# А в Германии уху не варят

Заза Бидзинович Датишвили

Мы подьехали к озеру рано утром. Помахав рукой дяде Сереже, осмотрелись. Над озером стояла утренняя дымка. За ней, на другой стороне озера, едва виднелся нарисованный акварелью, размитый контур соснового леса. Было прохладно.

Я прошелся вдоль берега, потом подошел к воде и опустил в нее руку. Вода была прозрачная и очень холодная.

- А ты знаешь, какая тута глубина?

Я вздрогнул и обернулся. Хозяйном голоса оказался сухонький старичок, сидящий на складном стульчике с удочкой и смотрящий на меня весело - с прищуром. Я медленно приблизился. Старик был одет в зеленый свитер под брезентовый - с капюшоном - плащ и широкие, цвета хаки, штаны, заправленные в резиновые сапоги. На голове была вязаная, явно с чужого плеча, веселая спортивная шапочка с надписью "PUMA".

- Здравствуйте! - сказал я молодцевато, - ну как, клюет, дед?

- Здорово... Дед не клюет, а рыба клюет - ничего, хе-хе...

Он вынул папироску, постучал об удочку и засмолил. Возле его ног стояло пластмассовое ведро, в котором действительно плескалось несколько карасей.

- Тута, глубина-то, под сто метров будет, - покивал он головой, - а то и более. - Здесь на дне, говорят, пещоры всякие - оттуда в другие озера ходы имеются.

- А кто же туда лазил?

- Вот, чего не знаю, парень,- пыхнул дымом, - того не знаю...

- А пить эту воду можно?

- Мо-ожно, вишь какая она чистая.

Он снял шапочку, пригладил белую, на удивление красивую - без плеши - шевелюру, и снова нахлобучил ее. Он окал и распевал слова, как все местные.

- Сандро! - Это кричал мне Леня, - иди сюда! Давай лодку готовить!

- Ладно дед, счастливой рыбалки!

- Спасибо, сынок!

Дед покашлял, встал со стульчика, выбрал удочку и начал колдовать с крючком.

Стая грачей стремительно понеслась через озеро.

Я потопал к своим. Леня уже вытащил из чехла резиновую лодку и раскладывал ее. При этом он пыхтел, как обиженный бурундук. Честно говоря, мне ни разу не доводилось видеть не то, что обиженного, но и вполне спокойного бурундука. Подозреваю, что расправляя резиновую лодку, он должен бы пыхтеть, как Леня...

Танюша сидела на раскладном стульчике с плеером. Мурлыча какой-то свой пассаж и чуть кивая в такт головой, она строго обозревала окрестности. От ее головы к курносому носику падала прядь волос, и в золотых нитях сквозило утренное, низкое солнце. Она всегда создавала у меня впечатление какой-то завершенности и чистоты, и как всегда, я ощутил робость и покорность перед ней...

- Там дед сидит прикольный, рыбачит... - я отвел взгляд от Танюши. - Леня, давай насос, будем качать.

Леня пошуровал в чехле одной рукой, потом чуть не залез туда головой, и долго шарил. Я уже догадался, что насоса он не найдет, а резиновая лодка без насоса, что, как в песне поется, свадьба без баяна...

- Нету насоса...- сказал он растерянно. - Екорный бабай, нету насоса!

- Ну, нет и нет, - что теперь, домой побежишь? Или повесишься на первой сосне?

Он действительно загрустил и опустился на корточки, свесив голову.

- Сдалась вам эта лодка, - скривилась Танюша. - Я подозреваю, что она у вас вообще дырявая, значит не судьба вам сегодня тонуть.

- Да что ты понимаешь в колбасных обрезках!- вскинулся Леня, - без нее мы переметку не сможем поставить. А переметку не поставим - рыбки не наловим, а рыбки не будет - плакала твоя уха!

- Уха не моя, а твоя, я ее есть не собираюсь, если даже из целого кита сваришь.

- Что это за зверь - твоя переметка, что непременно лодку ей подавай? - спросил я.

