# Анти-Пайпс, или Отказ от покаяния

Андрей Владимирович Добрынин

Анти-Пайпс, или Отказ от покаяния


Введение


В мае 2018 года все историки мира с печалью узнали о том, что на 95-м году жизни скончался известный американский ученый, специалист по России Ричард Пайпс. В США он считался настолько хорошим русоведом, что служил ведущим экспертом в русоведческих экспертных группах при президенте Форде и при президенте Рейгане. Работал он в самом знаменитом университете США - Гарвардском, был там профессором и возглавлял специальный Гарвардский центр по изучению России. Пайпс имел собственную научную школу, некоторые его ученики стали, в свою очередь, известными историками. Будучи переведены на русский язык, его книги и его точка зрения на русскую историю (прежде всего на русскую революцию) снискали себе немало известных сторонников, в числе которых, в частности, Ю.Н. Афанасьев (историк), В.А. Ачкасов (политолог), Е.М. Альбац (журналист), А.Б. Зубов (религиовед), В.К. Кантор (философ), Ю.С. Пивоваров (политолог) и, вероятно, многие другие (я назвал лишь те фамилии, что приводятся в статье "Википедии"). Впрочем, дело не столько в наличии известных сторонников, сколько в том шуме, которым сопровождался выход трудов Р. Пайпса в Москве в 1994 году (двухтомника "Русская революция" и призванной служить его теоретической основой книги "Россия при старом режиме"). Общий смысл информационного шума вокруг указанного события сводился к тому, что наконец, мол, мы получаем обобщающее исследование, призванное исчерпывающим образом осветить столь многогранную и вызывающую столько споров эпоху русской истории. И многим книги Р. Пайпса действительно понравились и побудили их к дальнейшей деятельности, тем более что послужной список, регалии и титулы западного автора производили на туземную публику глубокое впечатление.

И все же нашлись непочтительные люди, которые, как часто бывает, в значительной мере испортили хорошее дело, то есть триумфальное шествие пайпсианства по русским просторам. Эти люди заявили, во-первых, что успехам Пайпса в Америке цена невелика, ибо США всегда, а особенно в те времена, когда Пайпс начинал свою научную карьеру (т.е. во времена маккартизма), были страной совершенно щедринского единомыслия. В частности, русоведение там почти всегда приобретало форму лютого русоедства: такой тренд в изучении России и русской истории приветствовался и всячески поощрялся, тогда как авторы объективных исследований и к широкой публике не выходили, и в научном сообществе становились маргиналами. Таким образом, Пайпс, по мнению непочтительных людей, преуспел благодаря своему умению держать нос по ветру и откликаться на запросы властей, а отнюдь не в соответствии со своими научными способностями.

Во-вторых, непочтительных людей совершенно не впечатлила деятельность Пайпса в качестве советника двух президентов США, а также директора ЦРУ (который потом сам стал президентом). Непочтительные люди указали на то, что ни Форд, ни Рейган, ни Буш (директор ЦРУ) никогда не блистали интеллектом, а стало быть, и Пайпс вряд ли оным блистал, ибо советников выбирают "по себе".

В-третьих, политическая система США устроена так, что у власти там постоянно находится всего одна партия, для виду разделенная надвое. Две части этой единой мега-партии постоянно ведут между собой яростную полемику, но лишь по незначительным поводам, а в серьезных вопросах они сохраняют благодетельное единство, гарантирующее стране стабильность. "Серьезными вопросами" (то есть такими, которые объединяют американский политикум) являются исключительно вопросы благополучия американского крупного капитала, и дело пролоббированных президентов - стабильно обеспечивать это благополучие. Ну а современный крупный капитал устроен так, что для процветания ему требуется достаточный уровень политической напряженности в мире. Как показал (точнее, напомнил) ученый-экономист Дж. М. Кейнс, сама по себе национальная рыночная экономика развиваться в наше время уже не может - ей требуются вливания средств из государственного бюджета. Производство начинает развиваться на том предприятии, которое получило субсидию, растущее предприятие предъявляет платежеспособный спрос на продукцию смежных предприятий, те, в свою очередь, - на продукцию своих смежников, и таким образом эффект роста от одного удачно сделанного вложения распространяется чуть ли не на всю экономику, подобно кругам по воде (эффект мультипликатора). А что может стать лучшим мультипликатором, чем дорогая, высокотехнологичная, наукоемкая военная продукция? Вот поэтому, а вовсе не со зла и поддерживает крупный капитал должный градус напряженности в политике. Тут, конечно, возникает проблема избрания наилучшего врага. Однако при наличии стран с антикапиталистической идеологией она решается без всяких затруднений. Поэтому те президенты, у которых состоял в советниках Пайпс, просто не могли вести никакую другую политику, кроме политики конфронтации с СССР. Следовательно, советы и книги Пайпса получали одобрение не из-за их достоинств, а просто потому, что никакие другие советы и книги не могли получить одобрения в американской политической реальности. Иначе говоря, Пайпс лишь самым банальным образом выполнял идеологический заказ, объяснял и оправдывал то, что делалось бы и без него. Стало быть, по мнению непочтительных людей, главным достоинством Пайпса опять-таки оказывается умение оказываться в нужное время в нужном месте, а вовсе не научная прозорливость и не интеллект.

В-четвертых, непочтительные люди не преминули отметить тот факт, что среди именитых поклонников Пайпса в России почему-то на удивление мало историков - разве что покойный Ю.Н. Афанасьев, да и тот запомнился больше своими призывами к уничтожению России, чем своими историческими трудами. Что же касается журналистов, политологов, философов, религиоведов и т.д., то аплодировать каким-то высказываниям Пайпса они, конечно, вправе, однако, не будучи историками, они не могут в полной мере оценить историческую обоснованность этих высказываний.

В-пятых, непочтительные люди не увидели в книгах Пайпса такой отнюдь не лишней для ученого вещи, как культура научного исследования. В самом деле, Пайпс в преамбуле к своему исследованию русской революции с гордостью пишет о том, что он, мол, критически относится к русской истории, в том числе и к тем ее явлениям, что имели место задолго до революции. Иными словами, Пайпс выступает в качестве судии русской истории, хотя его (и его западных коллег) на эту должность русские вроде бы не звали. Кажется, именно благодаря Пайпсу понятие "критика" приобрело не свойственное ему ранее значение. Если раньше под критикой понимали указание на недостатки в целях их устранения, то Пайпс стал называть критикой истолкование явлений исключительно в дурном свете. Такая критика - дело очень нетрудное, ибо не существует однозначно, стопроцентно позитивных исторических и общественных явлений. Пайпс сравнивает себя с русскими западниками, которые, мол, тоже весьма критически относились и к прошлому, и к настоящему своей страны. Однако это сравнение хромает на обе ноги, потому что критика западников (как и их оппонентов - славянофилов) была критикой в прежнем, общепринятом смысле, а вовсе не стремилась представить русскую историю в виде сплошной цепи глупостей, неудач, жестокостей и нелепостей, как это делает Пайпс. Критикой русских не удивишь, говорили непочтительные люди, ведь наше национальное самоедство вошло в поговорку, однако вопрос, как всегда, в мере. Критика Пайпса выхолащивает сам предмет исследования, ибо превращает его еще до всякого настоящего исследования в один сплошной абсурд. Но однозначно абсурдных социальных явлений тоже не бывает, поэтому для их успешной абсурдизации не обойтись без натяжек, домыслов, передергивания и прямой лжи, и наш прославленный автор волей-неволей использует весь этот не слишком почетный инструментарий. Вот лишь пара примеров. Известно, что наши выдающиеся мыслители В.Г. Белинский и А.И. Герцен тяготели к социализму (не будет большой погрешностью даже написать "являлись социалистами"). Таков был итог их долгих идейных исканий. В противность этой довольно известной вещи Пайпс сообщает нам следующее: "На Белинского, к примеру, под конец жизни вдруг снизошло озарение, что России нужен не социализм, а буржуазия, а Герцен, бывший всю жизнь красноречивым проповедником кардинальных перемен, в одном из последних своих сочинений ("Письма к старому товарищу") выступил с отрицанием революции"(1). Но если бы Белинский и Герцен на склоне своих дней и впрямь высказывались так, как утверждает Пайпс, то они тем самым признали бы собственное духовное банкротство, а все их духовные искания превратились бы в абсурд, в массу слов без всякого значения. И действительно, Пайпс передергивает в наивном расчете на то, что его не будут проверять, - передергивает настолько грубо, что точнее было бы написать "лжет". В письме Боткину от 2 - 6 декабря 1847 г., которое имеет в виду Пайпс, Белинский признает историческую необходимость буржуазии (эко диво - эту необходимость и Ленин признавал), но вместе с тем пишет: "...Я сказал, что не годится государству быть в руках капиталистов, а теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов. Это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значат только возвышение или упадок фондов - далее этого они ничего не видят. Торгаш есть существо, по натуре своей пошлое, дрянное, низкое и презренное, ибо он служит Плутусу, а этот бог ревнивее всех других богов и больше их имеет право сказать: кто не за меня, тот против меня. Он требует себе человека всего, без раздела, и тогда щедро награждает его; приверженцев же неполных он бросает в банкрутство, а потом в тюрьму, а наконец в нищету. Торгаш - существо, цель жизни которого - нажива, поставить пределы этой наживе невозможно. Она, что морская вода: не удовлетворяет жажды, а только сильнее раздражает ее. Торгаш не может иметь интересов, не относящихся к его карману. Для него деньги не средство, а цель, и люди - тоже цель; у него нет к ним любви и сострадания, он свирепее зверя, неумолимее смерти, он пользуется всеми средствами, детей заставляет гибнуть в работе на себя, прижимает пролетария страхом голодной смерти (то есть сечет его голодом, по выражению одного русского помещика, с которым я встретился в путешествии), снимает за долг рубище с нищего, пользуется развратом, служит ему и богатеет от бедняков" (2). Прошу прощения за длинную цитату, но уж больно актуально всё звучит. И это не единственное в данном письме высказывание о буржуазии в подобном духе. Вот такое озарение на предмет нужности буржуазии снизошло к Белинскому. Насчет отрицания социализма в письме, разумеется, нет ни слова. Что касается Герцена, то Пайпс забыл сообщить читателю о том, что работа "К старому товарищу" (а не "Письма к старому товарищу") обращена к Бакунину, который выступал за немедленное революционное насилие. Герцен же напоминал: "Ни одна основа из тех, которые должны рухнуть и пересоздаться, не настолько почата и расшатана, чтоб ее достаточно было вырвать силой..." (3). То есть против разрушения и пересоздания старого мира Герцен вовсе не протестует - он только говорит о том, что для этого требуются необходимые условия, и эти условия надо готовить. Вот что честный советник американских президентов называет "отрицанием революции", хотя у Герцена речь идет лишь об отрицании анархического авантюризма. Вообще Пайпс совершенно зря набивается в друзья к нашим западникам (в том числе к Белинскому и Герцену). Они были готовы позаимствовать у Запада некоторые демократические и правовые установления (причем зачастую видя их в излишне розовом свете), но не собирались принимать Запад как таковой - с его буржуазным экономическим базисом, приносящим огромные страдания трудовому народу. Иначе говоря, русские западники вовсе не были либералами, ибо для либералов краеугольным камнем их мировоззрения являются именно капитализм, капиталистический рынок, эксплуатация труда. Все эти прелести либерализма русским западникам остались чужды. В той же работе "К старому товарищу" Герцен писал: "Ясно видим мы, что дальше дела не могут идти так, как шли, что конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, как некогда пришел конец царству феодальному и аристократическому. Как перед 1789 обмиранье мира средневекового началось с сознания несправедливого соподчинения среднего сословия, так и теперь переворот экономический начался сознанием общественной неправды относительно работников. Как тогда упрямство и вырождение дворянства помогли собственной гибели, так и теперь упрямая и выродившаяся буржуазия тянет сама себя в могилу" (4). И это - отрицание революции? Приемы либерального обществоведения порой просто поражают.

Однако даже при таком вольном обращении с наследием наших мыслителей побрататься с русским западничеством Пайпсу вряд ли удастся. Русские мыслители, независимо от их идейного лагеря, вообще всегда смотрели на Запад без особого почтения (крикливые птенцы нынешних западных фондов не в счет, ибо они кричат не то, что думают, а то, что положено). Вот что писал, например, о западной либеральной демократии известный писатель князь В.Ф. Одоевский, не западник и не славянофил, современник Белинского и Герцена: "Например, хоть в представительных государствах... только и речи, что о воле народа, о всеобщем желании; но все знают, что это желание только нескольких спекуляторов; говорят: общее благо - все знают, что дело идет о выгоде нескольких купцов или, если угодно, акционерских и других компаний. Куда бежит эта толпа народа? - выбирать себе законодателей - кого-то выберут? успокойтесь, это все знают - того, за кого больше заплачено" (5). Князь не в восторге и от основы либерализма и либеральной демократии - от капиталистической промышленности. Он прекрасно знает о тех жертвах, которые народам приходилось приносить во имя ее роста: "...Нищета гораздо сильнее в странах мануфактурных, нежели где-либо, ибо малейшее политическое обстоятельство, малейший застой в сбыте повергает тысячи людей в нищету и приводит их к преступлениям. Современная промышленность действительно производит чудеса: на фабриках, как вам известно, употребляют большое число детей ниже одиннадцатилетнего возраста, даже до шести лет, по самой простой причине, потому что им платить дешевле; как фабричную машину невыгодно останавливать на ночь, ибо время - капитал, то на фабриках работают днем и ночью; каждая партия одиннадцать часов в сутки; к концу работы бедные дети до того утомляются, что не могут держаться на ногах, падают от усталости и засыпают так, что их можно разбудить только бичом..." (6). Как видим, князю Одоевскому даже не потребовалось эмигрировать, как Герцену, для того чтобы полностью отвергнуть западный социальный опыт. Вот что он еще в 30-е гг. XIX века писал о свободном рынке и конкуренции - вещах, столь любимых первым премьер-министром новой России Е.Т. Гайдаром: "Я не вижу нужды в этом так называемом соревновании... как? Люди алчные к выгоде стараются всеми силами потопить один другого, чтобы сбыть свое изделье, и для того жертвуют всеми человеческими чувствами, счастием, нравственностью, здоровьем целых поколений, - и потому только, что Адаму Смиту вздумалось назвать эту проделку соревнованием, свободою промышленности - люди не смеют и прикоснуться к этой святыне? О, ложь, бесстыдная, позорная!" (7). Зато у славянофилов А.И. Кошелева и А.С. Хомякова (склонявшихся к общинному варианту социализма) Пайпс нашел хвалебные слова в адрес Англии (8) и на этом основании объявил их англофилами, а мировоззрение славянофилов - заимствованным у движения "Молодая Англия" (при этом, по словам Пайпса, об Англии славянофилы ничего толком не знали, и вообще в его изображении они выглядят сущими дурачками) (9). Что ж, люди масштаба Пайпса, может быть, и книжки пишут только затем, чтобы унижать людей масштаба Хомякова. Однако если Кошелев (с огромным, надо сказать, уважением) писал только об английской технике, то Хомяков, несмотря на свою славянскую неотесанность, сумел увидеть в жизни Европы, и Англии в том числе, весьма тревожную тенденцию - социальную борьбу, "дошедшую уже до крайности, до окончательного расслабления народной жизни и до безграничного преобладания эгоистической и рассудочной личности..." (10). Особенно возмущала Хомякова пропасть между образованием имущих и неимущих классов, в том числе в Англии: "Язва духовного пролетарства ужаснее язвы пролетарства вещественного"(11). Об английской капиталистической системе предпринимательства Хомяков писал и вовсе крамольные вещи: "...Конкуренция, безземелие большинства и антагонизм капитала и труда доводят в ней по необходимости язву пролетарства до бесчеловечной и непременно разрушительной крайности. В ней страшные страдания и революция впереди" (12). И.В. Киреевский замечал (применительно прежде всего к Англии): "Нет сомнения, что изобретение паровых машин есть следствие европейского просвещения, что оно благодетельно для рода человеческого вообще и для будущих успехов промышленности. Но настоящее состояние промышленности европейской, которое также есть следствие предыдущего, противуречит успехам сего изобретения. Миллионы людей должны искать новых средств к пропитанию..." (13). Выходит, что и насчет англомании славянофилов Пайпс опять передернул: никакой англоманией Хомяков и прочие не страдали. Видя полезные английские институции, видя развитие техники, они в то же время видели и такие проблемы Англии, которые сразу излечивали русского наблюдателя от бездумной англомании.

Кое-что славянофилы писали, кстати, и о пригревших Пайпса Соединенных Штатах Америки. Приведу эту цитату из И.В. Киреевского с двойной целью: во-первых, для того, чтобы последователи Пайпса не изображали больше русских мыслителей поклонниками сомнительных западных "ценностей" (как же опостылело это горбачевское словечко), и, во-вторых, для того, чтобы пайпсианцы потихоньку отвыкали смотреть на нас сверху вниз - мы и сами умеем принимать такие позы. Итак: "Казалось, какая блестящая судьба предстояла Соединенным Штатам Америки, построенным на таком разумном основании, после такого великого начала! И что же вышло? Развились одни внешние формы общества и, лишенные внутреннего источника жизни, под наружною механикой задавили человека. Литература Соединенных Штатов, по отчетам самых беспристрастных судей, служит ясным выражением этого состояния [Купер, Вашингтон Ирвинг и другие отражения словесности английской не могут служить для характеристики собственно американской. - И.К.]. Огромная фабрика бездарных стихов, без малейшей тени поэзии; казенные эпитеты, ничего не выражающие и, несмотря на то, постоянно повторяемые; совершенное бесчувствие ко всему художественному; явное презрение всякого мышления, не ведущего к материальным выгодам; мелочные личности без общих основ; пухлые фразы с самым узким смыслом, осквернение святых слов человеколюбия, отечества, общественного блага, народности до того, что употребление их сделалось даже не ханжество, но простой общепонятный штемпель корыстных расчетов; наружное уважение к внешней стороне законов при самом наглом их нарушении; дух сообщничества из личных выгод при некраснеющей неверности соединившихся лиц, при явном неуважении всех нравственных начал - так что в основании всех этих умственных движений, очевидно, лежит самая мелкая жизнь, отрезанная от всего, что поднимает сердце над личною корыстию, утонувшая в деятельности эгоизма и признающая своею высшею целью материальный комфорт со всеми его служебными силами. Нет! Если уже суждено будет русскому за какие-нибудь нераскаянные грехи променять свое великое будущее на одностороннюю жизнь Запада, то лучше хотел бы я замечтаться с отвлеченным немцем в его хитросложных теориях; лучше залениться до смерти под теплым небом в художественной атмосфере Италии; лучше закружиться с французом в его порывистых, минутных стремлениях; лучше закаменеть с англичанином в его упрямых, безотчетных привычках, чем задохнуться в этой прозе фабричных отношений, в этом механизме корыстного беспокойства"(14). Понятно, что в этом отрывке Киреевский плавно переходит с американской литературы на американский социум в целом, и этот социум ему не нравится именно потому, что он самый беспросветно буржуазный, самый безнадежно либеральный из всех прочих западных обществ.

Таким образом, говорили непочтительные люди, выдумки Пайпса насчет какого-то разочарования русских социалистов в своих воззрениях и их перехода на либеральные позиции вызывают только смех. Русская мысль (не обязательно социалистическая) смотрела на западный прогресс с уважением, но в то же время и с изрядной долей отвращения, прекрасно понимая, какой чудовищной ценой куплен этот прогресс. А теперь русская мысль к тому же с удивлением видит, как возросший на крови западный капитализм в лице Пайпса и других подобных обществоведов, взгромоздившись на некое этическое возвышение, пытается судить Россию, сам в то же время не проявляя ни малейшей склонности к покаянию. Тот же Пайпс, к примеру, взахлеб критикуя Россию в своих писаниях, делает это таким образом, словно историческая Россия - одна на целом свете, словно она имеет только специфику (причем крайне дурную) и на приличные западные страны не похожа совершенно ничем. Как доказывается такая непохожесть? Да никак: исторический опыт Запада просто не рассматривается, вот и выходит, что Россия одна такая, беспросветно греховная. Оно и понятно: будь кругозор Пайпса пошире, вспомни Пайпс кое-какие эпизоды из истории других стран - и не исключено, что в роли этического арбитра вдруг оказалась бы Россия, несмотря на все свои реальные и выдуманные грехи.

