# Окно. Наброски к сценарию

Людмила Николаевна Доброхотова

ОКНО

Наброски к сценарию


Синопсис художественного фильма

Рабочее название: "Девятая жизнь", "Девять жизней Марии Ивановны"


Итак, любезные, сыграем в постмодернизм! В последнее время всё чаще слышны голоса, что постмодернизм уже мёртв, так и не вылупившись из яйца до конца. Даже если так - чем не повод справить шикарные поминки...

Тем паче что в кино он был слабо представлен (даже на память ничего не приходит, пожалуй, только "Зеркало" Тарковского). Более всего он отразился в живописи и литературе. В последней - особенно. Как мы помним, это - эклектичное смешение самостоятельных кусков текста в произвольном порядке, ни стилистически, ни содержательно порой между собой никак не связанных. Но именно от их столкновения, на стыке и возникает новый смысл, новое прочтение. В нашем случае мы не будем столь радикальны. Сквозной сюжет присутствует - история жизни конкретного человека, женщины. Но с точки зрения формы произведения ничто нам не мешает использовать данный приём.

Не так давно родилась модная тенденция: снимать кино на заданную тему с несколькими приглашёнными режиссёрами, - как бы мозаика, где каждый мастер положил свой камешек. Мы пойдём от обратного. ОДИН режиссёр снимет фильм так, как если бы его снимала дюжина. В качестве примера для построения сюжета можно вспомнить самый известный роман Хулио Кортасара "Игра в классики", где можно читать текст в линейном развитии, а можно по произвольной сетке, смешивая главы хаотично.

Итак. Что мы имеем? Мы имеем в наличии судьбу женщины с очень большой амплитудой событий - от воскового, нежного детства в кружевах и оборках до тюрьмы, от наркоты до подиумов Парижа и Дюссельдорфа, от воровства до цветущего хипстерства. Выбирай - не хочу!

Теперь представим, что наш фильм - это большая девичья коса. Но пряди косы - это самостоятельные, стилистически по-разному решённые фильмы в фильме, как если бы в одну косу сплели прядь блондинки, прядь шатенки, брюнетки и даже рыжей девы. Да ещё вплели бы яркие разноцветные ленты.

Можно сказать по-иному. Перипетии данной судьбы, разные периоды жизни подаются как самостоятельные рассказы, каждый в своей стилистической манере, как если бы это были фильмы о разных людях. Но, объединённые вместе, они дают мозаичную целостную картину данной конкретной жизни.

Всего данных сюжетных линий девять:


Детство

Хипповская юность

Воровская жизнь-малина

Тюрьма

Дурка

Дни большой моды

Жизнь в Поднебесной

Сны

Наркотические трипы


Как мы их стилистически решаем:


Детство

В стиле ретро, старые дагерротипы, немое кино. Картинка монохромная, но в сепии, под охру, как выцветшие снимки. Всё немного размыто, в муаре, нет чётких границ, нет чёткого воспоминания, одни обрывки, в том числе и фраз, - как куски сна, что порой всплывают в сознании.


Хипповская юность

Всё очень ярко, насыщенно. Цвета, как в фэнтези, преувеличенно-накрученные. Много музыки, света и солнца. Да, особенно солнца! Оно постоянно бьёт в кадр, засвечивая картинку. "Бродвей" на улице Горького, ГоголЯ, бисер, феньки, флэт, сленг, автостоп, Крым и... опять солнце! Даже когда в кадр уже лезут наркотики, всё это ещё игрушки, бубенцы...


Воровская малина

Пляшем от Ларса фон Триера ("Рассекая волны"). Камера - живая, снято с рук, трясёт и слишком резко переводит кадр. Закос под оперативную съёмку скрытой камерой (можно даже в углу кадра пустить счётчик, как в домашних видеокамерах). Картинка часто размытая, нечёткая. Если уж совсем косить, то картинка не цветная, не ч/б, а этакая серая. Причём не важно, какой мы эпизод показываем, - как щиплют кошелёк в троллейбусе или воровскую сходку.

И там, и там это словно подсмотрено. Как бы документальное кино.


Тюрьма

Однозначно чёрно-белое кино. Сухое, протокольное, безэмоциональное. Героиня закуклилась в себе и переживает тюремный быт как увольнение из жизни, как стёртые годы. Поножовщина и обед по расписанию воспринимаются одинаково. Скажете, что ч/б для тюрьмы банально? Да. Но если нам удастся так сплести косу, что у зрителя родится раздвоение сознания, - куда ещё накручивать? Тюрьма - действительно ч/б.


Дурка

А здесь изнанка жизни, похлеще, чем в тюрьме. Здесь оборотная сторона медали. Даём её в том же ч/б, но не в позитиве, а в негативе (компьютерная обработка). То есть, что было чёрным - стало белым и наоборот. Возможно, в этой части будут самые жуткие кадры, когда из человека делают скотину посредством инъекций, электрошока и прочих достижений отечественной психиатрии. Поэтому визуальный перевод в негатив отчасти должен снять шок. Зрителю просто надо будет ещё адаптироваться к этой "обратке". Хотя... не исключено, что он как раз усилит и подчеркнёт... М-да...


Дни большой моды

Обычная камера, цветная картинка. Самая традиционная часть. Стандартное "кыно". Только сюжет фантастичен. Милан, Париж, бутики, подиумы, кокс в гримёрке, софиты, аплодисменты, навороченная публика... И суета сует, запар, бегом, бегом к Олимпу... Всё очень стремительно, как в рекламе. Всё впопыхах. И всмятку...


Жизнь в Поднебесной

Почти возврат к детству. Приглушённые цвета, местами перетекающие в монохром, в зависимости от доминирующего цвета в кадре. Долгие статичные кадры. Как если смотреть кино в больших, от стены до стены, окнах пентхауса на последнем этаже шанхайской высотки. Просто льёт дождь. Просто садится солнце в Хуанхэ/Янцзы. Долго, долго... Медленно, медленно... Так же неспешна речь, маловыразительна, порой бессодержательна, как будто всё сказано и добавить к сказанному почти нечего... Лишь иногда одинокие вспышки (как вспышки на солнце) - приезд друзей! Эмигрантские посиделки с привезённым ржаным хлебом и селёдкой, с картошкой в мундире, с гитарой... И опять - тишина...


Сны

Не так давно появилось интересное направление в изобразительном искусстве - рисование песком на подсвеченном снизу стекле. Есть уже мастера. Не помню точно фамилию (но разыскать не проблема) девушки из Симферополя. Отменная форма! Неожиданные импровизации вживую. Когда наша героиня проваливается в сны, мы видим картинки из песка, мутирующие под музыку. Настроение сна задаёт музыка. Рук художницы мы не видим, видим лишь конечную реализацию и стадии трансформации рисунка (хотя вопрос открытый, можно и с руками, как если бы сама героиня модулировала свои сны). Сны - это маленькое самодостаточное произведение искусства, вплетённое в ткань нашего повествования. Они могут быть как совершенно оторванными от предыдущего эпизода, так и, напротив, вытекать из него, раскрывать его с новой, почти мультяшной стороны.


Наркотические трипы

Трипы, как и сны, - всё же второстепенные сюжетные линии в удельном весе нашего фильма. Они хороши как связки, перебивки, переходы. Но в определённых случаях могут нести и самостоятельную нагрузку. Дабы не погружать зрителя в суровый быт торчков, приходов и отходняков, игл и баянов, пробитых вен (чего и так уже на него вывалили немало за годы перестройки), мы переведём эти кадры в мультфильмы. Не детские, нет. Пусть это будут мультфильмы-мутанты, по-своему мрачные, без флёра романтики, в кислотных тонах. Это не просто трипы. Героиня продолжает жить и в них. Происходят реальные события, но она их видит ТАК из своего "зазеркалья".


Вот такие девять жизней. Вот такие девять сюжетных линий в нашем фильме. Далее - вилка, почти по Кортасару.

Можно снять всего лишь девять полновесных сюжетов и слепить их в один ряд.

Но более интересным представляется другой вариант. Снять, допустим, по девять сюжетов в каждой из девяти жизней и прихотливо перемешать между собой. Причём не в последовательности 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 и снова 1, 2, 3, 4 и т. д., а именно НЕПРЕДСКАЗУЕМО. Всё это остаётся на откуп режиссёру.

Сюжеты не обязаны быть равными по хронометражу. Главное, чтобы в каждом был свой акцент, своя нота, пусть она звучит, где десять минут, а где и несколько секунд.

Если концепт будет принят, то написание сценария и будет состоять из прописи этих отдельных сюжетов в необходимом количестве. Но без жёсткого построения сюжетной схемы. В лучшем случае это будет рекомендательно. Всё в воле демиурга-режиссёра и монтажа.

Важный момент! В фильме присутствует ОН. Как образ вечной любви. Но поскольку он и в биографии героини не прописан чётко, то родилась мысль не показывать его в кадре. Он как бы ЕСТЬ. И есть почти во всех эпизодах (за исключением тюрьмы и дурки), но мы его не видим. В крайнем случае - его руки, часть тела. Слышим его голос. Часто его глазами камера смотрит на героиню (что всегда по жизни, словно на подиуме). Но он символ. Образ. Её мечта. В некоторых случаях она может говорить, обращаясь к нему, споря с ним, а в ответ... тишина.

Пока всё.

This is the End.


* * *


В далёкой восточной стране на Жемчужной реке разыгралась стихия. Чёрное небо, в реку падают белые стрелы молний, а тучи проливаются тропическим ливнем.

Героиня стоит на балконе и туго сжимает перила. Она глубоко вдыхает мокрый воздух и смотрит в чёрную даль.

Одета в шёлковую пижаму с укороченными брюками и распахнутым верхом. Ветер раздувает полы пижамы и её короткие всклокоченные волосы.

Она наслаждается мощью стихии. Тишину нарушает шум дождя и - один за другим - раскаты грома.

Картинка меняется.

Маленький хуторок в Украине, солнечный полдень, тихая заводь, покрытая ряской с лилиями и кувшинками. Молодая женщина плавает на спине, у неё заметен большой живот, и тут у женщины начинаются схватки. Женщина самостоятельно рожает девочку прямо в воде.

Снова картинки.

Девочке уже лет пять. Лето. Она живёт в фамильной усадьбе в Подмосковье в окружении четырёх бабушек и одного дедушки, которые потворствуют каждому капризу внучки. Читают книжки по ролям, ставят живые картины, угощают внучку всякими кулинарными изысками.