Леня посмотрел на меня, как на безнадежного идиота.

- Переметка имеет грузило, мальчик, - сказал он вежливо, как психиатр. - Его с поплавком нужно опустить далеко от берега, мое золотце, чтобы потом тянуть резинку. А далеко от берега без лодки бо-бо, мой сладенький.

- Ну, так, надуем ртом. И нечего кривляться!

Он посмотрел на меня, потом молча подошел к лодке и стал вдувать воздух, издавая смешные звуки..

- Ты что, действительно собираешься надуть лодку? - удивился я.

- Это называется - "Надуть в лодку" - в очередной раз сьязвила Танька, продолжая кивать в такт своему плееру.

Леня фыркнул и выпустил из лодки воздух. Потом перевалилися на нее брюхом верх и со стоном раскинул руки, сдавшись обстоятельствам.

- А может, бросим ее, это грузило? Ну, если помахать, как пращой, можно далеко бросить, правда ведь? - спросил я.

- В этом что-то есть! - медленно оживился Леня. Он встал, и взяв в руки грузило на веревке, покачал и оценивающе. От веревки с грузилом отходило штук десять крючков.

- В общем, - встал он в позу наполеона, - ты подержишь веревку с крючками, чтоб они не зацепились а я попробую забросить грузило в озеро. Как только груз улетит, сразу отпускай, ОК?

-О кей, - уныло согласился. Что-то не нравилось мне в этой затее.

Не успел я взять веревку и изготовиться, как пара крючков сразу зацепились за джинсы, и Танюша долго возилась с ними, пока освобождала меня, заметив при этом, что уха из меня вряд ли получится, поскольку я по зодиаку Рак. Леня все это время сидел на стульчике, насупившись, и втихаря крал ненормированный крекер, проковыряв дырку в пакете.

У Танюши зазвонил мобильник.

-Да, пап... Нормально... Какое там, с ними наловишь... - зыркнула взглядом в нашу сторону, -...Ладно, будем ждать... Нет, не отключу.

Она сложила телефон и принялась за свое любимое занятие, то есть кивать и мурлычать в такт музыке.

Вторая попытка получилась удачней, только грузило шлепнулось ближе, чем требовалось. Леня, пыхтя, подобрал его, и подбоченившись к озеру, стал со страшной силой размахивать над головой килограммовый кусок свинца. Я напряженно следил, чтобы не упускать момента, когда он метнет грузило в воду. Грузило жужжало, жужжало, и вдруг, сорвавшись от веревки, метнулось вверх, в сторону озера, в гробовой тишине описало грациозную траекторию и безвозвратно нырнуло в воду. Наступила долгая пауза, которую изредко нарушало пофыркивание Таньки. Мне тоже было смешно, но берег самолюбие Лени и сдерживал себя.

- Ничего-ничего, Леня,- решил подбодрить, - в следующий раз повезет.

Леня не ответил, и молча стал укладывать лодку и снасти обратно в мешок. Я выложил краски и собрался сделать этюд. Танюша убрала плеер и весело посматривала на нас, делая какую-то замысловатую гимнастику руками...

...У опушки, там, где рыбачил старик, поднялось облачко густого дыма, потянув за собой тонкий голубой хвост. Старик махал нам рукой и что-то непонятное кричал. Я пошел к нему.

- Что-то вижу детки, не получилося у вас рыбалки, а?

Дед хитро щурился и подкладывал хворост в уже разгоревшийся костер. "Глазастый какой" - уважительно подумал я.

- Ну вот что, ребятки: айда ко мне. Вон рыбы сколько, ухи всем хватит. Только почисть надо. Зови своих. Ну ребятки, ну рыбаки, забодай его комар!

Старик весело всхохотнул, мотая головой.

- Леня! тащи все сюда! - обрадованно помахал рукой. - Ладно дедусь, пойду, принесу еще хворосту.