В-шестых, предвидя возможные упреки, Пайпс предупреждает, что его критика разозлит читателей, потому что критика со стороны иностранца воспринимается, мол, особенно болезненно. На это непочтительные люди ответили, что критика критике рознь. Когда весь исторический путь данной страны описывается иностранцем (или иностранцами) как невиданная более нигде в Европе, а то и в мире, непрерывная цепь нелепостей и жестокостей, то это, разумеется, вызывает боль, однако больно и неловко становится в первую очередь за автора такого описания. Становится ясно, что с культурой мышления у автора (в нашем случае - у Пайпса) огромные проблемы. Критически рассматривать одну страну в изоляции от общеевропейского или общемирового исторического контекста - это такая вопиющая несправедливость, которая стремительно перерастает в обычную глупость. Ведь давно выяснено, что ни одна культурная страна не пролагала в своей истории каких-то особых, невиданных путей, - наоборот, даже между очень разными по культуре странами существует большое сходство с точки зрения основных тенденций исторического развития. Следовательно, на критику Пайпса непочтительные люди имели полное право ответить: "А судьи кто? Разве у вас было по-другому? Разве у вас было лучше? Почему вы прицепились со своей критикой именно к нам?" И оказалось, что несмотря на все попытки Пайпса доказать дурную уникальность России, ничего уникального в ее историческом развитии не было: закономерности действовали те же, отношения между людьми и классами ничем существенным не отличались от соответствующих отношений в других странах... Поэтому и "сумма зла" российской истории никак не могла превосходить "сумму зла" любой другой страны. Уникальность России состояла вовсе не в каком-то принципиально особенном устройстве ее социума, а в исключительном положении России между Востоком и Западом, в ее многовековом существовании на положении военного лагеря, в вытекающих из этого особенностях национального характера русского народа и других народов России. Однако оголтелая, крайне необъективная (заведомо необъективная, как мы уже ранее видели) критика русской истории позволяет только привести в раздражение непредвзятого читателя. Такому читателю постоянные передергивания, натяжки и прямая ложь всяких русоедских концепций понравиться не смогут никогда. И тем более эти концепции никогда не смогут принести пользу при исследовании такого действительно уникального по своему планетарному значению исторического катаклизма, каким была русская революция ХХ века.

И, наконец, в-седьмых. Как сказал бы известный литературный герой, "ваш Пайпс - довольно-таки большой пошляк". На мой взгляд, против этого не поспоришь. Что имеется в виду? Исторических познаний у нашего героя не отнять, но он сам обесценивает их своим этическим пафосом, напоминающим отвратительно пошлых ханжей Диккенса. Это особое качество всех либеральных авторов: производить себя в святые угодники, облачаться в ризы добродетели и со слезой указывать на моральные уродства тех, кто не разделяет их священных ценностей. Человеку с хотя бы зачаточным художественным вкусом наблюдать эти слезливо-лицемерные проповеди нестерпимо тяжело (ну, например - как видеть плохую игру актера, или - как присутствовать при пылком чтении бездарных стихов, или - как слушать скрип железа по стеклу). В книге "Русская революция" (а русская революция, по Пайпсу, есть абсолютное зло, потому что посягнула на частную собственность) мы наблюдаем самый забубённый разгул этого либерально-этического подхода к истории. Достается, конечно, большевикам, и только им, а среди большевиков - прежде всего Ленину. Большевики страстно любят делать зло, а среди большевиков наибольшей порочностью выделяется Ленин (согласно Пайпсу - человек весьма скромных умственных способностей и уж точно не Пайпсу чета). Однако Пайпса, подобно всем тартюфам, подводит вкус. Как художник он явно пересаливает и добивается лишь того, что изображенные им лютые большевики (и особенно Ленин) отрываются от своих реальных прототипов: читатель начинает их воспринимать в качестве личных детищ автора, неких кукол, которых кукловод в своих небескорыстных целях создал именно такими, а не другими. За явно избыточным уродством марионеток слишком легко просматривается желание автора повлиять на эмоции читателя, а вовсе не стремление к исторической правде. А поскольку это манипулирование производится господином, облаченным в белые ризы этического совершенства, то текст Пайпса чем ближе к концу, тем чаще начинает вызывать опять-таки смех.

Однако пошляком историка делает не только ханжество. Стать настоящим, густопсовым пошляком не так-то просто - для этого надо постараться повторить все те навязшие в зубах, затертые, захватанные фальшивки, которые были в разное время изготовлены по данной теме с единственной целью - заморочить голову читателю и не дать ему добраться до истины. С момента изготовления вышеуказанные банальности, штампы и трюизмы засалились настолько, что к ним и прикасаться-то неприятно, однако Пайпса в чистоплюйстве не упрекнешь. В своей книге "Россия при старом режиме" он уверяет читателя в том, что монархи Востока были абсолютно свободны в своих действиях ("что хочу, то и ворочу"); сообщает читателю о том, что частный предприниматель на буржуазном Западе независим от государства, а государство независимо от предпринимателей; утверждает, будто русский земледелец всегда был нерадив (ну кто же не слышал о "русской лени"); это не мешает Пайпсу утверждать, что русский земледелец частенько вымирал от голода, но только при коммунистах, а при царизме - никогда; религией русского крестьянина, по Пайпсу, был фатализм; разумеется, Пайпс - убежденный сторонник "норманнской" теории развития России, причем в самом ее нацистско-русофобском изводе (по Пайпсу, русское государство, национальное самоназвание русских, православие и еще множество черт цивилизации на Руси пошли от викингов); в то же время Пайпс провозглашает, что русская государственность пошла от монголов (ну от кого-то она должна была пойти, не могли же русские сами ее выдумать); пребывание русских князей в Орде Пайпс изображает как ползание на четвереньках перед монголами; он уверяет, что у монголов русские князья выучились содержанию почтовой службы, взиманию налогов, поддержанию порядка и безопасности, но в то же время полному равнодушию к благосостоянию общества; несложно догадаться, что, по Пайпсу, Куликовская битва не имела большого значения (об остальных событиях вооруженной борьбы с монголами он даже не упоминает). Все эти установки, подходы и трактовки с точки зрения историка - то же самое, что пошлости для обычного читателя. Книга Пайпса тем и важна, что наконец-то всю историческую пошлость кому-то удалось собрать под одной обложкой (точнее, под тремя обложками Пайпсовой трилогии).

Смутно представляя себе советскую действительность, Пайпс заявляет, что советские историки были обязаны придерживаться определенных точек зрения на все исторические эпохи. Что касается, например, феодализма, то Пайпс видит коренные отличия западноевропейского феодализма от русского в некоторых различиях вассального права. Это вообще главная пошлость Пайпса - рассматривать исторический процесс как следствие тех или иных правовых установлений, вплоть до различий в формах документации, а также умонастроений, взглядов и привычек власть имущих. Разумеется, советские ученые не разделяли такого безнадежно устаревшего подхода, но их к этому никто не принуждал. Они сами прекрасно понимали, что отказ от исторического материализма при изучении истории - это примерно то же, что в земледелии отказ от тракторного плуга и переход к деревянной сохе. Ну а борьбы идей и мнений в советской исторической науке было сколько угодно - к сожалению, Пайпс крайне мало использовал в своих книгах (особенно в "России при старом режиме") книги советских авторов, хотя именно в советские годы произошел подлинный прорыв в использовании старых актов и документов, а также в археологических исследованиях. Конечно, для использования всех этих бесценных материалов Пайпсу пришлось бы занять дружелюбную (хотя бы по видимости) позицию по отношению к СССР, но именно это, думается, его и пугало. На самом-то деле, как нам с опозданием стало ясно, страной подлинно щедринского единомыслия был вовсе не СССР, а как раз Соединенные Штаты. Слишком активное пользование советскими книгами и архивами запросто могло бы стоить Пайпсу и преподавательского места в престижном университете, и поста президентского советника (тем более что концепция Пайпса, очерняющая русскую историю, просто не выжила бы при использовании всех этих источников). Правда, и русской исторической классикой, и трудами менее значительных русских историков Пайпс пользуется довольно мало - сносок в его труде не густо, и это бросается в глаза. Важные положения Пайпс решительно предпочитает давать без сносок и вообще без доказательств. Увы, для западных историков пайпсовой когорты такой метод построения исторических текстов является преобладающим. Зато критику подобных текстов не позавидуешь: в них один за другим выскакивают как нечто общеизвестное такие важнейшие утверждения, которые настоящий историк должен был бы еще доказывать и доказывать. Было правильно замечено, что такой метод создания текстов историки позаимствовали у желтой журналистики, из популярных таблоидов. Конечно, в книге "Россия при старом режиме" пошлостей еще много, мы не привели и трети: и про русских крестьян, и про Петра I, и про Екатерину II, и про народовольцев, и так далее. Однако физиономия Пайпса-историка все равно начинает вырисовываться довольно ясно. Понятно, что пошлостями вышеперечисленные утверждения Пайпса назовет историк, тогда как неопытный читатель может это дело и проглотить (вообще Пайпс и ему подобные авторы совершенно однозначно рассчитывают именно на неопытного читателя). Но сознание неопытного читателя кто-то должен защищать, и я по мере сил возьму на себя этот труд. Придется объяснить, почему пошлость - это пошлость, а не что-либо иное, и почему никакие теории и концепции на пошлостях строить нельзя.

Основное внимание я по ряду причин уделю книге "Россия при старом режиме". Однако и о книге "Русская революция" тоже необходимо сказать несколько слов. Напомню: русская революция для убежденного частного собственника Пайпса является абсолютным злом. А историков с частнособственнической психологией на Западе и до Пайпса было хоть отбавляй. Видимо, по сей причине в книге "Русская революция" пошлость правит свой бал (точнее, шабаш). Во-первых, это пошлая методология: автора, по его собственному признанию, занимают прежде всего личности, чьи поступки и решения повлияли на судьбы миллионов (ну то есть всё как до исторического материализма: цари, короли, президенты и проч.); автор считает, что ход политических событий определяется не "объективными" (само собой, в кавычках) экономическими и социальными причинами, а политическими установками людей; рукотворные изменения в обществе - это, по Пайпсу, ужасная ересь (видимо, Рузвельт, с его "новым курсом об этом не знал, да и Кеннеди зря разгонял с помощью войск расистов-южан - как-нибудь все само собой уладилось бы); автор широко практикует "метод оракула", когда положения, настоятельно требующие доказательств, обрушиваются на читателя без всяких доказательств; в ходу у Пайпса и "метод таблоида", когда столь же важные положения проговариваются скороговоркой, мимоходом, как нечто общеизвестное; Пайпсу явно не хватает источников, поэтому он использует устаревшие материалы либо явную софистику, вроде рассуждений министра земледелия Ермолова о том, что малоземелье для крестьянина - благо. Такие подходы к работе указывают не только на мелкотравчатость Пайпса-исследователя, но и на общий глубокий кризис западного обществоведения, ибо все перечисленное присуще множеству, если не большинству, современных западных исторических трудов. Именно потому, что Пайпс очень типичен и "представителен", обстоятельная критика пайпсовых текстов мне и кажется весьма благодарной задачей.

Ну а если отвлечься от методологии, то в опусе "Русская революция" мы обнаружим, вероятно, все русоедские и правоверно-буржуазные пошлости, которые всегда идут в ход, едва заходит речь на данную тему. Про изображение большевиков и Ленина я уже говорил выше, но есть немало и других перлов. Революционеры не боролись с режимом, а провоцировали его (на репрессии и жестокости), постоянно раздувая свои требования; главной вооруженной силой социалистической революции были латыши и китайцы; господствующей нацией в дореволюционной России были великороссы (жаль, что они не знали о своем господстве, а, например, украинцы не знали о том, что они не великороссы); крестьянин-великоросс был до мозга костей проникнут крепостным сознанием (ох, как же часто приходится это слышать); русский солдат сражался не из патриотизма, а в силу привычки повиноваться; русская деревня в предреволюционный период не терпела нужды; западный крестьянин в культурном отношении намного превосходил русского; община - дело плохое, потому что плохо увязывается с частной собственностью, которая, конечно же, есть самый существенный институт социальной и политической интеграции ("скрепа", как сейчас говорят).

Пайпс, в частности, пишет: "Владение имуществом рождает уважение к политическому укладу и законопорядку, ибо последние обеспечивают права собственности, т.е. владение имуществом превращает каждого гражданина в равноправного хозяина. Частная собственность, таким образом, укореняет в сознании народных масс уважение к закону и заинтересованность в сохранении существующего порядка"(15). Увы, эта пошлость, как и всякая другая, легко опровергается, потому что высказывается обычно автоматически, без участия сознания, и потому беззащитна. Во-первых, владение имуществом превращает, конечно, гражданина в хозяина, но лишь в том случае, если гражданину посчастливилось овладеть каким-то значимым имуществом. Если же общество построено на частной собственности, но гражданин таковой не имеет (а подобных граждан большинство), то гражданин хозяином не становится, а напротив, смотрит на "хозяев" с неприязнью. Во-вторых, с чего автор взял, что все владельцы имущества - равноправные хозяева? Владеющий, например, только жильем волей-неволей должен идти в подчинение к владельцу средств производства, чтобы получать средства к жизни. При этом хозяин, господин, то есть владелец средств производства (или предприятия) совершенно естественно имеет куда большие права, чем подчиненный, то есть работник, и может подвергать своего работника в рамках фирмы вполне тоталитарному обращению. В-третьих, в том случае, если массы не разучились мыслить, частная собственность укореняет в сознании народных масс презрение к закону и заинтересованность в разрушении существующего порядка. Очевидно, что именно частная собственность и порожденное ею право порождает возможность для ничтожной части общества владеть основной долей национального богатства, проводить время в праздности, возложив управление на наемных менеджеров, бессмысленно растрачивать огромные ценности и постоянно затевать войны с целью сохранения такого "законопорядка". Если предположить, что данный нелепый "законопорядок" будет отменен мирным путем, то, разумеется, "сумма счастья" в обществе существенно повысится, ибо вместо горстки богачей появятся миллионы вполне обеспеченных людей, не боящихся завтрашнего дня и имеющих все возможности для духовного развития.

Но вот с мирным-то развитием как раз и самая проблема. Нам постоянно повторяют одну и ту же пошлость: мол, изменения "законопорядка" неизбежно вызывают общественные потрясения и кровопролитие. Иначе говоря, те, кто хотят изменений, хотят тем самым и кровопролития. Но при этом как-то забывается простая вещь: ведь в любом конфликте - две стороны. И вот та сторона, чье, скажем так, социальное преобладание хотят уменьшить, ибо оно несовместимо со здравым смыслом, вдруг начинает сыпать угрозами, сулит потрясения, кровь и т.п. Парадоксально, что одновременно эта же, то есть собственническая сторона призывает к стабильности и обвиняет оппонентов в ее нарушении. Но что же мешает во имя стабильности осуществить некоторое перераспределение общественного богатства - такое, которое никого не сделает нищим, зато избавит очень многих от нищеты? Увы, мешает та самая воспетая Пайпсом частная собственность. Именно она, именно ее неотразимые прелести толкают богатые слои к самому необузданному экстремизму, по отношению к которому экстремизм революционеров является обычно лишь ответной мерой. Социальные сдвиги всегда начинались с призывов к умеренности, и руководили ими поначалу умеренные деятели. И только благодаря экстремизму богатых и власть имущих социальные сдвиги перерастали в настоящие революции и обильно окроплялись кровью. В этом смысле ничего уникального в русской революции не было.

Однако Пайпс положил много сил на то, чтобы доказать уникальность того, что совершилось в России. Им была разработана целая теория, призванная доказать, что в силу своего особого исторического развития русский народ сделался крайне опасен для мировой цивилизации (не забудем, что, по мнению Пайпса, главная скрепа цивилизации - как раз частная собственность). Если прежние революции лишь перераспределяли частную собственность (пусть даже весьма кроваво), то русский народ сделал страшное: покусился на сам этот институт и попытался его отменить. Пусть частную собственность вернули в Россию, но ведь особенности русской истории никуда не делись, никуда не делась и особая, крайне опасная русская национальная психология (а Пайпс постоянно совершает экскурсы в психологию участников исторического процесса). Таким образом, из книги Пайпса следует хоть и не высказанный в виде лозунга, но совершенно неумолимый вывод: Россия и русские нуждаются в опеке и вразумлении со стороны более цивилизованных, то есть менее склонных к социализму наций. У меня есть большие сомнения в том, что народные массы действительно не разучились мыслить, как я предположил выше. Но если отвечать на книги, подобные книгам Пайпса, лишь гордым молчанием или язвительными улыбками, то с мышлением народных масс и впрямь может произойти беда. Пошлость атакует сознание людей со всех сторон, и ответное молчание может показаться, увы, знаком согласия. Ну а я далек от согласия, дорогие друзья. И работаю в надежде на то, что и вы со мной солидарны.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Великая вотчинная теория


Глава первая. Пайпсизм-норманизм


Вероятно, надо сразу вкратце сообщить, в чем заключается великая вотчинная теория г-на Пайпса. Дело в том, что она пронизывает всю книгу "Россия при старом режиме", придает и книге, и всей русской истории некую внутреннюю связь. Материал для этой теории автор находит в Древней Руси, но он считает вотчинную теорию вполне актуальной и для сравнительно недавних событий. Начинает с варягов Пайпс далеко не случайно. Во-первых, такой подход придает произведению Пайпса необходимую обстоятельность и "глубинность". Следует помнить, что книга "Россия при старом режиме" была призвана послужить теоретической основой для рассмотрения событий русской социалистической революции. Обычные проклятия в адрес этой революции абсолютно утратили новизну и всем надоели, поэтому требовалось подвести под них мощный научно-исторический базис, раскопать в отложениях прошлого корни революционных безобразий. Во-вторых, воскрешение почти уже околевшей норманистской теории (о том, что Русь была сперва завоевана, а потом окультурена норманнами) греет всякое русоедское сердце, а значит, и сердце г-на Пайпса. Таким образом, сочинение опуса о русских делах становится уже не заказной рутиной, а весьма приятным процессом. Ну а в-третьих (если перейти непосредственно к вотчинной теории): власть и государство на Руси якобы всегда были таковы, что относились к стране и ко всему, что в ней есть, в том числе к людям, как к собственности этой самой власти. Отсюда бескультурье, жестокость, отсутствие права и правовых институтов, презрение к личности... ну и так далее, применительно к России всё довольно банально, но уже на теоретической основе. А раз есть теоретическая основа, то о какой банальности можно говорить? То, что научно обосновано, банальностью быть не может.

Возвращаясь к норманнам, мы видим, что Пайпс совершенно не сомневается в их определяющей роли для становления Руси. Чего только они не принесли неблагодарным славянам! Всё происходило, согласно Пайпсу, таким образом: норманны прибыли на Русь, понастроили, подавив сопротивление, в разных стратегически важных местах укрепленных городов (до них на Руси таких городов якобы не было - только примитивные стойбища), а далее, делая вылазки из этих городов, собирали дань. На дань викинги притязали твердо, но прочая жизнь покоренного населения их не интересовала. Таким образом, пребывание норманнов на Руси было чисто деловым предприятием, смысл которого состоял в сборе дани с подвластной территории с целью обогащения. Вскоре норманны стали русскими князьями (хотя и непонятно, зачем им это понадобилось), а их крепости - русскими городами. Однако психологию никуда не денешь: Пайпс затем утверждает, что и князья (они ведь бывшие норманны) смотрели на свои владения исключительно по-бизнесменски: мое владение - моя полная собственность вместе со всем, что там есть, включая людей, и предназначено для моего обогащения. Стало быть, неважно, как всё обстояло в жизни на самом деле - важно только то, как смотрел на жизнь князь. Далее он, князь, приводил жизнь в соответствие с той картиной, которая сложилась в его уме. Эта постоянная зависимость реальной жизни от психологии, от воззрений различных лиц серьезным историкам, конечно, представляется глуповатой, но что поделаешь - такова одна из неотъемлемых черт методологии Пайпса.

