором Денису почудилась скрытая зависть, было последнее, что он услышал перед тем, как захлопнулась входная дверь.

Денис остался один в квартире. Можно было выходить на разведку. Он поднялся, обнаружив на себе короткие трусы из алого парашютного шёлка с белыми полосками по бокам, приподнял с пола брюки с чудовищно расклешенным низом и со стертыми металлическими пуговицами вместо привычной молнии, брезгливо обнюхал белесое пятно на гульфике.

С усилием натянул на себя тесноватую одежду, ещё раз прислушался, убеждаясь, что квартира пуста, сделал несколько глубоких вдохов, будто перед глубинным погружением, и рывком распахнул дверь в прихожую. Конечно, это была не та прихожая. Окрашенная в блеклый синий цвет. Возле входной, обитой дерматином двери на полу лежала обтрепанная цыновка. На массивном, покрытом салфеточкой трюмо, рядом со связкой ключей, раскорячился неуклюжий, будто жук-рогач, черный телефон с круглым диском посередине. Возле него валялась пахнущая типографской краской газета с крупным заголовком "ПРАВДА". Орган Центрального Комитета КПСС. Цена 3коп". В глаза бросилась набранная красным передовица. "Советские люди, трудящиеся братских социалистических стран, всё прогрессивное человечество торжественно отмечают День Победы. В сознании миролюбивых сил планеты этот праздник неразрывно связан с бессмертным подвигом советского народа в борьбе против гитлеровской Германии - ударной силы международного империализма". И -- правее - "9 мая 1979 года".

Дата подкосила Дениса. Именно в мае семьдесят девятого года случились события, о которых вчера рассказывал отец. В голове Дениса закружилось. Привязанная к лампочке липучка с присохшей мухой сама собой закачалась. Придерживаясь за стены, Денис прошел в гостиную.

Посреди гостиной, уже не удивляясь, обнаружил он сервированный закусками стол, который хорошо знал колченогим, скрипящим от малейшего прикосновения сооружением, сохранявшимся в доме лишь благодаря бабушкиному упрямству. По привычке остерегаясь коснуться его руками, скосился на початую бутылку с надписью "Московская. 2 руб. 75 коп. без стоимости посуды", Выхватил из новенькой, набитой хрусталем "стенки" фужер с золотистой дрофой, потянулся налить водки. Но - рука дрожала. Да что рука? Всё тело сотрясало изнутри. Ведь у происшедшего не было начала, не было разумного объяснения. То есть Денис смутно догадывался, что мог оказаться в прошлом, каким-то мистическим образом заплутав в Интернетовских лабиринтах. Хотел разгадать загадку тридцатилетней давности, и -- получите - оказался точнехонько в нужное время в нужном месте. Но чем придется заплатить за уникальную возможность подглядеть за событиями, навсегда, казалось, опечатанными временем? Кто он? Зритель, которому представилась безнаказанная возможность пошалить на съёмках фантастического триллера? А что если обратного пути назад, в будущее, не существует? Что если коридоры времени -- улица с односторонним движением? Он проскочил в прошлое по встречке. Но назад придется возвращаться в общем потоке. Хотя бы потому, что никакого интернета в семьдесят девятом не было. И тогда он - невольный переселенец, обреченный занять место собственного отца! Мысль эта наполнила липким страхом. Стремясь обрести успокоение, Денис схватил бутылку. Расплескивая водку, кое-как наполнил фужер.

Давясь, выпил. Перевел дух. Ещё допивая, разглядел в углу на тумбочке допотопную конструкцию с надписью "Сигнал" и маленьким пучеглазым экраном, поискал глазами пульт. Сообразил, что искать нечего, поднялся и повернул покоцанную круглую ручку. Через короткое время телевизор потрескал, забулькал зарождающимися звуками и вскипел восторженным голосом диктора:

- ...На площадь вступают питомцы славного Калининского суворовского училища! Чеканя шаг, проходят они мимо стен мавзолея, держа равнение на руководителей партии и правительства. Этот счастливый день будущие офицеры советской армии, несомненно, запомнят на всю свою жизнь!.. Внимание! Слышен мощный рёв! Да! На Красной площади появляются танки прославленной Кантемировской дивизии.

"Ишь ты! Аж обделывается от усердия. Хай-класс".

Денису завеселело. Он подмигнул собственному отражению в буфетном стекле. "Что? Передрейфил, крутой перец? А ты считай себя в научной командировке". В дверь позвонили. "Классно, если б это оказался Наиль", - хихикнул Денис, хоть и понимал, что чуда в лице однокурсника и партнёра по компьютерным играм не случится. "Что ж, поглядим, чем еще удивит судьба".

- Да хватит названивать. Дайте разобраться. Чёрт, дверь-то доброго слова не стоит, а цепочек понакрутили... Он наконец справился с допотопным замком.

- Что? Ручонки дрожат? - на площадке стоял курчавый низкорослый атлет с установившейся иронической складкой на широкоскулом лице. Из-под лоснящихся брюк выглядывали стоптанные туфли. - Ну, чего ты меня, как неоттраханную девицу взглядом облизываешь? Иль признавать перестал?

- Так и ... без понтов, - Сердце Дениса затрепетало от предвкушения. - Очень даже узнаю...Эдик, да?

- Нет, ком с горы, - парень без усилия отодвинул Дениса, бесцеремонно прошелся по пустой квартире. - Ты часом по пьяни головой не ударялся?

Денис озадаченно смолчал, - от незнакомца исходила пугающая агрессия.

- Значит, нет, - гость хмыкнул. - И температурка спала? - Какая температурка? - Денис сглотнул. - Ну, ты ж у нас, как слышал, слег в предсмертной горяке. Шел, думал уж в живых не застану. Но вижу, за день полегчало. - Полегчало, - подтвердил Денис, припомнив больничный. Под напором визитера он чувствовал себя всё более неуютно. - Вот и кстати, - парень зловеще прищурился. - Тогда выбирай: тебе как, прямо здесь в дыню выписать или вывести на улицу, чтоб отчий дом не поганить?

- Что значит выписать? - Денис невольно отодвинулся. - С чего вдруг?

- Кончай Дюймовочку изображать, - Эдик -- а Денис больше не сомневался, что это был он, - скрежетнул ровными, как рафинад, зубами. - Какой раз за тобой подлянку эту замечаю. Устроишь, засранец, свару и свинчиваешь втихую. А другим за тебя расхлебывать.

- Вчера? - пролепетал Денис.

- Позавчера, - издевательски подправил Эдик. - Только не делай вид, будто и впрямь память по пьянке отшибло. Мы пришли в общагу к чеченам. Они мне три рубля залолжали. Это помнишь? Денис неуверенно кивнул. - Как раз шло гулянье, и они нас пригласили. Там сидела пара девиц с иняза, и ты сходу к одной из них полез под юбку. Или тоже забыл? Растерянность Дениса он принял за смущение, и от того в карих монголоидных глазах его проступила пугающая ярость. - Просил же по-доброму: не суйся к чужим тёлкам. Вся общага в одиноких девицах. Но тебя ж, паразита, на запретненькое тянет. Чтоб с чужого куста. - Да? - Денис икнул. Он понимал, что всё это говорится об отце. Но такого отца представить себе не мог. - Это бы еще полдела, - Эдик огладил ямочку на подбородке. - Но там еще затесались трое каких-то приблатненных. Пока нахаляву лакали, всё было нормально, а как водка иссякла, чечены у них в "чёрных" превратились. А когда после моего "фэ" набухла свара, ты попросту смылся, будто и не было. Но, правда, славная драчка вышла.

Он с удовольствием огладил поцапанный кулак. У Дениса заискрило в голове. Похоже, и визитер разглядел в нем что-то необычное. -Ты что, и впрямь так упился, что ничего не помнишь? - Ни бум-бум, - заверил Денис с чистым сердцем.

- Погоди! - спохватился он. - Драка с чеченцами! Череп как раз говорил. Но раз драка, должно быть общее собрание. Я точно помню! Он заметил, как недоуменно дернулась бровь у Эдика. "Слава Богу, успел!" Денис с чувством обхватил плечи Эдика. - Ничего, дружище. Теперь всё пучком будет. На собрание вместе пойдем. Раз череп стреманулся, мне отвечать. Выступлю и всё на себя возьму! Брезгливым движением Эдик сбросил с плеч чужие руки. - Что и говорить? Силен на выручку придти! - процедил он. - Что характерно -- всегда вовремя. Вчера собрание провели. Пока ты со своей ангинкой валялся! - Уже?! - Угу! - по лицу Эдика прошла злая тень. - Валенком только не прикидывайся. - Да причем тут?!... И что? - Известно. Проголосовали за исключение из универа. Хотели заодно из комсомола, да я их огорчил -- напомнил, что в эту кодлу никогда не вступал, - он зло рыкнул. - Как там о писателях? Инженеры душ? Хрена лысого. Ничего мы в душах тех, кто вокруг, не смыслим. Уж однокурсников-то, казалось, до печенок изучил. Да и они -- в общаге живут. Знали, что не я эту драчку затеял. И что как раз наоборот. И вдруг -- Ушистый всё перевернул, вместо фактов заблажил о великодержавном шовинизме и подрыве марксистско-ленинских устоев. А остальные съединнодушничали! (Денис вздрогнул: вчера это же словцо с похожей издевкой произнес отец). А знаешь кто собрание вёл? Философ наш тишайший, Салиевич! Вот уж кого не ждал в обвинителях. Думал, нормальный мужик. Мы с ним в прошлом годе в рюмочной "Белый аист" столкнулись. Оба зашли перед экзаменом по истмату душу подготовить. Там ему и сдал. Билет такой выпал: два по сто пядьдесят. После в подвальчик ко мне заскакивал поплакаться. Вроде, душевно посидели. А на собрании не узнать -- мельтешит чего-то, негодует. А глазки больные. - Но отец ведь, в смысле...не знал! - слабо возразил Денис. Он прервался под насмешливым взглядом. - Ты вот что мне лучше скажи, - Эдик прищурился. - Насчёт вечери нашей тайной никому, случаем, не проболтался?