В лесу было полно хвороста и кем-то срезанных и оставленных, сухих жердей. Я быстро приволок две большие охапки. К тому времени, подошли Леня с Танюшей. При виде карасей у Лени быстро прошла хандра. Орудуя маленьким ножичком, он стал чистить рыбу. Танюша брезгливо на это смотрела и периодически вставляла всякие едкие реплики, намекая, что с чужой рыбой все молодцы.

Дед отрезал головы у рыб и бросил в кастрюлю. Туристическая кастрюля с треногой для костра была наша.

- Егором меня звать, - представился он. - Уху, робятки, варить с умом надо. Сначала головы надо отварить так, чтоб они навар дали, а рыбок потом, ужо в конце: глядишь, они и не шибко разварются. Ну, и сыпь туды, что прихватил с дому.

Веселый был дед, шустрый какой-то.

- А вам сколько лет?

- Да скоро восьмой десяток разменяю. Как с завода на пенсию отправили, так и хожу на эти озера. Природа у нас хорошая, благо - недалеко. А старушка моя в прошлом годе померла, - что же дома-то одному делать! Вот и хожу...

...Кастрюля пришла в заметное беспокойство, показывая паром и маленькими течениями внутри, что уха вот-вот закипит. Дед взял ложку и бережно снял коричневатую пену, потом бросил картошку, перловку и лаврушку с перцем.

- А в Германии-то, уху вообще не варят, - неожиданно заявил дед.

- А вы что, были там? - спросил Леня.

- Был...Хэ-хэ... Не то, что был, а жил-поживал, знай, забодай его комар...

Вот тебе на, дед!...

- Как это - поживал? Как поживал? С кем поживал? - стал растерянно переспрашивать Леня.

- А так вот, детки, что погнали, значит, меня в германию в сорок первом, как нас разбомбило и мамку мою и сестру завалило. Мне тогда годков было как вам - двенадцать - тринадцать. Погнали, и аж в самый юг Германии загнали, забодай его комар.

Дед покачал головой, прикурил новую папироску сплюнул в табачинку.

- До самой победы спину гнул там. За коровами и лошадьми ухаживал, ну, за свиньями тоже, понятно. Мне и в нашей деревне было не привыкать за скотиной гоняться, - справлялся, да тоска по дому гложила - как камень какой положили в грудь...

Дед замолчал, сделал затяжку и продолжил:

- А природа там ничаго, леса сосновые да горки. Чистота кругом. И зима теплая. Попал я в деревню маленькую, - Заксенхаузен называлась. Распределили, значит, нас по домам, и были мы вроде крепостных. Люди там разные были. Моя хозяйка вроде ничего - кормила нас и не шибко ругала. Только однажды осерчала и кинулась на меня с веником и все рыдала, когда муж ейный пропал на войне. А сосед был - все время норовил вредничать. Как напьется, жиряга, так и придираться к нам, и особливо ко мне. Я, вот, помню, ведро тюри нес свиньям и решил попить маленько. Ну, и опустил туды голову и стал отхлебывать, так этот гад увидел и облил меня с ног до головы этой самой тюрей и ржал при этом, забодай его комар... Вот тогда-то и заступилась за меня моя, значит, хозяйка, - дед вздохнул, - фрау Неккер ее звали. По мужу все плакала,- царствие ей небесное, - померла наверное ужо.

- Унижали, значит?

- Унижали, как же... - охотно покивал он головой. Бывало, и били, бывало... А когда унижают - смерть! Вроде ты скотина какая, что по-ихнему не фуричишь и по-ихнему не живешь... Я вот, детки, что думаю, что люди все одинаковые, и хорошие и ущербные у всех имеются, а людей обижать не надо и они обижать не станут. Вот уха, в пример, может персюкам каким она и не понравится, так что же, нарошно толкать что ль в рот? Эх, забодай комар...

Он помешал кастрюлю, смахнул слезу, то ли с дыма, то ли расчуствовавшись, и подцепив слегка дрожащей рукой картошку с наваром, протянул ложку Танюше:

- Ну-ка, дочка, прогустируй. Наверно хватит ужо.

Танюша взяла ложку, как смычок - пальцами сверху и смешно вытянув шею, начала дуть.