Когда Пайпс пишет о князьях Древней Руси, то обычно непонятно, что же он имеет в виду: всё княжество как субъект политики либо всего лишь княжеское поместье (или вотчину), обеспечивающее всем необходимым князя и его дружину. Эта небольшая путаница необходима автору: если у себя в поместье князь - полный хозяин, то в княжестве есть и вече, и свободные земледельцы, и ремесленники, и купцы, и духовенство... Принцип "что хочу, то и ворочу" в поместье-вотчине еще работает, хотя и с оговорками, ибо Пайпс почему-то считает, что поместье полностью основано на рабском труде. Однако во всем княжестве данный принцип не работает совсем (или в очень ограниченной степени). Князь может называть свое княжество вотчиной, но имея в виду исключительно свои реальные или надуманные наследственные права на него ("вотчина" - то, что от предков, от "отцов"). Однако вотчиной в смысле поместья княжество не является: порядки там совсем другие и от мнений и воззрений князя они зависят мало. Поэтому для того, чтобы доказать исконное бесправие русских людей, Пайпсу надо постоянно совершать подмену: порядки поместья надо незаметно, контрабандой распространять на целое княжество - субъект внутренней и внешней политики. А после подмены уже можно утверждать, что люди в России всегда были собственностью власти, и шпарить дальше: про безответственность власти перед населением, про отсутствие права и справедливости, про бескультурье и далее по списку. В этом суть вотчинной теории Пайпса: власть в России всегда считает землю своей вотчиной, то есть обладает правом собственности на всё, что находится на этой земле, включая людей (замечу мимоходом: между понятиями "считать своим" и "реально обладать" - огромная разница, но Пайпс ее не видит). В вечной вотчинности России - ее, по Пайпсу, плачевная уникальность. А началась эта уникальность с норманнов, которые рассматривали русские земли как свои доходные имения, то есть как поместья-вотчины. Значит, и мы к этим самым норманнам должны присмотреться поближе.

Главный вопрос состоит в том, почему споры по поводу норманнов и их роли в русской истории длятся столько лет, носят такой напряженный характер и доселе не утихают. Пайпса и его трудов еще, как говорится, и в проекте не было, а споры уже кипели, - так почему же? Чтобы ответить, необходимо хотя бы кратко коснуться истории вопроса. До XVII века никакого норманизма не существовало, то есть о древней истории России писали, но с норманнами ее никак не связывали. Но на XVII век приходится, как известно, пик политических успехов Шведского государства. Эту атмосферу расцвета почуяли и шведские интеллектуалы. Они спасли от забвения исторические труды более ранних шведских авторов (Иоанна Магнуса, например), и, опираясь на эти скорее фантастические, чем исторические сочинения, принялись рьяно возвеличивать свое отечество. Тут-то и было впервые объявлено, что Россия своим рождением и дальнейшим развитием всецело обязана скандинавам (конкретно - шведам). В XVII в. с этим тезисом выступили П. Петрей де Ерлезунда, Юхан Видекинд, Олаф Далин (помимо прочего провозглашение решающей роли норманнов в русской истории было призвано обосновать захват шведами в результате Смутного времени обширных земель и ряда городов на Северо-Западе России). Во второй половине XVIII века эстафету вышеперечисленных авторов подхватывают Альгот Скарин и Арвид Моллер (пытаясь обосновать пересмотр Ништадтского мира 1721 г. с Россией, по которому Швеция потеряла Прибалтику). А столетие упомянутого мира вызвало в Швеции целый шквал норманистских публикаций (проиграв после Ништадта еще две войны с Россией, шведы брали реванш на бумаге). Как видим, у шведов были вполне конкретные материальные причины создать норманизм, провозглашавший первенство германской расы по сравнению со славянской: они надеялись на реванш, на возврат богатых владений и заранее поднимали на сей случай свой боевой дух, укрепляли в себе сознание собственной правоты. Иными словами, норманнская концепция ранней истории России родилась там, где ей и положено было родиться.

Тем не менее надо признать: гордые скандинавы выступили здесь большими новаторами. В самом деле: большинство европейских стран, в том числе и самые великие, становились когда-то объектом завоевания и покорения, причем зачастую неоднократно. Однако никто на данном основании и не думал (да и сейчас, слава богу, не думает) обвинять народы этих стран в неполноценности. Былые бедствия воспринимались как факты истории, без эмоциональной окраски и тем более без попыток поставить одни народы над другими. Например, Францию завоевывали сначала римляне, потом германцы и много еще кто, но, насколько мне известно, на этом основании не было сделано выводов о том, что население Франции не способно к самостоятельному государственному и культурному бытию. Англии вроде бы тоже не колют глаза ни римским, ни англосаксонским, ни норманнским, ни датским завоеванием. Ну, было - и было, быль молодцу не укор. То же самое можно сказать и про Испанию, и про Италию, и про страны Бенилюкса, и про страны Прибалтики, и даже про Швецию с Норвегией, попавшие в свое время под датское господство (впрочем, досталось и датчанам, когда-то почти завоеванным славянами, а уже в XX в. - гитлеровской Германией). И все эти жертвы былых завоеваний, покоренные завоевателями и терпевшие их гнет, уже давно живут спокойно и не подвергаются упрекам в неполноценности. А вот то предположительное (подчеркиваю: предположительное) завоевание норманнами, которому якобы подверглась Русь-Россия, не вызывает у большинства западных историков никакого сочувствия: неполноценным славянам, мол, так и положено, без норманнской таски, без варяжского вразумления из них ничего бы не вышло. Неудивительно, что такая странная избирательность вызывала у некоторых русских интеллектуалов (М.В. Ломоносова, С.А. Гедеонова, Д.И. Иловайского, Н.И. Костомарова и др.) нервную реакцию. Хотелось разобраться: действительно что-то не так со славянской расой или все же что-то не так с норманизмом?

Для борьбы с норманнской теорией русским ученым не надо было далеко ходить: норманизм проник и в русскую историческую науку. Более того, он занял в ней господствующие позиции. Немцы, заполонившие в XVIII веке русскую Академию наук, не видели в своем засилье ничего ненормального, поскольку немец, как они считали, в умственном отношении по определению выше славянина. В этом их убеждали, в частности, и труды европейских норманистов. Ну а для вразумления русского научного сообщества русские немцы создали и собственные исторические труды, причем настолько внушительные, что центр мирового норманизма, как то ни странно, надолго переместился в Россию. Насадителями норманизма на русских просторах выступили Г.Х.Миллер, А.Л. Шлецер, Г.З. Байер - ну и, по мере сил, другие представители той же среды. Первым антинорманистом стал М.В. Ломоносов, одновременно став и одним из пионеров исторической критики, ибо не желал признавать безусловной правдивости летописных сообщений. Следует признать, что борьба Ломоносовым была в целом проиграна, хотя он и высказал ряд опередивших свое время соображений. Все же и историческая критика тогда являлась еще делом новым и отчасти даже крамольным, да и летописи были чем-то реальным и ощутимым, в отличие от еще довольно умозрительных возражений Ломоносова. И все же вполне определенная этнически-групповая окраска первоначального русского норманизма не могла не наводить на мысль о том, что данная теория стремится не столько к научной истине, сколько к обслуживанию интересов, далеких от науки. Об этом хорошо сказал Н.И. Костомаров: "...Не беспристрастны были попытки выводить Рюрика и его братьев из Скандинавии. Это выдумали ученые немцы. Известно, что у нас немцы, от мала до велика, и ученые и неученые, более или менее исполнены верования о превосходстве своей породы перед славянскою, и думают, что, живучи среди нас, их задача разливать свет цивилизации между нами, варварами; для подтверждения этой задушевной мысли ученые немцы выдумали призвание князей из Скандинавии; этим хотят указать, что славяне не способны, без влияния немецкого элемента, к устройству государственной и гражданской жизни" (1).

Полезно поэтому вкратце проследить, что происходило на исторической родине "ученых немцев" после тех грандиозных событий, которые происходили в Европе в годы царствования Екатерины II и Александра I. После гибели наполеоновской "Великой армии" Пруссия разорвала союз с Наполеоном и вступила с ним в войну во имя освобождения всей Германии и устранения "наполеоновской угрозы". Понятно, что отмобилизовать, вооружить, обучить ту большую армию, с которой Пруссия двинулась на запад, было бы немыслимо без помощи русских войск. Однако когда французы сначала покинули Германию, потом сдали Париж (в том числе и пруссакам), а потом проиграли решающую битву при Ватерлоо, в которой появление прусских войск сыграло решающую роль, - тогда, после таких подвигов, самомнение и самолюбование немцев достигли невиданных прежде высот. Если в военные годы русских радостно встречали по всей Германии, называли героями, освободителями и так далее, то всего лишь через несколько лет после заключения мира об их роли в освобождении Германии старались уже не упоминать. Пышно расцвел интерес к немецкой истории, что само по себе было бы и неплохо, если бы ученые наряду с выяснением древних фактов не преуспевали в выявлении исторических врагов немецкого народа и если бы не теряли головы в своей тяге к самовозвеличению. Популяризировали эти сомнительные исторические находки такие общественные деятели, как Ф.Л. Ян и Г.Ф. Масман, причем и того, и другого нещадно высмеивал Г. Гейне, бывший не только великим поэтом, но и выдающимся журналистом. Однако людей, сохранивших, как Гейне, иммунитет от шовинистического угара, было немного. Идейная атмосфера становилась все более удушливой. Ян еще в те давние годы выдвинул принцип "фюрерства", необходимости для нации найти и выдвинуть такого вождя, который будет знать все мечты и чаяния немцев и, так сказать, заведовать их осуществлением, не отвлекаясь на полемику в парламентах или в газетах (и то, и другое с фюрерством, конечно же, несовместимо). Тот же Ян в октябре 1817 года совершил первое публичное сожжение "антинемецких" книг и предметов (да-да, еще в 1817-м, а не в 1933 г.). Гейне с мрачным сарказмом писал: "В пивном погребке в Геттингене [в 1832 г. - А.Д.] я был однажды поражен, увидев, с какой основательностью мои старогерманские друзья изготовляют проскрипционный список к тому дню, когда они достигнут власти. Всякий, происходивший хоть в седьмом колене от француза, еврея или славянина, был осуждаем на изгнание. Всякий, написавший хоть что-нибудь против Яна или против старогерманских нелепостей, должен был готовиться к смерти..."(2). Конечно, идейная жизнь в Германии середины XIX века не исчерпывалась деятельностью узколобых националистов: немцам предстояло бороться за объединение родины, выкорчевывать в стране различные реакционные учреждения, отстаивать права человека. В ходу были идеи Великой французской революции, дело уже шло к потрясениям 1848 года. Однако националисты тоже варились в этом духовном котле и даже ухитрялись придавать вареву свой собственный вкус: "...Хотя обновленные тевтономаны и составляли меньшинство, но их фанатизм, скорее религиозного свойства, легко мог опередить фанатизм, порожденный одним только разумом; кроме того, в их распоряжении находятся те могущественные формулы, с помощью которых заклинают грубую чернь; слова "отечество", "Германия", "вера отцов" и т.д. - всё еще куда надежнее электризуют темные народные массы, чем слова "человечество", "всемирное гражданство", "разум сынов", "истина"!.. Тем самым я хочу сказать, что эти представители национализма пустили в немецкой почве гораздо более глубокие корни, чем представители космополитизма, и что последние, вероятно, уступят первым в борьбе..." (3). Увы, Гейне оказался пророком (человек, знающий творчество Гейне, поймет, конечно, что под "космополитизмом" поэт и мыслитель подразумевает здесь вовсе не отсутствие патриотизма, а стремление к братству народов).

Разумеется, на духовном грунте, столь щедро унавоженном чувством национального чванства, норманизм не прижиться не мог и стал общенемецкой точкой зрения на историю славянских стран (не только России, но также и Польши, и Чехии). А что могли возразить русские? У них норманнскую теорию тоже преподавали во всех университетах. Она имела официозный характер, так как снимала все вопросы по поводу наличия в славянской стране немецкой династии и непомерного количества немцев в бюрократической и военной среде. "А чего вы хотите? Так здесь повелось еще от Рюрика", - как бы урезонивала недовольных норманнская теория. Однако с ослаблением пут, наложенных на умственную жизнь Николаем I, она стала подвергаться весьма ощутимой критике, которую подчас не могла парировать. Несомненно, отчасти русским ученым хотелось отстоять свое национальное достоинство. Но если даже отвлечься от этого момента, то следует констатировать, что в любом случае в России, духовная жизнь которой всегда, в том числе и в XIX веке, проходила под знаком мощного стремления к справедливости, теории, пытающиеся доказать превосходство одних рас или наций над другими, не имели шансов на общественное признание. И чем глубже вглядывались русские, а потом советские историки в норманизм, тем яснее им становилось, что данная теория стремится не к научной истине. Великая русская историческая школа всегда умела признавать факты, не слишком ласкающие национальную гордость. Однако когда вместо открытия новых фактов теория (или ее подобие) лишь манипулировала сознанием читателя, давая фальшивое обоснование то ли национальной неполноценности славян, то ли даже экспансии на славянские земли, то можно было не сомневаться: сопротивление данной теории будет нарастать. Так и случилось, и тут ни при чем ни русский шовинизм, ни указания Советской власти.

Итак, покуда в России XIX века духовная жизнь протекала под знаком стремления к справедливости и сострадания к униженным и оскорбленным, на Западе всё было по-другому. Теории и теоретики, утверждавшие изначальное неравенство народов и рас, плодились как кролики. Если "Эссе о неравенстве человеческих рас" Ж.Д. Гобино, вышедшее в 1853 г., поначалу не нашло широкого признания, то ближе к концу века это самое "неравенство" и спекуляции на его тему становятся едва ли не главным руслом общественной мысли. Свою роль тут сыграли, видимо, и горячка колониальных захватов, и победы Пруссии (над Австрией в 1866 г. и над Францией в 1871 г.), и образование Германской империи, и явное ослабление России (сначала поражение в Крымской войне, потом трудная победа над Турцией в 1877 - 1878 гг. и потеря плодов этой победы на Берлинском конгрессе 1878 г.). Известны и популярны становятся Ж. Ваше де Лапуж (Франция), Х.С. Чемберлен (Англия), Мэдисон Грант (США), Отто Аммон (Германия) и многие другие воспеватели белокурого и длинноголового "человека Севера" и "высшей расы". В Мюнхене в 1914 г. переиздают вышеупомянутый труд Гобино, и на сей раз он встречает восторженный прием. Фридрих Ратцель и его последователи разрабатывают теорию "жизненного пространства", с восторгом взятую на вооружение такими общенемецкими организациями, как "Народное движение" и "Всегерманский союз". Созданный в 1886 г. в Зальцбурге Союз ферейнов рьяно занимается, хотя и на любительском уровне, историческими исследованиями. Но и профессионалы не дремлют, постепенно переходя к конкретике: историк Г. Коссинна обосновывает право немцев на территории на Востоке, покуда занятые славянами. Примеры данного "тренда" можно множить бесконечно, но, полагаю, читатель уже не удивится, если я скажу, что на таком социально-идейном фоне норманизм в европейской и особенно немецкой науке воспринимался как нечто совершенно естественное и уже не требующее ни доказательств, ни осмысливания. Знаменитый немецкий историк Г.Дельбрюк совершенно мимоходом (ведь "все это знают") пишет о шведах, что "под именем варягов они покорили Россию" (4). Крупнейший чешский славист Л. Нидерле в своем прославленном труде "Славянские древности" вроде бы и сетует на немцев за их высокомерие, однако для поддержания этого высокомерия делает всё: нет такой хорошей вещи, полезного умения, общественного института, нет даже соответствующих слов, которые славяне, согласно Нидерле, не позаимствовали бы у германцев: кто-то - у готов, а русские - естественно, у благодетелей-норманнов. То, что славяне и сами способны что-либо выдумать, Нидерле даже и в голову не приходит. В результате весьма ценный в остальном труд Нидерле местами становится просто смешным из-за своего нерассуждающего, "солдатского" норманизма. Дело тут, разумеется, не в недалекости чешского ученого, а в общей идейной атмосфере Европы конца XIX - начала XX века.

Если что-то столь усердно готовят, то оно неминуемо приходит. Я разумею вершину логического развития норманизма, его пик (а пик каждой теории - это ее успешное применение к жизни). Конечно, Гитлер еще не был правящим политиком, когда писал "Майн Кампф", а в "Майн Кампф" - следующее: "Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам - превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы" (5). Совершенно очевидно, на какую теорию опирался автор, написавший эти строки. Увы, вскоре данный автор стал руководителем высококультурного европейского государства, и один из его подчиненных, министр сельского хозяйства Дарре, заявил: "Регион, предназначенный самой природой для поселения немецкого народа, - это область от восточных границ нашего рейха до Урала... Мы поселимся в этом регионе в соответствии с законом, что более способный народ всегда имеет право захватить земли менее способного и владеть ими". (6). Норманнской теорией вполне буднично руководствовались официальные учреждения Третьего рейха. Немецкий историк А. Андерле (ГДР) напоминал: "Так, в ╗ 8 инструкции "12 заповедей поведения немцев на Востоке и обращения их с русскими", врученной в секретном порядке "сельским управляющим" и предназначавшейся в качестве руководства к действию при ограблении советского населения, настойчиво повторялась перифраза из русской летописи: "...Наша страна велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите и владейте нами!". За три недели до нападения Германии на СССР упомянутые "сельские управляющие" получили следующее напутствие: "Русские всегда хотят оставаться массой, которой управляют. В этом смысле они воспримут и немецкое вторжение. Ибо это будет осуществлением их желания: "Приходите и владейте нами". Поэтому у русских не должно создаваться впечатления, что вы в чем-то колеблетесь. Вы должны быть людьми дела, которые без лишних слов, без долгих разговоров и без философствования четко и твердо выполняют то, что необходимо. Тогда русские будут вам услужливо подчиняться. Не подходите с немецкой меркой и привычками, забудьте все немецкое, кроме самой Германии..." (7). Одновременно с гитлеровскими администраторами продолжали упиваться норманизмом и германские ученые. В 1934 г. известный немецкий историк Р. Бельтц, подтасовав результаты раскопок, заявил, что крупный город славян-ободритов Рерик был якобы построен и населен германцами-скандинавами. "Причина подтасовки лежала, с одной стороны, в уверенности Р. Бельтца в германском происхождении слова "Рерик" (от какого точно германского слова, но и даже языка, он при этом не знал). С другой стороны, у него вообще были большие сомнения в том, что славяне, бывшие, по его мнению, лишь историческим материалом создававших европейскую историю германцев, в принципе были в состоянии сами построить крепостной вал со сложной внутренней конструкцией и производить качественную керамику, обнаруженную при раскопках" (8). Иными словами, первична для Бельтца была норманнская теория (как элемент расовой теории), если же реальность с теорией не совпадала, то реальность приходилось подправлять. Впрочем, для норманистов археологические подтасовки и сейчас - довольно обычное дело, причем не в германских странах, а, как то ни парадоксально, в России. Об этом желающие могут узнать из книги В.В. Фомина "Голый конунг" (9). Так как автор данной книги судами доселе не разорен, то приходится сделать вывод, что его указания на подтасовки скорее правдивы, нежели наоборот. Что же касается Бельтца, то он в 1938 г. в своей очередной статье заявил, что название славянского города Рерик происходит от исландского (!) слова, обозначавшего тростник, а правитель этого города был германцем. Собственно, важно даже не это, ибо у норманистов имена и термины - как дышло, куда повернул, туда и вышло. Важна общетеоретическая основа статьи: "Славяне - народ, не имеющий политической инициативы. Это было замечено давно. Не кто иной, как так называемый Нестор Киевский, в знаменитой русской хронике (около 1100) говорил, что славяне не созданы быть господами, всюду, где они появлялись на страницах истории, это происходило под чужеземным господством [удивительная культура цитирования. - А.Д.]. В первую очередь это относится к уже упоминавшемуся выше основанию Русского государства викингом Рюриком, то же можно сказать и о политических образованиях славян Германии, это же верно и для большого... славянского государства франка Само и возникновения в X веке польского государства, основатель которого, Мешко, именовался также и нордическим именем Даго, и потому может также называться норманном. Повсюду одно явление - прослойка германских правителей над славянской массой...." (10). Напомню, что в год выхода данной статьи Германия расчленила Чехословакию, а через год напала на Польшу. Казалось бы, агрессия, война - огромное событие, а выход статьи - маленькое. Но таких маленьких событий было зато великое множество, и все статьи били в одну точку, изменяя в нужную сторону сознание людей. В итоге славянские страны, и наша страна в том числе, стали представляться естественным и законным объектом экспансии. После чего экспансия в форме войны на уничтожение не заставила себя долго ждать.