- Вечери? В смысле - читки рукописи твоей?

- В смысле, в смысле.

- Насчёт этого даже в голове не держи. Уж тут будь спок, - Денис свел большой и указательный пальцы в кольцо: скрытность отца в университете вошла в поговорку.

- Может, мерещится, - Эдик озадаченно потер ямочку на подбородке.

- Что?

- Да так, пустое. Есть, понимаешь, ощущение, что не спроста всё. Уж больно срежессировано. И собрание это скоропалительное, наверняка и с приказом не задержатся, - Эдик заметно колебался. - После собрания я в общаге у одной утешительницы заночевал. Сегодня под утро приваландался в свой подвальчик... Милиция у нас, оказывается, крутилась.

- За тобой?!

- Да не, старуха моя вызвала. Она с вечера в церковь, как обычно, шлындала. Вернулась, замочек сбит, кто-то пошуровал. Кольцо у нее вроде умыкнули. Уголок мой девичий перерыли.

- Тетради?!

- Не было их там. Просто - сопоставил и...

- Сжёг?! - похолодел Денис.

- С чего-й-то сжёг? Я тебе что, Гоголь, что ли? Стану из-за каждого шороха в истерию впадать. Проверил. Где заныкал, там и лежат. Может, и впрямь кража, а может, не нашли второпях.

"Стало быть, не сгорели". У Дениса запульсировало в висках. Он накрепко запомнил вчерашний рассказ отца. Но и не верить своим ушам не мог. Раз тетради Дементьев не сжёг, стало быть, что-то сдвинулось в пластах времени, и события начинают развиваться иначе, чем тридцать лет назад. Или - всё-таки так же?

- Сегодня не нашли, завтра найдут. Рукопись надо срочно перепрятать! - выпалил Денис. - Надо, - согласился, с некоторым удивлением, Эдик. Задумчиво огладил подбородок, вскинул пытливый взгляд на Дениса. - Я, собственно, с этим пришел. Похеришь? Лапа пообещал через свои каналы туда передать. Но на это время надо. Денису сделалось горячо. - Значит, решился?! - Плод все-таки, - Эдик угрюмо кивнул. - Да и от себя не убежишь. Не писать не могу. А в стол - обрыдло. Или сопьюсь, или дуркану. Похоже, мне давление снаружи легче выдержать, чем внутреннее. Так как? - Ноу проблем! - страстно заверил Денис. - На фазенде, в бунгало припрячу.

- Бунгало - это что?

- Сарайчик на дедовой даче. Там сбоку доска отходит. Никто и никогда...Через тридцать лет всё так же будет... - спохватился. - Только, если я перед тобой лажанулся, отчего доверяешь? Эдик помедлил, щека его скривилась: - Так ты хоть и подлец, но не негодяй. Хотя бы от собрания откосил. Денис заалел. Сомнительная похвала оказалась ему приятной. - Да и вариантов у меня нет, - признался Эдик. - Лапе напрямую отдать не могу, - боюсь, его тоже пасут. А на тебя не подумают. Знают, что трусоват. Хотя взвесь! Коснись всерьез, могут и из универа вслед за мной турнуть. Он выжидательно сощурился. У Дениса клёкнуло в горле. - Что университет? О чём ты?! Да мне для тебя вообще не напряжно... - он с чувством сжал кулак. - Ведь только вчера...И вот пожалуйста!...Может, для этого я здесь. Именно для этого! Чтоб...до конца. До полной победы! Денис счастливо засмеялся. Как же всё просто и чудесно разъяснилось. Он здесь, чтоб спасти рукопись. Это его предназначение. И как только спасет, наверняка отыщется способ вернуться в свой, двадцать первый век. Да, выход из лабиринта, в который попал, еще не ясен. Но зато теперь он знал, что лабиринт этот не всамделишный, а сродни тому, что посетил на Канарах. Дух захватывает от ужасов, что окружают тебя. Ты, к примеру, вздрагиваешь от того, что в полуметре от головы клацнула челюстями белая акула. Но всё-таки страх твой сладкий, потому что меж нею и тобой небьющееся стекло. - Даже не парься. Спасем твой бестселлер, - он озорно подмигнул. - Чего? - Эдик выглядел обескураженным. Не столько непонятными словечками, которыми вдруг принялся сыпать приятель, сленг которого он знал, казалось, наизусть, сколько радостной его готовностью придти на помощь. - Что ж? Может, я в тебе ошибался, - озадаченно протянул он. - Раз так, пошли извлекать. - А на посошок замутить? - Денис игриво прихватил нового знакомого под локоток. - Кто бы отказался, - буркнул Эдик. В гостиной Денис выхватил из серванта хрустальный бокал, налил Эдику, щедро плеснул остатки себе и, не чокаясь, опрокинул. Второпях поперхнулся, под ехидным взглядом Эдика закашлялся. - Не идет водка, - пожаловался он. - Вообще-то я больше вискарик уважаю. Или -- на край - мартини с пепси-колой. Но только розовый. - Неужели? Еще пару дней назад ты всё больше на портвешок по рупь сорок налегал, - Эдик скупо развеселился. - И где ж раскопал "Мартини"? Должно быть, в "Березке" на грины? - Какой еще березке? В обычном супермаркете. - Где бы ещё? - Эдик непонятно хмыкнул. - В обычном супермаркете посреди обычного Парижа. Наверное, по выходным летаешь затариваться. Он собрался еще съязвить. Но тут с экрана полыхнул энтузиазмом голос диктора:

- Нынешний День Победы советские люди встречают в обстановке могучего подъема всенародного социалистического соревнования за успешное осуществление задач коммунистического строительства! - Не дай вам Бог, ребята, преуспеть в этом тёмном деле, - Эдик опорожнил рюмку. Крякнул. Потянулся к квашенной капусте.

- Не даст. Через двенадцать лет разлетится вся эта империя зла под фанфары, - схулиганничал Денис. Под влиянием выпитого тормозные центра у него всё больше ослабевали.

- Эк куда понесло зайца во хмелю, - у глаз Эдика возникли озадаченные лучики. - Не обольщайся, паря. Тут запас прочности на добрую сотню лет.

- Все так думали. А на деле - до первого Афганистана.

- Причем тут Афганистан?

- А туда наши к зиме танки введут. После этого всё быстренько посыпется...Но, правда, и кровушки будет стоить. Денис с торжеством подметил, что шмоть капусты в руке Дементьева застыла у открытого рта. - Сон мне вещий был, - откровенно забавляясь, сообщил он. - Должно быть, в Париже, после мартини, привиделось, - Эдик слегка успокоился. - А я вот по-прежнему больше на водку налегаю. Потому будущее провидеть пока не сподобился. Зато на днях с похмелюги Ленина полистал. И знаешь, много умственных вещей обнаружил. Особенно насчет НЭПа. Может, и впрямь, если б мужик ещё лет пять пожил, по-другому бы всё в нашем Эсэсэре повернулось.

- Кто?! Ну, вы, отцы, наивняк, - Денис захихикал. - Нашли себе Христа. Да палачуга, хлеще Сталина был. И вокруг собрал головорезов подстать себе. Впрочем и нынешние ваши таковы...И будущие наши тоже, - прибавил он.

Денис всё больше входил во вкус мистификации. - Что уж всех одной краской мазать? - Эдик озадаченно огладил подбородок. - Возьми хоть Дзержинского. Уж он-то точно идейный. - Дзержинский, Дзержинский. Это композитор? Если антисоветские выпады Эдика озадачили, то последний, невинный, казалось, вопрос произвел на него оглушительное впечатление. Он даже бокал отставил. Денис, хоть и опьяневший, сообразил, что сморозил что-то исключительное. Напрягся. - А! Ну, конечно! - он хлопнул себя по лбу. - Железный Феликс. Который ЧК создал и первые концлагаря придумал, - Гитлер их после у него срисовал. Правильно?

- Странно. Прикалываешься, что ли?

- Стебаюсь, - Денис подмигнул. - Будто в первый раз?

- Чтоб так? - Денис уловил встревоженный, искоса взгляд. - Я ж тебя всегда за нормального филистёришку держал. А тут...Не знай давно, решил бы, что от КГБ индульгенцию получил.

Он тряхнул головой, отгоняя недостойное подозрение. Новый взрыв дикторского энтузиазма переменил его мысли. - Мудрая все-таки придумка -- праздники, - объявил Эдик. - Дают люду свободы нюхнуть. Что-то вроде клапана, чтоб спускать давление..

- Представляешь, что будет, когда... - Денис интимно пригнулся к приятелю, - клапан вдруг на всю мощь откроется? Эдик поморщился: - Шутка, имей в виду, бывает свежа только в первый раз. - А если не шутка?! - заупрямился Денис. Ему всё труднее давалось сдерживать переполнявшую его тайну. - Допусти все-таки, что через десяток с небольшим лет всё вот это, - он ткнул на экран, - рухнет. Полная свобода. Ни ваших райкомов- фигомов... Ни церберов, ни цензоров! Нет запретов. У кого на что таланта хватает, тем и занимайся. Каково? Он заглянул в лицо Дементьеву с видом доброго волшебника, предсказывающего удачу потерявшему надежду путнику. И наткнулся на колючий, неприязненный взгляд. - Не дай Бог дожить до такого.

- Это почему же?! - Денис опешил.