Девочка взлетает по лестнице, которая ведёт к мезонину, и там, за выцветшей ситцевой занавеской, развязывает бечёвку на пачке с журналами. Сквозь окошко просачивается пыльный солнечный свет. Она задумчиво гладит рукой по репродукциям из журнала "Огонёк". Кидает журнал и съезжает по покатой крыше, сплошь усеянной сосновыми иголками и шишками, прямо к вишнёвому дереву. Девочка срывает вишни и раскрашивает вишнями губы, щёки, ногти, навешивает вишни на уши.

- Вот сейчас зайду в дом, а бабушки посмотрят на меня и скажут: "Дед Кузьма, посмотри, кака-ая у нас внучка красавица!".

Внучка в пенном корыте, бабушки трут её мочалками, поливают из кувшина водой, заворачивают в пушистое полотенце и укладывают в кровать.

Утро.

- Милочка, мы собираемся в монастырь, навестить Марусю. Ты не хочешь с нами?

- Да что ты, ба-а, у меня своих дел хватает.

Старинный платяной шкаф. Предательский скрип створки. Девочка засовывает в дверную щель свой нос, а потом и глаз, и вот она уже в бабушкином платье, шляпке и с ридикюлем крутится перед зеркалом. Звучит саундтрек в стиле шестидесятых. Голова - то вправо, то влево, то запрокинута назад.

Милочка подбегает к окну.

- Кузьма, Кузьма, скорее сюда!

- Ну ты чего так кричишь?

- На вот эти туфли, они мне великоваты, их необходимо отрезать по самую пятку вместе с каблуком.

- Да ты в своём уме? Мама приедет и ругаться будет.

- Уж и не знаю, зачем тогда дедушки нужны. Эти туфли давно из моды вышли, а мама ещё спасибо нам скажет.

Картинка меняется.


* * *


Милка смотрит в заднее окно трамвайного вагона и перед глазами пробегают картинки из детства.

Начало летнего сезона. Усадьба вновь наполняется дачниками и прочими гостями.

Шум, гам, суета... Пыхтит пузатый самовар, чуть поодаль сёстры Ханбековы жарят чебуреки. По традиции после чая дородная, с редким пушком на голове Симочка, под аккомпанемент домры своего долговязого супруга Виктора Антоныча, заливается трелями.

Затем игра в лото в саду под низко висящей над столом лампой.

- Двадцать восемь сено косим.

- Дедушка.

- Барабанные палочки.

- Кочерга.

Девочка в доме, заворожённо прильнув к экрану телевизора, смотрит на красавицу тётю Валю и её друзей Хрюшу и Степашку, которые с голубого экрана желают всем детям спокойной ночи.

На время летних каникул дачный посёлок просыпался. За соседними заборами с шумом и гомоном мелькали косички с бантиками и короткие штанишки. Беспечное детство.


* * *


80-е годы. Магазин "Продукты". Отдел "Соки". Стеклянные конусообразные ёмкости с краником внизу. Продавщица в засаленном фартуке моет перевёрнутый стакан в "брызгалке". Камера глазами героини.

- Тебе какой?

- Томатный.

- Ой, а вырядилась-то... Куда только родители смотрят?

- Они на Луне строят дачу...

В стакане с мутным солевым раствором - маленькая ложка из алюминия. Рука в бисерных браслетах-феньках берёт ложку и зачерпывает соль из соседнего стакана. Долго смотрит в никуда, долго помешивает сок. Постепенно нарастает саундтрек (что-то бодрое, например, из "Creedence Clearwater Revival")...


ГоголЯ (место в начале Гоголевского бульвара с памятником Гоголю). Полдень. Всё залито солнцем. Стайка хиппи. Туса. Смех, обрывки сленга.

- Я те говорю, вчера на "Этажерке" - винтилово!

- Без мазы...

- Мы скипнули. У мента фуражку сдуло, пока он за ней бегал, ха-ха-ха...

- Надо рингануть Пепперу, он один там завис...

На дальнем плане на скамейке сидит парень в белой рубашке нараспашку с высоко аккуратно закатанными рукавами, в новеньких джинсах и белых небрежно расшнурованных кедах. На шее у парня на длинном шнурке мотается какая-то железка прямоугольной формы. Волосы длинные, но причёсанные аккуратно Оторвавшись от чтения и переложив книжку на скамейку, он переводит взгляд на тусу. Долго и лениво рассматривает тусующихся штрихов.

Камера его глазами. Неожиданно перед ним возникает девушка в потёртых джинсах, марлёвке-распашонке, покрашенной в цвета радуги. Все руки, буквально по локти, в бисерные феньках и браслетах. Обута в деревянные сабо на плоском ходу. Длинный прямой хаер. Голову опоясывает ремешок-хайратник из джинсы с вышитым "пацификом". Сумка из мешковины на длинном ремне через плечо, тоже вся расписанная и расшитая бабочками. Она стоит, слегка покачиваясь, так что солнце то засвечивает картинку, то снова падает тень...

- Привет, читатель...

- П... привет. Ты кто?

- Я?.. Кто я? Да я ва-аще ненастоящая!!! - Она рассмеялась делано, мультяшно неестественно, с вызовом. Может, даже басом - устрашающе и наигранно.


"Бродвей" (Тверская). Камера глазами парня (будущего ЕГО). Она идёт рядом с ним, беспечно улыбаясь. Встречные прохожие огибают их. Одни смотрят с интересом. Другие осуждающе (особенно бабки). Одна старушка останавливается и плюёт им вслед.

- Чо, ты стремаешься, поди?

- Не понял...

- Стесняешься?

- Да нет... Да...

Она заливисто смеётся.

- Откуда ж ты такой красивый и непуганый?

- Учиться приехал...

- Понятно - лимита...

- А ты настоящая... настоящая хиппи...

- А ты видел настоящих?

- Да, видел... Разных... Странные...

- Ага, разные... Жидкие и газообразные... Зато вокруг - бетон.

Она опять смеётся. И берёт его за руку, практически тащит, ускоряя шаг.


"Этажерка" (двухэтажное кафе на Тверской, хипповник). Прямо на улице, на широком мраморном подоконнике высокого окна, со стаканчиками чая или сока сидят девушки и парни, одетые и лохматые соответственно их беспечному образу жизни.

- Всем хай! - Она приветствует тусу лёгким поднятием плотно сомкнутой ладошки.

- Привет, герла. А чо за мажор на прицепе?

- Не шуршать. Это мой!

Она смотрит на него и смеётся, щурясь от солнца...


Типичный флэт в расселённой коммуналке. Коридоры, комнаты. Обои частично ободраны, стены расписаны "наскальными фресками" и цветами в стиле наив. Густо накурено. Большая туса народа. Кто сидит, кто стоит, кто лежит, кто бродит из комнаты в комнату. Из рук в руки передаётся бутылка с портвейном, портвейн - из горла. Она проводит его через этот вертеп. В одной комнате выразительный штрих играет на гитаре "Битлз", вокруг него на замусоленных топчанах или просто на полу собралась аудитория поклонников. Они кивают непромытыми башками в такт. В другой комнатушке магнитофон с бобинами выдаёт заезженный "Лед Зеппелин", три герлы извиваются в танце. В третьей в позе лотоса сидит худой чувак с длиннющим хаером по пояс и иконописным лицом. Его окружает стайка молоденьких хиппушек, которые в прямом смысле смотрят ему в рот. Чувак вещает.

Она, наклонившись к йогу, орёт ему в ухо:

- Олдовый Мефодий! Опять, что ль, комсомольские курсы? Не сотрясай воздух, не пропрут по любасу.

Дверь в следующую комнату плотно закрыта. Она осторожно заглядывает и так же осторожно закрывает дверь.

- Фри лав. Тебе ещё рано смотреть такие картинки... (смеётся).

В последней комнате многолюдно. Стоит гул от "тёрок" наперебой, будто каждый доказывает свою правду. Они садятся в уголочке на изрядно истёртый ковёр. Она с кем-то здоровается, целуется. Он ловит на себе удивлённые взгляды. Шёпотом спрашивает:

- Так Милка - это имя твоё или?..

- И имя. Мамочка нарекла, а в народе окрестили. Так что и имя, и погремуха. А у тебя, мальчик, нет возражений?

- У меня? - Он пожал плечами.

По кругу пошёл косяк с анашой. Она смачно затягивается. Поворачивается к нему.

Милка протягивает ему косяк:

- Вот на-ка, пыхни.

- Я не курю вообще-то.

- А кто тебе про курить-то? Я ж тебе про пыхнуть! А это не одинаково! Короче, чтоб пыхнуть нормуль, втягивайся не торопясь, как можно глубже, жадно. И держи, сколько сможешь. - Она, доперев, что парень от ситуации впал в распятие, переворачивает беломорину и начинает ему вдувать струю дыма в рот. Через мгновение он закашливается. Весь дым - обратно. Он долго не может прокашляться. Милка откидывается слегка назад и, опираясь на руки: - На первый раз нормуль, а то ты потеряешься.

Она пускает косяк дальше. В голове у него гудит, как будто все звуки усилились в несколько раз и заполонили голову. Картинка размылась, он смотрит по сторонам, выхватывая из общего гула обрывки споров. Всё происходящее вдруг вырастает в размерах и наезжает на него.

Коренастый, голый по пояс парень с чёрным смолистым хаером, медленно растягивая слова и немного буксуя:

- П-прикиньте, мы стопанули т-товарняк в итоге... А чо? С одной стороны лес, с другой - п-поле. И абсолютно мёртвая трасса в б-борщевиках и лопухах.

- Иди ты, Красноштан. Так прям и стопанули в натуре?

- А там рядом шпалы ш-штабелями лежали. Н-ну мы одну поперёк пути... Н-ну и пока они там ковырялись, мы на крышу... Н-ну не в лесу же найтовать...

- Гы-гы-гы... Ты, Красноштан, в следующий раз на Байконуре стопани... Сразу до Марса, гы-гы-гы...

Он наклоняется к ней:

- А почему Красноштан?

- Клёвая стори. Вообще-то он Михей. Однажды Михей пиздовал по трассе в Питер. Дальнобой его сломался. А он был в красных, ярко-красных штанах... Ну и чо-то ему стукнуло, взял да прибил штаны гвоздями к дорожному указателю "До Ленинграда столько-то"... И ещё табличку присобачил, телега такая, мол, штаны не снимать, идёт съёмка фильма... Всё лето провисели... Говорят, менты местные несколько раз приезжали... Посмотрят, почитают и уедут... Вот потому он Красноштан...

Его вдруг растащило на ха-ха. Милка, глядя на него, снисходительно, по-родительски добро улыбалась.


Они едут в метро, в переполненном вагоне. Она прильнула к нему, заглядывая в глаза.