Разумеется, роль норманнской теории в развязывании войны Германии против русского и других славянских народов не осталась тайной для советских историков. Поэтому очень понятно то, что после победы в Великой Отечественной войне к норманизму было проявлено больше внимания, чем до войны - никаких указаний партии и правительства для этого не требовалось, мотивация историков была совершенно естественной. В итоге крупнейшие советские ученые, занимавшиеся историей Древней Руси - Б.Д. Греков, В.В. Мавродин, М.Н. Тихомиров, Л.В. Черепнин, Б.А. Рыбаков, В.В. Седов, В.Т. Пашуто, В.Л. Янин и многие другие, вернувшись к проблеме "начала Руси", вновь пришли к выводу о несостоятельности "норманнской теории". Мощный удар по этой теории нанесли работы польского академика Х. Ловмяньского, который счел нужным развенчать не только польский, но и русский норманизм. Хочу подчеркнуть: все перечисленные люди - в высшей степени серьезные ученые, а не политики и не агитаторы. То есть их неприятие норманнской теории было вызвано не тем, что ее поддерживали Гитлер или Гиммлер, и не тем, что данная теория использовалась в неблаговидных целях. Причины неприятия были чисто научными, полемика против норманизма носила вполне академический характер, а если кто-то и вспоминал, как использовалась норманнская теория, то ведь из песни слова не выкинешь. А вот норманисты на высотах академизма, увы, не удержались. Так, французский автор Р. Буайе в своей книге "Викинги: история и цивилизация", во-первых, заявил, что антинорманистские исследования русских ученых "отмечены пещерным национализмом" и вывел в качестве одного из "пещерных националистов" академика Б.А. Рыбакова. Во-вторых, он упрекнул антинорманистов в нехватке археологических доказательств. И, что самое главное, он сообщил читателям, полагая, что те не будут его проверять, о полной победе антинорманизма в России: мол, теперь русские ученые не сомневаются, что их государство основали варяги (11).

Из этого пассажа видно, какие страсти по-прежнему вызывает норманнская проблема, если даже написавший основательную книгу о викингах европейский историк не стесняется прямой лжи. "Пещерный национализм" - подловатая выдумка, книги вышеперечисленных авторов изданы, их можно прочесть и увидеть, что никаким национализмом там даже не пахнет (да и не поощрялся он в советском историческом дискурсе). Персонально это относится, разумеется, к Б.А. Рыбакову, весь "пещерный национализм" которого состоял лишь в напоминании о том, какое практическое применение находила в жизни норманнская теория. Книги Б.А. Рыбакова издаются, они доступны, и г-н Буайе мог бы сначала с ними ознакомиться, чтобы не вводить своего читателя в заблуждение. Правда, лично мне кажется, что книги Буайе как раз читал, а вот цели дать читателю правдивую картину состояния исторической мысли в России он перед собой не ставил. Иначе откуда эта совершенно бездоказательная чушь о недостатке археологических данных? Не было ни одного крупного историка в послевоенном СССР и затем в России, который не строил бы свои работы на мощном археологическом базисе, тем более что объем раскопок в СССР был исключительно велик. А труды, например, В.В. Седова или В.Л. Янина основаны на археологических данных практически полностью. Читая их, поражаешься размаху советских археологических исследований. О некоторых результатах этих исследований я еще буду говорить, однако ясно одно: археологические изыскания отнюдь не способствовали возрождению норманизма в СССР-России - потому, видимо, Буайе и делает вид, словно их было недостаточно. Таким образом он пытается сделать убедительной свою вопиющую ложь о победе норманизма в России. Несомненно, Буайе спутал две очень разные вещи: 1) положение ученых-антинорманистов, да и вообще всех честных историков в России на момент выхода книги Буайе о викингах (2004 г.), и 2) состояние норманнской проблемы в России на тот же момент времени. Так вот: 1) положение ученых, не принимавших норманнскую теорию, к 2004 г. стало еще только-только выправляться, а до того оно было весьма незавидным. Девяностые годы проехались по ним, как и вообще по всем честным русским людям, всей своей тяжестью. Зато все те, кто поливал грязью русскую историю, процветали. У них выходили книги, статьи, им давали гранты. И тем не менее давно утраченных позиций норманизм себе так и не вернул. Из его адептов известны Л.С. Клейн (недавно скончавшийся), а также Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин - не слишком большой отряд, особенно если учесть их реноме, сильно подорванное всевозможными подтасовками и необдуманными полемическими выступлениями. Например, когда ныне живущие потомки древней русской знати оказались по своему генетическому типу славянами, Клейн высказался по данному поводу так: "Что значительная часть русских князей-Рюриковичей оказалась по гаплотипу не скандинавской, мне известно. Это те князья, принадлежность которых к Рюриковичам и ранее ставилась под сомнение по другим основаниям" (12). Разумеется, никаких подобных сомнений ранее никто не высказывал, ни у кого просто не хватило бы на это наглости, - у норманиста Клейна хватило. Как и на следующий пассаж: "Славянский патриотизм действительно не существует. Всех славян ничего не объединяет, кроме языка: ни раса, ни культура, ни религия, ни политика, ни даже гаплогруппа (у южных славян господствует не та, что у восточных и западных)" (13). Что ж, знакомо - примерно то же говорил нацистский историк Бельтц. Но, хотя нахальство, как известно - второе счастье, оно все же не способно так воздействовать на сознание ученых, чтобы они отказались от найденной ими истины. Сейчас на решительно антинорманистских позициях стоят такие историки, как А.Н. Сахаров, В.В. Фомин, Л.П. Грот, А.А. Клесов, А.В. Елисеев, О.Н. Трубачев и многие другие. Норманизм ныне является маргинальным течением русской исторической мысли и, при всей своей крикливости, ослаб настолько, что его приходится подкреплять даже такими странными способами, как издание книги советского диссидента А.А. Амальрика "Норманны и Киевская Русь". В 1963 г. книга юного Амальрика не получила признания (в силу очевидной научной слабости и подражательности), однако ловкий молодой человек выдал совершенно обоснованный отказ в публикации за политическое преследование, депонировал книгу в США, и вот теперь она увидела свет на родине героя (которую герой, судя по указанной книге, сильно недолюбливал, причем не СССР, а именно Россию). Видимо, у норманизма дела и в самом деле плохи, если ему приходится ставить в строй мертворожденные опусы. Впрочем, от затянувшегося рассмотрения истории норманнского вопроса пора перейти к фактам и их анализу.

Полагаю, что факты следует рассмотреть для наглядности в нескольких аспектах (разумеется, все эти аспекты тесно связаны между собой). Аспект первый - УРОВНИ РАЗВИТИЯ сторон. Иными словами, достаточно ли низок был уровень цивилизации славян в раннем средневековье и достаточно ли высок был в это же время уровень цивилизации скандинавов, чтобы можно было говорить о каком-либо цивилизующем влиянии вторых на первых. Для сторонников норманизма такой вопрос, как правило, вообще не стоит и решается априори в пользу скандинавов. А если не совсем априори, то как у Л. Нидерле, который в своих "Славянских древностях" почему-то поместил ранних славян в такие гиблые места, которые в значительной своей части были полностью непригодны для земледелия (13). Отсюда - кочевой образ жизни в поисках новых участков земли, бедность и вытекающая из бедности малокультурность. На таком природно-географическом и экономическом фоне любые заявления о цивилизующей роли норманнов могут сойти за правду, ведь если скандинавская земля и не более обильна, чем полесская, куда засунул славян Нидерле, то, по крайней мере, там по берегам моря нет недостатка в рыбе. Как это ни странно, но аргумент Нидерле все же претендует на некую научность и объективность, ведь мыслители типа Гобино, Коссинны или Бельтца считают славян изначально отсталыми просто по определению. Однако Нидерле сам же в своей книге себя опровергает - это тот случай, когда говорят, что "материал сопротивляется историку". Дело в том, что, рассказывая о первоначальном расселении древнеславянских племен, Нидерле большинство из них помещает в лесостепную зону, а это, согласитесь, совсем другой коленкор, нежели глухие леса и болота. Причем живущие в этой зоне племена уже к VI в. создают свои государства (14). Так что становится непонятным, о каких диких болотных жителях говорил Нидерле и сколь незапамятные времена он имел в виду. Ведь если даже славяне первоначально в лесостепи не жили, а лишь постепенно переселились туда, то и на переселение, и на создание ранних государств должно было бы уйти несколько веков. Следует поэтому обратиться к трудам других историков, в которых исследование развивается свободно, а не наталкивается на навязанную извне устаревшую концепцию и вынуждено под нее подстраиваться.

Для начала нам необходимо установить, во-первых, где же изначально обитали славяне и, во-вторых, где их застали скандинавы, ставшие часто появляться на Русской равнине в IX в. Тем самым мы получим предварительный ответ об уровне экономического развития славян. Ведь одно дело - цивилизовать болотных дикарей и совсем другое - богатых земледельцев, которые в те времена, когда земля являлась главным средством производства, могли и сами цивилизовать кого угодно. Для выяснения данного вопроса начнем издалека - с Древнего Рима. О венедах, т.е. славянах, писал еще Тацит в работе "О происхождении германцев и местоположении Германии", написанной в 98 г. Он отмечал сходные черты в культуре славян и германцев, так что даже затруднялся отделить славян от германцев: и те, и другие строили дома, носили щиты, передвигались в основном пешком (в отличие от сарматов) и питали склонность к набегам (жили по набеговой системе, т.е. военная добыча составляла важную часть их экономики) (15). Места обитания венедов начинались тогда на западном берегу Вислы, что сильно увеличивает к западу регион, обрисованный Нидерле. Готский историк Иордан, писавший по-латыни, сообщил о славянах гораздо более подробные сведения, поскольку ко времени создания его наиболее известного труда "О происхождении и деяниях гетов" (551 г.) славяне играли в истории уже неизмеримо более значительную роль, чем при Таците. Иордан сообщает о том, что славяне делятся на две группы - склавенов и антов. Первые живут от Дуная до Днестра и на север - до Вислы, в лесисто-болотистой местности. Вторые живут от Днестра до Днепра и превосходят склавенов по силе и влиянию (16). Для нас здесь важно прямое указание на проживание славян на весьма плодородных степных и лесостепных территориях, причем проживание достаточно давнее: во II в. в верхнем Поднестровье, где большая часть населения, судя по керамике и элементам домостроительства, была славянской, происходит становление так называемой черняховской археологической культуры (17). Эта культура распространяется затем на восток до левобережья Днепра включительно. В III в. в регион с северо-запада приходят германцы (в основном готы) и на какое-то время занимают в данной культуре доминирующее положение. При этом сама культура не подвергается упадку. Однако в IV в. в Северное Причерноморье приходят гунны. Черняховская культура распадается. На ее основе возникает пеньковская культура, носителями которой большинство исследователей считают ранних славян - антов. Носители пеньковской культуры достигают на западе Прута, на востоке - бассейна Дона (18). Вся эта территория - плодороднейшие лесостепи и степи с достаточным увлажнением (засухи здесь гораздо реже и слабее, чем в Поволжье и далее к востоку). Иордан сообщает, что готский (точнее, остготский) вождь Винитарий, уже состоявший в подчинении гуннов, по собственному произволу "двинул войско в пределы антов и, когда вступил туда, в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее и распял короля их Божа с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами, чтобы трупы распятых удвоили страх покоренных" (19). Однако вождь гуннов Баламбер не потерпел такого самоуправства и в 375 г. разгромил готов, которым пришлось спешно уходить на Запад. Туда же двинулись и гунны. Уход этих опасных соседей обеспечил расцвет и широкое распространение пеньковской культуры. Из сообщения Иордана видно, что ранняя государственность имелась у славян уже в IV веке ("король", "старейшины", сильное войско, способное побеждать такого мощного врага, как готы). В начале VII анты были разгромлены аварами и перестали упоминаться в источниках, однако "пеньковская культура не исчезла бесследно, ее элементы органически вписались (иногда в трансформированном виде) в последующие культуры Восточноевропейской лесостепи" (20). В дальнейшем на Правобережье Днепра и в Поднестровье мы видим древности славянской пражско-корчакской культуры (V - X вв.). Основой экономики здешнего населения служило земледелие - возделывались разнообразные зерновые, бобовые, технические культуры, а также плодовые деревья, что и неудивительно в условиях плодородной лесостепной части Русской равнины (21). Что касается Днепровского Левобережья, то там с VII в. "распространяются памятники генетически связанных между собой волынцевской и роменской археологических культур, которые... репрезентируют славянское население раннего средневековья" (22). И здесь мы вновь видим решительное преобладание земледелия с широким набором различных культур, выращиванию которых благоприятствовала черноземная лесостепь. В дальнейшем к археологическим находкам добавляются литературные памятники, история приобретает писаный характер. Мы уже можем составить карту Древней Руси и список племен, живших на ее просторах. Разумеется, по-прежнему наиболее густо были заселены плодородные степи и лесостепи, занимавшие значительную или даже бо́льшую часть территории обитания ряда древнерусских племен.

Есть любопытные данные об урожайности зерновых в районе Тулы в XVI в. - в это время славяне вновь начали осваивать лесостепь ("Дикое Поле"), из которой были когда-то вытеснены тюрками. Рожь на этих землях давала сам-17,3, сам-13,3, или, при норме высева полторы четверти на десятину - до 52 четвертей (23), что позволяет получить примерное представление об урожайности зерновых на почвах подобного качества в регионах обитания древних славян и, позднее, в Киевской Руси. Можно возразить, что в XVI в. земли Дикого Поля были освоены совсем недавно, а затем на выпаханных почвах урожаи снизились - так же, вероятно, произошло и в Древней Руси. Но археологи выяснили, что, во-первых, древнеславянские земледельцы постоянно практиковали посевы бобовых, восстанавливающих плодородие почвы, и, во-вторых, разводили также и всякий скот, то есть имели в виде навоза постоянный ресурс для восстановления плодородия (24). А вот в районе Вологды и Белоозера, по почвенно-климатическим условиям приближающимся к Скандинавии, урожаи в XVI в. не превышали в среднем сам-3 (25).

Весь этот исторический экскурс в экономическую географию потребовался мне лишь для одной цели: показать, что славяне еще за сотни лет до появления скандинавов на Русской равнине жили в условиях, несравненно более благоприятных, чем в Скандинавии, для развития основы средневековой экономики - сельского хозяйства, а значит - и для развития всех прочих отраслей средневековой экономики. Здесь надо заметить, что норманизм, вероятно, было бы точнее именовать "германизмом" - из-за того, что благотворное культурное влияние на славян приписывалось всем вообще германцам, а не только их скандинавской части (в той же гитлеровской Германии норманизм именно так и трактовали). Л. Нидерле огромную роль в "окультуривании" славян приписал готам, около 150 лет проживавших рядом с антами в Причерноморье. Не утруждая себя аргументацией, этот историк заявил, что германская культура было тогда выше славянской (26), а потому большинство предметов культуры, обнаруженных археологами у славян, у Нидерле оказываются перенятыми у германцев. Но читая очерк Тацита о Германии, в культурное превосходство древних германцев поверить трудно. Римский историк пишет: "Хотя страна кое-где и различается с виду, все же в целом она ужасает и отвращает своими лесами и топями... в общем достаточно плодородная, она непригодна для плодовых деревьев; мелкого скота в ней великое множество, но по большей части он малорослый. Да и быки лишены обычно венчающего их головы горделивого украшения, но германцы радуются обилию своих стад, и они - единственное и самое любимое их достояние" (27). Иными словами, в конце I в. н.э. германцы (и, в частности, готы) являлись преимущественно скотоводческим обществом, причем их скотоводство было малопродуктивным. Окультуренность территории их проживания была очень мала, ремесло развито слабо и обслуживало в основном потребности войны (28). Это и понятно - общество не имело средств для содержания ремесленников. Что касается конкретно готов, то можно предположить, не рискуя ошибиться, что среди прочих германских племен они были одним из самых отсталых, так как свою творческую энергию тратили на переселения: сначала из Скандинавии - на южный берег Балтики, а потом с Балтики - в Причерноморье. Среди славян в Причерноморье готы оказались примерно в 230 г., то есть с того времени, как писал Тацит, до переселения готов в Поднепровье - Причерноморье прошло около 130 лет. Невозможно всерьез поверить в то, что за этот срок, значительная часть которого ушла на переселение, готы совершили культурный скачок и оказались в состоянии чему-то учить славян. Ведь даже венеды, жившие в столь же суровых условиях, как и германцы, по словам Тацита, практически не отличались от последних по культуре, поэтому готы не годятся на роль цивилизаторов даже венедов (склавинов) - таких же обитателей лесов и болот, как и германцы. Что же касается славян-антов, проживавших в степях и лесостепях и освоивших земледелие, то совершенно очевидно, что здесь роль учителей принадлежала им, а отнюдь не пришельцам-готам. Не случайно готы предпочитали жить со славянами-антами в мире и сделали попытку их завоевать лишь около 375 г. (казнь готами вождя антов Божа), после чего были разгромлены гуннами (видимо, с помощью антов) и вытеснены за Дунай. Низкий уровень цивилизации германцев подтверждается и тем, что в их экономике очень важную роль играла военная добыча. Иначе говоря, германцы, как и многие другие народы в разные эпохи мировой истории, жили по так называемой "набеговой системе", восполняя грабежом неразвитость своего материального производства. Описание Тацита говорит об этом совершенно недвусмысленно: "Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно только насилием и войной... что же касается пропитания и хоть простого, но обильного угощения на пирах, то они у них вместо жалованья. Возможности для подобного расточительства доставляют им лишь войны и грабежи. И гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, по́том добывать то, что может быть приобретено кровью, - леность и малодушие. Когда они не ведут войн, то много охотятся, а еще больше проводят время в полнейшей праздности, предаваясь сну и чревоугодию, и самые храбрые и воинственные из них, не неся никаких обязанностей, препоручают заботы о жилище, домашнем хозяйстве и пашне женщинам, старикам и наиболее слабосильным из домочадцев, тогда как сами погрязают в бездействии, на своем примере показывая поразительную противоречивость природы, ибо те же люди так любят безделье и так ненавидят покой" (29). Считать описанный Тацитом народ однозначно плохим, наверное, нельзя, ибо в той или иной степени набеговую систему практиковало большинство народов мира. Разница, как всегда, именно в степени, то есть в важности, которая придавалась военной добыче, и в длительности существования набеговой системы у разных народов. Славяне тоже ее практиковали, но, по сравнению с теми же германцами, очень недолгое время. А вот отбиваться от чужих набегов им пришлось гораздо дольше, чем германцам. Но ясно одно: считать малоразвитый народ, живущий в значительной степени войной, способным нести кому-либо факел цивилизации - это явное заблуждение (либо штамп злонамеренной пропаганды).

