# Из неопубликованного

Екатерина Васильевна Добролюбова

ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО


* * *


Я понимаю эти расстоянья,


я принимаю это расставанье,


но все же оправдать их не могу.


Стираю дни, начерченные вчерне,


стираю ревность от тоски вечерней,


но все же оправдать их не могу.


А сердца жалкий бьющийся комочек


так мне помочь старается, так хочет


не захлебнуться кровью на бегу...


Но оправдать и сердце не могу.


* * *


Весна — дыханье чистое,


румяная заря —


рождается, что истина, —


от солнца февраля.


Ожидание


Какой тоской наполнен день,


где так нелепы очертанья


каких-то встреч, каких-то дел


и суеты бесперестанной.


А вечер — напряженно тих.


В нем каждый шорох на учете.


И только звук шагов твоих —


на тонкой, на высокой ноте.


* * *


Весна — и в городе весна.


Здесь птицы тоже деловиты,


а их дразнящие сюиты


лишают сна.


Осатаневшие коты


всю ночь терзают воздух зыбкий.


И даже раньше, чем цветы, —


цветут глаза, цветут улыбки.


* * *


Какая трудная тропа


любви неразделенной.


Глупа судьба моя, скупа


поночно и поденно.


И надо бы давно свернуть,


на большаке — прохлада...


Но выбирало сердце путь,


а сердцу — верить надо.


* * *


Янтарь луны мне выплеснуло небо


из набежавших, словно волны, туч.


И мир давно таким прекрасным не был,


когда его пронзил зеленый луч.


И тишиною полночь зазвучала,


и стала сердцу песня дорога,


и моего родимого причала


вдруг четко очертила берега.


* * *


Жизнь моя — счастливая случайность,


и исход от этого всему:


и счастливых дней необычайность,


и печали сердцу моему.


Только живо в песне неизменной


теплое дыхание берез.


На земле, единственно нетленной,


все случайно — стало быть, всерьез.


Осеннее


Кленовые листья —


гусиные лапы.


Прощально и мглисто


дымятся закаты.


Грибное веселье


в задумчивых чащах,


и воздух, что зелье, —


густой и пьянящий.


И дождик повеет


на клинья дорог...


Ступаешь, не веря,


в тепло, на порог.


И день, угасая,


рождается снова.


И плодом созревшим


качается слово.


* * *


Скатный жемчуг — не слова —


слушала, внимала.


Что мне беды, что молва,


катящие валом?


Тот, кто любит не таясь,


сердца не жалеет...


На другой тугая вязь


жемчугов белеет.


* * *


Я легко ухожу. Сторонится плеча


ветер лета, печален и нежен.


Я легко ухожу к одиноким ночам,


словно ты в моем сердце и не жил.


Угасает огонь красных листьев в саду.


Ах, юдоль — непутевая осень! —


метит стрелами смерти, что ангел в бреду,


уходящую летнюю просинь.


Мишень


Из колючей серой шерсти,


из глазастых горных шершней


намотался снов клубок,


укатился в уголок.


И грешна душа, тесна


без сна:


заполошной мышкой в тире —


до будильника в четыре.


* * *


Коля! Сокол! Сколоколь


в неба синий колокол!


Скину плащ и брошу зонт


за далекий горизонт.


Надоело — в суете,


захотелось — в ясноте:


солнце медом на лице —


по зеленой улице!..


Был же ты красив и строен,


как заезжий кипарис...


Что-то дети ходят строем.


Потому и мир устроен


из актеров и актрис.


* * *


Сегодня ощущение потери —


прямое избавление от бед.


Наш терпеливый коммунальный терем


два чайника поставил на обед.


Я ставлю третий.


В телетайпе двери


наметился какой-то разнобой.


К шабрам, ко мне все — люди, птицы, звери —


с печалями, заботами, злобой.


И вечер близок.


Мирным камертоном


плеснется ветер в форточке сквозной.


И кто-то осмугленным баритоном


мотив затянет песни привозной.


Она плеснет забытое начало


на уголек, мерцающий едва...


Я вас любила. Музыка молчала.


Пойду... поставлю чайник. Или два.


* * *


Памяти мамы


Сквозь драгоценность лунных окон —


окатный свет.


Совиной ночи лупоокой


печальней нет.


Мир заворожен и захвачен,


он чист, как стыд.


Щемящим холодом собачьим


знобит кусты.


Какой становишься несмелой —


бездонен страх:


жизнь, нарисованную мелом,


сожмешь во прах.


Уход не будет обезболен.


Во все вины —


афишей драной на заборе:


«Не прощены!»


Апрель


Мгновение мерцающей звезды.


Свист свиристелей нежно-разноперых.


На мокнущем асфальте росчерк «скорой»,


спешащей жизнь избавить от узды


сомнений, неоправданных тревог


и всех на свете сумрачных дорог.


Вот и живи прекрасным...


В круговерти —


повсюду оправданье ранней смерти.


И даже в твердокаменных сердцах


среди плевел посеял зерна страх.


Вот и зимы несносный монолит


заплакал средь христосовых молитв.


* * *


Не все, но многое


поднадоело.


Как тот Адам —


чихал на Еву,


когда первооткрытие прошло, —


так я средь вас.


Соря делами, —


не с вами, милые, не с вами.


Кося глазами скорой лани


на гибкой серной спички пламя,


о том, что сожжено годами, —


пошло, что пошло! — помолчу,


как тот Адам...


Зажечь свечу?


Недолго ей гореть осталось,


но много мусора мести.


И есть кого рукой усталой


на повторенье покрестить.


* * *


О, девочка! о, флейта! о, душа!


Вишневый сад под топором дрожит.


Скуластый месяц тешит кукушат,


воспитанных на материнской лжи.


Немыслимая литургия звезд


перед рассветом, пряным и немым.


На тысячи рассеянностей верст —


лишь тишина. Но тишина — не мы.


У нас все так же громогласен спор,


как обуздать привязанных за нить.


Но дерево само растит топор —


зачем же в этом дерево винить?


Прекрасно жить, конечно. Не дыша.


О, девочка! о, флейта! о, душа!