- Да потому что с клапаном лучше не баловать, если взорваться не хочешь. Всё вокруг нас - зона, - Эдик очертил пальцем круг. - У меня прадед под Воронежем маслобойню держал, его стрельнули. Деда, который об этом помнил, но молчал, на всякий случай стрельнули в пятидесятом, а матушку в зону кинули, дабы пресечь возможную говорливость. Там она с батькой моим сошлась, который в конвойной роте состоял. Чего смотришь? Выживать надо было. Тоже к слову вопросительный вопрос: что может составиться от союза конвоира и подконвойной? Отвечаю: два моих старших братца, что в зоне родились и снова там по третьей ходке пребывают.

- Менталитет.

- Мутация! Народишко пятьдесят лет на поносном страхе выращивали. Мало что поуничтожали то немногое, что еще плодоносило, так ведь кто-то доносы писал. Не не сотня, не тысяча, как полагаю. Не от зависти, так от трусости. На кого писали, те сгинули. А писавшие в нынешнюю жизнь корни пустили! И ты их хочешь вот так разом на волю? Да если б ты один такой фантазер. Читаю "деревенщиков" - мол, колхозы разваливаются. Надо заново на хутора, на наделы переделить. Умные, вроде, мужики, а очевидного не понимают: не для кого делить! Те прежние, в тридцатых раскулаченные, из могил бы встали и за соху схватились. А этот люмпен -- если поделят, так тут же и распродадут за бутылку. Потому что в нем созидательное начало давно кастрировано. Для него свобода -- возможность на халяву хапать. Разин с Пугачевым, сколько помнится, тоже за волю стояли...Тонкая эта вещь -- благодеяние. Тут не топор, не пила. Скапель потребуется. Только сыщутся ли виртуозы? Или опять, как в семнадцатом, быдло попрет? Денис смешался. Чудной этот парень влегкую предсказал то, что случилось в девяностых. Будто подглядел. От возникшего ощущения превосходства не осталось и следа. - Пора. У меня добавим, - Эдик поднялся. Сунул в карман ветровки нераспечатанную бутылку, раздосадованно охлопал карманы. - Кстати, поскреби у предков по сусекам насчет деньжат. А то мы с тобой опять всю мою степуху просадили.

Денис принялся наугад выдвигать ящики серванта. В одном из них среди столового серебра обнаружил несколько бумажек: пятирублёвку и две трёхрублёвки. Он с любопытством оглядел профиль Ленина, раздосадованно вывалил найденное на стол. - Одна мелочь. И вот еще насыпуха какая-то.

При виде денег Эдик переменился в лице:

- Это мелочь?! Здесь же на приличный кабак хватит. Еще и барышень с соседнего стола можно приважить.

- Скажи пожалуйста, - удивился Денис, и тем, в свою очередь, вновь нешуточно удивил нового приятеля.

Подъезд за тридцать лет не сильно изменился. Разве что на каждом этаже стояли ведра с надписью - "Для пищевых отходов" да почтовые ящики оказались густо облеплены вырезанными названиями газет. А вот перед тем как выйти из подъезда Денис, догадываясь, что ждет его новое потрясение, глубоко вдохнул воздуха. И всё-таки на крыльце замер. Привычного двора не было. В глубине, на месте супермаркета и "Евросети", громоздились деревянные сараи с голубятнями. По траве среди кустов акации степенно расхаживали гуси, бегали всполошные куры. А там, где располагалась дворовая автостоянка, какие-то старухи пропалывали огромную цветочную клумбу, окантованную в белый кирпичик.

На красной стене трансформаторной будки висела свежая, известная Денису как проржавевшая, табличка "Наш дом борется за звание дома высокой культуры". Как и много лет спустя, под табличкой гоношились дворовые мужики. Из облупившейся деревянной беседки, стоящей на месте двухэтажного здания провайдерской компании "Ринет", доносились смачные звуки костяшек домино, - там забивали праздничного "козла". Возле арки играл баян, под который отплясывала плотно сбитая тридцатилетняя женщина. Натянув на пальцах шелковый платок, она сыпала сапогами на белой каучуковой платформе об асфальт. Собравшиеся вокруг хлопали в ладоши, а она, воспламеняясь от мужского внимания, встряхивала задорно мелкими кудряшками и поводила плечиками. В сторонке, с двумя сумками в руках, ревниво хмурилась толстая подруга. - Верка, заканчивай -- без сапог останешься. Еле ж достала на "манке"! - выкрикнула она. - Гори она огнем, эта "манка"! Душа праздника требует, - бойкая Верка под поощрительный хохот толпы принялась выискивать, кого бы затащить в круг. Через головы заметила Дениса, подморгнула по-свойски и сделала призывный жест. И тут он ее узнал -- это была угрюмая полусумасшедшая старуха из соседнего подъезда. Со слов отца, такой она сделалась в девяносто четвертом. В армию забрали двух ее восемнадцатилетних близнецов. А через месяц обоих вернули из Чечни в цинковом гробу с перерезанном горлом. Денис кисло улыбнулся и поспешил вслед за Эдиком в арку, за которой в полусотне метров гудел проспект. Правда, привычных девятиэтажек Денис не увидел. На их месте едва выступали над обочинами крыши просевших деревянных домов. Вдоль трамвайной колеи шныряли "Москвичи", ухоженные "Жигули", изредка появлялись полные достоинства "Волги", брезгливым миганием фар разгоняющие ушастые "Запорожцы". Впрочем через сотню метров все машины сворачивали в переулок, - далее движение к центру города перекрыли грузовиками с распахнутыми кузовами. Здесь принимали знамена, транспаранты, портреты вождей. На одной из платформ духовой оркестр "лупил" "День Победы". Задохнувшийся Денис смотрел во все глаза. Парад закончился, и со стороны Главной площади, навстречу Денису, тёк разноцветный людской поток. Женщины в сапогах на высоком каблуке, многие -- в вязаных пальто и шапочках, с лаковыми сумочками через плечо. На мужчинах у каждого второго под распахнутыми плащами-болонья белели водолазки. Перемазанные шоколадом малыши тянули за собой воздушные шарики или волочили незатейливые, плохопрокрашенные флажки. И -- украшение и оправдание праздника - фронтовики. В парадной форме или в штатском, с орденами и медалями на груди. Попадались среди них и старики, но больше было нестарых мужчин с победительными лицами. Да и пожилые вовсе не были похожи на тех высохших, затравленных стариков начала двадцать первого века, что в день Победы, сгибаясь под тяжестью позвякивающих, будто сбруя, орденов, собираются маленькими, боязливыми группками, а, выпив и быстро напившись, плачут или безнадёжно матерятся, пока внуки и правнуки не разведут их по домам. Сейчас навстречу Денису шли неспешные, полные достоинства победители, снисходительно ловящие на себе восхищённые взгляды шмыгающих повсюду пацанов. Это был день их торжества. Засмотревшийся Денис оказался на пути встречного потока. Прямо на него, подхватив под ручку приятельницу, надвигался раскрасневшийся, лет за пятьдесят моряк. Из-под увешанного наградами кителя выглядывал край белёсой тельняшки, бескозырка лихо сдвинута на затылок. По бескозырке Денис и опознал кота Матроскина -- дряхлого аскеда из перехода возле университета. Матроскин всегда сидел на одном, "прикормленном" месте и, путаясь в клавишах на стареньком баяне, выводил единственную выученную мелодию - "Славное море, священный Байкал". Деньги ему кидали в бескозырку, брошенную на цементный пол. Иногда, под резвое настроение, особенно если хотелось стебануться перед девочками, Денис показывал ему пятидесятку и требовал: "Ну-ка, кот Матроскин, побренчи цацками". И старик, жадно глядя слезящимися глазами на денежку, принимался быстро дергаться, отчего две медальки на кургузом пиджачке позвякивали.

- Посторонись, салага, победители идут, - кот Матроскин без усилия отодвинул Дениса в сторону. Склонился к хихикающей подруге. "Так как? Заскочим ко мне? По мороженцу, по портвешку?" - то ли проговорил, то ли промурлыкал он. Денис обернулся. Лапа Матроскина победно возлежала на широкой женской талии. Встреча с Матроскиным отчего-то наполнила Дениса тоскливым раздражением. Он, единственный из всех, знал, во что суждено выродиться этой всеобщей уверенности во вселенской значимости совершённого ими. Захотелось стереть с лиц это безумное торжество обреченных, закричать о том ужасе и беспросветности, что ждет их впереди. Дениса толкнули, кто-то наступил ему на ногу, кто-то незлобливо ругнулся. Но он будто не замечал этого. Наконец сильная рука Дементьева выдернула его на обочину. - Чего тебя переклинило? - Эдик с любопытством вглядывался в перекошенное лицо "приятеля". - Ждёшь, пока раздавят?

- Слушай, они смеются. Им в самом деле весело! - Имеют право. Люди Европу от фашизма спасли, - недоуменно подтвердил Эдик. - Ты не понимаешь! - выдохнул Денис. - Через тридцать лет многие и забудут, что войну эту русские выиграли. А другие подсчитают цену - что на одного немца по пять наших положили. А третьи просто скажут - де, схлестнулись два тоталитарных режима. Один хищник сожрал другого. И какая разница, кто кого? А эти... - он мотнул рукой в догонку Матроскину, - в нищете, в беспределе доживать будут.

- Не сбрендил с перепою? - Эдик злым движением высвободился. Правда, прокладывая энергично дорогу, вдруг зыркнул исподлобья на спутника. Взгляд был, вроде, прежним, колючим. Но Денис угадал в нем смятение. Они свернули на деревянную малохоженную улочку - с колодезными журавлями, с уложенными у домов поленницами дров. Впрочем сегодня и здесь было оживлённо: навстречу тёк людской ручеёк. На фасаде ближайшего скособоченного домишки, над оконцами, был неровно примастырен выцветший транспарант - "Дело Ленина живет и побеждает".

На ветру мерно скрежетали проржавевшие уличные плафоны с побитыми лампочками.