Тацит, конечно, писал давно, однако в XX в. в Германии нашлись добросовестные ученые, которые согласились с его описанием древнегерманского общества. Как источники, так и накопившиеся к тому времени данные археологии заставили, например, знаменитого Г. Дельбрюка признать, что: "Земледелие, которым главным образом занимались женщины и те из мужчин, которые не годились для охоты и для войны, имело очень незначительное распространение. Чтобы иметь возможность обрабатывать нетронутую и плодородную почву, германцы часто переносили свои поселки с одного места на другое внутри своего округа. Даже в более поздние времена германское право относило дом не к недвижимости, а к движимому имуществу. <...> Германцы не были уже кочевниками, но все же они были очень слабо связаны с землей и с почвой" (30). Впрочем, в другом месте Дельбрюк замечает, что вандалы и те самые "высококультурные" готы были подлинно кочевническими племенами (31). Г.Дельбрюк, верный своему правилу писать о военной истории той или иной страны не раньше, чем выяснит и опишет экономическое положение данной страны в соответствующую эпоху, о Германии времен Тацита пишет так: "...В древней Германии было очень редкое население, так как германцы в те времена еще не имели городов, мало занимались земледелием, питались главным образом молоком, сыром и мясом, продуктами охоты и рыболовства и жили в стране, которая в своей большей части была покрыта лесами и болотами" (32). Для меня здесь важно указание на малую роль земледелия, а ведь лишь оно в древности позволяло создавать достаточно прибавочного продукта для развития ремесла, строительства и т.д. По мере ослабления Римской империи германцы получили возможность полностью развернуть набеговую систему, которая и до этого была у них в большом почете. Таким образом, еще несколько столетий германцы занимались отнюдь не развитием производства, культурных навыков и т.п., а разрушением того, что было построено другими, и присвоением военной добычи. В частности, ими было уничтожено множество городов, а жители либо безжалостно убиты, либо уведены в рабство (33). Дельбрюк характеризует германцев III - V вв. таким образом (читатель сам может сделать вывод, были ли они подготовлены к роли цивилизаторов): "Этот народ был настолько воинственен и настолько пропитан боевыми инстинктами - стремлением и страстью к войне, что не только являлся неисчерпаемым источником для вербовки, но и готов был, - подобно тому как он раньше выступал в поход против своих соседей, - драться теперь под любыми чужими знаменами и ради любых целей. Германцы вступили в эпоху переселения народов не потому, что прежние области были уже недостаточны, как это думали раньше, для все возрастающего народонаселения, но потому, что они были бандами воинов, жадно стремившихся к деньгам, добыче, приключениям и к должностям. Действительно, в отдельных случаях недостаток в земле мог их принудить к эмиграции или же толчком к такому переселению мог быть натиск каких-либо иных врагов. Но и то и другое явление могло бы дать повод лишь для отдельных стычек или пограничных войн. Решающим моментом во всемирно-историческом масштабе было то обстоятельство, что германские племена были содружествами воинов, которые шли на войну, стремясь к наемной плате, к добыче и к господству. Они пришли в Римскую империю не для того, чтобы найти здесь землю, стать крестьянами и жить здесь в качестве крестьян, - ведь часто они оставляли свою родину пустынной позади себя, - а ради ратных подвигов, которые они хотели совершить" (34). И далее: "Нет возможности дать достаточно яркое представление о том, как ужасно свирепствовали среди мирного римского населения эти готы, алеманы, франки, вандалы... свевы, лангобарды. Древняя культура обращалась в пепел, людей резали, как скот. Римляне рассказывают нам, что готы отрубали крестьянам правую руку, - ту руку, которая вела плуг, - и что лангобарды насиловали монахинь на алтарях" (35). Подобной деятельностью германцы занимались ни много ни мало до VI в. - применительно к этому времени Дельбрюк еще раз уточняет: "Германцы до этого времени очень мало занимались земледелием, а, кроме того, мужчины вообще очень мало труда расходовали на это дело. Они жили главным образом тем, что им давали их стада и охота. Поэтому они в любую минуту были готовы всей своей массой выступить в поход. Если бы они были крестьянами, они этого уже не могли бы сделать. Ведь крестьянин в некоторые времена года совсем не может покинуть своего хозяйства, а в других случаях может оставлять его вообще лишь на короткое время, в особенности летом" (36).

Все это описание германцев, из которых готы были наиболее отсталым племенем, помогает понять ошибку Л. Нидерле, загипнотизированного постоянно носившимся в информационном пространстве Европы утверждением о культурном превосходстве древних германцев над древними славянами. Пришедшие в III в. в Поднепровье и Причерноморье готы не занимались земледелием, а значит, не имели ресурсов для развития культуры, а следовательно, и не были в состоянии на кого-то культурно влиять. Их сила, как и сила всех кочевых народов, заключалась в быстроте мобилизации, в способности легко покидать места проживания и наносить удары в самых неожиданных и избранных ими самими местах. Иначе говоря, они изначально владели военной инициативой и потому могли оказывать лишь чисто силовое, военное влияние, а экономика их поэтому опиралась на набеговую систему. Впрочем, как говорилось выше, славян им завоевать не удалось - лишь нанести в ходе продвижения на юг удар по лесным славянам-венетам, о чем сообщает Иордан (37). Результатом этого удара "покорение" венетов быть не могло - оно было и не нужно готам, двигавшимся дальше на юг, и вряд ли возможно, учитывая величину пространств, на которых жили венеты. Что касается антов, то попытка их покорения, как мы видели, кончилась для готов крайне печально. Кроме того, ко времени проживания рядом со славянами готы еще не состояли в настолько тесном и "эксклюзивном" контакте с Римом, чтобы заимствовать некие новшества у Рима и передавать славянам. Общение готов с Римом, несомненно, происходило, но славяне вполне могли общаться с Римской державой и напрямую, ведь их земли с давних времен снабжали зерном и Грецию, и Рим. Большинство историков считает, что именно предков славян имел в виду Геродот, когда писал о "скифах-земледельцах", выращивавших хлеб для продажи в Средиземноморье (38). В силу всего вышесказанного утверждения Л. Нидерле о более высокой культуре германцев и тем более готов на момент их контакта со славянами и об окультуривающем влиянии готов на славян следует признать неверными как вообще, так и для всех тех конкретных случаев влияния, которые Л. Нидерле и его последователи приводят.

Если говорить уже не о готах, а о позже выступивших на историческую арену скандинавах, то здесь норманисты полностью заимствуют нехитрый подход Л. Нидерле: если имеются два однородных явления культуры, одно у норманнов, другое у славян, то заимствующей стороной непременно и без всяких доказательств объявляются славяне. В недавно зачем-то изданной слабой работе А.А. Амальрика 1963 г. "Русь и норманны", повторяющей многие норманистские штампы, читатель с самого начала ошарашивается следующим заявлением: "Во всяком случае языковые данные говорят о славяно-норманнских отношениях, активная роль в которых принадлежала норманнам, поскольку в скандинавских языках заимствования из славянских носят очень незначительный характер" (39). В доказательство приводятся 19 слов. Среди них есть лично мне неизвестное "яск" (видимо, для количества), есть "витязь" (якобы от "викинг") и "князь" (якобы от "конунг"). По поводу двух последних надо заметить, что "витязь" и "князь" - слова общеславянские, и как уж, например, сербы или болгары ухитрились позаимствовать эти слова у скандинавов, понять невозможно. Кроме того, непонятно, как все славяне, с севера до юга Европы, называли своих предводителей и воинов, пока скандинавы не научили славян уму-разуму. Видимо, вожди и богатыри так и ходили без обозначения, пока не вернулась делегация из Скандинавии. В подобных случаях норманисты всегда забывают об индоевропейской общности языков: для теории надо, чтобы славянин заимствовал у скандинава, и дело с концом. А между тем корни слова "вира" из перечня Амальрика как раз древнеиндийские. Надежно общеславянскими, а вовсе не скандинавскими, являются из этого перечня слова "костер", "стяг", "суд". Но особенно умиляет псевдозаимствование "скот" (у Амальрика "skattr", на самом деле речь скорее идет о готском "skatts" - "деньги", потому что в таких слаборазвитых обществах, каким было готское и древнерусское, скот часто выполнял функцию денег). Однако языковеды (если они не норманисты) знают, что слова тем древнее, чем их значение конкретнее и вещественнее. Слова-абстракции всегда моложе. Так как понятие "деньги" является несравненно более абстрактным, чем "скот", то, следовательно, славянское слово древнее германского варианта. Понятно, что Амальрик был не очень сведущим в своей теме человеком, но ведь можно было задуматься над простым вопросом: неужели славян, живших в гораздо более благоприятных для сельского хозяйства условиях, чем готы, надо было учить, как называть домашних животных, которых, по данным археологии, славяне с успехом разводили задолго до прихода готов и уж тем более викингов? Видимо, здесь тот случай, когда задумываться вредно: ведь Амальрик, впоследствии известный диссидент, фотокопию своего слабенького опуса на всякий случай отправил на Запад: если не напечатают в СССР, то зато можно будет на Западе прослыть жертвой русского шовинизма. Недавно книга была издана у нас в издательстве "Новое литературное обозрение" именно под таким соусом (на Западе ее не издали из-за отсутствия научной новизны и очевидных ляпсусов типа указанных выше). Однако книжка Амальрика тем и хороша, что выражает некоторые общие черты норманизма - например, обилие бездоказательных утверждений, изрекаемых с важностью оракула. Ведь на самом деле в скандинавских языках предостаточно славянских заимствований, которые особенно полно охватывают торгово-транспортную сферу культуры (дело в том, что в раннем средневековье на Восточной Балтике в мореходстве и торговле доминировали прибалтийские славяне, сыгравшие немалую роль и в этногенезе русского народа). Например: "torg" - "торг", "рынок", "besman" - "безмен", "tolk" - "объяснение". "перевод", "переводчик", "pitschaft" - "печать", "sobel" - "соболь" (меха были важнейшим предметом торговли, а шкурки соболя ценились особенно высоко), "silki" - "шелк", "lodhia" - "ладья", "loka" - "лука", "хомут", и т.д. (40). Возможно, и здесь где-то не обошлось без индоевропейской общности, но общая тенденция норманизма - выворачивать действительность с точностью до наоборот - очевидна.

Раз уж зашла речь о словах, то хотелось бы здесь же коснуться и темы норманнских (или якобы норманнских) имен и названий на Руси. Начнем с "отцов-основателей" - Рюрика и его братьев Синеуса и Трувора. Как то ни странно, имени "Рюрик" у шведов, которые считаются нашими главными покорителями и цивилизаторами, никогда не было, всякий прилежный читатель саг и прочей скандинавской литературы это подтвердит (41). Зато оно было распространено у балтийских славян, считавших сокола-ререга (рарога, рурика) священной птицей, назвавших в его честь один из своих главных городов, да и себя называвших ререгами (бодричи). Бытование этого имени в Дании, вероятно, является заимствованием - обычное дело и в те времена, и сейчас, тем более что славяне активно проникали в Данию, жили там, а их верхушка завязывала с датской верхушкой династические связи (42). Что касается Синеуса и Трувора, то и этих имен в Швеции никогда не было. Б.А. Рыбаков писал: "Историки давно обратили внимание на анекдотичность "братьев" Рюрика, который сам, впрочем, являлся историческим лицом, а "братья" оказались русским переводом шведских слов. О Рюрике сказано, что он пришел "с роды своими" ("sine use" - "своими родичами") и верной дружиной ("tru war" - "верной дружиной"): "Синеус" - sine hus - "свой род"; "Трувор" - thru varing - "верная дружина". Другими словами, в летопись попал пересказ какого-то скандинавского сказания о деятельности Рюрика, а новгородец, плохо знавший шведский, принял традиционное окружение конунга за имена его братьев" (43). С версией ошибки летописца согласен и В.Л. Янин (44). Она тем более вероятна, что ни малейших следов пребывания на Руси братьев Рюрика в источниках не осталось. Да и археологи ни в Изборске, ни в Белоозере не обнаружили никаких следов пребывания там скандинавов в IX в (45). Впрочем, источники, как русские, так и скандинавские, молчат и о деяниях самого Рюрика на Руси. Делались попытки отождествить Рюрика с Рериком Ютландским, знатным датчанином, который вместе со своими людьми был наемником на службе у сына Карла Великого - Лотаря, а большую часть жизни занимался пиратством. Однако при таком отождествлении получается, что Рерик-Рюрик находился на Руси очень недолго, ничего выдающегося там не совершил и уплыл несолоно хлебавши (зато на Западе он получил земли во Фризии, где и умер).

О дальнейшем развитии этой легенды поговорим позже, а пока заметим, что в русских летописях скандинавские имена не подвергаются сильному искажению. Иными словами, русским вполне удавалось передавать норманнские имена так, чтобы не возникало сомнений в происхождении этих имен. Вспомним Аскольда и Дира, воевод Свенельда и Асмуда, подписи на договоре Игоря с греками, жену Ярослава Мудрого Ингигерд, луцкого и рязанского князей XIII в. по имени Ингварь... Однако по поводу некоторых других нехристианских имен возникают вопросы. Начнем с княгини Ольги - первого достоверного персонажа русской истории, достоверного хотя бы потому, что о ее приезде в Константинополь в 957 г. написал в своей книге "О церемониях" сам византийский император Константин Багрянородный (46). В норманистской литературе стало общим местом то, что имя "Ольга" - это искаженное "Хельга", "Олег" - "Хельги", "Игорь" - "Ингвар", "Рогволод" (князь полоцкий, отец Рогнеды, будущей жены князя Владимира) - "Рагнвальд". Следовательно, Ольга, Олег, Игорь, Рогволод - норманны. Однако при исследовании исландских саг выясняется, что Ольгу как Хельгу скандинавская традиция не воспринимает. Имя "Ольга" в скандинавской передаче звучит как "Аллогия" (47). Другими словами, имя "Ольга" - не аналог и не испорченный вариант имени "Хельга" - оно просто не норманнское. Логично предположить, что "Олег" - тоже не норманнское имя, тем более что для отождествления "Олег" с "Хельги" нужна очень уж богатая фантазия. Видимо, прав был известный польский лингвист С. Роспонд, который считал, что "Олег", "Ольга", "Игорь", "Глеб", "Улеб" и др. не являются нордическими - это именные архетипы, не встречающиеся где-либо в другом месте, кроме восточнославянской среды (48). Доказательством тому является та разница, которую древнерусские летописцы делали между откровенно заимствованным "Ингварь" и архетипическим "Игорь". По недоразумению (точнее, только по созвучию) попал в норманны Рогволод Полоцкий, чье имя означает "владетель рога", то есть холма, на котором расположен Полоцк. На договорах Руси с Византией 911 и 944 гг. со стороны Руси перечислены действительно скандинавы, но это не завоеватели, а всего лишь посланники. В русских летописях среди имен облеченных властью людей (помимо князей) подавляющее большинство - славянские. И если приводимые императором Константином Багрянородным исковерканные названия днепровских порогов и впрямь скандинавские, то это говорит лишь о том, что скандинавы часто плавали по Днепру, в чем никто и не сомневается.

В литературе уже много раз констатировалась невиданная быстрота ассимиляции норманнов на Руси, но в некоторых случаях она объясняется тем, что обрусевшие норманны никакими норманнами никогда ни в каком колене и не являлись. Допустим, что скандинавское завоевание и впрямь произошло, допустим, что Игорь (Игорь Старый) и его жена Ольга, первые исторически достоверные правители Киевской Руси, были норманнами и правили на самом пике завоевания. И что же? Их сын Святослав носит уже несомненно славянское имя, бреет голову и не носит украшений. Естественно, его скандинавским дружинникам (если таковые были) приходилось брать с него пример, что вряд ли пришлось бы по нраву настоящим завоевателям. Ведь из описания быта норманнов того времени мы узнаем, что они носили длинные волосы, бороду и множество украшений (49). Возникает вопрос, что же являлось целью норманнского завоевания: захват власти на Руси или скорейшее растворение в русской среде? Если судить по Игорю, Ольге и их сыну, то, несомненно, второе. И это при том, что завоеватели-германцы в других странах Европы очень долго, сотни лет, дистанцировались от местного населения и сохраняли свои германские имена, позволявшие претендовать на положенные завоевателям преимущества. Воистину: даже при самом поверхностном рассмотрении вопроса в завоевание Руси германцами сложно поверить, несмотря на всю норманистскую трескотню. Человек, мыслящий без предвзятости, понимает: "ураганная ассимиляция" на самом деле выражает то, что речь идет о людях одной с Русью культуры, которым никакая ассимиляция попросту не требуется.

Посмотрим, какие результаты принесет углубление в тему культурных заимствований. Польский ученый Х. Ловмяньский пришел к выводу, что к 1000 г. на Руси было примерно 60 тыс. поселений, при этом скандинавских названий не насчитывалось и семи на тысячу. В треугольнике Псков - Ладога - Белоозеро, где, как считали некоторые ученые, имела место шведская крестьянская колонизация, число скандинавских названий, включая названия рек и озер, составляет едва шесть на тысячу. Следовательно, сколько-нибудь массовая скандинавская колонизация здесь исключается. На 10 тыс. кв. км площади число скандинавских названий по бывшим русским губерниям колеблется так: Псковская - 13, Тверская - 7, Ярославская - 6, Владимирская - 5, Новгородская - 5, Петербургская - 3, Смоленская - 3, Черниговская - 1,5, Киевская - 1 (в среднем пять названий на 10 тыс. кв. км по всей рассмотренной территории). Сравнительно большая густота скандинавских названий в первых трех губерниях (если тут вообще можно говорить о какой-то густоте) связана с тем, что на Псковщине начинался путь "из варяг в греки", а мимо Твери и Ярославля проходил Волжский торговый путь. При этом в Англии, где действительно имело место скандинавское завоевание, в среднем встречается 150 скандинавских названий на 10 тыс. кв. км. Х. Ловмяньский пишет: "Из рассмотренного топонимического материала можно сделать совершенно четкий общий вывод: на Руси не было крестьянской колонизации, не было создано (как в Англии) массовых военных поселений, нет связи между скандинавской номенклатурой и формированием политических центров, но зато ясно выражены торговые функции варягов" (50). В.Т. Пашуто добавляет: "В Новгородской летописи из 800 имен лишь 19, или 2,4 % - скандинавского происхождения; в грамотах Новгорода и Пскова из 3400 имен 4, т.е. 0,1 % - скандинавские, и те приходятся на знать. Мы уже указывали, что в пестроязычной дружине русских князей, где были и тюрки, и финны, и поляки, и другие, норманнский элемент - сравнительно второстепенное слагаемое. Столь же ничтожно место норманнского элемента в топонимике. Примечательно, что "варяг" топонимически не приложим к названию ни одного крупного города или торгового центра, нет и данных о варяжской земельной собственности на Руси ни в летописях, ни в сагах, ни в актах. Примечательно и отсутствие в топонимике производных от женских имен - следовательно, норманны не селились семьями, а женились на славянках и быстро ассимилировались" (51). Согласно Р.Пайпсу, норманнское завоевание Руси произошло в форме создания "настоящих крепостей" (славяне якобы умели строить лишь маленькие жалкие укрепленьица), и из этих крепостей норманны выходили на сбор дани (помимо этой дани их на Руси ничто не интересовало). Таким образом, Новгород, согласно этой теории, являлся вполне норманнским городом, поскольку "настоящей крепостью" он, безусловно, был (он и создавался как таковая как раз в начале гипотетического господства норманнов на Руси). Но вот что на сей счет сообщает археология (вспомним, что именно в недостатке археологических данных упрекал антинорманистов г-н Р. Буайе): "Известный археолог Е.А. Рыбина в 2002 г. констатировала, что "коллекция предметов, собранная на раскопках в Новгороде за 1932 - 2002 годы, насчитывает в общей сложности более 150 тысяч изделий...", причем в это число не включен... массовый керамический материал. В 1997 г. она же указала, что "единичные скандинавские предметы (7 экз.) обнаружены и в самом Новгороде в слоях Х в.". Ранее, в 1979 г., М.В. Седова отмечала, что в процентном отношении число скандинавских находок (а все они не старше рубежа X - XI вв.) ничтожно "по сравнению с находками славянских, финно-угорских и балтских изделий...". Настолько ничтожно, что даже норманисты относят эти находки к категории "случайных". Практическое отсутствие скандинавских вещей в слоях Новгорода тем более поразительно, что для его культурных напластований характерна, как подчеркивается в литературе, "исключительная насыщенность древними предметами". То есть древних предметов в Новгороде масса, а скандинавских, считай, нет совершенно" (52).