- Дай-ка сюда! - потянулся Леня, - ты-то что понимаешь в ухе!

Он взял ложку у Танюши и с шумом всосав навар, причмокнул пару раз. Потом оскалился и осторожно раскусил картофелинку. Видимо, все же было горячо, потому, что он смешно запыхтел и стал перекладывать кусок из щеки в щеку.

- Выплюнь, ухоед - сказал я.

- Я тя выплюну,- отдышался Леня. - Готово, дед! Мировая уха!

- Тебя бы вместо твоего грузила в озеро метнуть, - сказала Танюша.

Я представил, как она размахивает Леней над головой и рассмеялся.

- Готово, так готово. Вам нет нужды, а я свою грамулечку приму.

Он залез внутрь и достал плоскую аллюминиевую флягу, слегка изогнутую полукругом, отвинтил крышку и налил немного в стакан желтоватой жидкости - "На лимонной корочке настоена!". Потом, бережно поставив стакан на землю, завинтил крышку и засунул флягу обратно.

Танюша всем разлила ухи и выложила все сьестное из сумки.

- Я-то много не пью и раньше не пил много. Так, для души и куражу, усмехнулся дед Егор - От этого удовольствие надо получать. - Ну, детки, за ваше здоровье!

Он опрокинул стакан и с шумом выдохнув воздух, также шумно начал есть уху.

Уха была действительно вкусная. От нее пахло дымом и тем, чем пахнет здоровая и натуральная, не попорченная разной химией - еда.

- А потом, Дед, - потом как было? - спросил я, когда он доел свою уху и потянулся за куревом.

- Как было... Освободили нас американцы. Первый раз негра увидел. Вот темень была! Здоровый был мужик, все по плечам хлопал. Хозяйка моя плакала и просила остаться. Жалко ее было - привык, но домой хотелось уж очень. А домой привезли, - особисты затаскали по допросам - как и где и с кем, - душу всю вынули, забодай его комар... Чуть не посадили, но по-малолетству оставили, а взрослых, почитай, - в лагеря на выяснение. Потом в завод пошел, обженился, детей заимели. Все как у всех. Двое у меня сыновей, в городе они, да внуков двое. Один спортсмен, на лыжах все бегает, вон каку шапку подарил! - приложил палец к шапке. И в Германию ездит не скотину пасти, а медаль выигрывать у них, вот как. А ты, сынок, вроде ненашинский будешь?- спросил он меня. - Из татаров, что ли?

- Нет, дед, у него папа грузин - ответил за меня Леня.

- Ааа, грузинцев знаю. Веселый народ, все поют и шумят. Вино у них черное, как марганцовка. Ну ладно, детки, мне уж пора, - засобирался дед,- а вы костер не тушите - еще прохладно, не то просквозит, не поймете - как заболеете! Ну, бывай здоров.

Он подобрал снасти и повернувшись, зашагал, чуть сутулясь, к городку. Мы молча смотрели ему вслед, и даже Леня перестал есть.

- Дед, а немецкий выучил? - крикнул вдогонку Леня.

- Знал, да забыл ужо, полуобернувшись, прокричал дед. Ну, бывай здоров - повторил снова и исчез.


* * *

То, что произошло через полчаса, нам и в страшном сне не приснилось бы. Мне этот грохот, воткнувшийся в тишину леса, сразу не понравился. Он был неуместным, этот неровный простуженный треск мотоцикла. Он петлял между кочек и приближался к озеру. Подьехав, мотоцикл с треском проехал мимо нас и умчался вдоль опушки, испуская сизый чад. Через пару минут мотоцикл снова подьехал и остановился. На нем сидели два молодых парня в вязанных шапках и черных куртках-болоньях. Они молча и угрюмо, не слезая, смотрели на нас, и по заплывшим взглядам видно было, - были навеселе. Мы тоже молчали. Наконец они слезли.

- Ну, здоров, пацаны! - медленно, с растяжкой произнес тот, кто был за рулем. - Смотри, Колян, какие к нам гости наехали!