Денис невольно хихикнул. - Хай-класс. Улица разбитых фонарей, - вспомнилось ему название модного сериала.

- ... Да вот, кстати, к разговору насчет люмпена! - идущий впереди Эдик отчего-то обрадовался. Навстречу им, задевая прохожих и нарочито громко гогоча, шли два подвыпивших акселерата. От них шарахались, торопились убрать детей. Возбуждение , поначалу, быть может, неопасное, всё более и более выплёскивалось агрессией при виде паники, что сеяли они в окружающих.

Денис, издалека их приметивший, опасливо следил за неизбежным сближением, - парни были выше на голову.

В свою очередь и акселераты, которым уже не хватало трусливого непротивления толпы, не дающего повода прочувствовать масштаб открывшейся в них удали, при виде сверстников плотоядно переглянулись и, грубо растолкав тех, кто не успел отбежать, сдвинулись на встречную сторону, перекрывая дорогу Денису и Эдику. Они сошлись.

- Вот перед тобой в сущности два дебила, - не меняя ни тона, ни тембра голоса, произнес Эдик. - Рождены, чтоб таскать мешки где-нибудь на мелькомбинате или тачать "болванки". Но на твоих глазах они обратились в агрессивную силу. И только потому, что обнаружили в других страх перед собой.

Еще не договорив, Эдик выбросил вперёд руку, поймал кисть того из двоих, что показался ему покрепче, и резким движением скрутил вниз так, что парень, не успевший даже смыть с лица задиристую ухмылку, оказался брошенным в грязь на колени. Он дёрнулся было, издал возмущённый вскрик, но вскрик сразу перешёл в всхлип, а сам он, будто зажатый в металлических рычагах, уткнулся лицом в асфальтовую жижу. Спутник его инстинктивно дёрнулся в сторону, споткнулся, упал и судорожными движениями принялся отползать в сторону, с ужасом глядя на невиданную, в секунду происшедшую перемену в положении товарища.

Прохожие, что за минуту до того мечтали исчезнуть с опасной улицы, подтянулись поближе.

- Кто он по сути? - прежним, ровным голосом поинтересовался Эдик. Дыхание его не стало хоть сколь-нибудь более прерывистым. - Да не что иное, как чмо. Откуда ж в нём эдакая разудалость? Ни вчера не было, ни завтра, как протрезвеет, не останется. Да и теперь-то, попав на сильнейшую силу, вишь, как сбледнел.

Он разжал пальцы. Висевший на его руке плюхнулся задом на асфальт и осел, выжидательно глядя в глаза своего мучителя, без знака которого не решался подняться.

Денис с изумлением обнаружил, что в толпе начал набухать ропот. Оказавшись, благодаря нежданной помощи, в безопасности, люди возмущались унижению, которому оказались подвергнуты недавние их притеснители.

Подметил это и Эдик.

- Вот оно главное, - удовлетворенно рубанул он, будто теорему доказал. - Думаешь, я благо сотворил, сокрушив этих бугаев? Да ничуть. Тут же на их месте другое чмо возникнет, разве что похлюпистей. Потому что в остальных тоска по кнуту сидит. А значит, кому их отхлетать, всегда найдется. Он подхватил под руку Дениса и повлек на расступающихся в спешке людей. - Не в том проблема, чтоб от коммуняк очиститься, - смести их пожалуй что можно. А в том, чтоб быдло это новое чмо из своего страха воспроизводить перестало. Страха этого в нём за пятьдесят лет напрессовали, как в старом ковре, - замучаешься выколачивать. И если завтра ты его от страха избавишь, так он, пожалуй, возьмется резать и обирать тех, кто вокруг, - довольный удачно найденным образом, а больше, продемонстрированной иллюстрацией, Эдик дружески хлопнул товарища по спине.

- Эдвард! Вячеслав! - окликнули их. От дома, где жили университетские преподаватели, переваливающейся походкой к ним спешил полнокровный, сорокапятилетний мужчина в "тянучках" и с пустым помойным ведром. Хоть и начал Денис свыкаться с неожиданностями, но при виде помолодевшего доцента кафедры философии Солиевича едва не ахнул. Старенький преподаватель философии, несмотря на возраст, долгое время оставался живеньким и непоседливым. Но после смерти жены сильно сдал. С вечного бега перешел на волочащийся шаг, а округлое морщинистое лицо со стекающими книзу щеками стало напоминать сильно подспущенный футбольный мяч. Теперь этот мяч, заметно подкачанный, сиял им навстречу.

- А я вроде как мусор выносить пошел, да и сбежал от своей треклятой бабы! - счастливо объявил Солиевич. - Так что повезло вам сегодня, студенты.

- Да? И чем же это? - холодно поинтересовался Эдик.

- Имеете редкую возможность в святой День победы остограммить философа.

- Да какой ты на хер, Палыч, философ, - с бесцеремонностью, покоробившей Дениса, процедил Эдик.

- Чего-й-то ты, Эдвард?..Диплом имею. И аттестат доцентский.

- И что с того? Вот Славка филфак закончит. Кем будет? Филологом. Ежели б инженерный, - инженером. Это нормально. Но почему ты-то возомнил, что, закончив философский, обратился в философа? Ты Фрейда или Кафку прочитал когда? Канта, Гегеля в первоисточнике хотя бы обнюхал?

Салиевич примирительно хихикнул: - Нам это ни к чему. Мы сами кого хошь историческим материализмом задавим.

Эдик угрюмо отмалчивался.

- Обиделся, стало быть, за собрание, - огорчился Солиевич. - А, между прочим, напрасно. Во-первых, я не по доброй воле. Наоборот, отказывался, сколько мог. Но -- партийное поручение! Да ты сам хорош. Покаялся бы: мол, недоучел, недоглядел. Я б первый потребовал на тормозах спустить. А так, уперся, раздразнил людей презрением. Филистёришками обозвал. Вот и схлопотал. Нельзя одному против всех переть. Эдик прищурился, губы его слились в злую полоску. Солиевич опасливо отступил. Боясь споткнуться, оглянулся. - Глянь-ка, пожар! - вскричал он. - Не из твоего ль двора тянет ? В самом деле из глубины переулков валили клубы дыма. Посеревший Эдик бросился вперед. Следом припустил Денис. Горела, по счастью, помойка. Но на дверце подвала не было замка. Распахнув щелястую дверь, Эдик скатился вниз по чахлым перилам, будто матрос по вантам; за ним, цепляясь в полутьме за стены, спустился Денис. Когда он вошел, Эдик как раз выдернул из печки кирпич и запустил руку в тайник. - Есть! - успокоенно выкрикнул он. Разогнулся. В перемазанной сажей ладони были зажаты заветные тетради. Дыхание Дениса прервалось от волнения. Из внутренней, хозяйской комнаты донесся шорох. Эдик сунул тетради под матрас. - Выходи, кто там? - потребовал он. Дверь раскрылась. На пороге появилась девушка в цветастом кримпленовом платье и в коричневых сапогах с мягким блестящим верхом. Денис, ойкнув, осел на табуретку, - это была его мать. Впрочем сама она на Дениса не обратила внимания. Опершись на косяк, хмуро оглядела Эдика. - Меня тетя Паша впустила, - объяснилась она. - Может, соизволишь объясниться, где ночевал? Или опять этот с панталыку сбил? Она стрельнула злым глазом в покрывшегося испариной Дениса. Щека Эдика задергалась. - Это ты как комсомольская секретутка интересуешься? - процедил он. И тут случилось неожиданное. Мать вдруг опустилась на кровать, по лицу ее потекли слёзы. - Господи! Как же я с тобой измучилась! - она прикрыла глаза ладонями. На Дементьева, впрочем, женские слезы впечатления не произвели - Гляди, штукатурку размажешь, - ощерился он. - Штукатурка! Понимал бы чего, - мать шмыгнула носом. - Это ж французская тушь, помада по пять рублей. Всей комнатой скинулись. А я еще этой шлынде, которая неизвестно где шляется, батник достала. Она вытащила из-за спины и бросила на покрывало пакет. Эдик отмалчивался. - Очень богатый батник, - заискивающе уточнила мать. - С планкой, на заклепках. Под прожигающим взглядом Эдика она ссутулилась. - Что ты меня глазюками своими монгольскими сверлишь? - не выдержала она. - От меня все равно ничего не зависело! Если даже сами чеченцы на тебя как на зачинщика показали, так что оставалось?! - Но я ж тебе рассказал как было! - Эдик подался вперед. Мать невольно отшатнулась. - И что с того? Ведь все против тебя выступали. А я как секретарь комитета комсомола не имею права руководствоваться эмоциями. К тому же и тактически было неправильно. Она вздохнула: - Я, если хочешь знать, сразу после собрания собрала девчонок, уговорила их пойти в ректорат, чтоб взять тебя на поруки. - На поруки, стал быть? - голос Эдика сделался сдавленным. - Именно, - стараясь сохранить твердость, подтвердила мать. - А если откажут и выгонят, переведусь на заочный и уеду за тобой, куда бы ни послали. Хоть ты, дурачок, того и не стоишь. Она с надеждой вслушалась в тяжелую тишину. Замер и Денис. - Вот что, декабристка, - устало произнес Эдик. - Похоже, ни я тебя, ни ты меня в свою веру не обратим. Так чего тянучку тянуть? Давай-ка в самом деле заканчивать с этой бодягой. - Не забыл, что мы с тобой заявление подали? - голос матери сделался осипшим. - Как подали, так и заберёшь. - Вот так запросто -- из-за одного голосования и, будто не было полутора лет? - мать оглушенно мотнула головкой. - Да человек ли ты вообще? Она ошарашенно помотала головой, наткнулась на остекленелого Дениса. - Не зря твой дружок говорит, что с тобой будущего не будет! Зло рассмеялась. - Ты хоть знаешь, что он уже полгода за твоей спиной уговаривает бросить тебя? Подтверди! - потребовала она от Дениса. Денис икнул. - В самом деле? - Эдик озадаченно огладил подбородок. - А что? Знатная из вас получится парочка. Насчет баб он перебесится. А в остальном -- из одного теста. Будете по вечерам морфемы с лексемами в свете последних решений пленумов обсуждать. Он хмыкнул натянуто, извлек из кармана бутылку, сорвал головку, набулькал доверху граненый стакан. - Благословляю! Пить, впрочем, не стал. - Сволочь! Какая же ты сволочь! - мать кинулась к выходу, по дороге сдернула с кровати пакет. Шаги ее протопали вверх по лестнице, хлопнула входная дверь. - А батничек прихватить все-таки не забыла, - подметил Эдик. Ненавидящего взгляда Дениса он не заметил. - Да и к лучшему, - другим, просевшим голосом произнес он. - По большому счету ты прав, хоть и сподличал по обыкновению за спиной. Какая со мной в самом деле семейная жизнь? А тебе и впрямь советую обмозговать. Баба она славная. А что мещаночка, так тебе такая и нужна... Эй, ты в себе? Оглушенный Денис покачивался, обхватив голову руками. Он поднялся, добрел до стола, схватил полный стакан, давясь, влил в себя. - Однако, - озадаченно оценил Эдик. Но мыслями он всё еще не мог отойти от происшедшей сцены. - Сделано и сделано! - он с размаху засадил кулаком по печке, так что на пол посыпалась мелкая крошка, а вверх потянуло облачко пыли. Облизнул сбитые фаланги: - Ничто. Отслужу, а после забьюсь куда-нибудь в медвежий угол учителем. И засяду за роман. - Новый? - оживился Денис. - Настоящий. Злой! Чтоб до печёнок. Столько яду накопилось: если не выплесну наружу, сам захлебнусь. Такая боль вырвалась из неустроенного, неуютного этого человека, что Денис решился.