Позволю себе сделать здесь отступление. Страшно подумать, с какой зубной болью настоящие, а не ангажированные историки читали в 90-х "норманистскую теорию" в изложении Пайпса. Это изложение даже среди опусов вольно обращающихся с фактами норманистов отличается какой-то особой забубенностью. Необходима цитата, чтобы меня не заподозрили в клевете: "Все киевляне, подписавшие договор, заключенный в 912 г. между киевскими князьями и Византией, носили скандинавские имена (например, Ingjald, Farulf, Vermund, Gunnar). Впоследствии эти имена были либо ославянены, либо заменены славянскими, и в летописях (первый полный текст которых относится к 1116 г.) варяжские имена появляются уже в своей славянской форме; так, Helgi делается Олегом, Helga превращается в Ольгу, Ingwarr в Игоря, а Waldemar - во Владимира" (53). В этом отрывке, как говорится, прекрасно все. Пройдемся по пунктам: 1) договор был заключен 2 сентября 911 г. Пайпс приводит неверную дату, которая порой встречается в литературе из-за путаницы с датами "от сотворения мира"; 2) непонятно, почему Пайпс решил, что упомянутые в договоре русские посланники являлись киевлянами; 3) непонятно, откуда Пайпс взял, что договор, заключенный между киевским князем Олегом и императорами Византии Львом и Александром, подписали также и упомянутые посланники, делом которых (скорее всего это были купцы-скандинавы) было лишь доставить в Киев экземпляр договора, подписанный императорами, а в Константинополь - экземпляр, подписанный Олегом. Думается, что даже в те давние времена дипкурьеры не подписывали международных договоров; 4) к сожалению, "специалист по русской истории" и консультант двух президентов по русским делам Р. Пайпс не читал даже "Повести временных лет" - иначе он знал бы, что имена дипкурьеров-скандинавов приведены в этой летописи именно в своем скандинавском виде (54), причем никакого Гуннара в списке курьеров нет; 5) имя "Владимир" изначально является славянским. Если уж Пайпс объявляет его русской переделкой имени "Waldemar", то тогда стоило уж заодно объявить переделками и такие имена, как "Святослав", "Ярослав", "Святополк" и т.д., и т.д. Наверняка, поднатужившись, можно и для них подобрать какие-нибудь норманнские "исходники"; 6) при чем здесь Ольга, Игорь и Владимир, если договор заключал Олег? 7) и самое главное: что это за таинственный документ, в котором Олег назывался "Helgi", Ольга - "Helga", Игорь - "Ingwarr", а Владимир - "Waldemar", который был искажен русскими летописцами имен (зачем?! ведь сами летописцы и придумали норманнскую легенду!) и о существовании которого известно г-ну Пайпсу? Нельзя ли его назвать, а еще лучше - показать? А если нельзя, то, значит, все эти заявления о "переписывании" норманнских имен - просто нелепая выдумка малосведущего человека. Конечно, для настоящего историка читать подобные тексты - сущее мучение. Конечно, наткнувшись в книге хотя бы на один подобный отрывок, дочитывать книгу уже вряд ли стоит. Но ведь почтение к научным заслугам Пайпса выражали наши академики-историки, а тем, кто не выражал такого почтения, не давали печататься. Ведь Пайпса до самой его смерти приглашали в Россию на различные научные и общественные форумы. И в России, и по всему миру у него брали интервью как у ведущего специалиста по русской истории. В 2015 г. в России вышла книга его интервью по российской тематике (55). В конце концов, за его спиной маячили грозные тени двух президентов США и одного директора ЦРУ. Таким образом, Пайпс как историк - явление при всей своей научной ничтожности весьма знаменательное. Да, взращивая таких историков и потом прислушиваясь к их советам, Запад расписывается в собственной деградации. Но и мы ведь, увы, ничем не лучше. Наоборот, мы хуже: мы разинув рот читаем и выслушиваем то, что пишется и говорится исключительно с целью ликвидации нас как народа и государства. Попробуем же закрыть рот и спокойно, без лакейского пиетета, проанализировать сочинения тех, кто нас ненавидит. А сделать это необходимо, ибо слишком многое поставлено на карту.

Вернемся же к первому обозначенному нами аспекту "норманнской темы" - к уровням развития норманнов и восточных славян на момент якобы случившегося завоевания норманнами Руси. За последние лет десять в России вышло несколько книг, в названии которых присутствует слово "Викинги". То есть речь в этих книгах идет о так называемой "эпохе викингов" в жизни скандинавских стран - это IX - XI вв. И ни в одной из книг не написано больше пары строк о земледелии скандинавов в это время (и в целом о сельском хозяйстве написано мало, но о земледелии - почти ничего). Даже у Р. Буайе, который наиболее пространно осветил эту скучноватую тему, сказано лишь, что откуда-то брались ячмень, рожь, горох, фасоль. Знали (!) также овощи и фрукты. Остальное брали непосредственно у природы: дикий лук, чеснок, дудник, лесные орехи и т.п. Заготавливались также дикорастущие травы на сено, - впрочем, это уже касается животноводства, продукты которого вкупе с рыбой и являлись основой рациона (56). Вся эта картина в принципе соответствует обрисованной Г. Дельбрюком структуре хозяйства материковых германцев несколькими веками ранее, в которой наиболее продуктивный элемент - земледелие - занимал лишь побочное место. Поэтому авторам книг и нечего сказать о норманнском земледелии: оно пребывало в самом зачаточном состоянии.

На Руси, как мы видели, уже в III - IV вв. картина была совершенно иная: хлебные злаки составляли основу питания и людей, и скота даже в зоне лесов, не говоря уже о степи и лесостепи. С IV в. и ко времени появления на Руси норманнов по ее южным регионам не раз прокатывались различные кочевники и полукочевники (готы, гунны, авары, хазары). Широких вторжений не было, что способствовало процветанию страны. Киевская Русь сохранила за собой значительные территории плодородной степи и лесостепи (прежде всего в составе Киевского, Черниговского и Переяславского княжеств). Однако были и сожженные селения, и грабежи, и погибшие люди, поэтому население постепенно перемещалось к северу, в зону лесов. Б.Д. Греков сообщает, что в этой зоне (в Верхнем Поволжье, сходном по природным условиям со Скандинавией, но с более суровым климатом)) еще в 1930-х гг. были произведены массовые раскопки поселений более позднего времени (VII - IX вв. - "эпохи викингов"). Руководитель этих раскопок, известный археолог и историк П.Н. Третьяков "пришел к выводу, что земледелие господствует в этом районе безраздельно и что характер земледелия постепенно меняется. Подсека, т.е. земледелие досошное, постепенно сменяется сошным, пашенным. Оснащенной железным наконечником сохе предшествует деревянное рало. Лошадь, которая в прежнее время употреблялась в пищу, в связи с этими переменами становится необходимой для земледелия тяговой силой... Этот перелом в технике земледелия и переход от подсечного к пашенному земледелию приходится... приблизительно на VII - VIII века" (57). Меняется форма поселений: на смену укрепленным городищам приходят неукрепленные, но зато более крупные поселки. Что касается лесостепного и степного Поднепровья, то там пашенное земледелие возникло еще на первых ступенях развития сельского хозяйства. Уже в Киевской Руси кроме переложной и двупольной систем появилось трехполье (58), то есть одно поле засевалось яровыми культурами, второе - озимыми, третье отдыхало под паром. Засевалась теперь уже не половина земли, как при двуполье, а две трети, но почва истощалась меньше, так как на отдыхающем поле выпасали скот, тем самым удобряя землю, а на одном из обработанных полей часто (судя по находкам бобовых семян при раскопках) высевали бобовые культуры, восстанавливающие плодородие.

Далее Б.Д. Греков приводит данные еще нескольких археологических исследований по районам расселения разных русских племен, показывающие доминирование земледелия с богатым ассортиментом злаковых, бобовых, крупяных, технических культур (лен, конопля). Земледелию сопутствует развитое скотоводство (свиньи, крупный рогатый скот, овцы, козы), коневодство, птицеводство (куры). Держали также кошек и собак. Раскопки дали также богатый набор различных сельскохозяйственных орудий, были обнаружены кузницы и специальные помещения для ткачества. Б.А. Рыбаков, обследовав землю радимичей (отсталых, по мнению летописцев), "приходит к весьма определенному выводу о том, что земледелие было основным занятием радимичей, что они стремились занять наиболее плодородные черноземные части территории. Охота составляла занятие, не оставившее в курганных раскопках никаких следов" (59). Результат такого развития сельского хозяйства в Древней Руси хорошо иллюстрируется отрывком из "Русской Правды", в котором приводится обычное продуктовое довольствие для сборщика налогов, его помощников и его лошадей. Щедрость этого довольствия поражает. "Хлеб - основная пища людей, как овес - лошадей, причем количество этих продуктов на едоков нормируется исключительно аппетитом потребителя, что говорит об изобилии этих продуктов" (60).

Понятно, что дикорастущие злаковые и прочие травы дают с единицы земельной площади существенно меньшее количество питательных веществ, чем культурные злаковые и бобовые растения. Но именно заготовка трав на сено являлась основой благополучия скандинавских скотоводческих хуторов. Понятно, что климат Скандинавии благодаря теплу Гольфстрима довольно ровный, засухи и прочие погодные аномалии там редки, но существуют и другие факторы, подрывающие стабильность общества, покоящегося на примитивной продовольственной базе. И прежде всего это рост населения как отдельного хутора, так и всей местности, поделенной на такие хутора. Выше я приводил цитату из Г. Дельбрюка, согласно которой континентальные германцы предпринимали переселения будто бы не по экономическим причинам, а в жажде подвигов и грабежа. Несомненно, идеология германских переселенцев объявляла войну и подвиги почетным делом (а в число подвигов входили и грабеж, и разрушения культурных памятников, и захват рабов, и убийства мирных людей). Разумеется, общества, вооруженные такой идеологией, не могли никого цивилизовать и окультуривать, что бы ни думали по данному поводу Л. Нидерле и иже с ним. Но это лишь одна сторона вопроса. Другая его сторона - в том, что агрессивная идеология обслуживает набеговую систему, а через нее - экономику племен с отсталым скотоводческим хозяйством. Набеги латают совершенно реальные дыры в этой экономике, прежде всего недостаток питательных веществ для прокормления всех членов племени и его скота, а также восполняют недостаток ремесленных и сельскохозяйственных орудий. Кроме того, захваченные предметы позволяют тем членам племени, которые склонны к ремеслу, набираться опыта и самим создавать соответствующие предметы (другое дело - позволит ли отсталая экономика племени содержать достаточное число ремесленников даже с учетом военной добычи). Когда оказывается, что набеговая система на данной территории все же неспособна восполнить недостатки примитивного хозяйства, предпринимаются попытки разведать новые территории и затем захватить их. Да, покинутые земли, как замечает Дельбрюк, оставлялись пустыми и незаселенными, но если они не смогли обеспечить благополучие племени, стоит ли о них жалеть? Ведь на юге (а германцы, не будь дураки, переселялись всегда на окультуренные земли теплого юга) ситуация радикально изменится к лучшему. А надрываться за плугом не придется, потому что на новых землях будет захвачено много рабов. Переходя к Скандинавии, мы видим, что закономерности, побуждавшие к движению континентальных германцев, действовали и тут. Сначала - перенаселение, потом - набеги, восполняющие недостаток жизненных средств, потом набеговая система постепенно набирает силу и оборачивается страшным бедствием для целых стран, потом имеют место попытки захвата новых, более продуктивных земель, чем на родине.

Шведский историк и археолог Х. Арбман посчитал, что данные археологии противоречат мнению о вынужденном характере скандинавской экспансии в IX - XI вв. (агрессии, если называть вещи своими именами). "Интересно, что в то время как археологические находки определенно свидетельствуют о росте населения, они не предоставляют никаких доказательств широко распространенной бедности, но, напротив, говорят о процветании Скандинавии в этот период времени" (61). На самом же деле здесь нет никакого противоречия. В указанный период, особенно в его начале, набеговая система скандинавских обществ и впрямь процветала. Страны-жертвы еще не успели выработать действенного противоядия против внезапных ударов с моря. Постоянные дружины королей, тэнов и т.п. были немногочисленны, да и не знали, где произойдет очередной десант, а значит, как правило, не успевали к месту высадки. Кораблестроение развито не было. Ну а норманны нередко собирали флоты в 350 и более судов (62), причем все эти суда предполагалось загрузить награбленной добычей. Каждое нападение объединенного скандинавского войска на Англию приносило колоссальные деньги в виде дани серебром, то есть отступного за прекращение резни. Финансовым гением набеговой системы был, в частности, датский конунг Свейн Вилобородый, пришедший к власти около 985 г. "Цифры поражают: 994 г. - 16 000 фунтов; 1002 г. - 24 000 фунтов; 1007 г. - 36 000 фунтов; 1012 г. - 48 000 фунтов. Поистине, Англия сама платила за то, чтобы ее завоевали! Дань не всегда выплачивалась только деньгами. Фибулы, обручья, браслеты, просто слитки - все годилось, лишь бы было серебряное. Не все те, чьи жадные руки расхватывали эти сокровища, были даны; в войске Свена собрались наемники и охотники за удачей со всей Скандинавии. Множество мемориальных камней в Швеции воздвигнуто в память о воинах, сражавшихся, а порой - погибших, в Англии" (63). Понятно, что дани, поборы и просто грабеж имели место и гораздо ранее указанных лет, ведь наступление викингов на Англию началось примерно в 790 г. Затем норманны обрушились на Францию и Ирландию. Как же тут не быть процветанию? Что-то доставлялось непосредственно домой, что-то реализовывалось в торговых городах Скандинавии, которых было четыре: Хедебю в Дании, Каупанг в Норвегии, Бирка в Швеции и Висбю на острове Готланд. Города эти были предназначены не для удобного проживания, а только для торговли, и потому не блистали культурой. О Хедебю, например, арабский путешественник Х в. ат-Тартуши писал, что это большой, грязный и бедный город, жители которого питаются исключительно рыбой, поклоняются Сириусу, а пение их похоже на собачий вой (64). Велась, разумеется, и заморская торговля с использованием собственных судов. Если Ирландия, Англия и Франция стали на долгие годы объектом норманнской агрессии и потому не могли рассматриваться как рынки, то тем более норманны были заинтересованы в мирных отношениях со славянскими странами. Даже нападение датского князя Готфрида в 804 г. на славян-ободритов было задумано прежде всего как торговая диверсия против ободритского города Рерика (Рюрика), конкурента Хедебю, куда были насильственно переселены многие купцы из Рерика (65). После этого скандинавы серьезных нападений на балтийских славян не совершали очень долго (например, активность данов полностью переключилась на Англию). Это и понятно: прибалтийские славяне были неудобным противником уже потому, что обладали развитым кораблестроением и могли быстро и весьма болезненно ответить на любые нападения с моря. К тому же благодаря постоянной борьбе с немцами они имели хорошую военную подготовку, охватывавшую весь народ, а не только немногочисленную княжескую дружину (такой подготовкой как раз и были сильны норманны). В торговых городах славянской Прибалтики всегда проживало немало торговцев-скандинавов, имелись и особые скандинавские торговые фактории. Однако до сих пор, кажется, никому еще не приходило в голову на этом основании говорить о "завоевании" норманнами западнославянских племен. Руси в этом смысле повезло меньше: о ее "завоевании" и "покорении" норманнами говорят постоянно, в качестве доказательства используя, в сущности, не что иное, как всеми признанный факт очагового присутствия скандинавов на огромных и тогда еще зачастую безлюдных русских просторах. Между тем вести по русским рекам транзитную торговлю норманнам, как говорится, сам бог велел, поскольку восточные славяне какое-то время отставали от них в кораблестроении и серьезной конкуренции в торговле составить им не могли (как мы видели, даже дипломатические документы приходилось доставлять по назначению с помощью скандинавов). Доказывать наличие тесных связей между Русью и Скандинавией, а также присутствие скандинавов на Руси - значит ломиться в открытую дверь, ибо этого присутствия никто не отрицает. Но от присутствия до "завоевания", "покорения" и "цивилизаторской миссии" - дистанция огромного размера, и об этом следует всегда помнить.

Итак, мы выяснили, что в главной сфере средневековой экономики - в сельском хозяйстве - норманны ничему не могли научить восточных славян, зато многому могли у славян поучиться. Имело ли место такое влияние? Оно вероятно, но трудно доказуемо. К тому же из числа скандинавов Русь посещали прежде всего торговцы и наемные воины, которые вряд ли питали большой интерес к земледелию. При наличии оживленных торговых и военных связей гораздо вероятнее обмен продуктами ремесла и ремесленными навыками. Может быть, именно здесь проявилась цивилизаторская миссия скандинавов? Увы, на этот вопрос приходится ответить отрицательно. У восточных славян были другие учителя, причем гораздо ранее появления на Руси заезжих норманнов. Об этом опять-таки говорит археология, в невнимании к которой по какому-то странному недоразумению упрекает наших ученых Р. Буайе. Как уже говорилось выше, Поднепровье (геродотова область "скифов-пахарей) и другие области будущей Руси находились в оживленных торговых отношениях с античным миром, снабжая его прежде всего хлебом. Именно в Среднем Поднепровье найдено наибольшее количество римских монет, что свидетельствует о давних экономических связях потомков "скифов-пахарей" с Римом. Кроме того, русские меры сыпучих тел восходят к римским: четверик (26,26 л) в точности равен амфореусу или квадранталу, а полосмина (52,52 л) - медимну, употреблявшемуся сначала в Греции, а потом в Риме. В погребениях указанного региона I - VI вв. содержится множество видов ремесленных изделий, причем как привозных, так и местного производства. "Особенно важны наблюдения над переработкой местными ремесленниками импортных римских форм ювелирных изделий. Римские провинциальные фибулы, попадая массами в Приднепровье, начинали здесь жить второй жизнью; не довольствуясь постоянным притоком готовых изделий, население по-своему перерабатывало и видоизменяло завозные образцы. Эволюция римских форм была подчинена здесь местным законам и вкусам" (66). Славяне имели также возможность использовать ремесленный и эстетический опыт Византии, так как некоторое время практиковали набеговую систему и из своих походов на Византию возвращались с богатой добычей. Показателем этой добычи являются клады византийских предметов V - начала VI в. в Приднепровье (67).

В своем капитальном труде "Ремесло Древней Руси" Б.А. Рыбаков путем тщательного искусствоведческого и археологического анализа также показывает несостоятельность попыток приписать ювелирное искусство Приднепровья германцам. Считаю уместным привести еще пару цитат, несмотря на их довольно специальный характер: "Последний вопрос, связанный с выемчатыми эмалями, это вопрос об их отношении к готам. Там, где мы знаем бесспорные готские погребения, как, например, в Крыму, нет никаких следов выемчатых эмалей среднеднепровского типа. <...> В позднейших готских погребениях не содержится никаких намеков на пережитки эмали. Наконец, по пути следования готов в Западной Европе, где улавливаются археологические следы их передвижений, есть фибулы керченских типов, но совершенно нет фибул с выемчатой эмалью днепровского типа. На Днепре расцвет производства эмалей падает как раз на послеготское время, когда готы в результате событий 375 г. ушли на запад. Следовательно, связывать с готами предметы с выемчатой эмалью нет никаких оснований" (68). И далее: "Если сопоставить все характерные вещи готских могильников... с вещами, находимыми на Среднем Днепре и его притоках, то окажется, что готский мир Южного Крыма не имел никакого соответствия в антских краях. Насколько близки друг к другу аланские погребения Северного Кавказа и удаленных верховьев Донца, настолько далеки готские и днепровские археологические памятники, отделенные друг от друга теми же степями. В III - IV вв., когда отдельные готские отряды были в причерноморских степях и воевали с антами, на Днепре существовала своя устойчивая и яркая культура полей погребальных урн и выемчатых эмалей, которую можно связывать с вендами-антами. На юг, в степь, эта культура не подвигалась, оставаясь в пределах черноземной лесостепи. Днепровских вещей IV в. нет в тех районах, в которых нам исторически известны готы. В 375 г. готы, разбитые гуннами, ушли на Запад; они взяли с собой много различных вещей, преимущественно боспорского производства, и растеряли их на своем пути в Западной Европе, но среди этих вещей не было ни одной, происходившей с берегов Среднего Днепра. На Днепре же расцвет сложного мастерства выемчатых эмалей падает именно на послеготское время" (69). Конечно, общий взгляд на экономику готов и на их отношение к культурным ценностям, который я изложил выше по источникам, доступным любому историку-дилетанту, подобному мне, вряд ли позволял надеяться на какие-то серьезные достижения готов в ремесле и тем более в ювелирном деле. Однако эти общие выводы приобретают убедительность только в сочетании с той огромной и кропотливой археологической и искусствоведческой работой, которую проделали Б.А. Рыбаков, его сотрудники и множество других наших ученых (как тут лишний раз не вспомнить с улыбкой г-на Буайе).

