# Детские фотографии

Алексей Алексеевич Дидуров

Алексей Дидуров


Детские фотографии


Какое счастье в детстве умереть -

Заснуть под слезы мамы, как бывало,

Уже обжитую смягчая твердь

Под завыванье отчего подвала,

И не принять иных земных даров,

Полученных помимо, вечных кроме,

Как-то: конфет от сводней и воров,

Да жидкой манны, да битья до крови

В луче, что небесами спущен мне,

Да на дверях дыры, где жил-был Гешка,

"Орла" на пластилиновом пятне...

Не так всем, впрочем, важного, как "решка"...

Я в преисподней жил. Я видел ад,

Я в нем ловил мокриц, и в их извивах

Прочел я жажду жизни - жизнь назад

В родимых недрах, темных и червивых,

Я видел быль и прах добра и зла

На срезе грунта перед самой рамой.

От газа греясь, резались в "козла"

На кухне черт-те кто с моею мамой.

Мать вышла замуж. Выхрип: "Лучше спи!"

Поспишь тут - в темноте толчется семя...

Родился спутник. Делает "пи-пи".

Вода в подвале. Время каплет в темя.

Загадка жизни... Да в конце ль ответ?

И детская считалка про мочало

Спроста ль кончалась: "Начинай сначала"?

Уста младенца выдали завет,

Который не идет из головы

С расцветкой первопахнущего лета,

С парижским ветерком на дне Москвы:

"Из крепдешина шьешь?" - "Из крепжоржета".

Прошаркали над мальчиком года

Компашкой фестивальною хмельною.

Я снизу вверх смотрел на них. За мною

Сюда им не спуститься никогда.


Пустырь на месте детства. Щебень, гниль.

Здесь жизнь была, бельишко колыхалось.

Могила первой из моих могил,

В каких душа дышала, задыхалась,

Ни Богу и ни черту не нужна,

Посколь обоим до зачатья мамы

Отвесили свинцового рожна

В кожанках тертых Евы и Адамы,

А смертным и совсем не до души -

Десятка лет с войны не пролетело,

И наш Мансур безногий тешит тело

В горячке белой: "Ой, якши... Якши..."

Линялый фотоснимок - двор, скамья,

Пикало, Клепа, Чекануха-Рая...

Вот я. Вот боль грядущая моя -

Насупленная пигалица с краю...

Она потом сломает сердце мне,

И я, как инвалид любви, пребуду

Не на коне -- и все же на коне,

И сей феномен уподоблю чуду...

А кто-то осквернит ее подъезд

И матом на стене про нас расскажет

Святое... Нет стены. Нет дома. Есть

Крест от оконной рамы -- руки мажет...


Давным-давно, до передачи "Время",

Не то, что нынче, было, братцы, время!

И первая любовь моя, братва,

Сараями и лестницами пахла,

И солнышко садилось в область паха,

И было просто все, как дважды два,

И девочка моя дышала в ухо,

И ухали в подъездах двери глухо,

И мы на самом пятом этаже

Вдоль пополам с испугом разрывались,

А если рядом двери открывались...

Но это я не выдержу уже...


Земли так много было во дворах,

Что мне асфальт на улице казался

Другой планеты твердью: я касался

Его - и возникал неясный страх

Или тревога... В этих двух мирах

И проходило детство, и прошло.

Когда ушла ты. Ни к кому. Без ссоры.

А просто. В мир и город повлекло.

Туда, где сталь, асфальт, бетон, стекло...

И то, что мне глаза заволокло,

В пол земляной двора ушло, как в поры

Самой Земли... Но разве что взошло?


У Клепы нос немного набекрень...

Сейчас он - тучный бармен в "Эрмитаже".

Пикало мертв. Я помню этот день -

Он забежал к Авдеевой Наташе,

Которая женой жила с отцом,

А тот был не в духах, они сцепились,

Хрыч трость метнул отточенным концом.

Мы на поминках с Клепой в смерть упились...

Он мне писал туда, где я - "ать-два":

Наташа съехала из страха мести...

Вернулся на пустырь. Мы однова

Руины мирные смочили вместе.