- Эдик! ...Только не падай! А что, если я в самом деле не я, а человек, который точно знает, что произойдет через десять-двадцать-тридцать лет? Ну, как бы из будущего! Допусти без смешочков.

Эдик вгляделся.

- Ну-ну, - буркнул он. - Еще грамм триста, и я что угодно готов предположить. Тем паче ты сегодня и впрямь не в себе...Так что, берешь опусы или передумал? Он нерешительно вертел стопку тетрадей. Тех самых! - А то! - Денис поспешно отобрал заветные склеившиеся тетради, провел пальцем по клеенчатой поверхности, взвесил в руке. - Итак, - объявил он, - перед нами сгинувшее творение Эдуарда Дементьева - несостоявшегося гения и по совместительству моего приятеля, с которым подружился за двенадцать лет до его гибели и за десять лет до собственного рождения. Лицо Эдика вытянулось. Денис подмигнул, сунул тетради за пазуху. - Не робей, предтеча. Всё будет тип-топ. Если сейчас не проскочит, так зуб даю: через тридцать лет хитом станет. Это ж мейнстрим. Готовый блокбастер. Любой кинопродюсер с руками оторвет. Обеспечим постпродакшн. - Опять затрендел, - Эдик обеспокоенно оглядел приятеля. Огромная, непривычная доза алкоголя подействовала разом. Пол под Денисом закачался, мысли смешались. Дальнейшее он помнил смутно. Эдик вёл его по улице, а он, навалившись на крепкий локоть, беспрестанно говорил и говорил. Очнулся Денис внезапно, под влиянием свежего вечернего воздуха. Как раз в тот момент, когда объяснял новому приятелю, чем отличается "выделенка" от беспроводного интернета. Пытаясь сориентироваться, мотнул головой и воткнулся взглядом в посеревшее лицо Дементьева. - Похоже, пуганул я тебя? - догадался он. - Да уж, умеешь умно и тонко пошутить, - Эдик через силу хмыкнул. - А про всемирную паутину -- это ты ловко выдумал. Я бы не додумался. Он пытался шутить, но за привычной иронией легко угадывалась очумелость, - с откровениями пбяный Денис явно переборщил.

- Ништяк, друже, - он покровительственно потрепал Дементьева по плечу. - Сейчас важно сохранить твою рукопись. И мы это сделаем. А страх этот, что в вас набили, его выбивать надо. Как матрас! Прилив удали подхватил Дениса. - Эх! Тряхнем обывателя! - гикнул он. Подбежал к углу дома, на котором в металлическом держателе был закреплен флаг СССР. Подтянулся. Ловко выдернул флаг, развернул. Трое случайных прохожих застыли будто по команде. Четвертый метнулся в телефонную будку. У какой-то тетки с бидоном смешно раскрылся рот. Денис подмигнул ей. - Кто не трус, присоединяйся под наше знамя!... Боже царя храни!... С древком в руках, чеканя шаг и распевая во всю глотку, он двинулся вдоль опустевшего проспекта. Следом, опасливо потирая подбородок, побрел Эдик. Милицейский "Жигуленок" выскочил будто ниоткуда. Затормозил в двадцати шагах. Из распахнувшихся дверец один за другим высыпали четверо милиционеров и с перекошенными лицами устремились к Денису. Первым бежал раскормленный, краснолицый сержант. - Об асфальт размажу, подонок! - выдохнул он. Дениса окатило острым запахом чесночного перегара. Мутный взгляд окровавленных, налитых ненавистью глазок будто парализовал его. Словно в замедленной съемке смотрел Денис, как правая сержантская лапища сжимается в кулак, разворачивается для удара. От смачного тычка в губы Денис упал, выпустив из руки древко. Сержанта по инерции пронесло мимо, но бежавший следом занес для удара ногу в сапоге. - Не бейте! - закричал Денис. - Это же шутка была! Я на место повешу. Он обхватил голову руками. Внезапно милиционер споткнулся. А над Денисом склонилось угрюмое лицо Дементьева. - Беги! - с ненавистью процедил он. Приподнял обмякшего Дениса и втолкнул в подворотню. Денис, покачиваясь, побежал к забору, перегородившему выход на соседнюю улицу, оглянулся, - Эдик, заслонив собой подворотню, принимал на себя удары наседавших милиционеров. Денис, хоть и испуганный, замешкался. - Тетради! - донеслось до него. Не раздумывая более, Денис подтянулся, перевалился через забор, ударился коленом о край обломленной доски, вскочил и, подволакивая ушибленную ногу, побежал к дому. Сзади, отдаляясь, доносились трели милицейского свистка. По счастью, деда с бабкой в квартире не было. Восстанавливая перетруженное дыхание, Денис плюхнулся на коридорную тумбу. Из зеркала напротив на него смотрела шалая, окровавленная физиономия. "Что уставился? Я должен был спасти тетради, - объяснился Денис. - А Дементьева разберутся и отпустят. Он к этому флагу даже не прикасался... Главное было, - тетради! Он сам потребовал". Отражение затуманилось и противно скривилось. Денис плюнул в него, забежал в гостиную, вылил остатки водки в фужер, так что полилось через край, отнес в свою комнату, чокнулся со стопкой клеенчатых тетрадей, махнул в два глотка, - кажется, за сегодня он выпил годовую норму - кинулся на софу, накрыв голову подушкой. Какое-то время из-под подушки доносились стоны. Потом Денис заснул.


"Утро начинается с рассвета".

"Исчезни же, злобное виденье". Денис с надеждой приоткрыл глаз. Увы! Всё то же, все те же. И сваленная на полу одежда, - словно, перенесясь во времени, он перенял раздражающую неаккуратность отца. Внезапное подозрение подбросило Дениса с софы и заставило метнуться к столу. Заветная клеенчатая стопка была, по счастью, на месте. Поверх нее боком валялась спешная записка - "Алкоголик! Завтрак в холодильнике. Отцу ничего не сказала, но советую взглянуть в зеркало. Позвони Эсфирь Линичне. Выклянчи новый больничный. Идти в университет в таком виде неприлично".

С шумящей головой, саднящим горлом - похоже, вчера-таки простыл на пьяном ветру - он подошел к зеркалу. Нижняя, набухшая губа отвисла, будто надорванная башмачная подметка, - хождение за три десятилетия без страховки начало приносить первые плоды. Денис прислушался. "Массовый сев сахарной свеклы начали колхозы и совхозы Алтая!" - донеслось из гостиной. Стало быть, дед дома. Показываться деду на глаза Денису не хотелось, а уж в таком виде -- не хотелось категорически. Но и времени отсиживаться до его ухода не было. Надо было срочно доехать до дачи - перепрятать тетради, а после бежать к Дементьеву, - узнать, чем закончилась стычка с милицией.

Денис тихонько приоткрыл дверь. Из туалета тянуло запахом жженых спичек, в ванной шумела вода, - дед умывался. Появился шанс удрать из квартиры, прежде чем он выйдет. Денис второпях натянул на себя одежду, сунул за пазуху тетради, выскочил в коридор. Оставалось лишь нацепить туфли. По закону подлости из ванной, благоухая густым запахом "Шипра", вышел дед. В свежей рубахе и галстуке. При виде побитого "сына" нахмурился.

- Проспали на комбинат, дедуля? - сдерзил Денис.

- У меня, "внучок", на производстве только один бездельник.

- Ты сам, - припомнил Денис любимое бабушкино воспоминание.

- Точно. Высшая организация труда. Гляжу, опять рыло начистили. Сдачи хоть дал?

- Да так, - при воспоминании о вчерашнем красномордом сержанте Денис зябко поежился.

- Всё у тебя "да так", - рассердился дед. - Эх, Славка! Жить только начинаешь. Вбей наконец в башку: человек определяется умением держать удар. Если есть, за что, стой до конца!

- Как ты с Фрайерманом?

Рука "деда", потянувшаяся к выключателю в ванной, зависла.