Б.А. Рыбакову и его коллегам удалось предельно четко выяснить: к появлению на Руси норманнов там уже повсеместно существовало развитое ремесленное производство (достигшее особенно высокого уровня развития в Среднем Поднепровье). Были давно известны выплавка железа и кузнечное дело, которое, в свою очередь, включало в себя сварку, рубку, клепку и другие сложные операции. Производилось множество различных предметов - как для конечного потребления, так и инструментов для сельского хозяйства и для других ремесел. В тогдашнем обществе важное значение имело ювелирное дело, так как украшения указывали на социальный статус их носителя. Установлено, что уже в Х в., а возможно, и ранее русское ювелирное дело вышло на внешний европейский рынок. Производилось оружие, найдены мечи собственного русского производства (хотя много мечей ввозилось из Германии, производившей мечи для всей Европы). Были развиты гончарное, бондарное, плотницкое, ткацкое, кожевенное, скорняжное, портняжное дело и другие ремесла. К IX в. на Руси существовало ремесло деревенское, вотчинное и городское. Доказательством существования свободного городского ремесла в IX - X вв. являются равноправные погребения ремесленников на общегородских кладбищах. К этому времени уже выделяется ряд ремесленных специальностей: кузнецы, оружейники, бронники, ювелиры, гончары, литейщики, резчики по кости и др. А что в этой связи говорят историки о Швеции, откуда к нам якобы пришла цивилизация? Собственно, применительно к IX в. можно говорить лишь о центральной части современной Швеции - остальные земли либо жили совершенно отдельной жизнью, либо были еще не освоены, либо находились под властью датчан. Эта древняя Швеция "была лесистой и малолюдной, а ее население сосредоточивалось в узких приморских и приозерных землях и в речных долинах. Хозяйство ее жителей характеризовалось отчетливым уклоном в скотоводство и промыслы, особенно охотничий и рыболовецкий. Это хорошо прослеживается по тем товарам, которые свозились на продажу в древнюю Бирку и ярмарки X в.: сельдь, мед, предметы из кости, рога, железа и бронзы, и, особенно, пушнина и кожа. Земледелие же было, по-видимому, настолько неразвитым, что не могло удовлетворить даже нужды самих производителей: не случайно большинство шведских викингов, искавших земли и богатства за пределами страны, выходило именно из Упланда [в древности - самая населенная и развитая часть центральной Швеции. - А.Д.]. И даже в начале XII в. основным занятием жителей плодородной Сконе [историческая провинция в Южной Швеции. - А.Д.] были (по свидетельству посетившего эту область в 1124 г. епископа Оттона Бамбергского) рыбная ловля и скотоводство" (70). С "предметами из железа и бронзы" дело в интересующий нас период обстояло, видимо, не блестяще: "В Швеции в этот период времени не сложился культурный центр, который мог объединить художников и создать экономические условия для их процветания. Можно предположить, что купцы Бирки не были заинтересованы в производстве, основанном на местных художественных традициях..." (71). Никак нельзя сказать, что в Скандинавии в эпоху викингов не было своего ремесла и своего прикладного искусства. О них можно многое прочесть в тех же неоднократно цитировавшихся здесь книгах Арбмана и Буайе, где имеются соответствующие обширные разделы. Однако, во-первых, представленные там предметы изготовлены, как правило, позже IX в. и не могли влиять на русское ремесло и искусство этого времени (скорее уж могло иметь место обратное влияние). А во-вторых, указанные скандинавские предметы, если можно так выразиться, эстетически обслуживали набеговую систему: это резьба деталей кораблей, перевозивших воинов, это красиво отделанные оружие и доспехи, это резьба на погребальных камнях, это драгоценные статусные предметы-подарки (благо драгоценных металлов из походов привозили достаточно), это, разумеется, все необходимые инструменты для изготовления главного стратегического оружия норманнов - кораблей. Были соответственно развиты и добыча металлов, и их обработка (литейное и кузнечное дело). Что же касается находок земледельческих орудий и прочих средств производства, то они значительно скромнее (впрочем, в полном соответствии с отсталостью сельского хозяйства Скандинавии). Полностью преобладает деревенское ремесло, массового городского производства нет (как, впрочем, и городов в привычном смысле этого слова).

Видимо, благодаря тому, что скандинавскому крестьянину (бонду) приходилось заниматься и сельским хозяйством, и рыболовством, и охотой, и отчасти ремеслом, а иные из бондов еще и резали по дереву, и сочиняли стихи, Р. Буайе написал бонду чуть ли не гимн: "Он бесспорно некоторым образом олицетворял всестороннего человека, идеал гуманистов; уже этого было бы достаточно, чтобы придать образу викинга такое богатство и глубину, которые делают смешными наши современные клише, и объяснить ту удивительную легкость, с какой викинг в разных качествах добился признания на Западе" (72). Надо сказать, что "признание на Западе" - не такая уж невидаль, кто только его не добивался, даже г-н Пайпс. Важно только в должной степени романтизировать и приукрасить соответствующий образ - и дело сделано (этим, увы, нередко грешит в своей книге о викингах Буайе - автору опасно влюбляться в своих героев). Насколько я могу судить о современных клише, используемых для штамповки образов викингов, получаемые благодаря этим клише образы довольно симпатичны: это храбрецы, искусные воины, преданные в дружбе и любви, стремящиеся к приключениям и открытиям новых земель, - ну разве что порой несдержанные в гневе, особенно в нетрезвом виде. Разумеется, у непредубежденного и мало-мальски сведущего человека такой благостный тип викинга может вызвать только смех. Настоящие викинги были проклятием всех тех стран, на которые обрушивались их набеги. Тип викинга - это не просто жестокий, а жаждущий крови безжалостный и бессовестный негодяй, ради наживы истязающий свои жертвы всеми мыслимыми пытками, не щадящий ни стариков, ни женщин, ни детей, разрушающий на своем пути все, что нельзя увезти с собой в качестве добычи. Остановить его может только боязнь лишиться наживы либо страх перед возмездием. Я преувеличиваю? Вряд ли - достаточно отвлечься от сериалов про викингов и почитать, что пишут об этих "всесторонних людях" английские, ирландские, французские, арабские хроники. А вот Р. Буайе в своем преклонении перед скандинавским бондом уж точно перегнул палку: изображенный им молодец мог бы произвести на меня впечатление, если бы я смог забыть о том, чем он скорее всего занимался до того, как осел на своем уютном хуторе в приятном обществе сундуков с награбленным добром. Да и скандинавские саги рисуют бонда, даже богатого, даже пишущего стихи, не слишком приятным человеком. Стоит ли этому удивляться, если вспомнить, что недавно этот бонд скорее всего был викингом и что жизненные ценности викингов определяли бытие героев саг?

Возвращаясь к нашей теме, приходится сделать вывод, что норманны, начавшие достаточно часто появляться на Руси в IX в., ни по своему культурному развитию, ни по своим устремлениям и психологии не могли оказать плодотворного влияния на русское ремесло и прикладное искусство. Им было совершенно не до обмена производственными навыками, они стремились находить и получать всякое богатство лишь в готовом виде. А те люди в Скандинавии, которые тогда указанными навыками владели, в грабительских и торговых экспедициях вряд ли принимали участие. Да и мало было таких людей - не случайно, как уже говорилось выше, в материалах новгородских раскопок IX в. оказалось ничтожное количество скандинавских предметов (и это на фоне десятков тысяч предметов иного происхождения).

Поэтому приходится признать правоту Б.А. Рыбакова, который писал: "Не норманны, появившиеся здесь лишь в IX в., были создателями культуры Киевской Руси, а, наоборот, расцвет Приднепровья в VII - VIII вв., его связи с Византией, Ираном и арабами, его собственная высокая культура определили центр притяжения варяжских походов со второй половины IX в. Никакого перелома в развитии культуры (и, в частности, ремесла) в связи с появлением варяжских отрядов в Приднепровье не произошло. Глубокое различие в полноте источников (появление в IX в. курганов, дающих богатый археологический материал, и письменности - в X в.) создает кажущееся отличие киевского периода от докиевского. И это отличие нередко приписывалось благотворному влиянию "скандинавской закваски". Появление курганов ни в какой мере не связано с норманнами, т.к. курганный обряд появляется почти одновременно у всех славянских племен, в том числе и у таких, которые норманнов никогда не видали (чехи, мораване и др.). Отсутствие культурного влияния варягов в области письменности также несомненно. Помимо того, что образцом послужил греческий маюскул, а не руны, любопытно сопоставление количества рунических надписей в Скандинавии и у нас. В Швеции было зарегистрировано около 2 тыс. рунических надписей X - XI вв., на территории СССР найдена только одна руническая надпись на острове Березань. Столь же ничтожно было количество собственно варяжских погребений" (73). Мне крайне интересно, знает ли эти данные пламенный любитель викингов г-н Буайе, упрекнувший наших ученых в пренебрежении археологией? Впрочем, он наверняка скажет, что Б.А. Рыбаков - шовинист (ибо не признает того, чего не было), и потому приводимые им данные можно не принимать во внимание.

Итак, мы видим, что ни в области языка (включая имена и географические названия), ни в области экономики и материальной культуры норманны восточных славян ничему не научили. Прежде всего потому, что просто не могли научить по причине сравнительной отсталости (впрочем, и устремления норманнов были далеки от учительства и наставничества). Можно, однако, возразить, что мы, а уж тем более Р. Пайпс, давно преодолели исторический материализм и нам скучно заниматься такими рутинными вещами, как сельское хозяйство, ремесло и язык. Есть вещи более духовные. В этой связи хочется привести одно из особенно залихватских высказываний Пайпса (из тех, где "прекрасно все"): "Варяги дали восточным славянам ряд вещей, без которых не могло бы обойтись слияние разношерстных племен и племенных союзов в национальную общность: рудиментарную государственную организацию, возглавляемую одной династией, общую религию и национальное имя" (74). Правда, настоящие историки скажут Пайпсу, что есть масса примеров, когда этнически родственные племена и народности при формировании своей государственности вполне обходились без "варягов". Точнее, таких примеров в мировой истории подавляющее большинство. Однако Пайпс привык доказывать то, что ему нужно, не при помощи фактов и логики, а при помощи слов: "не могло бы обойтись" - и всё тут, если не вдумываться в текст - вполне сойдет (Пайпс вообще пишет не для вдумчивых зануд). Правда, непонятно, почему восточнославянские племена, прекрасно понимавшие друг друга - "разношерстные". Ведь те же норманны по отношению к ним - иноязычные чужаки и, следовательно, гораздо "разношерстнее". Следовательно, они куда менее подходят для организации "слияния". Снова видно, что Пайпс пишет не для историков, но зато для оболванивания своей недалекой аудитории слова он подбирает весьма тщательно. Правда, "рудиментарная государственная организация", как мы видели у Иордана, имелась у восточных славян-антов аж в IV в., но зачем Пайпсу читать Иордана - ведь его аудитория таких книг не читает. Да что там Иордан - как мы видели, даже такой обязательный для русиста источник, как "Повесть временных лет", Пайпс "изучил" лишь в чьем-то весьма поверхностном изложении. При нормальном прочтении он знал бы, что там есть немало свидетельств наличия "рудиментарной государственности" у восточных славян (особенно если принимать все написанное в летописи за чистейшую правду): это и "княженье" у полян братьев Кия, Щека, и Хорива, и "княженья" у прочих славянских племен (75), и сбор дани для хазар и варягов (не сами же они ходят по избам) (76), и возникший сам по себе, помимо будто бы норманнского Киева, древлянский князь Мал (77), и такой же полоцкий князь Рогволод (78), и т.д. В других летописях тоже найдется немало подобных свидетельств.

Особенно поразительно утверждение Пайпса, будто норманны дали Руси религию. Интересно, как такое могло статься, если, например, в Швеции, викингов которой считают нашими главными цивилизаторами, христианство с большим трудом утвердилось лишь к середине XII в., тогда как крещение Руси состоялось, как известно, в 988 г., а каменный храм св. Софии в Новгороде был построен в 1045 г.? В IX - X вв. норманны (причем также и выходцы из Швеции) с особым удовольствием грабили и разрушали христианские монастыри, пользуясь беззащитностью монахов (при этом монахов обычно убивали). Например, в Англии "вторжение и поселение скандинавов в наибольшей степени сказались именно на англосаксонских монастырях. Некоторые историки считают даже, что к началу X в. в Англии практически не осталось аббатства, которое могло бы похвастать тем, что непрерывно существует с VI - VII вв. Главный урон понесли монастырские скриптории [мастерские по изготовлению книг. - А.Д]... Неслучайно также замечание Альфреда Великого о том, что в момент его вступления на престол [в 871 г.] в стране было очень мало представителей духовенства, способных понимать латынь" (79). Думается, что викинги были не теми людьми, которые могли бы успешно подготовить Русь к принятию христианства. Да они и не готовили - это делали греки. А в жизнь религиозную реформу проводил князь Владимир Святославич (обратим внимание на не слишком норманнское имя князя), в русских былинах называемый Красным Солнышком (по законам фольклористики чужак-норманн, иноязычный оккупант, никак не мог удостоиться у народа столь теплого прозвища). Помогали князю-крестителю его полководцы Добрыня и Путята (тоже какие-то не норманнские персонажи). А в Скандинавии с принятием христианства дело обстояло не слишком просто: если в Дании конунг Харальд Синезубый и принял крещение в 965 г., то церковное устройство было создано лишь при Кнуте Могучем (ум. в 1035 г.). В Швеции же король Стейн, хотя формально и был христианином, отказался в 1060 г. разрушить древнее языческое капище в Упсале. А король Свейн в конце XI в. и вовсе вернулся на какое-то время к кровавым языческим жертвоприношениям (80). Одним словом, читая г-на Пайпса, следует держать ухо востро, чтобы автор своим привычным тоном оракула не внушил вам какую-нибудь несусветную чепуху. Увы, к сожалению, для современной западной исторической литературы Пайпс - вовсе не исключение. И его тон, и его приемы вполне типичны. Именно поэтому он и является весьма подходящим для рассмотрения объектом. Вы спросите: а что Пайпс имел в виду, когда написал, что норманны дали восточным славянам национальное имя? Он ведь утверждает (и не только он один), будто норманны завоевали Русь, - должно же было от этого хоть что-то остаться? В культуре - ничего, так хотя бы имя. Что ж, видимо, настало время рассмотреть и военный аспект норманизма, иначе говоря - действительно ли состоялось и было ли вообще возможно завоевание Руси норманнами?

При рассмотрении любых военных вопросов первым делом возникает вопрос о ресурсах противоборствующих сторон. В те далекие времена, о которых идет речь, сражались не машины, как сейчас, а люди, вот и рассмотрим людские ресурсы "жертвы завоевания" - Руси и ее завоевательницы - Швеции (точнее, Средней Швеции, поскольку другие части страны, как говорилось выше, жили своей жизнью). По расчетам Х. Ловмяньского, население Руси к 1000 г. составляло по крайней мере 4,5 млн. чел. Тогда в IX (на момент "вторжения") оно должно было насчитывать около 3,4 млн. чел. (81). Приблизительно известно и население Средней Швеции в это время. Шведские археологи исследовали в данном регионе площадью около 30 тыс. кв. км 8500 кладбищ и в результате установили, что в XI в. здесь было примерно 4 тыс. хуторов, на которых проживало не менее 40 000 чел. Об этих исследованиях нам сообщает Р. Буайе. Российский историк Л.П. Грот тоже знает об этих исследованиях. Она указывает, что в таком случае в IX в. в Средней Швеции проживало 30 000 чел. (82). Если из этого числа вычесть детей, женщин, стариков, больных, кораблестроителей, кузнецов, людей, занятых на различных тяжелых работах в сельском хозяйстве, в рыболовстве и в лесу, то для "вторжения" с трудом удастся набрать 2 - 2,5 тыс. чел. Есть, правда, и другие области Швеции, но мы знаем, что много шведских викингов воевало в Англии, Франции и Германии, поэтому для простоты примем, что на Русь нацелилась только наиболее населенная Средняя Швеция, а выходцев из других шведских областей считать не будем. Однако и этой области было необходимо выделять определенное число воинов для охраны берегов. Дело в том, что на Восточной Балтике в IX в. доминировали не норманны, а балтийские славяне. Они занимались торговлей, пиратством, а также основывали в подходящих местах свои поселения. Такие славянские поселения в немалом числе раскопаны в Англии, Голландии, Фризии, Дании и даже - вот чудеса! - в Швеции (83, 84). От этих-то поселенцев и приходилось шведам держать охрану. С учетом всего вышесказанного Швеция для завоевания Руси могла мобилизовать грозную рать в две тысячи человек. В ходе переброски на Русь, отправки домой раненых и добычи, получения пополнений (которые ежегодно составляли бы сотни три юношей) это войско неизбежно несло бы потери от кораблекрушений. Такие потери в те времена были довольно велики. Приведу неожиданный пример: в собрании древнегреческих надгробных эпиграмм (а греки были никак не менее искусными кораблестроителями и моряками, чем викинги) из всего числа поминальных надписей умершим от самых разных причин эпитафии утонувшим в море составляют 8,2 % (85). Понятно, что для самих перевозившихся на судах воинов риск утонуть куда выше, чем для всего населения в целом, значит, сила войска существенно снижается. Но это все детали, а главное - в том, что, собственно, проводить мобилизацию в Швеции было некому. "Области вокруг озера Меларен, известные в российской историографии как Средняя Швеция, которым норманисты приписывают благословенную роль прародины Руси, не только в IX в., но и несколько столетий спустя не обладали опытом собственной государственности, не имели института верховной власти и не знали традиций градостроительства, поскольку основным типом поселений в течение длительных периодов там оставался односемейный двор хуторского типа. <...> Объединение земель свеев и гётов ("севера" и "юга" нынешней Швеции) и создание единой политии под властью Уппсальской династии свеев заняло несколько столетий в шведской истории. Утверждать, что те же "викинги" за несколько десятилетий объединили Новгород и Киев - это полнейший абсурд..." (86).

Почти в то же время, когда якобы произошло "призвание варягов на Русь", агрессия норманнов против Англии достигла своего пика: в 865 г. численность норманнских воинов на восточноанглийском побережье достигло примерно 5 - 6 тыс. чел., что для тех времен очень немало. Однако норманны вовсе не были "сверхлюдьми" и достаточно часто терпели поражения даже в самом разгаре своей экспансии. Так, в 878 г. Убба, сын предводителя норманнов Рагнара Лодброка, потерял в битве с англосаксами 840 человек (87). Но столь чувствительный удар не остановил скандинавского напора на Англию - ведь в бою полегла лишь седьмая часть норманнов. А если бы такой (единственный!) казус случился на Руси, то доля потерь составила бы почти половину войска, что означало бы крах всего предприятия. Норманны оказались слабы даже и при нападениях на куда менее серьезных противников. "Источники бесспорно подтверждают, что все многократные попытки норманнов занять сравнительно небольшие по размерам земли Финляндии, Эстонии, Куронии и Самбии оказались неудачными, так как натолкнулись на отпор со стороны местного населения" (88). Поэтому на самом деле непосильную для себя армию для похода на громадную Русь шведы наверняка не собирали, завоевательных задач не ставили и вообще, памятуя о своей слабости, скорее всего старались избегать всяческих трений со славянами. Ведь на Руси они могли прекрасно обогащаться и без всякой войны, занимаясь торговлей с Русью, Византией и Востоком. Для торговой деятельности хватало мелких отрядов - экипажей одного или нескольких судов. Менять такой прекрасный бизнес на заведомо провальные попытки "завоевания" было просто глупо, тем более что их торговля скорее поощрялась и места для торговых поселений им выделяли. Места скандинавских факторий давно найдены и изучены археологами, и "топография археологических материалов приводит к тому же выводу, что и анализ топонимических данных, а именно, что в Восточной Европе варягов прежде всего интересовала торговля (89). А собери они войско да начни завоевание - и не было бы ни войска, ни торговли.