- У-у-у, как бьётся. Большое, наверное?

- Не знаю... Настоящее...

- Мне нужно большое. - Отпрянув от него, она громко кричит на весь вагон, перекрывая перестук колёс: - Граждане пассажиры, у кого большое сердце? У кого есть настоящее большое сердце, спрашиваю? У кого?.. Что, у всех из дерматина?

Рядом стоящая женщина с шиньоном на голове фыркает:

- Сумасшедшая какая-то...

- Да, у меня и справка есть.

- Оно и видно.

Двери распахиваются, и они со смехом вываливаются из вагона. Бегут к эскалатору. Он кричит ей:

- Ты и вправду сумасшедшая...

Она вдруг резко останавливается.

- Да, это в дурке так определили. Врачебная ошибка.

- А я?

Она внимательно на него смотрит, опять прищурившись.

- А ты ещё не определился. Вот когда вылупишься из своего яйца, там и посмотрим...

На эскалаторе они начинают целоваться...


Она приводит его в свой дом. Обычная хрущёвка на первом этаже. С порога скидывает штиблеты, затем нагибается и ставит их аккуратно.

- Ма-а, встречай. - Из кухни выходит мама в домашнем платье и кухонном фартуке. Со слегка растрёпанными жгуче-чёрными волосами и каким-то по-детски виноватым взглядом жёлтых глаз. - Ну знакомьтесь. Как там тебя?

Он, смущённо:

- Я Митрий.

- Ма-а, он теперь мой. Правда, хороший?

Мама приглашает гостя к столу, но Милка тянет Митрия в свою комнату.

В её комнате художественный беспорядок. На стенах - её картины. Везде разбросаны листы с её набросками, часто с набросками невероятных, фантастических нарядов. Стопки книг, аккуратно перевязанные бечёвами, кисти, баночки с гуашью и коробки с акварелью. Плакаты западных групп. Старенький проигрыватель. Посреди комнаты - раскрытый мольберт и поставленный натюрморт из завядших грибов и овощей.

Она сходу начинает распоясывать стопки литературы.

- Та-ак. Вот тебе "Махабхарата". Вот Генри Торо... - Достаёт стопку полуслепых машинописных листов. - Керуак... - Достаёт ещё одну стопку подобных листов. Задумывается. - А Кастанеду... Не... Рано... Сама читаю... - Кладёт ему книги и листы в руки. - Подпитывайся... (смеётся). Потом устрою экзамен.

Он взвешивает в руках стопку.

- Ого, как к сессии.

- Ну, может, и к сессии.


Она сидит в проёме своего распахнутого настежь окна. Окно выходит на залитый солнцем двор. На первом плане тополь шелестит листвой. Она курит, выпуская струю дыма на улицу.

- А как ты решила стать хиппи?

- Да просто попалась в руки книжка Люси Фор "Славные ребята", приколола сильно. И решила кроить свой новый мир. Старый надоел.

Далее идут её воспоминания.

Она перед зеркалом расчёсывает свои длинные белокурые локоны на прямой пробор. Пемзой драит новенькие джинсы, чтобы придать олдовости. Нашивает цветную бахрому на кромку. Перегружает из холодильника в свою сумку несколько яблок, кусок копчёной колбасы и шерстяные носки, несколько листов акварельной бумаги и раздербаненные из коробки кубики акварели. Вот, собственно, и весь багаж.

На вокзале протягивает в окошко деньги:

- Один в южном направлении.

- Есть в Гагры.

- Ну, значит, в Гагры.

Курит в тамбуре, сидя на корточках, за окном мелькают фонари. Выходит на маленьком полупустом вокзале. Сумерки. Пассажиры бодренько рассасываются. Она стоит одна.

Ночь. Она спит на скамейке привокзального парка. Её трясёт за плечо усатый мент:

- И какого хера ты тут приспособилась, на моём участке?

- А на скамейке разве написано, что это ваш участок?

- Ты ещё и разговариваешь?! Ща в отделении досыпать будешь! Паспорт есть?

Она протягивает паспорт и картинно куксится:

- Дяденька милиционер, мне нельзя в отделении... У меня переговоры с бабушкой... А связи нет и нет... Говорят, что-то на линии... А бабушка волнуется, она старенькая... А мне ей надо рассказать, как я доехала... А то она весь валидол съест... Ну, дяденька милиционер...

Мент, поколебавшись, отдаёт ей паспорт и уходит.

Поднимается солнце. Она сидит на пустом пляже и ест колбасу с яблоками. Скинув одежду, бросается в объятия волн. Веер брызг.

Вечером бредёт по пляжу, вдалеке огни посёлка. На пути лежит старая ржавая располовиненная труба. Она склоняется и ощупывает её. Сама с собою:

- Тёплая... Как колыбель...

Засыпает внутри трубы, подложив сумку под голову. Счастливо улыбается, смежая глаза...

День. Она сидит на пляже в купальнике. Перед ней на песке кубики акварели. Из сумки достаёт чистые листы. Листы ныряют поочерёдно в воду. Расщепляет зубами конец тонкой веточки. Долго слюнявит. И начинает рисовать. Перед ней бескрайнее море с барашками волн. Аквамариновое небо без облаков.

Вечер. Она сидит в своей трубе и с грустью перебирает содержимое сумки. Осталось единственное яблоко и огрызок колбасы. Она бормочет:

- М-да... Тётка-голод...

Картинка возвращается снова в её комнату.

- Ну и как же ты одна, без денег?..

- А повезло. Встретила олдового, он меня во всё врубил. Как грамотно аскать...

- Чего?

- Попрошайничать.

- Ты серьёзно?

- Ах ты, боже мой! Какие мы нежные. А чо такого? Это как этюд на сцене. Отыграл на публику и ходи свободный... А потом всегда можно найти ништяки.

- Чего найти?

- Объедки (она смеётся). Или коронные - из частных огородов.

Картинка снова переносится в Гагры. Полдень. Она карабкается в гору по заросшему склону. Пряди липнут к вспотевшему лицу. Наконец, вершина. Начинается мандариновая посадка. Она собирает мандарины в сумку. Выходит к деревянному столу с врытыми в землю деревянными скамейками. Садится, начинает жадно есть, обливаясь соком. Неожиданно появляются два заросших щетиной абрека, видимо, хозяева сада. Подходят к столу с другой стороны.

- Эй, паньмаещь, заччэм чужой ел? - Она молчит. - Эй, ты, паньмаещь, ссавсем глухой, што ль? Пистро взял и ппатащёл прям к мене. Аппять уще сам пистро расделссь. Аппять мальчи оччн...

Она молниеносно хватает сумку и, рассыпая мандарины на ходу, несётся без оглядки к склону. Сзади слышен топот. Она с разбегу прыгает на крутой склон, на пятую точку и, помогая руками и ногами, с нарастающей скоростью катится вниз на попе, ломая ветки и кусты...

Картинка опять возвращается в её комнату.

- Бывают, конечно, обломы. Но главное - не париться... - Она соскакивает с окна и подходит к нему, лежащему на кровати. Садится ему на живот. Стягивает цветастую футболку. Перед его лицом появляются две небольших груди с аккуратными сосками в розовом ореоле. Он нерешительно касается их руками и начинает осторожно мять. Она притягивает его к себе...


Закат. Они сидят на крыше дома на Маяковке. Камера, как всегда, его глазами. Она прижалась к нему. С ними ещё один хиппарь. Пьют из горла бутылку "Кагора". Хиппарь встаёт, делает несколько шагов по крыше, гремя железом. Поворачивается к ним, ухмыляется:

- Ласковые такие... зверушки. А слабо вам зажениться?

Она поворачивается к НЕМУ. Долго смотрит. Улыбается.

- Да нефиг делать... Только у меня условие! Никакой фаты из нафталина, никаких там Мендельсонов, никакой помпы и заштопанных традиций, типа гости, скатерть-самобранка и пьяный ор "Горько!"... Вообще ничего из этой оперы...

- Замётано!

Они стоят у дверей загса. И решительно наколачивают в дверь. Дверь долго не открывается. Она, глядя на табличку с часами приёма документов, решительно:

- Или сейчас, или никогда.

Тяжёлая дверь, поддавшись напору, всё же отворяется.

- Вам чего?

- Нам бы пожениться.

Тётенька, уже одетая в пальто с песцовым воротником и мохеровый берет, возмущённо:

- Посмотрите на часы и приходите завтра.

- Да нет, завтра-то никак. Надо сегодня.

- Что это такое - сегодня...

Пытается закрыть дверь. Милка ставит ногу в дверной проём и логическим путём пытается объяснить тёте, что та не права. И что если не сегодня, то может не сложиться новая ячейка социалистического общества. Тётя, поняв, что потеряет только время, отступает, и вот они втроём в загсовом пространстве. Тётка, сняв с себя пальто и оставшись в кримпленовом фиолетовом костюме с лимонным отложным воротником, промокает на лбу капельки пота и грузно плюхается в кресло. Берёт какие-то бумаги и, быстро строча, говорит себе под нос:

- На регистрацию через два месяца.

- Как через два месяца?!

- Порядок такой.

- Тётенька, а можно нас без порядка?

- Порядок для всех один. И я вам не тётенька.

Она делает плаксивое лицо. Губы дрожат, вот-вот скатится слеза.

- Понимаете, у него повестка, ему через неделю в армию!

Дама неумолима:

- Ну вот сходит, вернётся, тогда и поженитесь. Куда торопиться-то...

Она уже по-настоящему плачет, всхлипывая:

- А... А... А если его в Афган?! А если е... е... его убьют?

Взгляд тётки смягчается:

- Так зачем же, девонька... - Тётка осекается, глаза у неё краснеют. - Ладно уж... В порядке исключения... У меня сын там служит... Приходите через неделю.

Радостно хохоча, они выкатываются на улицу.

В день бракосочетания у неё примерка коллекции в доме моделей. Она стоит перед зеркалом, а швеи и конструктора колют её иголками, примеряя на неё космический серебряный брючный костюм в стиле диско.

- Слышала, у тебя скоро свадьба.

- Да, через два часа.

- А когда же ты будешь наряжаться?

- Тёть Галь, у нас всё демократично. Джинсы. А из торжественного только белый батник.

- Да ты что, сдурела совсем? Пойдёшь в этом костюме.

И тут застрекотали швейные машинки, зашипели утюги. Вот она уже не может оторвать взгляд от своего отражения в зеркале. Через ступеньку - на улицу, на проезжую дорогу, и там она тормозит машину марки "Запорожец".

По дороге думает: "Вот сейчас Митрий-то прям рубанётся с катух".

Надрывный звонок в дверь.