Он неуверенно, несколькими толчками поставил мотоцикл на стоянку и стал нас снова разглядывать, ухмыляясь большими, красными деснами. Второй, которого назвали Коляном, подошел и церемонно крывляясь, стал трясти нам руки. Поздоровавшись с Таней, даже повел задом, вроде реверанс сделать, но его занесло в сторону и он тормознул. От него пахло перегаром и какой-то кислятиной.

Первый подошел к костру, заглянул в кастрюлю, опустился на корточки, и взяв Танину ложку, стал хлебать остывшую уху. Колян присоединился к нему, и они молча, по-пьяному сосредоточенно и вяло хлебали некоторое время. Потом резко отпрянули, и бросив ложки в кастрюлю, стали снова рассматривать нас.

- Уха у вас говенная, - сказал первый и плюнул в кастрюлю. - А выпить чего у вас найдется, гости дорогие?

- Ты че, Серый, разве у этой салажни че найдется?!

Колян пнул пустую бутылку "Фанты" в сторону озера и погладил по голове Леню.

- Что, падла, невесело тебе?" -приговорил, сюсюкая.

Я посмотрел на Леню. Он был бледен, и на этой бледноте выделялись красные, слегка обветрившиеся щеки. Он смотрел в ноги и пыхтел. Таня тоже молчала, но смотрела не в ноги, а вызывающе задрав голову, рассматривала облака.

Мне стало муторно. Я не испугался их, просто было противно, как будто прикоснулся к нечистотам. "Потерпим малость и уйдут, чего их дразнить" - подумал я. "А у Серого прыщик на носу и совсем он не страшен" - подбодрил себя. И вообще...

- Вы откуда, из Нижнего, что-ли? - спросил, ни к кому не обращаясь, Серый.

Никто не ответил.

Он заметил Танин мобильник, лежащий на пледе и потянулся к нему. Таня метнулась и опередив его, взяла телефон.

- Спрашивать надо и вообще, вас сюда никто не приглашал! Я сейчас отцу позвоню! - Она в отличие от Лени, раскраснелась и чувствовалось, что ни на какую дипломатию не согласна.

- Ой-ой-ой! - плаксиво закривлялся Колян, - затухни, сучка!- не сказал а рыгнул. Перехватив Танину руку, он вырвал телефон и протянул Серому.

Я подскочил к Танюше и встал перед ней. Сердце колотилось. Леня тоже вскочил, и отступив на шаг, затравленно озирался широко раскрытыми глазами.

Серый молча разглядывал мобильник, ухмыльнулся чему-то и вдруг, подобравшись по- баскетбольному, бросил его прямо в кастрюлю.

- Ну, звони теперь, - обнажил он десны. - А ты, черножопый, подойди сюда!

Это он ко мне обращался.

- Вы че, ребята, - начал я по-свойски, стараясь выглядеть бывалым и спокойным, - вы отдыхаете и мы отдыхаем, - зачем портить друг-другу здоровье?

- Ну ты мля... Слышал, Колян? Этот черножопый нам здоровье портить собрался! Ты тут как очутился, чумовый?

- Надо его этикету научить, мля, - предлолжил Колян.

- Кончай ребята, - снова попытался я урезонить их, - ничему меня учить не надо.

Серый подошел ко мне и заметив цепочку на шее, потянул за нее. Это был маленький крестик.

- А ты не мусульман? - спросил он,- христиан, что ли?

- Христиан, христиан, - успокаивающе ответил, ненавидя себя за это.

- Да брешет он! надо ему, Серый, этикет показать!

- Перестаньте, вы! Оставьте нас в покое! - крикнула Танюша.

- Сказано же было - затухни! - Серый развернулся и неожиданно отвесил танюше оплеуху. Она села на землю, открыв от удивления рот, и заплакала.