Я пионер. Юннат. Хитрец. Спортсмен.

На рукаве нашивки предотряда.

Уста педагогических сирен

Моим примером утомляют стадо.

Я прихожу из школы -- галстук прочь,

В карман - кастет и между пальцев - бритву,

Вернусь домой, когда вернется ночь -

Крутить на потолке подвала битву.

"Опять курил?" - спросонок в темноту

Уронит мать. Вздохну и не отвечу.

Засну. И побреду себе навстречу.

Как поздно я проснусь -- и не дойду...

А Чекануха-Рая нам была

Родней родных с прогулок без мамаши -

Умом слаба, как мы малым-мала

(А с ней играли в детстве мамки наши!),

Она весь день пылила средь ребят:

Гипофиз, что ли, -- не росла, не зрела...

Однажды отчим драл меня за мат -

Она его большой доской огрела!..

Мне бабка рассказала, отчего

Осталась Рая умственно отсталой:

У Господа, мол, детства своего

Не забирать просила -- тот воздал ей...


О, как уютно было быть своим

В любом дворе, проулке и трущобе -

Во встречных взглядах тот же сизый дым,

Сталь в говорке и мягкотелость в злобе,

Спрессованная каша в котелке -

Где бы ни жил любой и каждый, ибо

Тут и на самом высшем чердаке -

Небес российских ледяная глыба...

А встреть я не таких тогда -- на них

Смотрел бы с мукой зависти недоброй

И рогом, сообразно с местной догмой,

На них попер... Но не видать иных.


Пер через двор многоголосый ор

Динамиков - Билл Хейли, рок-детина,

Затеивал громоподобный спор

С девчачьим голосочком Робертино,

Меж лагерями наводя мосты,

Премьер в ООН ботинком бил в трибуну,

Как негритос в там-там, Я жег хвосты

Пуховым вьюгам, вторя Пэту Буну,

А мать под "Хаз Булата" дома пьет -

Нас отчим обокрал до крох - и ходу

В просторы, где Гагарину поет

Трансляция неумолчную оду...


Спасибо, детство, азбуке твоей,

Ускоренному методу прозренья!

Нет зрения зрелее и верней,

Чем зренье отрезвленья и презренья!

И отчимщины перегар густой,

И глыба кулака, что пышет жаром, -

Все гнало в ночь -- подмигивать Стожарам

И пить всей грудью липовый настой!

Я куковал один в дыре двора,

Я видел: "завтра" льется из "вчера",

Я слушал стук насосика грудного,

С тех самых пор, действительно- родного...


Прости мне, детство, злость и худобу,

Плешь авитаминозную под кепкой,

Тоску по пионерской дружбе крепкой,

Зуд знамя подхватить, вопить в трубу,

Обиду на судьбу, открытый рот

Над книжкой "Девяносто третий год",

Со склада спертой на Новослободской

(Обложка и рисунки - Савва Бродский) -

Там в барабан бил маленький валлон,

И под его растреск рождалась эра...

Зато я на Кольце смотрел Насера

Меж стерегущих двух мотоколонн!


Вот школьный фотоснимок - Томка Д.

Обнявшись на уроках, мы балдели.

Она ушла с восьмого в Дом моделей -

Моделью. "Слущай, малчик, быть бидэ!" -

Я слышу год спустя в ее дворе

Кавказский бас. Их двое. Все в джинсовом.

И третий в "Волге". Видно по игре,

Мне лучше делать ноги. Сделал, словом.

Я знал, как бить, но я не знал, как быть -

Я испугался их богатства, мощи.

С тех пор я ненавижу это. Проще -

Я не могу Тамару Д. забыть...


Остаток улицы. Фрагмент любви.

Вот здесь ступали классные твои.

Вон там висело: "Покупайте джем!"

Я бы остался, но зачем? Зачем?

Песчаный ветер взялся завывать.

Как я забыл уменье забывать?

И рай, и ад -- все бренно на земле.

Стою на пустыре. Навеселе.

День ослепителен. В глазах темно.

Пью теплое крепленое вино.

Сдержаться - молод. Плакать - староват.

Пошли, пошли. Никто не виноват.


1976 год