Но Митрий, уже набравшись храбрости со свидетелем, не только не рубанулся, но даже не пошатнулся. Они втроём прыгнули в "запорожец", ожидавший их у подъезда.

В торжественный зал они идти отказались, скрепив свой брак подписями в какой-то казённой комнатушке и обменявшись кольцами, аккуратно скрученными из фольги.


Опять закат. Крыша дома на Маяковке. Пьяный волосатый пипл пьёт шампанское и пускает мыльные пузыри, макая самодельные трубки в большую кастрюлю с мыльным раствором.

Её комната. Они вдвоём. Она достаёт из шкафа картонную коробочку. Долго перебирает в ней наркотические препараты в ампулах, таблетках и пузырьках. Поворачивается к нему:

- А теперь торжественный обед. - Протягивает ему две таблетки. - Ешь.

- А что это?

- Пропуск в рай.

Он глотает. Звучит трип...

Так началась их семейная жизнь.


Она колдует на кухне над паром, снимая оттиск с медицинской печати на каком-то рецепте. Потом при помощи кусочка фотобумаги переводит его на чистый бланк. Уже в комнате берёт тонкое перо и начинает прорисовывать печать. Заполняет бланк. Расписывается и машет им в воздухе.

Далее следует маскарад. Она надевает мамин старенький жакет, мамины очки, на голову - платок. В руках авоська с кефиром и батоном белого. Критически осматривает себя в зеркале.

Аптека. Поставив авоську перед окошком выдачи лекарств, она долго копошится в толстом портмоне. Наконец, протягивает в окно рецепт. Аптекарша внимательно изучает рецепт и её. Через некоторое время протягивает ей упаковку наркосодержащих препаратов.

Далее сюжет несколько раз повторяется, меняются лишь её камуфляжные наряды и аптеки. Конец везде один: она получает законные наркотики. В промежутках идут трипы.

Пока, наконец, её не палят. Тётка за окном долго-долго смотрит на фальшивый рецепт и на неё. Встаёт.

- Подождите, мне надо уточнить на складе.

Уходит. Её долго нет.

Она топчется с ноги на ногу. Потом соображает:

- Вот сука замусорённая, выкупила, хочет на пенсию с почётной грамотой свалить.

Оставляет свою авоську у окошка и быстрой походкой - к дверям, затем переходит на бег.

На остановке стоит трамвай. Она несётся к нему, падает, споткнувшись. Влетает в последнюю секунду в трамвай. Двери закрываются, трамвай трогается, она смотрит в заднее стекло: к аптеке подъезжает милицейский "бобик", из него выскакивают два мента и резво бегут ко входу...


Утро. Её комната. Он просыпается. Она уже стоит перед зеркалом. Наряжается и прихорашивается. Потухший взгляд.

- Ты куда?

- Туда!

- Тебя же чуть не связали.

- Насрать. У меня ломы. Не могу больше...

- Я с тобой.

- Нет. Я придумала новый сценарий. Называется "Спрашивайте в аптеках города". Сама больше не полезу. - Поворачивается к нему: - Всё будет о'кей.

Она стоит у аптеки и высматривает жертву. Выбирает неказистого мужика. И начинается плаксиво-кокетливая разводка:

- Мужчина... Мужчина, постойте... Да, я к вам, к вам... Вы меня извините, ну просто очень щекотливая ситуация... У меня любовник, а у него жена, сами понимаете, старая противная грымза, украшение свалки... Она всё узнала, короче, Шекспир отдыхает... Она сидит провизором в этой аптеке... А мне срочно нужно лекарство, я без него не могу... И теперь, представляете, я должна ей показаться на глаза... Ну вы понимаете, мужчина... Я вас умоляю, сходите за меня... А то, не дай бог, она мне яду даст вместо него... Ну вы же умный, импозантный мужчина, войдите в положение...

Обворожив и не дав опомниться, буквально запихивает мужика в аптеку. Через некоторое время он выносит ей наркотик.

Далее сюжет опять повторяется с вариациями. Мужики берут для неё наркотик. Опять трипы. В очередной раз она слышит лязг тормозов, из широко распахнутой двери вишнёвой "девятки" выходит коренастый, бородатый, кучерявый, весь в наколках дядька в ярко-фиолетовых спортивных штанах и открытой борцовке (впоследствии он оказался местным авторитетом по кличке "Фадей"), одним прыжком преодолевает парапет и скрывается за дверьми магазина детского питания. Через несколько минут он выходит из магазина с набором молочных бутылочек и направляется быстрым шагом к своей "девятке".

"О-о-о-о, это то, что надо, спектакль начинается".

- Мужчина, мужчина...

Пока она несёт свою "телегу", он, хитро сощурившись, очень пристально рассматривает её с головы до ног. Она в блестящем пёстром костюме с туго затянутой ремнём талией и пышной юбкой длиною в пол. Несмотря на жару, костюм с длинными рукавами. Её немного затряхивает и пошатывает на высоченных каблуках.

Фадей, не дослушав её бредос, берёт рецепт и скрывается в аптеке. Она несколько обескуражена. Он выносит ей наркотик. Она опять заводит своё:

- Ой, спасибо вам, мужчина... Вы такой...

Он широко улыбается и начинает хлопать в ладоши.

Достаёт из кармана смятые купюры и рассыпает ей под ноги:

- А это тебе за представление.

Она смотрит на купюры. На него. Гордо вскидывает голову и, переступив через смятые бумажки, удаляется, покачивая бёдрами.

Мужик сидит в вишнёвой "девятке" и долго смотрит ей вслед, улыбаясь.

- Да-а... такую надо бы на крючок.


Весна. Чужой дачный посёлок. Раннее утро, сумерки. Вдали слышен звук удаляющейся электрички. Она вдвоём с подругой. Обе замороченные, круги под глазами, бледные лица. Перелазят через низкий забор. Прислушиваются. Проходят к грядкам. Зреет мак. Мойкой (опасной бритвой) надрезают кожуру и соскабливают выступивший сок. С мойки сгустки сока переносят на осколок стекла.

Светает. Они сидят посреди участка за деревянным столом и набирают свой урожай на стёкла.

- Ништяк урожай...

- Зараза, быстрей бы раскумариться. Не могу, как колбасит...

Скрипит калитка. На дорожке появляются две толстых тётки в возрасте. Немая сцена. Тётки в шоке:

- А вы кто?

Она моментально соображает и начинает гнать:

- А нас сынок ваш пригласил, а сам неизвестно где шатается... Вот сидим, дожидаемся...

- Нет у меня ни сынка, ни дочки...

Они медленно встают из-за стола, собирая пожитки и мак в сумку.

Вторая тётка приходит в себя:

- А ну стоять! Валентина, беги к соседям. Милиция!!! Люди добрые!!! Помогите!!!

Они бросаются на выход. Огромная тётка закрывает им дорогу, растопырив руки в стороны. Сзади наступает вторая, не переставая орать. Подружки по несчастью затравленно оглядываются.

Она выхватывает мойку и молниеносно полощет тётку с грабками по толстому животу. Платье начинает набухать кровью. Тётка хватается руками за живот. В ушах стоит визг. Она с подругой вылетает в калитку.

Амба. Детство кончилось...


* * *


Москва. Красная площадь.

Крупным планом - брусчатка, заморские туристы. Экскурсовод размахивает руками. Мелькают кадры - Кремль, Мавзолей и другие достопримечательности.

Камера быстро приближается к музею главного гегемона и пролетария.

В музее Ленина. Опять крупным планом указывающая рука экскурса, монотонная речь и скучающие лица иностранных туристов.

В сортире музея главного вождя Милка и Митрий, затарившись русской водкой и икрой, поджидают жертв.

Заморские птицы, заскочив по нужде, не понимают, что в женском сортире делает молодой человек. Милка преграждает дорогу, доброжелательно улыбается. Начинается ченч одежды и обуви на икру с водкой и переодевание иностранцев в специально купленную комиссионную одежду.

Милка выходит из музея уже одетая как иностранка. Митрий, забегая вперёд, любуется на неё. На ней дутик и снегоступы.

Они направляются в "Берёзку". Милка прямиком туда, её пропускают беспрекословно, и она набирает там шоколад "Тоблерон", сигареты "Мальборо", пиво, ну и, конечно, жвачку и уговаривает жестами японцев, чтобы они за неё заплатили. Японцы платят и хотят её увезти на своей машине. Им это не удаётся. Милка с Митрием спасаются бегством, по дороге распечатывая жвачку и запихивая её в рот, при этом нарочно громко чавкают.


* * *


Квартира Милки.

Пролетарский район. Хрущёвка. Первый этаж.

За окнами мамаши катят коляски. Согнувшиеся пролетарии с кислыми серыми лицами плетутся на работу во вторую смену. Навстречу - тётки из гастронома с авоськами. А прямёхонько перед Милкиным окном, в палисаднике, разместились запойные. Самая главная, Кенгура, принесла из подъездной почты газетку, расстелила по-хозяйски.

По рукам торжественно передавалось пол-литра самогона. На столе пусто.

- Мальчишки, не слабо к Милке за закусоном? Пиздуй ты, Таксист. Она тебя уважает.

Картинка меняется.

Звонок в дверь.

- Принимай, хозяйка. Наслышаны о твоём гостеприимстве. По зонам слухи ходят за правильную жучку.

- Ну проходи, коль с добром-то... Ма-а, накорми бедолагу.

- Мне б, Милк, перекантоваться.

- Да не вопрос. Во-о, сама вязала, прям для тебя. - Протягивает дядьке свитер. - Ты кем будешь? С каких краёв под мою крышу залетел?

- Мурзилка я, со строгача. Вот залетел обогреться. Дух перевести, а заодно и на тебя, Милка, подивиться. Слухами земля полнится. Братва наказала тебе кланяться. Народ помнит твои гревы бедолагам, когда и одёжка тёплая, и папироски, и индюшка. А чо ещё надо-то?

Мурзилка, прихлёбывая беззубым ртом, уплетает домашние щи.

- Ну, Мурзилка, считай, что мы обнюхались с тобой и будем знакомы.

- А ты вон какая. Я, когда попервости услыхал про Милку Капитаншу, думал, что встретит меня на пороге сытая бабёнка с железом в голосе... А ты как есть пигалица. Ветром, поди, шатает.

- Вот лаяться с тобой вообще нет мазы... Ты ложкой шустрее. За маму, за папу...

На кухню с корцом в руках заходит Миша Шальной и - прямо к плите.

- Мишаня, а у нас гостёчек. Несимпотно как-то получается, поздоровайся - не убудет.

- Шальной, ты что ль?