- Подслушал вчера, - сообразил он раздосадованно. - Так вот бывают рубежи, дальше которых отползать нельзя. Это когда правда за тобой. Он повернулся спиной. Денис, хоть и не ко времени разговор, не удержался от подначки. - Что же получается? Ты стоишь за правое дело. Но почему-то один против всех. Выходит: либо не то дело, либо не те рядом.

- Мрази много поналипло. Но правда, она своё возьмёт.

- Да где?! И когда? - скопившееся раздражение прорвалось в Денисе наружу. Припомнились вчерашние фронтовики. - Вот вы с Фрайерманом фашистов разбили. А такие же антисемиты об него теперь ноги вытирают! И тебе за то, что на его защиту встал, карьеру поломают. Это нормально? Дед обескураженно промолчал. - Не из-за этого ли люди один за другим на Запад уезжают? Дед оправился от изумления. На впалых его щеках заходили желваки. - Если кому сладкие хлеба дороже Родины, так пусть катится. Нам здесь такие не нужны Денис издевательски рассмеялся. - А ты хоть раз задумался: почему там, у реваншистов, которых вы разбили, сладкие хлеба, а вы, победители, в магазинах за палку колбасы меж собой деретесь? Дед с каким-то озадаченным выражением всматривался в Дениса. Будто разглядел в нем что-то новое и совершенно неожиданное. Это добавило Денису страсти. - А положим, завтра твой Фрайерман устанет от травли и уедет в Израиль?! - Руки не подам. Денис опешил.

- Да что ж у тебя за помойка в голове! - пробормотал он. - Помойка?! - обозлился дед. - Так я тебе скажу, раз у нас такой разговор зашел: можно до бесконечности умничать да язвочки ковырять. А можно страну поднимать. И если каждый станет достойно свое дело делать, то и жизнь образуется. Он подтащил Дениса к окну

- Видишь комбинатские трубы? Так вот пока они дымят, это мой вклад и моё оправдание в жизни.

- Пока дымят.

- Им ещё сто лет дымить. Глядишь, и правнуки мои на комбинате этом работать будут.

Денис, разогнавшийся сострить, осекся: предсказать деду, что через какие-то пятнадцать лет комбинат разворуют, опустевшие корпуса снесут, а на их месте поднимут элитные многоэтажки, не повернулся язык.

- Так-то! - дед, довольный тем, что последнее слово осталось за ним, ушел в спальню. Раздался телефонный звонок. Денис механически поднял трубку.

- На проволоке, - привычно процедил он.

- Здорово, Славка! - Денис легко узнал на другом конце голос Козьмина. - Мне передали, дружка твоего в милицию забрали. - За что? - выдохнул Денис. - За антисоветчину! Нечего с государственным фгалом как с половой тряпкой обращаться...Деда позови...Зови, зови, знаю, что еще дома. Из спальни в свежем темно-синем костюме, с орденской планкой, вышел дед. Денис молча протянул трубку. - Слушаю, - буркнул дед. Из-под дедова уха до Дениса донеслось энергичное бульканье. На скулах деда заиграли желваки. - Ты мне своей дружбой не тычь! - внезапно грубо оборвал он Козьмина. - Если друг, помоги Фрайерману. На том конце вновь горячо забулькало. Дед нетерпеливо глянул на часы; придерживая трубку плечом, натянул лакированные туфли. Лицо его перекосило: - Что ж это у вас за всесильность такая избирательная? Посадить -- запросто. А вступиться за своего же, советского человека, которому мерзавцы жизнь ломают, -- уже и некомпетентны...Да, еду в приемную Верховного Совета. Верю, что меня там поддержат...Что ж, пусть дурак. Больно много вас, умников, вокруг развелось. Один дурак на такую ораву только на пользу. А тебе так скажу: для меня друг не тот, с кем стакан поднимаешь. Так что если сейчас отступишься, можешь мой телефон вычеркнуть. Дед зло бросил трубку. Огладил перед зеркалом пиджак щеткой. - Кр-расавец! - оценил он себя. Заметил помрачневшее лицо Дениса. - Что-то случилось?

- Эдика в милицию забрали.

- Опять чего вдвоем нашкодили?

- Да пустое. Сняли флаг и прошлись по проспекту, - Денис неуверенно хихикнул. - Ведь ерунда? Лицо деда исказилось: - Тогда почему он там, а ты дома?!

На скулах его вновь заиграли желваки, - предвестник нарастающей ярости. - Да не бросал я его! - выкрикнул Денис. - Эдик сам велел мне убегать. Сам!

- Потому что мужик в отличие от тебя. Дед всмотрелся в "сына". И, видно, что-то знакомое прозрел. - Э, видать всё же чудес не бывает, - тяжко выдохнул он. Взмахом руки оборвал попытку Дениса объясниться. - Если не совсем подонок, ступай в милицию. Не прощаясь, отодвинул задвижку. Входная дверь за ним захлопнулась.

"Можно подумать, сам бы не догадался", - обиженно буркнул Денис. Сползшие под рубахой тетради кольнули его в живот. Драгоценная рукопись! Не являться же в милицию с ней. Сначала надо надежно спрятать. А уж потом -- будь что будет. Денис прикинул. Если добираться на дачи и обратно-- это не меньше двух часов. А, судя по нервной реакции окружающих, Эдика и впрямь могут в любую минуту арестовать за его, Дениса, проказу. "Лапицкий. Вот кому следует передать рукопись", - как откровение понял он, судорожно натягивая туфли. Кафедра теории литературы находилась там же, где и тридцать лет спустя. В наружной, преподавательской комнате, когда в нее заглянул Денис, никого не было. Но из внутренней, с табличкой "Заведующий кафедрой", доносились возбужденные голоса.

- Так вот оно что! Вот оно, стало быть, каким образом! - с сарказмом констатировал мужской, Лапицкого голос.

- Игорь, мы не дети, - отвечал ему женский, принадлежащий жене Лапицкого, Ирине Всеволодне. - Нам за тридцать, а мы до сих пор снимаем угол у твоего дядьки. Я вот уж три года кандидат наук. Появилась возможность послать документы в ВАК на доцента. Но ведь не посылают. А то, что тебя под любыми предлогами не выпускают на защиту? Думаешь, случайно? И, если ты, прости, витаешь в Серебряном веке, то кто-то из нас должен подумать за обоих!

- Но ты! - задохнулся Лапицкий. - Как же могла такое?! Ведь претендуешь считаться интеллигенткой. Ты ж по Платонову защищалась!

- А! Желаешь по по гамбургскому счету! Изволь, милый. В чем ты меня, собственно упрекаешь? - в голосе Ирины Всеволодны добавилось взвинченности. - Да, у меня был разговор с Ушистым по поводу этих опусов Дементьева. - Опусов?!

- Назови иначе. Если хочешь, поделилась своими впечатлениями. Чтоб он как декан попристальней пригляделся к дарованию. Откуда я знала, что он так распорядится... неадекватно? Я ж ему не предлагала бежать в КГБ. Ну, что ты на меня так смотришь? Ау, Игорёк!

- Так у нас, стало быть, всего-навсего лингвистический диспут, так сказать, спор о терминологии?! - просипел Лапицкий.

- Если хочешь. Только не ори. Люди услышат. Говори спокойно и взвешенно. Как подобает филологу.

- Ну, так я тебе как филолог филологу скажу. Сука ты тощая!

- Игорь! Ты не в себе. Чтоб от тебя такое. И потом наконец я как член партии была обязана. Роман Дементьева, пусть не бесталанный, - это, если называть вещи своими именами, - за гранью!

- Ах, за гранью?! Так... убирайся вон из моего дома!

- Ну, что ты в самом деле ребячишься?! Убирайся. Глупости какие. Да и потом - куда я пойду?

- Башмаки чинить!

- Но - я не умею башмаки чинить. И почему собственно я должна их чинить?

- Да потому что проблядь! - решительно подвёл итог дискуссии Лапицкий. - Хам! Дверь распахнулась, выскочила миниатюрная, совсем не тощая, а, напротив, вполне сдобная женщина. Дико глянула на Дениса, кивнула через силу и выбежала в коридор. Следом появился худенький, взъерошенный Лапицкий.

- А, Вячеслав! Слышал-таки? - потряхиваясь от негодования, он увлёк Дениса к окну. - Вот, оказывается, какова подоплёка. Сдала благоверная. Закурить есть?.. Худо, братец мой, худо! И история эта с флагом как специально подвернулась. Где Дементьев, знаешь?

- В милиции.

- Споро работают.

- Игорь Александрович! - Денис потеребил его за рукав. - Насчет флага Дементьев ни при чем. Это я по дурости отмочил. Сразу отсюда пойду в милицию. Дам официальные показания. Тогда им придется его отпустить.

Во взгляде Лапицкого Денис ощутил ту же озадаченность, что видел перед тем в деде, - поступка от отца почему-то никто не ждал.

- Правду, похоже, твой дружок говорит: человек в деле проверяется. Или - человек, или - не жил вовсе, - Лапицкий сжал Денису локоть. - Пойти, конечно, надо. Нельзя не пойти. Только они его все равно не выпустят. Не для того забирали. Сейчас первое дело -- рукопись бы добыть и схоронить. Узнать бы у Эдика...

- Эдик для этого не нужен.

- Не нужен?

- Нет.

- То есть схоронена?

- Он вчера мне передал. Потому к вам и пришел.

Лапицкий глубоко выдохнул: - Как гора с плеч. Хотя, постой...Если у тебя, тоже ненадёжно. На факультете "конторщики" шныряют. Опрашивают всех подряд. Судя по вопросам, как раз рукопись ищут. О тебе, кстати, спрашивали. Так что, если разговор заведут, от всего отказывайся. Ни тетрадей, ни читок не было. Мало ли чего учёной стерве в менструальном цикле привиделось. То ли всеобщий ажиотаж начал действовать, то ли замерзший страх в глазах окружающих, но Денис ощутил внезапную, мерзкую сырость в душе. - Лучше б ты мне их передал, - прикинул Лапицкий. - А, Слава?