Я рванулся к обидчику, забыв о дипломатии, и был тут же схвачен сзади Коляном. Он больно сжал меня и хрипло дышал в ухо своим смрадом. Молчавший до этого Леня схватил жердь, но сильный удар Серого свалил его с ног. У него сразу пошла из носа кровь. Леня попытался встать, но получил ногой в живот. Он крякнул и обмяк. Я вырывался и кричал, но ничего с клешней Коляна сделать не мог. Серый пнул Леню еще пару раз и подошел ко мне. Схватив крестик, сорвал, и наклонив голову набок, близко поднес свои воспаленные десны.

- Я, я буду тебя крестить, мля, - сказал он,- мало не покажется, мля. Будешь знать, на чьей священной земле ходишь, паскуда.

Он ударил меня под дых. Сразу перехватило дыхание. Со мной и раньше случалось такое - противное ощущение - становишься беспомощным и жалким...

...Они схватили меня за руки и потащили к воде. Холода я не чувствовал. Не было и страха. Только какая-то безысходность и печальная неотвратимость завладели мной. Я стоял на коленях и те держали меня, выкрутив руки. Потом один из них схватил меня за волосы и опустил головой в воду. Я открыл глаза и в поднявшейся мути увидел метнувшихся от меня мальков. "Мальки" - отрешенно констатировал мозг. Я рванулся, и на мгновение подняв голову, сумел вдохнуть, но тут же был возвращен обратно в воду.

...Они меня долго, бесконечно долго держали в воде, и я чувствовал: еще секунда, и я захлебнусь. Я снова попытался вырваться, но ничего не выходило. Тут я почему-то вспомнил, что должен десятку в школьный буфет - задолжал тете Клаве...

...Неожиданно схватка ослабла и я целиком шлепнулся в воду. Вскочив на ноги, сделал спасительный вдох, и приходя в себя, услышал истошный вопль парней. В следующее мгновенье увидел Танюшу. Она держала головешки, которыми, видимо, прижгла парней сзади. Они крутились, как это делают собаки, гоняясь за хвостом, и ошалело вращали глазами.

Леня был на ногах, и не только на ногах: подскочив к Серому с жердиной, он нанес ему сокрушительный удар по хребту. Тот резко опустился на колени и попытался отползти от ударов.

-Гад, гад, гад! - крычал Леня с каждым взмахом, весь перемазанный грязью и кровью.

Серому, наконец, удалось привстать, и прикрывшись рукой, он побежал в сторону леса. Я тоже схватил палку и приготовился к бою.

Колян стоял, держась одной рукой за зад, а другой прикрывался, опасаясь удара.

- Беги! - Приказал ему. - Беги, а то тоже получишь.

Он подскочил и бочком, прихрамывая, стал отходить. Леня бросился, было, за ним, но передумал и пнул мотоцикл. Тот сразу завалился на бок. Колян поднял его и опасливо посматривая на нас, молча покатил. Отойдя на безопасное расстояние, завел, и что-то крикнув нам и пригрозив кулаком, затарахтел прочь.

- Гады- опять повторил Леня.- Гады!

Левый глаз у него оплыл и нос распух.

- Успокойся,- сказал я ему.- Успокойся, Леня. Умойся, ты весь в крови.

Он посмотрел как-то затравленно и по-чужому угрожающе. Я повел его к воде.

- Успокойся,- повторил я, обнимая за плечо, - все кончилось...

Танюша вынула из кастрюли мобильник, но он безнадежно молчал. Я подошел к ней и взял за руки. Я весь дрожал. Теперь мне стало по-настоящему холодно.

- Иди к костру, погрейся и переоденься,- тихо сказала Танюша. - Со мной все в порядке. Вот руку только обожгла чуть-чуть...

Я робко взял ее руку, всматриваясь в то место, где созревал небольшой волдырь, и неожиданно для самого себя, поцеловал ее. Рука чуть вздрогнула, напряглась и снова расслабилась. Когда, наконец, поднял голову, я заглянул в Танюшины заплаканные глаза, и в синеве этих глаз увидел маленькие крапинки. Я понял, что мы стали взрослыми, и что дороже этих крапинок не было на свете ничего... ...Через полчаса приехала машина.