- А... ты, поди, Мурзилка? Вот это свиданка в натуре.

- Патефон, греби сюда.

На кухню не спеша заходит низкорослый лысоватый мужичок. То ли скалится, то ли доволен. Одет в клетчатую сорочку по колено, явно не с плеча, с высоко подсученными рукавами, в трениках, растянутых на коленях, в плюшевых домашних тапках. Прищуривается одним глазом.

- Ну приветствую тебя, хе-хе-е, Мурзилка. Какими судьбами?

- Да вот, братки наказали Капитанше поклониться.

- Ну это правильно.

- А что с Карандашом. Не истоптался бедолага?

Патефон засмеялся, закашлялся и прошамкал:

- Карандаш только что вмазался и отдыхает. Не поверишь, он в другой комнате.

- Может, и Свинух тоже у Милки крышуется?

- Свинух отмотал десятку. Поднял тяжёлую ювелирную мастерскую и опять уехал по эрцэдэ на двенадцать. Вот так и вся жисть проходит на бродяжьем ходу. Похавал, Мурзатый? Пойдём, раскумарим по-доброму... Со свиданьицем.

В диалог вступает Милка:

- Шальной, солома-то готова? Джефф у нас не больной, да и химику Шальной готовит правильную.

Они раскумариваются. Милку тоже угощают.

Высокий, долговязый, с кудрявой, как у пупса, ботвой на вилке, Мурзика очнулся от прихода и уставился на тапки Патефона:

- Это шо, у тебя и личные топталки у Капитанши на сохране?

Патефон смеётся:

- С-сучёнок Армян ужалился наскоротень, а я пока вмазался, камса эта съехала вместе с моими башмаками. Ща, поди, цыганский барон в них рассекает, а Армян кайфует за дозой.

- А где твой мужик-то?

- А тебе не одинаково? Может, тебе докладуху замалявить? У него чо, забот хватает.

В этой квартире кайф-базар. Одни приходят, другие уходят. Они свободно перемещаются из кухни в столовую, из столовой в спальню. Каждый на своей волне. Кто промывает баян, кто бодяжит эфедрин, а кто варит химику. Все присутствующие поочерёдно вмазываются и обсуждают дела насущные. Авторитеты со дня на день ждут с "Белого лебедя" вора в законе Слепого Лёсика.


* * *


Он едет к ней на свидание. Промозглая осень. За окном тамбура - серое низкое небо. Поля с пожухлой стернёй, редкие перелески. Затем их сменяет глухой забор, опутанный сверху колючкой. Вышка сменяется вышкой...

Она просыпается в бараке. Коротко стриженая голова на серой подушке, колючее одеяло, натянутое до подбородка. Открывает глаза. Наверху барака зарешеченное узкое прямоугольное окно. Серое небо. Брезжит рассвет. Она закрывает глаза...

Следственный изолятор. Камера на четверых. Женщины разных возрастов. Она самая младшая. Одета всё ещё в домашнее: вязаная водолазка, шерстяные колготки и юбка. Лежит, свернувшись калачиком на верхней шконке, поджав ноги, лицом к стене. Изредка начинает колупать стену.

С грохотом откидывается окно в железной двери:

- Обе-ед!

Она медленно слазит с нар. Из окошка выныривают железные плошки с баландой. Она долго смотрит на баланду. Водит по ней ложкой. С трудом запихивает в себя две ложки. С отвращением отпихивает сайку. Через секунду выблёвывает из себя всё обратно в парашу. Залазит на нары и отворачивается к стене. Самая старшая из заключённых подвигает порцию к себе:

- Ну и дура! Хрен-брюле на десерт не будет...

Она лежит уже на нижней шконке, вытянув руки по швам. Осунувшаяся, глаза воспалены. Рядом сидит тюремный лекарь и проверяет ей пульс. Потом отодвигает нижнее веко, заглядывая в глаз. Она не реагирует. Так же бесцеремонно лекарь открывает ей рот, сдвинув подбородок вниз. Встаёт и обращается к надзирателю:

- Ничего особенного. Выпишите ей на три дня дополнительно белого хлеба с пайкой масла. Просто измождена.

Ночью оглушительно лязгает дверной замок. В камере зажигается свет. Слышится могучий рык:

- С вещами на выход!!!

Слетев с нар, все начинают лихорадочно собираться. Одна из заключённых шепчет ей:

- Ну вот и по этапу. Пролетела твоя паечка...

В столыпинском вагоне - длинный коридор с единственной дежурной лампочкой. За зарешеченным "обезьянником" - купе-клетушки на четверых. Вагон качает на стыках, стучат колёса. Её колотит то в такт, то вразнобой с вагонной тряской. Она не спит, глядя в никуда...

Утром вдоль клетки идёт офицер-охранник. Её лицо и руки покрыли розовые лепёшки с шелушащейся кожей. Её по-прежнему бьёт крупная дрожь. Соседка по купе обращается к офицеру:

- Гражданин начальник, неровён час, кинется девка, лепилу бы ей...

Надзиратель брезгливо смотрит на неё:

- Запаршивела сучка. Ничо. Зона вылечит.

Она с трудом смыкает воспалённые веки. Зубы стучат.

Больничка на зоне. Она в кровати. Её осматривает местный доктор. Протирает глаза и переносицу. Ставит диагноз:

- Не чесотка, это точно. Истощение и переохлаждение организма, хлористый кальций по вене. Срочно.

Тучный санитар в халате уходит, гремя сапогами...


По бараку идёт прапорщик с красной обветренной рожей. Он с силой наколачивает железным дрыном по шконкам и орёт с надрывом:

- Конча-ай ночевать!!!

Барак ворочается, скрипит пружинами, кряхтит и охает. Сто зэчек со всего Союза в байковых серых панталонах и нательных рубахах хмуро одеваются в робы.

Это зона особого режима. Зона в зоне общего режима. За глухим забором отдельно стоящий барак с плацем девять на двенадцать, ровно на сто отпетых. Ни травинки, ни веточки, сплошной асфальт.

Серого неба клочок, опутанный по краям проволокой под током.

Развод на плацу. Строй разбит на пятёрки. Серые фуфайки, шерстяные платки, алюминиевые ложки торчат из кирзачей. Прапор, идя вдоль строя, считает пятёрки:

- Один, понимаешь ли... Два, понимаешь ли...Три, понимаешь ли... Четыре...

От утреннего заморозка у неё изо рта идёт пар. Она ёжится, пряча кисти в рукава фуфайки, притоптывает кирзачами. Начинает вполголоса напевать: "Ой, валенки, валенки, да не подшиты стареньки..." - отбивая такт ногами. Товарки начинают подхихикивать. Это не по уставу. Прапор сбивается, остановившись напротив неё. Выпустив клубы пара из расширенных ноздрей, орёт:

- Молчать!!! ОсУжденная, пр-редупреждаю! Пр-редупреждаю! Больше пр-редупреждать не буду!

Забыв на какой пятёрке остановился, прапор плюёт на асфальт:

- Сто, понимаешь ли... - Поворачивается к строю: - С левой ноги, шаг вперёд один раз!

Глухо топоча сапогами, строй медленно тянется к завтраку...


Шизо (штрафной изолятор). Бесформенная толстая надзирательница гремит связкой ключей. С лязгом и скрипом открывается одна дверь. За ней вторая. В тесной комнате её раздевают догола. Надзирательница мнёт руками трескучую ломкую робу для шизо. Кидает ей в лицо:

- Одеться быстро! Руки по швам и - вперёд.

Она неуклюже влезает в робу, как рак-отшельник в скафандр. Роба хрустит и почти не гнётся.

Её долго ведут по глухому тёмному коридору, больше похожему на тоннель. Её босые ступни шлёпают по мокрому полу. Опять гремят ключи и её вталкивают в бетонный куб. Серые стены, бетонный же пол и под самым потолком - узкое окошечко без стекла и решётки. За окном завывает февраль. Камера-холодильник называется "арктика". Глаза привыкают к полутьме. На полу, скрючившись, подтянув ноги к груди и согреваясь собственным дыханием, сидят несколько женщин-зэков в такой же робе. Они никак не реагируют на вновь прибывшую, словно в анабиозе. Она молча пристраивается рядом, привалившись к стене.

В узком окошке - ночь. Словно очнувшись, одна из зэчек произносит скрипучим голосом:

- Ну, чо, оторвали задницы...

Спать укладываются "котятами" или "цветочком" на холодном полу. "Котят" должно быть двое. Образовав замкнутое пространство, они ложатся валетом набок, так чтобы согнутые ноги служили упором для чужой головы. Дыхание одного согревает другого. "Цветочек" можно соорудить из трёх и более тел. Принцип тот же - лёг набок, голова на ногах соседа. Замкнутый круг, согреваемый обоюдным дыханием. Нагретое пространство нельзя нарушать, даже если на лицо или тело заползла мокрица или мышь. Надо выживать.

Утром - кружка кипятка. В обед - жидкая холодная каша в алюминиевой миске, напоминающая студень. Днём - работа в соседней камере, где деревянный пол и застеклённое окно. Они плетут авоськи. План жёсткий, сделала меньше хоть на одну авоську - дополнительный день в "арктике". Об этом не устают напоминать надзирательницы-дубачи. "Дубачи" - потому что периодически напоминают заторможенной зэчке дубинкой о норме выработки:

- Не спать, сука! Спать в "арктике" будешь!

Дни стираются в серый порошок. Авоськи, кипяток, "арктика", "котята", тараканы, мокрицы, мыши...

В сумерках она дрожит, скрючившись у стены. Зубы стучат:

- Давайте хоть побазарим?

- Кисляк мандярить в хате будешь. А здесь силы береги, - следует жёсткий ответ.

Утром у неё съезжает крыша и она выплёскивает кипяток прямо в морду дубачихе. Её тут же куют в "браслеты" (наручники) и, заломив руки за спину, волокут в "мягкий бокс", обитый красным дерматином, чтобы не были видны пятна крови (здесь можно для контраста дать цветной кадр вместо ч/б, как символ боли). Трое мужиков-надзирателей месят её сапогами и дубинками, пока она не перестаёт кричать и двигаться. Потом бросают на тот же бетонный промозглый пол в "арктике". Под ней растекается лужа. Зэчки орут:

- Начальник, лепилу зови! Девка кровью ссыт!

- А прокурора не позвать? Гы-гы-гы-гы-гы...

Окошко в двери захлопывается...


Весна. Она в своём бараке. В окошко слабо доносится птичий гомон с общей зоны. На пороге барака появляется прапор. С ним ещё две начальницы. Прапор орёт:

- Кто умеет налаживать швейное оборудование?