Денис почувствовал невольное облегчение, которого, впрочем, застыдился. Он кивнул. - Эдик так и просил, чтоб вам. И чтоб туда переправить. Лапицкий опасливо оглянулся. - Сделаю, - шепнул он. - Как принесешь, сразу на поезд рвану. Сегодня же в безопасности будет. - Вам-то не страшно? - невольно вырвалось у Дениса. - Ведь после этого... К его удивлению, худенькое лицо Лапицкого счастливо расплылось: - О чем ты, Славка! Мы ж с тобой филологи. Если спасем рукопись. великое дело сделаем. Может, главное в нашей жизни. Он обеспокоился: - Ты бы поспешил. Боюсь, время на минуты пошло.... Идти далеко? - Ближе не бывает, - Денис похлопал себя по груди. - Так что ж ты?... - дыхание Лапицкого сбилось, подрагивающие руки сами потянулись к Денису. Дверь распахнулась. Вошел Ушистый. Рыскающим взглядом оглядел обоих. - А! И ты здесь? - неестественно удивился он при виде Дениса. - Очень хорошо. Пойдем-ка ко мне. Дело срочное. - У меня тоже срочное, - заупрямился Лапицкий. - Пригласил студента относительно курсовой. Договорим и придет. - Пожалуйста, пожалуйста, мы подождем, - Ушистый с любезной улыбкой отошел к доске с расписанием. Из-за спины его выступил и с невозмутимым видом застыл у косяка незнакомый крепыш в черном костюме. Лапицкий быстро зыркнул на Дениса. "Могли узнать, что у тебя?" - взглядом спросил он. Денис отрицательно поморщился. Лапицкий повернулся к Ушистому. - Что ж, раз такая срочность, забирайте. Но как только закончите... - Тут же к вам и отправлю, - благостно заверил Ушистый. Он отодвинулся, пропуская Дениса меж собой и крепышом. Так и подошли к деканату. Перед собственным кабинетом Ушистый обогнал Дениса, пальцами надавил на дверь. - Ждут, - с сарказмом произнес Ушистый и подтолкнул Дениса, оставшись вместе с крепышом снаружи. Денис хмуро осмотрелся. Дневной свет едва пробивался в зашторенное помещение. Больше света давал разожженный в камине огонь. Университет располагался в старинном, начала двадцатого века здании с сохранившимися изразцовыми каминами. Вечно зябнущий Ушистый отремонтировал один из них. Даже обширное кресло передвинул ближе к огню. Сейчас над высокой спинкой выступал чей-то затылок. Послышалось поскрипывание поворотного механизма. Кресло развернулось. У Дениса перехватило горло. Перед ним, широко улыбаясь, сидел сорокалетний Евгений Иванович Козьмин. Холеный, крупноголовый, в облегающем кремовом костюме. Вполне насладившись эффектом, Козьмин обаятельно улыбнулся, сверкнув золотой фиксой меж крепких зубов.

- Вижу, не рад, Славка? - подметил он.

- Как раз наоборот, - Денис перевел дыхание. - Как говорят, счастливый случай. Денис и впрямь обрадовался. Со слов бабушки он помнил, что в семидесятых Козьмин по линии КГБ курировал университет. И в том, что именно старый друг семьи оказался перед ним, увидел шанс. - Почему случай? Я тебя ждал, - не согласился Козьмин. - Упредить, чтоб собственную жизнь не запутал.

- Даже так? А вы что же, вершитель судеб? - вспыльчивый Денис моментально, как в позавчерашнем, тридцатилетней давности разговоре, набычился.

Козьмин, огорчённый беспричинной неприязнью, покачал головой.

- О многих говорить не возьмусь. А вот на судьбы отдельных людей повлиять не так сложно.

- На судьбу Дементьева, например? Которого вы посадить безвинно собираетесь! - Ты, Славка, гонор-то сбавь, - Козьмин поднялся, потянулся крупным, сытым телом. - Разговор у нас не о дружке твоём бесноватом, а о тебе.

- Даже так? То есть Эдик уже не в счёт?

- Как не в счёт? Очень даже в счёт. По нашему ведомству пойдёт как выявленная антисоветчина, - Козьмин вальяжно хохотнул. - Только вот хочу, чтоб без тебя.

- С чего бы такая забота? Козьмин нахмурился: - Ну, ну, не дерзи. Во-первых, я всё-таки друг твоего отца.

- А вам доноситель ваш Ушистый не сообщил, что в тетрадках этих талантливейший роман содержится? Который гордостью страны может стать? - Денис с вызовом скрестил руки

- Сообщил. И стало ясно, что опус этот - антисоветчина. И чем быстрей будет он обнаружен и уничтожен, тем спокойней для нас.

- Нас?!

- Полно заедаться-то! - Козьмин властно насупился. - Поиграл чуток в этого...овода. И довольно. Времени нет. Потому что и отец твой, и я, да и ты, - мы - люди системы. - Да дед, он же сам!.. - вырвалось у Дениса. - Что сам? - Денису показалось, что при слове "дед" Козьмин зыркнул на него с беспокойством. - Это ты насчет нашей с ним сшибки по телефону? Пустое. Отец твой не из простых. И потому жизнь у него непроста. Но - он наш!

- Это он-то ваш?!

- Именно. Скажу больше: на таких, как он, советская власть ещё и держится. Это "еще" дало Денису надежду.

- В людях всегда должна быть система, - убежденно произнес Козьмин. - А в Дементьеве пресловутом её нет. Он - вне системы. Он разрушающее начало.

- Так, может, и пора разрушить? - Денису показалось, что он сумеет переубедить Козьмина. Главное было выйти из этого кабинета с тетрадями и передать их Лапицкому. - Послушай, дядя Слава. У нас ведь разговор доверительный?

- До известной степени.

- И человек ты, похоже, идейный. Государственник! - Денис припомнил любимое выражение Козьмина. - Государственник? - Козьмин примерил незнакомое словечко. - А что? Пожалуй! - То есть служишь не за страх, - продолжил подступаться Денис.

- Без страха тоже нельзя.

- Значит, мы оба думаем о будущем страны.. Теперь посмотри. Ты вбил или тебе вбили в голову, что Дементьев - это антисоветчина, которую необходимо уничтожить. Потому что подрывает основы так называемого социалистического строя. Так?

Козьмин нахмурился. - Безусловно, - подтвердил он со строгостью. - Вот! - Денис показным удовольствием потер руки. - А теперь представь, что вся эта махина, которой ты служишь, завтра... ну не завтра, а через десять, скажем, лет, рухнет. Просто на минуту допусти.

- С трудом. Но -- положим, - Козьмин нетерпеливо скосился на часы.

- И как же ты после этого жить будешь? Ведь ты себя человеком идеи считаешь? А какая в том идея - гения уничтожить? - Чего ты хочешь? - спросил вдруг Козьмин. От лобового вопроса Денис растерялся. - Спаси Дементьева из милиции и помоги восстановиться в университете. - Только-то? - Козьмин насмешливо прищурился. - Из милиции, пожалуй, смогу дружка твоего мнимного вызволить. Тем более знаю, кто на самом деле нашкодил. - А я и не скрываю, - буркнул Денис. - Как раз собирался... Требовательным движением руки Козьмин оборвал его. - А насчет остального -- уволь. Больно много вони пошло. Так что лучшее, что возможно, - отправить с глаз долой в армию. Предупреждая реплику Дениса, Козьмин выставил перед собой ладонь. - Но даже это смогу сделать только, если!... - он поймал рыскающий взгляд Дениса. Выбросил руку к его груди, - отдашь тетради! Денис отшатнулся. Оглянулся, примеряясь убежать. Из предбанника доносились звуки мужских голосов. Слезы навернулись на глаза Дениса, - как же глупо и бестолково всё вышло.

- Дедя Женя, пожалуйста! Дай мне уйти.

- Зачем?

- Спасем рукопись. Я ж говорил - это гениальное произведение. Возьми хоть "Мастера и Маргариту". Двадцать пять лет лежала в безвестности. А напечатали и -- взрыв! - Да, недоглядели, - согласился Козьмин. - Недоглядели?! - Денис пришел в отчаяние. И все-таки решился не отступаться.

- Давай в игру сыграем, - бодренько предложил он. - Хочешь, я предскажу, что со страной дальше случится? - А хочешь я тебе предскажу, что у нас с предсказателями случается? - сыронизировал Козьмин, на которого фальшивая бодрость не подействовала.

- Но -послушай: может, я и впрямь знаю больше чем говорю, - взмолился Денис. - Пройдут годы, и ты сам станешь говорить о необходимости блюсти святыни. В Бога уверуешь! Ну, пожнатужься. Представь!

- Положим, представил, - Козьмин подался вперед, не столько вслушиваясь, сколько вглядываясь. - А что, если узнают, что в конце семидесятых ты мог спасти гениальное творение, а вместо этого уничтожил? - Это как же? От тебя, что ли? Разговор становился странен и горяч.

- Хотя бы!

- И что же узнают? Что когда-то в молодости тебе какие-то пустые строчки привиделись гениальными? Да таких непризнанных гениев по всем дурдомам разбросано. И кто ж нас рассудит? Тем паче, если строк этих не станет!

- А сами мы? Дядя Слава! Может, и впрямь то, за что вы так держитесь, завтра окажется трухой? И что тогда?

- Ни- че- го! - отчеканил Козьмин. - Потому что то, чему я служу, это система. В какие одежды её ни ряди. Денис едва собрался с мыслями.