Барак молчит. Она оглядывает товарок. Ей приходит мысль: "Наверное, это я".

- Я... умею и неплохо.

- На выход.

Её ведут через плац. Прапор оглядывается, меряет её взглядом.

- Жить будешь в отряде многосудимок. Если справишься...

Она кивает головой.

Теперь у неё появилась своя приватная зона - мастерская-слесарка, куда обычным зэчкам вход заказан. В слесарне - огромный стол, инструменты, точильный станок и несколько засаленных книг по эксплуатации швейных машин разных образцов. Она их тщательно штудирует, с трудом разбирая схемы и заумный текст.

Периодически её дёргают к сломанным машинкам. Простые швейные она разбирает без труда. А вот со специализированными можно сесть в лужу и лишиться мазы. Она не спешит. Смолит папиросу, разглядывая выдохшуюся технику. Давит умняка:

- Ну и в чём, собственно, заморока?

Ковыряется до ночи, измазавшись в масле. Листает книгу. Но побеждает технику. Сидит в пустом цеху перед ожившей машиной и улыбается, зажав папиросу в зубах...


Огромный стол в слесарке превращается в раскройный. На нём она перекраивает зэковское ситцевое платье. В дверь стучат. Она скидывает в ящик обрезки и инструмент. Открывает. На пороге зэчка. Протягивает ватную фуфайку:

- Красава, лепень выправишь по фасону?

Она молча принимает фуфайку и намётанным глазом осматривает фигуру зэчки. Достаёт портняжный метр и обмеряет талию. Та протягивает ей две пачки чая и пачку сигарет. Работа кипит.

Вечером в огромном бараке на двести человек идёт примерка. Молодая зэчка преображается, надев платье, что она перешила. Крутится перед куцым квадратным зеркалом. Теперь можно засунуть по-хулигански руки, оттопырив большой палец в ушитые карманы. Можно дерзко поднять остроухий воротник на стойке. Можно изобразить декольте на расшитой планке. Можно сверкнуть разрезом.

Теперь она не ест в общей столовке. Чай и сигареты - твёрдая валюта, что копится в её слесарке в потайном ящике. Её можно обменять на всё. Из тюремного ларька ей носят колбасу, печенье, маргарин, конфеты.

Вечером в бараке пир. В компании блатных товарок она сидит в отгороженном простынями углу. Верховодят две "семейницы" (лесбо-пара) - мужеподобная Веня и тщедушная Сода, обе с длинными звонковыми статьями. Веня кричит:

- Чубара, торт гони!

Шестёрка с погремухой "Чубарочка" бодяжит карамельные конфеты в воде. Другую часть конфет толчёт с маргарином. Бодяжкой пропитывает уложенное рядками печенье и прослаивает маргариново-карамельной смесью. И так в несколько слоёв. Сверху на маргарин - толчёное печенье. Загляденье! Под чифир они с аппетитом уминают "торт".

Она прифрантилась. Курит из саморезного лакированного мундштука. Сигареты достаёт из обшитой настоящей кожей сигаретницы. Перед сном перебирает в тумбочке фарфоровые умывальные принадлежности. Не спеша раздевается. На ней вместо бесформенных панталон самопальное сатиновое нижнее бельё в рюшках и оборках. Товарки восхищённо ахают. Чубара щупает:

- Чо, неужто сама?

- Нет, кум пошил...

- Ну, фифа-а!

Подошла Веня:

- А Соде моей смастыришь?

- Да без базара. А тебе, Веня?

- Мне, если только семейники, гы-гы-гы...

Ночью она не спит. В соседнем кубрике за простынёй скрипит кровать, слышны мокрые чавкающие звуки и приглушённые стоны Соды. Она отворачивается и закрывает глаза...


Под конец рабочего дня ей стучат в слесарку. На пороге Веня с Содой.

- Чо-то рано вы, товарки. Бельё ещё в работе.

- Да мы не за тем. Наколи, подруга, нам татуху. На всю жисть...

- Попалимся...

- Не бзди, мы шиху на стрём поставили...

- Ну давай.

Втиснувшись в помещение, Веня протягивает ей листок с буквами: "М Я У Л Я У С С".

- А как переводится?

- Милая Я Уйду Любовь Я Унесу С Собой!

Макая в тушь швейную иглу, туго обёрнутую суровой нитью, она старательно колет обеим на плече замысловатую аббревиатуру...


Свидания с ним были раз в полгода. Но иногда он не выдерживал и приезжал.

Тогда она вставала ногами на спинку кровати и смотрела в окно. За забором на далёком пригорке маячила его фигура. Он махал руками. Она стояла, прижавшись носом к окну, и молча шептала, водя руками по стеклу, словно гладя далёкого его. Кричать было бесполезно. Некоторые товарки тоже прилипали к окнам. Там была ЛЮБОВЬ. Чубара шептала:

- Скока у тебя до свиданки?

- Три месяца...

- Не выдержал, стало быть... Вот она, любовь... Вот оно чо...

И пускала слезу...


Вечером после работы она застаёт в бараке страшную картину. Взлохмаченная, обезумевшая Веня, схватив жалкий хаер Соды могучей пятернёй, бьёт её лицом о спинку железной кровати:

- СУ!.. ЧА!.. РА!.. ПАД!.. ЛА!..

Голова Соды безвольно бьётся, издавая мычащие звуки.

Первый её порыв - броситься на помощь. Но её тормозит Чубара:

- Не лезь. Семейные разборки. Сода забрюхатела от вольнонаёмного в прачечной...

В руке Вени остаётся жирный клок волос, выдранный из головы Соды. Сода кульком валится на пол, обливаясь кровью из сломанного носа. Лицо - сплошная гематома. Веня, тяжело дыша, смотрит какое-то время на волосы в своей руке. Потом с отвращением кидает их на пол. Слоновьей ногой пинает Соду в живот:

- Пошла-а, проблядь...

И валится в изнеможении на кровать. Сода возится, размазывая кровавые сопли по полу, и пытается встать...

На следующий день Веня опять в её слесарке. На столе - бутылка водки из грева. Веня наливает полный стакан и, не морщась, выпивает залпом. Занюхивает рукавом:

- Давай.

Она тоже наливает полстакана. Опрокидывает и включает точильный станок. Держа толстую руку Вени, она прикладывает её к бешено вращающемуся кругу на месте тату. Станок визжит. Веня сидит, закусив губу. По её лбу катятся крупные капли пота. Точильный круг становится красным. Она выключает станок:

- Кажись, хорош.

На месте татухи кровавое месиво. Веня допивает водку из горла...


Её переводят в другую колонию. Снова этап. Снова "столыпин". Она жуёт корку хлеба, глядя через решётку в окно по другую сторону "обезьянника". На столике лежит селёдка. Она начинает её потрошить. С верхней полки свисает баба в наколках:

- Первый раз по этапу?

- Второй.

- Не жри селёдку. На сушняк попадёшь. Потом ссать захочешь. А в дючку только вечером выпустят. Или пузырь лопнет. Или... через купе краснопёрых прогонят... Наминетишься...

Она оставляет селёдку в покое.

Новая колония. Плац. Развод.

Она в кабинете у нового кума, седого майора. Он внимательно изучает её личное дело, пока она стоит навытяжку. Наконец, он закрывает папку:

- ОсУжденная, что ещё умеете, кроме слесарки швейной?

- Чуток побольше, чем вам фантазия подскажет.

Майор закуривает беломорину, щурится от дыма, разглядывая её.

- Ладно. Будет вам задание от партии и народа...

Ночь. Она одна в пустом помещении. За окном опять зима, задувает ветер. Она гнёт из толстой проволоки каркасы для погребальных венков. Из цветной гофрированной бумаги режет листья и сплетает цветы. Украшает атласными лентами.

Камера отъезжает. Всё помещение уставлено венками разных типов и размеров. Сколько их тут? Сто? Двести? И не сосчитать. Она закуривает и оглядывается вокруг себя. Склеп. Кладбище. И она уже почти мертва. Сигарета падает из её рук. Она сползает с табурета на пол, и, поджав ноги к груди, тихо воет, поскуливая...


Промозглое весеннее утро. Он стоит напротив ворот колонии. Мы видим его со спины. Он вжимает голову в плечи, подняв воротник. Курит одну за другой. Медленно-медленно разъезжаются скрипучие ворота. Из узкого раствора появляется она. Стоит. И, наконец, делает первый неуверенный шаг. Идёт на негнущихся ногах к нему. И тыкается в грудь, безвольно свесив руки. Он обнимает, мнёт её, целуя колючую макушку.

Свобода...


* * *


Ясный осенний день, парковая зона. Тишину нарушает птичье щебетание и человек в казённом сизом байковом халате с метлой. Он заметает опавшие листья. Человек, засунув голову в плечи, странновато озирается, шепчет под нос:

- Доктор, а собака с вами? Тревога, доктор, тревога...

Поодаль кучкуются такие же сизые халаты, и каждый - на своей волне.

Милка в приёмном белокафельном покое в смирительной рубахе. В волосах тёткина рука проверяет её на вшивость.

- Ты, девка, не дрейфь. Всё будет хорошо. А сейчас успокойся и ни о чём не думай. Всё будет хорошо.

- Да у меня и так всё хорошо. Развяжите эту боярскую робу, и станет ещё лучше.

- Ты погодь, девка. Рановато пока, уж очень ты буйная.

Милка рычит и кусает воздух.

- Аминазин впори ей по полной, только с кордиамином, чтоб сердце не остановилось.

- Да-а, девка, попала ты. У тебя уже в наличии имеется 7Б, так можно и 1Б в придачу приклеить. Тут проблем не будет, ты по адресу устряпалась.

После укола уже безвольную Милку развязывают и провожают в наблюдательную палату.

Наблюдательная палата, ночь, горит яркий свет. Жирная тётка в белом халате и колпаке дремлет, сидя за столом. Просыпается, поднимается и шмонает по тумбочкам пациентов на предмет конфет и печенья.

Заваривает себе чайку. Милка нагибается с кровати, аккуратно берёт тапок и - прямо в белый халат.

Опять аминазин и кордиамин, но теперь курсом. Только проснулась - тут же шприцы готовы, и опять укол, сон, укол, сон...

Через несколько дней.

Процедурная, там у Милки забирают кровь из каждого пальца и строят инсулиновую кривую на сахар.

Новые испытания дробным инсулином. Колют в предплечье порционно, до тех пор пока не остаётся в организме сахара. Милка падает на пол, изо рта пена. Она бьётся в конвульсиях.

На помощь приходят белые халаты с полным шприцом глюкозы. Колют.

Милка приходит в себя, с трудом поднимается с пола, опираясь на локти:

- Да вы чо тут са-авсем, что ль, прихерели? Когда клятву Гиппократа все проходили, вы проходили мимо?

- Успокойся, девка, всё будет хорошо.

Её переводят в общую палату. Проснулась она от того, что возле двери какая-то тётка в сизом халате раскачивает стул и причитает:

- Дома, Ванюша, дома... Дома, Ванюша, дома...

Милка вышла из палаты в коридор, - а там ещё один сизый халат несёт вахту и скандирует возле окошка выдачи пищи. Наколачивает ложкой по алюминиевой миске:

- Ж-жр-рать хочу! Жрать хочу!

Время обеда в учреждении.

Раздатчица накладывает всем в одну тарелку. Щи, макароны и кисель туда же. Одной сизой не хватило киселя, поднялся хипиш. Кисель скоренько заменили аминазином.

Процедурная. Огромный шприц.

- А это ещё что за канитель?

- Это, девка, персики. Тебе за хорошее поведение, чтоб ещё лучше стало. Всё будет хорошо.

- Лечат тебя тут, а ты будь послушной.

- От чего лечат-то?

- Да бог его знает от чего. Докторам виднее. От дури твоей и лечат.

- Ну и чо вылечат, что ль?

- Ха-а-ха-ха-а...

Укололи в восемь точек - в руки, ягодицы, ляжки и под лопатки.

Температура - в пол-температуры кипения.

Уборщица моет полы:

- Деточка, сейчас надо потерпеть. Масло это персиковое, в нём растворяют сульфазин и подают горячим. А захолонёт, так и вопьётся иголками. Кристаллы там какие-то.

Милка не может лечь ни на бок, ни на спину, ни на живот, везде впиваются колючки. Так промучилась всю ночь.

Она уже отошла от экзекуции и, сидя на койке, рассматривает книги с репродукциями.

Из-за спин слышит голос:

- Что ты там читаешь-то? Дай-ка посмотреть картиночки.

Милка вздрагивает.

- Да ты один хер ничего не поймёшь. Тем более они не цветные.

- А я видала - там мужики голые и бабы тоже.

- Во дура-то, это античные скульптуры.

- А я видала - там мужики и бабы и все-все голые. А ты мне про какие-то культуры аньтищные. Да какие там культуры? Позорище.

Приходит мама проведать. В одной руке букет из петрушки, укропа и салата, а под мышкой книги по искусству.

Мама прижимает дочку к сердцу.

- Врачи сказали, что тебе тут помогут.

- Ну раз сказали, значит, помогут. Они стараются, ни дня без внимания. Им препаратов списанных хватает на все эксперименты. Да что ты знаешь... Помогут... Это я тебя пока ещё узнаю. Ещё чуть-чуть помощи и капюшон ва-аще потеряю.


* * *


Хрущёвка. Пролетарский район.

У неё ломка, она на четвереньках перед комнатой своей мамочки скулит и скребётся в дверь ногтями. Вместо волос колтун, вместо глаз тёмные глазницы. Губы безжизненно бледные, лицо в язвах, покрытых коркой.

Дверь мамы заперта на ключ. Мама тоже скулит по ту сторону двери. А Милка умоляет маму дать денег на последнюю в жизни дозу:

- Ма-а, ну открой. - За дверью молчание. - Ну, ма-а, я доплываю уже. Это в последний раз.

Мама открывает дверь, поднимает дочку с колен и пытается расчесать ей пальцами волосы.

Милка уже в такси, торопится к цыганам за дозой.

- Слышь, ты подожди. Ща назад отвезёшь.

Милка дома пытается уколоться, но у неё не получается. Она просит маму, чтобы та подержала ей вену на ноге. Уже сильно колбасит, по лбу тонкие струйки пота, а руки и ноги все в мурашках и гнойных язвах.

Мама молча перетягивает дочке вену. Это всё, чем она может помочь в эту минуту. У мамы на глазах слёзы, но она отворачивается к окну, чтобы девочка не видела её слёз.

В окне мама ничего не видит, всё как сквозь туман.

Милка ужалилась, но прихода не почувствовала.

- Вот гудозы, ромалы. Дрянь-то больная, фиксажем разбодяженная.

Мама и дочка встречаются друг с другом взглядом. У обеих взгляд потухший и безжизненный. Мама обнимает Милку, а та прижимается к маминой груди и слушает биение маминого сердца.

Фоном - саундтрек с биением сердца.

Милка смотрит в окно и замечает, что там, за окном - жизнь. Светит солнышко и такое высокое голубое небо. Мимо окна торопятся по делам пролетарии. Девушка катит на прогулку ребёнка в коляске. Девушку обгоняют малолетки на велосипедах, сигналя пронзительно звонками.

- Ма-а, а ма-а. Вот она жизнь-то, а всё мимо меня, как в мультике. Раз сказала в последний, значит, в последний. Надо только вилок включить. Пора подвязывать с этой байдой. Не потому, что ласты неохота склеить. Просто настопиздило уже. Вот завтра определюсь под капель и буду дарить тебе много-много цветов. Ты ещё будешь мной гордиться.

Мама молчит и часто моргает, сглатывая слёзы.


* * *


Московская квартира. Телефонный звонок. Милка непривычно настороженно и неторопливо снимает трубку, молчит. У неё задрожали губы. Она медленно сползает на пол, рычит, поскуливает, зажмуривает глаза и нервно трёт лоб. Потом затыкает уши и трясёт головой... Поднимается, подходит к окну и отрешённо произносит:

- Митрюша, мама смертельно больна.

Они едут на машине, в окно лупит осенний дождь. Практически ничего не видно в лобовое стекло.

- Скорее, Мить, ну родненький, ну, пожалуйста, скорее!!! Митрий, ты не паркуйся, мы сейчас, обожди.

Она врывается в мамину тульскую хрущёвку. Видит маму, улыбается, и мама тоже улыбается.

- Мам Шур, а вот и мы. Ну как ты тут?

- Да всё нормально.

- Ах, ну что ж ты брешешь-то? Ну-ка, показывай направление в онкоцентр. Быстро собирайся и поехали.

- Да правда всё нормально. Маленечко прихворнула. С кем не бывает?

- Давай, давай, собирайся и - вперёд. Там Митрий в машине нас заждался.

Картинка меняется.

Кабинет доктора. Доктор осматривает маму и просит её подождать за дверью, что-то быстро пишет, поднимает голову и холодным тоном говорит:

- Это начало конца. У вашей мамы уже асцит.

- Что? Асцит? Что это?

- Это приговор.

- Ну разрежьте вы её! Ну что-нибудь сделайте!

- Не вижу смысла.

- Может, в больницу?

- А для чего нам лишняя смертность? Для статистики? Ей отпущено всего ничего. Это не рак, это саркома.

Перед глазами у Милки всё поплыло. Доктор закружился вместе со столом, и мебель вся в кабинете, и пол тоже закружился.

В мозгу стучало: "Ну и что дальше? Что же дальше? Дальше-то что? Надо ехать к Иванову. К Иванову. Должен хоть он чем-то помочь".

Мама сидит на стуле возле кабинета с видом провинившейся школьницы. Милка выходит из кабинета, нервно улыбается. Мама вопросительно поднимает взгляд.

- Ну вот, мам Шур, доктор на меня очень шумел. Зачем, мол, я тебя к нему привела, твоя хворь не по его части. У доктора претензий к тебе нет. Сейчас мы съездим ещё к одному врачу. К терапевту. И проверимся у него.

Кабинет доктора Иванова. И опять тот же вердикт.

- Саш, ну помоги ты-то хоть. Не должна она знать про свой диагноз. Не должна, слышишь? - Милка треплет долговязого Иванова за плечи. - Ну давай в неврологию положим. Ты же знаешь, по деньгам разберёмся, а сейчас давай мне бумагу, что у неё боли в позвоночнике потому, что осень и остеохондроз обострился.

Милка про себя:

- Непонятно, кому я вру - маме или себе?

Стационар. Милка у невропатолога просит ручку и бумагу. Молча пишет какие-то цифры на листке.

- Я думаю, что вас устроит, если вы назначите маме какие-то капельницы пролонгированного действия. Чтоб не было болей. Ну и так, чтобы температуру меряли, давление, кровь брали. Вы меня понимаете? Мама уйдёт из жизни без болей. - Вдруг Милка как заорёт на врача: - Она, мамочка моя, не будет знать, что уходит! Вы слышите, слышите меня?! - И начинает топотать ногами, вырывает из рук врача бумагу, хватает ручку со стола, ещё что-то и подрисовывает нули на бумаге и опять отдаёт врачу. - Вы уже продумали курс лечения?

- Да, вы правы, именно так.

Милка заходит к маме в палату с Митрием, у него букет цветов. Обнимает маму, как тогда мама её обнимала, отворачивается к окну и по щекам - слёзы.

- Деточка, болит-то как всё!

- Ты бы не хныкала. Осень, ну что ты хочешь-то? Сейчас у всех кости болят. Тебе назначили лечение. Потерпи немного.


Милка и Митрий садятся в машину.

- Мить, надо срочно в Москву. Там у нас клиенты записывались на последнюю коллекцию. Всех обзвонить. Нам денег надо много. Распродаём всё, как можно скорее. Может, скидку хорошую дать?

Они едут в машине.

Московская квартира, события сжато показаны.

Звонки по телефону. Приходят клиенты. Что-то примеряют. Расплачиваются. Милка аккуратно пересчитывает купюры.

- Митрий, почти укладываемся в бюджет. Сегодня-завтра ещё маленько наторгуем и - к мамочке.

Опять дорогая больничная палата, поздняя ночь за окном.

Мама спит и на её лице - ни желаний, ни сожалений. Милка - к доктору в кабинет. Трясёт его за плечо:

- Док, док, пойдём посмотришь. Ей что, совсем худо или, наоборот, хорошо?

Доктор щупает пульс:

- Сознание подавлено. Осталось минут десять-пятнадцать.

Милка хватает расчёску и начинает судорожно причёсывать маме волосы. Хватает кружку с водой и приподнимает маме голову, пытается напоить. Хватает полотенце и мочит его из кружки и протирает лицо маме. Она уже не знает, за что хвататься.

В голове стучит: "Мне не нужно, чтобы ты так... Ты останешься у меня всегда живой. Жди нас на Радужном мосту. Всё дело во времени, а что такое время?"

Как в прошлый раз зажмуривается и трёт лоб. Выскакивает из палаты с чашкой в руках, пытается попить воды, но - ком в горле. Она кидает чашку об пол. Бежит к машине. По щекам - слёзы и дождевые капли. Милка садится в машину и громко включает радио "Европа Плюс". Там какие-то песенки, и она без сил отключается. Очнувшись от звука включённого мотора, слышит голос Митрия:

- Всё...