- Да завтра те, перед кем ты сегодня выслуживаешься, эту же твою систему и развалят! - в отчаянии выкрикнул он. - Другая возникнет! Не коммунизм важен, а идея державности: покорство народа и разумная снисходительность властей. - Я тебе ключевые слова скажу, - Денис со страшными глазами склонился к Козьмину, - а ты запомни. Ты такую фамилию Горбачёв слышал? - Первый секретарь на Ставрополье, кажется? - неохотно припомнил Козьмин. Но глаза его сделались цепкими. - А Ельцин? - Ну, Свердловск, - теперь Козьмин не вглядывался, а вгрызался в каждую чёрточку в лице Дениса. - То-то. Запомни крепко. Потому что если сегодня ты меня не послушаешь, через полтора десятка лет ты этот разговор припомнишь. И станет ой как стыдно! Ну?!

- А что тут собственно вспоминать? - Козьмин откинулся как человек, разрешивший трудную загадку. - Я и без твоих шарад всё наперёд знаю. И знаю, что Россия страна авторитарная, и сколько бы болтуны о свободах ни разглагольствовали, на смену им опять порядок приходит. А уж во что он окрашен, то вопрос второй. - Но - судьбы демократии...

- Что демократия, парень? Анархия, нищета да воровство. И это и есть та правда, коей ты здесь с высоты десятилетий отзвонить собираешься? К этому взываешь? Ключевые слова! - Козьмин хмыкнул, глянул в потолок, будто сверяясь с кем-то высшим. - Я и сам их знаю. Да вот к примеру... Путин. Дениса подбросило. Задыхаясь, бросился к Козьмину:

- Так значит? Дядя Славочка? Значит, мы оба?! .. Так тем более!

- Ничего это не значит, Денис, - высвободился Козьмин. - А я тебя не сразу распознал. Сначала думал, - отец. Ты из какого года сюда проскочил? - Что значит?...Д-дес... - у Дениса свело челюсти. - Десятый, - закончил за него Козьмин. - Это тридцать лет выходит? И думаешь, если на тридцать лет вперед заглянул, так уж и будущее постиг? А у него -- свои витки и завитушки. И знание твоё, которым здесь кичишься, - не знание. А так, информация о срезе истории. Фамилиями он меня давит, - Козьмин хмыкнул. - Это и я могу. Суровский! Знаешь такого? Денис озадаченно мотнул головой. - Не мудрено. В десятом о нем мало кто слышал. А вот еще десяток лет проживешь, так намертво усвоишь, - Козьмин подался вперед. - Председатель чрезвычайного комитета и начальник КПаКа -- концентрационный перевоспитательный комплекс. Вот так-то! История, она по кругу ходит. И вообще сегодня для нас с тобой вот это важно...

Он повернул календарь на десятое мая 1979 года.

- Жить-то здесь придется.

- Как здесь? То есть ты хочешь сказать, что... дороги назад нет? - голос Дениса упал. - И я никогда, значит!..

- Ну почему же? Туда можно попасть, - успокоил его Козьмин. И, окончательно убивая надежду, отрезал: - Через тридцать лет. Если доживёшь. А как иначе? Компьютеров, чтоб назад вернуться, еще не изобрели. Билл Гейтс, видишь ли, еще думает. И все эти годы жить придется по установленным правилам. А горы, о которых тебе мечтается, ох, и далеки! И доживешь ли ты до них и кем, от сегодняшнего твоего выбора зависит. Так что? Оглушенный Денис издал невнятный звук. - Впрочем... - Козьмин вновь, не скрываясь, глянул на часы. - можешь пойти и передать тетради Лапицкому. Встреча ваша будет задокументирована. Его возьмут тут же.

Денис уныло уставился в нечистый пол: - Стало быть, вы мне не оставляете выхода?

- Выход всегда есть, - не согласился Козьмин. - Весь вопрос, ищешь ли ты этот выход? Если настаиваешь, чтоб сохранить рукопись?... Денис через силу кивнул. - Тогда я могу сам дать тебе адрес, где как раз сейчас находится корреспондент из "Вашингтон пост".

- Ваш агент?

- Ничуть. Самый взаправдашний. Третий день по Москве околачивается, жареное выискивает. Передашь тетрадки ему. Он увезет их за границу. И, если оно того стоит, напечатают.

- И что потом?

- Ну, если Лапицкий с твоим отцом не ошиблись, в мире протрубят ещё одного гения.

- А... со мной?

- Ах, ты про это? Здесь всё понятно. Игоря попрём. Тебя тоже уберечь не смогу. Тем более -- надругательство над государственным флагом. То, что из ВУЗа и в армию, - это даже не обсуждается. А после, само собой, с волчьим билетом. Это если с Афганистаном пронесёт. Но этот вариант как раз лютики-цветочки. Хуже, если рукопись издадут. Тогда наши наверняка процесс политический затеют. Ты ж это словечко любишь - "диссидент". Вот и попробуешь, каково оно на зуб. Но это ж тебе неважно. Главное -- результат. А там хоть на Голгофу, - он ткнул острым пальцем в пылающий лоб Дениса. - Так что, адресок запишешь? Денис собрался с духом подтвердить. Но Козьмин опередил. - А кстати, сам-то ты опус этот прочел? - Не успел. - Так откуда ж тогда тебе знать, что там: гениальное или пустое? - Козьмин расхохотался. - А раз не знаешь, то и спроса нет. Так что? Он оборвал смех, посуровел, требовательно перевернул ладонь. Не поднимая глаз, Денис движением подбородка показал на свой пояс. Козьмин, усмехнувшись, подошел, вытащил из-под ремня тетради: - Видишь. И всех делов-то. Он шагнул к камину. - Хотя бы себе оставьте! - взмолился Денис. - Лет через пятнадцать вы на этой книге состояние сделаете! - Мог бы, конечно, - согласился Козьмин. Взвесил тетради на руке, подобно тому, как сам Денис сделал это накануне. Сокрушенно вздохнул, подмигнул по-свойски съёжившемуся Денису. - Нельзя, крестник. Мы ж с тобой государственники. Резким движением швырнул рукопись в камин. Огонь отшатнулся. Но в следующее мгновение лизнул кожзаменитель с одного боку, с другого и - набросился на свежую добычу, урча и потрескивая от удовольствия. - Хоть какая-то польза, - Козьмин простер ладони к теплу. - Как Иосиф Виссарионович говаривал? Был человек, и нет человека. Был Дементьев -- и как не было. А то придумали: рукописи не горят! Гляди, как полыхает. Привыкли чуть что на советскую власть наговаривать. А бумага-то высокого качества!

Он вновь расссмеялся -- злым надсадным смехом.


... Возле райвоенкомата играла музыка, отплясывали пьяные родственники. Призывников уже рассадили по машинам, и они, побросав вещмешки, сгрудились по бортам, перекрикиваясь с провожающими.

Наконец из здания вывели последнюю группку - иногородних, ночевавших в помещении военкомата. Провожать их было некому, и они споро, не оборачиваясь по сторонам, шли через двор к открытому борту.

Среди них прижатый к решётке Денис обнаружил бритоголового Дементьева.

- Эдик! - негромко, для очистки совести, окликнул он.

Но - то ли в этот момент притихла музыка, то ли ветер дунул, - Эдик обернулся. Лицо его озарилось радостью. Игнорируя окрик молодцеватого сержанта, он быстро подошёл к ограде.

- Пришёл-таки?

- Эдик! - пробормотал Денис. - Ты береги там себя. Отбейся от Севера. Тебя хотят в радиацию. Откоси в госпиталь. Обязательно откоси. Понимаешь?

- Не очень, - сбивчивая, путаная речь Эдика насторожила. - Ты погоди с этой околесицей...Тетрадки сберёг?

- А ну в строй, салабон! - подбежавший молодцеватый сержант ухватил новобранца за рукав, но сдвинуть не сумел и смешался.

- Чего молчишь? Подними зенки! - потребовал Эдик.

- Ты уж от Севера-то откоси, - будто не слыша, повторил Денис. - Ведь ещё главный роман написать собирался.

Эдик все-таки подловил бегающий взгляд. Глаза его затянуло пеленой. - Не случилось, стало быть! - выдохнул он со стоном, смачно сплюнул на туфлю Денису и в сопровождении оробевшего сержанта зашагал, догоняя строй.


Дениса знобило. Мысли, чувства смешались. Он бежал по улицам, не замечая этого. Последний взгляд уводимого Дементьева прожигал и разъедал изнутри. Хотелось забиться в свою комнатку, укрыться от всех. Хорошо бы -- от самого себя. На бегу выхватил он ключи, сунул в замочную скважину. Ключ не подошел. Денис в сердцах лупанул по дермантину. Дверь отозвалась гулом железа. Денис отступил, непонимающе вгляделся. Это была другая, хотя тоже знакомая дверь. Изнутри послышался звук отодвигаемого литого засова. Дверь открылась. На пороге стояла старенькая бабушка. - Господи! - запричитала она при виде внука. - Денисочка, да где ж ты ходишь?.. Аж извелись. И, главное, хоть бы мобильник взял! Женский взгляд ее мазнул по "лапше", по брезентовым брюкам. - Это же!... - выдохнула она. Но другое, более важное событие сбило ее. - У нас тут без тебя такое! Папа-то чего отчебучил. Наотрез отказался баллотироваться. Дядя Женя так кричал, так кричал! Никогда его таким не видела. И что папу вдруг кольнуло? Денис, сопровождаемый бабушкиным лепетом, словно в пелене, добрел до своей комнаты с погасшим экраном компьютера. - Да! - бабушка не отставала. - Тебе Наиль два раза звонил. Сказал, что все собрались, ждут тебя. Я, правда, не поняла, где. Но просил перезвонить. - Нету меня! Заболел, - будто со стороны расслышал Денис свой, отчего-то осипший голос. - Может человек заболеть? Он захлопнул дверь перед перепуганной бабушкой и бросился на софу. К О Н Е Ц