* * *


Трикотажное ателье советских времён. В помещении расставлены стулья в два ряда, узкий подиум, покрытый лавсановым цветастым ковролином, на заднике - шторы "Маркиза". Под бравурную музыку на подиуме появляются две фигуры. Молодая высокая девушка с вытравленными добела волосами, собранными старательно в начёс "вшивый домик". Веки подчёркнуты чёрными внушительными стрелками. С девушкой выходит девочка. Обе фигуры одеты одинаково, на них красные спортивные костюмы с белыми вставками и сильно зауженными книзу брюками.

В импровизированном зале раздаются аплодисменты. Девочка щурится от яркого света софитов, бодрящей музыки и красивой одежды. Девочка ощущает себя на празднике и понимает, что подиум - это её судьба.

И вот она, уже взрослая, дефилирует по подиуму в настоящем доме моделей среди профессиональных манекенщиц. И опять аплодисменты и софиты, и музыка, и умопотрясающие наряды, и снова праздник.

Сегодняшние дни. Главный подиум России. Огромный зал. В зале много знаменитостей. Она представляет на суд зрителя уже свою собственную коллекцию. Это Неделя высокой моды в Москве. Последние минуты приготовления на бэкстейдж. Суета, все друг на друга наталкиваются. Кто-то потерял свою пару обуви. Последние штрихи к макияжу.

- Софья, торопись, ещё ногти надо... а времени в обрез!!! Да что ж это такое?! Ты, кукла, почему ещё не одета?! Ты тут что - по отдыху?!

- У меня колготки порвались...

Она орёт:

- Митрий, ну ты-то чо жалом водишь? Быстро нашёл запасные и помогай, помогай этой курице одеться. Только аккуратнее.

- Марин, ну куда ты смотришь? Ты видишь, у этой кукушки причёска набок съехала... Уф-ф...

- Софка, контрольная проверка макияжа!!!

- Митрий, открывай шампанское, чтоб у девок блестели глазки на подиуме!

- Ну, с богом!

Пошла коллекция, потом она выходит на бисовку. Море цветов. Она их раздаривает манекенщицам.

Аэропорт.

Объявляют рейс на Париж. Милка и Митрий с чемоданами проходят контроль.

- Что везём?

- Коллекцию для показа.

- Ну вот и показывайте.

Она чертыхается, но подчиняется.

- Вот вам ножницы и отрезайте все шильдики от своей коллекции.

- Что твои вчера в футбол продули или жена не дала?

- Дала, но соседу, - смеётся в пышные усы таможенник. - Ладно, чёрт с вами, проходите.

Салон самолёта. Она около окошка что-то рисует в папке.

Самолёт попадает в турбулентность, и вдруг она как заорёт:

- А-а! Это же новая тема!!! Митрий, глянь скорее, от турбулентности карандашная линия пошла в сторону. Это же новоё решение для пластики трикотажа! Я назову его "дискомфорт".

Бэкстейдж в Париже. Модели разговаривают на французском. Тут обстановка - полный бардак. На столиках - дорожки с коксом. Кто-то в одном башмаке, без бюстгальтера, согнувшись над столиком, вдувает кокс. Кто-то танцует. Кто-то обжимается с визажистом.

Начался показ. Всё прошло удачно - софиты, аплодисменты, цветы.

В аэропорту объявляют посадку на Дюссельдорф, и опять - подиум, показ, цветы.

Всё действие происходит стремительно. Будто она перелистывает модный журнал.

Милан, Копенгаген.

Публикации в прессе и глянцевых журналах. Слава, успех, тусовки с фуршетами. Вокруг много известных персонажей - геи, лесбиянки с карманными собачками, редакторы гламурных изданий, актёры, писатели, музыканты. Она в гуще событий.

Каждый день консьерж вручает ей пачки писем с приглашениями - то на открытие мероприятий, то на презентации.

Утро в московской квартире. Она проснулась. Он, как обычно, подал ей кофе в постель и подносик с очередными пригласительными конвертами. Она не торопясь отхлёбывает кофе, маленькими глотками, наслаждаясь ароматом. Допивает кофе и смотрит на дно чашечки, поворачивая её то вправо, то влево.

- Спасибо, кофе был превосходный. - Отодвигает чашку и подносик с почтой.

- А что с почтой там на сегодня?

Она отвечает бескомпромиссно холодным тоном себе под нос:

- Насрать. Всё к ебеням. Достало катиться, как Колобок по накатанной. Охота всё с ног на голову, и всё по-другому, с нового листа.

Митрий, не втыкаясь особо в ситуацию:

- Если насрать, то так тому и быть. - Он понимает, что ситуация уже вышла из под контроля. - Ну и как? Куда и когда?

Она на секунду закрывает глаза:

- Да куда-куда... Прям в Поднебесную и не откладывая.

Она уже на новой волне. Быстро принимает душ, очень громко и делано, как бы себе вопреки, хохочет.

Аэропорт. Объявляют посадку на рейс Москва - Шанхай. Они без багажа, налегке летят в никуда.

- Ну и что ты там - без своих любимых нарядов, без своих наработок, без коллекций и без успеха?

- Я свободна, я улетаю из прошлой жизни. Там я уже жила. Дальше - нет драйва.

Поднебесная... Мегаполис из стекла и бетона. Солнце и пальмы отражаются в стёклах небоскрёбов. Многоярусные автодорожные развязки, все в экзотических насаждениях. Низкорослый, худощавый и очень многочисленный брат меньший колесит на велосипедах и мотоциклах, преграждая путь дорогим авто. Торговцы экзотическими фруктами с корзинами наперевес. Нельзя не заметить, как многие мужчины и женщины передвигаются по улицам задом наперёд, похлопывая в ладоши, то перед собой, то со спины.

Все первые этажи застроек приспособлены под лавчонки разного характера. Отовсюду пахнет пряностями и дымком, т. к. на каждом шагу - харчевни, и китайский брат рубает палочками из пластиковых контейнеров рис с сурепкой.

Спальная комната.

Раннее утро разбудило звуками горнов, барабанов и хриплой аудиозаписи с душераздирающими воплями под надрывно-щемящую музыку.

Она просыпается и первое, что перед её глазами, - это панорамные окна с видом на Жемчужную реку. На другом берегу реки - сказочный по красоте мегаостров.

Новый день жизни в экзотической стране. Город живёт своей жизнью. Милка и Митрий, восторженные, с фотоаппаратами, запечатляют интересные моменты из жизни в Поднебесной.

Щелчки объектива, и тут надо показать фотки. Они или сыплются из фотика, или просто раскиданы по полу, где они расположились. В центре - бутылка белого вина и огромное блюдо с экзотическими фруктами. Она и он в китайских пижамах. Их переполняют новые ощущения, они счастливы.


* * *


Из Гонконга по Южно-Китайскому морю плывёт пассажирский кораблик.

Публика на кораблике необычная. Азиатов почти нет. Кораблик напоминает ковчег. На нём собрались люди, животные, дети, птицы. Люди - представители всех рас. Причём каждый представитель - это яркий и неповторимый персонаж.

Пузатый дядька в низко надетых цветастых шортах, с обнажённым и нещадно зататуированным торсом. Вместо волос - ярко-зелёный ирокез. Дядьке лет шестьдесят, а в глазах - бесенята.

Пара влюблённых. Им лет по пятьдесят или чуть за. Оба в прикиде хиппи. Он худощавый, с очень длинными волосами, в трёпаных джинсах, которые, похоже, носил с молодости. На шее повис очень тяжёлый амулет. Она тоже с длинными седыми волосами, в широкополой шляпе, джинсовой мини-юбке, через плечо - котомка, а в руках переноска для кошек. В переноске путешествует какой-то зверь.

Дама в яркой бандане и браслетах по локоть, в очень коротких шортах, со старческими ногами и необутая. У дамы много железок на ушах и лице. Под мышкой она крепко держит жирного мопса. Два парня помоложе, все с ног до головы завальцованные в пирсинг и другой металлический кошмар, бритые налысо, с татушками на черепушках, фоткают с кораблика виды Гонконга.

По палубе носятся многочисленные дети, а огромный лабрадор тащит за собой бабушку божий одуванчик. У бабушки на голове негустые ярко-розовые волосы. Тело прикрыто ярким топом и бикини. На дряблой шее - огромного размера янтарные бусы.

Кораблик из Гонконга катается до острова Ламма. Этот остров свободы и защиты прав человека и животных - рыбацкая бухта. На остров собирается со всего мира творческая интеллигенция с детьми и животными - поэты, писатели, музыканты, а также хиппи, фрики, панки и другие свободные от общепризнанных устоев люди.

В ряд выстроились многочисленные пабы и кафешки. Народ беспечно проводит время.

Это её любимое место под солнцем. Они беззаботны и счастливы.

Вечером, сидя в кафе, Милка внимательно рассматривает удивительную публику, и вдруг её взгляд замирает. Она привстаёт и присматривается ещё внимательнее.

- Митрий... М-м-митрий, глянь вон туда...

- Да куда туда-то?

- Куда ты пялишься, а? Вот же, вот!..

Чуть поодаль от их столика сидел заросший волосами худощавый пожилой человек, одетый в какую-то робу. С закрытыми глазами, углубившись в себя, он рассказывал о чём-то глубоком. Среди слушательниц - та тётка с кораблика, в бандане и с жирным мопсом, и ещё парочка престарелых хиппушек.

- Митрий, ведь это он двадцать пять лет тому назад в той коммуналке на сходняке, сидя в позе лотоса, так же самозабвенно рассказывал о чём-то молодым подорванным тёлкам.

- Не может такого быть. Ты опять что-то себе напридумывала. Хотя похож. Ты подойди к нему.

- Нет, Митрий, не люблю я в прошлое... Пойдём отсюда.

Митрий не успел опомниться, как она его уже тянула за руку. Так же стремительно, как по бульвару двадцать пять лет назад в день их знакомства. Картинка меняется - та и эта. Тут можно трек.

- Зачем так от себя бежать?

Она шагала молча...

Окно их номера в отеле. Она смотрит через окно, как внизу тусят хиппи из её молодости. Они стали старше, но не изменили себе.

Картинка тусовки в молодости сменяется сегодняшней.

Перед глазами у неё пробегает вся жизнь. Вдруг поднялся сильный ветер и распахнул окно. Она встала на подоконник, запрокинула голову:

- Митрий, ты со мной? Полетели...

Световые пятна и трек.

Непонятно, улетели они или нет...