Поняв способ Р. Пайпса писать исторические книги, я рискну предположить, что большинства приведенных мною выше цифр и прочих утомительных подробностей он не знал. Однако и его, видимо, подспудно смущало несоответствие масштабов и средств "завоевателя" и "жертвы завоевания". Из этого затруднения консультант двух президентов попытался выкрутиться как обычно - чисто языковыми средствами, создавая при помощи ничем не подтвержденных слов желательное впечатление о минувшем. Норманны у него завоевали Русь, но как бы не совсем, а только в нужных местах, построив там "настоящие города-крепости" и оттуда выходя за данью. Так что норманны звали Русь "царством городов" - Гардарики не потому, что у славян было много городов, а благодаря собственной градостроительной деятельности (90). По поводу этой деятельности Л.П. Грот с иронией приводит высказывание шведского археолога и историка Б. Амбросиани: "Достойно удивления, что викинги, которые в это время практически не имели собственной городской культуры, совершенно очевидно играли значительную роль в развитии городов на востоке" (91). Я солидарен с иронией Л.П. Грот - как же иначе реагировать, если на родине у викингов строить города не получалось, а на Руси их вдруг обуял строительный зуд. Но Амбросиани хотя бы удивляется, потому что он профессиональный историк. Его удивляют противоречия между здравым смыслом и навязанной норманистской доктриной. А вот Пайпс не опускается до удивления. То, что горсть людей, не умевших строить города, понастроила всюду по Руси "настоящих городов", для него в порядке вещей. Сколько именно было на Руси "настоящих" городов (то есть норманнских), а сколько "ненастоящих", то есть славянских, - этого Пайпс не уточняет из опасения попасть впросак. А жаль, потому что интересно, на какое число "настоящих городов" надо делить изначальную численность шведской армии (2000 чел., максимум - 2500), чтобы узнать численность гарнизонов? Если "настоящих городов" было, скажем, десять (маловато для такой огромной территории, но допустим), то получается, что в каждом городе сидело 200 - 250 завоевателей. Грозная сила, что и говорить. А ведь эти мощные отряды, по Пайпсу, должны были не только соорудить надежную твердыню и потом ее оборонять, - нет, они должны были еще расхаживать туда-сюда по округе размером в многие тысячи квадратных верст и отбирать у жителей их имущество (оставив хотя бы четверть отряда для охраны крепости). Читатель, конечно, помнит, что случилось с французами, избравшими такую же стратегию в 1812 г., - а ведь тогда французы были и многочисленнее, чем викинги, и лучше вооружены, чем противостоявшие им крестьяне и казаки. Другими словами, достаточно только отвлечься от завораживающего Пайпсова многословия и выяснить лишь некоторые цифры и конкретные факты, как картина древней русской истории, нарисованная Пайпсом, превращается в полную чепуху. И все же словесное мастерство Пайпса не может не радовать знатока. Чего стоит одно только эта невинная на первый взгляд языковая конструкция: "...Варяги селились в России в четырех основных районах: 1) вдоль Рижского залива; 2) вокруг Ладоги и Волхова; 3) к востоку от Смоленска; 4) в двуречьи между верховьями Волги с Окой. Помимо того, у них были обособленные поселения..." (92). На самом деле в указанных районах у викингов имелись как раз "обособленные поселения", крупнейшие из них раскопаны в Гнездово под Смоленском и в Тимирево близ Ярославля (кстати, в Гнездово, как и в Старой Ладоге, славянские погребения и другой археологический материал решительно преобладают над скандинавским, а значит, эти поселения не носили военно-оккупационного характера (93)). Однако Пайпсом всё изложено так, будто скандинавы массами переселялись в указанные районы и чуть ли не создавали там "Новые Швеции". И если не знать об имеющихся археологических данных, данных топонимики, демографических данных (то есть сколько шведов максимально могло искать счастья на Руси), то ведь не слишком сведущий читатель может, пожалуй, воспринять всё так, как хочет Пайпс. Другими словами, он может позволить себя обмануть.

Конечно, в тупики, подобные обозначенным выше, норманисты не раз попадали еще до Пайпса. В попытках выбраться они прибегали к самым удивительным аргументам. Совершенно серьезно говорилось о том, что славяне охотно признавали всякую чужую власть, лишь бы им позволили мирно существовать; что скандинавы энергичны, а славяне вялы и покорны; наконец, что скандинавы просто храбрее славян (94). Следовательно, скандинавы и в малом числе могли совершать такие дела, которые не под силу представителям других народов. Понятно, что невозможное особенно легко становилось возможным среди "покорных славян". Конечно, научными подобные аргументы не назовешь, но ответить все же стоит, тем более что норманисты адресуют свои писания, как правило, вовсе не к сведущей аудитории. Итак, напоминаю, что славяне вышли на широкую историческую арену позже континентальных германцев, но значительно раньше скандинавов. Если о борьбе славян-антов с готами (которую славяне в союзе с гуннами выиграли) мир знал еще мало, то после ухода с юга Русской равнины готов и гуннов для славян наступил период процветания. Грозные враги исчезли, новые враги (авары) появились лишь через несколько десятилетий, но прошли стороной вдоль моря и повернули на Средний Дунай. Обширные тучные степи остались в распоряжении восточных славян. Непременной чертой таких периодов в древности был резкий рост численности благоденствующих народов. При тогдашнем уровне развития экономики этот рост обгонял прирост массы жизненных средств, что становилось побудительным стимулом для набегов и даже переселений. Поэтому первоначально славяне, как и другие индоарийские народы, заявили о себе путем разрушительных вторжений на чужие территории. Гордиться тут, как это делали старогерманцы или старошведы, совершенно нечем, - напротив, надо в виде оправдания напомнить, что набеговую систему практиковало множество народов, из них славяне - лишь сравнительно короткое время. Однако за этот период славяне успели показать, что если их в те времена еще можно было упрекать в варварстве, то уж в трусости - никоим образом. Объектом славянских вторжений, если говорить о восточных славянах, являлась Византийская империя. Историки полагают, что, хотя анты (славяне степей и лесостепей), несомненно, принимали участие во вторжениях, основной силой все же были венеды или склавины - жители лесов, где население возросло не только естественным путем, но также и из-за оттеснения славян в леса готами и гуннами. При этом возросшую массу населения леса могли прокормить в гораздо меньшей степени, чем степи. Несомненно, участвовали в общей славянской экспансии и западные, в частности, полабские славяне - например, в Германии до сих пор еще живут не до конца онемеченные остатки тех сербов, которые в свое время не примкнули к переселению на Балканы.

Вторжения славян в византийские провинции к югу от Дуная могут быть документально засвидетельствованы с конца V в. Византийский историк Прокопий Кесарийский пишет, что со времени воцарения Юстиниана (527 г.) гунны, склавины и анты совершали опустошительные нападения на балканские земли Византии почти ежегодно, в результате чего эти земли запустели и обезлюдели (95). При этом византийцы, как подчеркивает Прокопий, вовсе не были легким противником и неизменно наносили варварам тяжелые потери (96). Если гунны в это время находились на закате своего могущества, то авары, наоборот, на подъеме: они подчинили себе паннонских славян (территория нынешней Венгрии), а с остальными охотно вступали в союзы для очередных набегов на империю. Однако и славяно-аварский натиск византийцам также часто удавалось отбивать с большими потерями для нападавших, о чем писал византийский историк Феофилакт Симокатта (97). И тем не менее в ходе ожесточенной борьбы славянам в ходе их экспансии удалось добиться очень многого - гораздо большего, чем викингам. Те закрепились лишь в Нормандии, да и то благодаря согласию признать себя подданными императоров Священной Римской империи, и быстро восприняли там романскую культуру. Славяне же завоевали все Балканы, а по согласованию с византийцами расселились также и в Малой Азии (в Вифинии). Историк Иоанн Эфесский в 584 г. констатировал, что славяне, взяв много городов и крепостей, расселились в византийских провинциях и спокойно живут там, научившись военному делу лучше самих византийцев (98). Вообще во вторжениях славян очень рано наметилась тенденция к переходу от набеговой системы к поселению на захваченных территориях, тем более что прежнее население после прокатившихся по этим землям волн готов, гуннов, авар и самих славян сделалось достаточно редким. Если в некоторых землях - в Румынии, Греции, Албании, в Малой Азии, - славяне растворились среди местного населения, хотя и оставили там явственные следы в культуре, особенно в языке, то на других территориях возникли славянские государственные образования, после всех исторических изменений существующие до сих пор. А в результате трехвековой экспансии викингов новых скандинавских государств нигде так и не возникло.

Храбрости и военной выучки норманнов никто не оспаривает, но эти их свойства не были сверхчеловеческими - таковыми были разве что их наглость и жадность. Поэтому противникам норманнов приходилось поневоле стараться превзойти тех по боевым качествам, иначе норманны все равно не дали бы им житья. Этим и объясняются очень нередкие разгромные поражения норманнов: в Англии при Эшдауне в 870 г., при Эддингтоне в 878 г., при Фарнхэме в 893 г., при Стамфордбридже в 1066 г.; во Франции при Сокуре в 881 г., при Левене в 891 г.; в Ирландии при Клонтарфе в 1014 г., и т.д. Разумеется, немало битв выигрывали и норманны, иначе не видать бы им ни богатой военной добычи, ни обильных контрибуций, и вся их набеговая система утратила бы всякий смысл. А вот с балтийскими славянами (теснейшим образом связанными с Русью, как будет показано ниже) у норманнов установились совсем другие отношения. В легендарные времена соседи - балтийские славяне и датчане - воевали друг с другом, но, с другой стороны, согласно тем же легендам, и совершали совместные походы (99). В битве датчан против норвежцев и шведов при Бравалле славяне сражались вместе с датчанами. Затем разразилась война датчан со славянами, в которой славяне одержали победу, захватив все датские земли, кроме Зеландии (100). Из Дании славяне в конце концов ушли или были вытеснены (скорее всего из-за межславянских племенных несогласий, которые всегда имели место). Как раз пользуясь этими противоречиями датскому королю Годфриду и удалось в 804 г. разорить славянский город Рерик (впрочем, быстро оправившийся). С другой стороны, среди славянских удальцов набеги на Данию и захват рабов-датчан составляли обычный промысел, и потому этих рабов в славянских городах было множество (101). Столкновения приучали славян и норманнов уважать храбрость друг друга. Долгое время розни между ними мы почти не видим. Наоборот: они, как и во времена легенд, предпринимают совместные походы. Прежде всего это походы против Германской империи, в которой те и другие вполне обоснованно видят угрозу (102). Совсем не грабить норманны не могли даже в дружественных землях - в славянских землях это тоже случалось. "Но систематической вражды скандинавские викинги против балтийских славян не имели в то время; это видно из тогдашних саг. Напротив, вследствие известных нам уже обстоятельств [немецкой угрозы. - А.Д.], между теми и другими образовалась дружба и согласие. Славяне перестали держать, как в недавнее время, сторону Германской империи против скандинавов. Им выгоднее казалось грабить вместе с норманнами немцев, заодно с ними отразить христианство, одинаково враждебное Одину и Святовиту, и с помощью их свергнуть с себя зависимость от западного императора" (103). Хочу подчеркнуть, что речь идет о тех самых грозных датчанах, которые подчинили себе, хоть и ненадолго, Англию, заняли Нормандию, а из Нормандии их потомки в 1066 г. переправились в Англию и захватили ее уже навсегда (те же нормандцы, которым не нравился английский климат, захватили Южную Италию и Сицилию и создали из них Сицилийское королевство). Полагаю, что поддерживать дружбу и военный союз с таким суровым народом при недостатке храбрости было просто невозможно. Славяне приняли участие во вторжении норманнов в Германию в 880 г., когда на берегу Эльбы немецкое войско было разбито наголову. Память об этом страшном разгроме отразилась во многих хрониках и сохранялась долгие годы (104). Также боевая дружба славян и датчан отразилась в исландских сагах об удальцах из города Йомсбург. Эта крепость долгое время была базой датских и славянских пиратов X - XI вв., которые совершали из нее дальние морские походы: например, в 930-е гг. ряд походов в Норвегию (а у викингов было что взять!). Норвежскому королю в 940-м г. пришлось даже снарядить ответную экспедицию, которая, однако, разбоев не прекратила (105). Участие балтийских славян, прежде всего лютичей, в датских нападениях на Англию было достаточно обычным делом. Видимо, лютичи (вильцы) приплывали в Англию и сами по себе, не случайно в Англии находят немало славянских топонимов. Лишь с ослаблением славян в результате борьбы с Германской империей изменилось и отношение датчан, точнее - датских королей к славянам. Если Канут Великий, создатель огромного королевства и, кстати, славянин по матери, довольствовался небольшой данью, наложенной на поморян, то затем войны с Данией внесли свой вклад в общее поражение балтийских славян в борьбе с германцами.

Об истории сопротивления балтийских славян немецкому завоеванию достаточно подробно рассказано в книгах А.Ф. Гильфердинга "История балтийских славян", М.К. Любавского "История западных славян" (106) и А. Пауля "Балтийские славяне". Названы в этих книгах и причины конечного поражения славян. В первую очередь это, конечно, отсутствие единства среди славянских племен, которые так и не смогли сплотиться в единое государственное целое перед лицом немецкой экспансии и, более того, часто воевали друг против друга. Из-за каких-то мелких межплеменных счетов некоторые племена порой даже выступали на стороне завоевателей. Именно это делает историю балтийских славян, которых уже нет на Земле, столь актуальной для современных славянских народов. Беспощадный враг, руководствовавшийся будто бы христианской идеологией, а на самом деле неутолимой жадностью (107), вел против славян войну на уничтожение, а они все не могли простить друг другу каких-то уже утративших всякое значение прошлых обид. Недостатком храбрости поражение славян объяснить невозможно - наоборот, их мужество в противостоянии не только с Германией, но в известном смысле со всей Европой в лице католической церкви поражает воображение. Эту храбрость вынуждены были признавать даже враги, например немецкий хронист Видукинд Корвейский: "В это время [похода императора Генриха I на ободритов (бодричей, рарогов) в 931 или 934 г. - А.Д.] поднялись ободриты, уничтожили наше войско и убили самого его предводителя по имени Гайка, - король поэтому часто сам водил против них войско, которое во многих [сражениях] нанесло им ущерб, поражение и довело их до крайнего несчастья. Тем не менее они предпочитали войну, а не мир и пренебрегали любым бедствием ради дорогой свободы. Ибо это такой род людей: грубых, способных переносить лишения, привыкших к самой скудной пище, и то, что для наших обычно представляется тяжелым бременем, славяне считают неким удовольствием. В самом деле, прошло много дней, а они сражались с переменным успехом, те [немцы. - А.Д.] ради славы, за великую и обширную державу, эти [бодричи. - А.Д.] за свободу, против угрозы величайшего рабства" (108). Думается, здесь можно и перестать распространяться о храбрости славян. Говоря о ней, я специально коснулся таких исторических событий, которые находятся в тесной связи с присутствием на Руси норманнов. Можно было бы упомянуть и о разгроме германской имперской армии чехами в 871 г. (109), и о подвигах гуситов, и о Грюнвальдской битве, и о русско-шведских войнах, но это завело бы нас слишком далеко. Заканчивая тему храбрости и возвращаясь к теме норманизма, напомню читателям лишь одну строчку из "Повести временных лет", предшествующую легенде о призвании варягов: "Изгнаша варяги за море, и не даша им дани..." (110). Собственно, одна эта строчка уже делает излишними все спекуляции на тему покорности, вялости и недостаточной храбрости восточных славян.

Итак, мы выяснили, что славяне - вовсе не тот народ, среди которого викинги могли вершить военные чудеса благодаря своему превосходству в храбрости. Но посмотрим на вопрос завоевания (было или не было?) с другой стороны - со стороны следов, остающихся после каждого завоевания. Археология достаточно давно научилась их выявлять. Г. Дельбрюк в свое время писал, что более 60 французских городов сохранили следы былых погромов и пожаров, виновниками которых были франки и другие варвары. Рискну предположить, что сейчас вместе с успехами археологии эта цифра значительно возросла. Города умиравшей Римской империи сжимались и обносили себя укреплениями для обороны от варварских нашествий (111). "Правду сказать, городская жизнь, столь активная, столь избыточная в первые века империи, захирела. Города, когда-то непринужденно раскинувшиеся за пределы форума, перед лицом угрозы вторжений огородили себя стенами, и жилища теснились в пространстве, до смешного урезанном. Статуи и барельефы, которые прежде украшали общественные здания, теперь разрушенные захватчиками, использовались для заполнения котлованов под фундаменты для новых валов" (112). Под этими фундаментами их теперь и находят археологи. Но деревня времени упадка Римской империи не спешила меняться вслед за городами. "...В сельской местности крупные землевладельцы, если только им посчастливилось не оказаться на дороге у варварских шаек, продолжали жить сравнительно широко у себя в хозяйствах, в резиденциях, иногда роскошных" (113). И что же? В 70-е гг. XX в. с помощью аэрофотосъемки в Северной Франции под верхним слоем почвы были обнаружены фундаменты многих сотен римских поместий II - III вв., а отчасти и IV в. Варварские нашествия смели их с лица земли (114). В Южной Франции таких печальных свидетельств былых завоеваний гораздо больше, так как Южная Галлия была куда сильнее романизирована. На Руси множество подобных страшных следов осталось от нашествия монголов в XIII в. Это и признаки разрушений и пожаров, и множество человеческих останков со следами насильственной смерти, и различные клады, которыми так и не смогли воспользоваться погибшие хозяева, и т.д. А вот от скандинавского завоевания следов не сохранилось - ни таких, ни каких-то других, хотя раскопок было много и велись они очень тщательно. И не стоит, возвращаясь к летописи, говорить о "добровольном призвании" норманнов и объяснять этой "добровольностью" отсутствие следов завоевания. Дело в том, что легенду о "добровольном призвании" норманисты (и тот же Пайпс) используют лишь как доказательство отсутствия у славян "государственного инстинкта". Однако этого им мало: им непременно нужно, чтобы было и "завоевание", и "покорение". Добровольное подчинение их никак не устраивает: им непременно нужно, чтобы славянам хорошенько задали перцу. В противном случае Русь становится чуть ли не единственной крупной европейской страной, которую в раннем Средневековье никто не покорял, а это входит в противоречие с любимым тезисом о неполноценности славян. Поэтому словами "завоевание", "покорение" и т.п. бросаются с легкостью, достойной лучшего применения. Однако никакого материального подтверждения этим словам найти пока не удалось.

Да, в "добровольное подчинение" верится с трудом: не такими людьми, как мы убедились выше, были древние славяне. Но допустим, что следы настоящего, сочного завоевания археологи все-таки как-то проморгали. Однако на археологах с их раскопками свет клином не сошелся. Уже в раннем Средневековье существовали летописцы, авторы хроник и анналов, имевшие обыкновение откликаться на все заметные события, а уж тем более на такие, как нашествия и завоевания, а уж тем более - если грабили и завоевывали (или пытались завоевать) их собственную страну. Вот каков был этот отклик со стороны галло-римских писателей (в изложении французских историков XX века): "Некоторые ученые утверждали, что нашествие новых поселенцев не сопровождалось особенными насилиями, что грабежи и опустошения были только отдельными фактами. Говорить так - значит игнорировать свидетельство современников, которые изображают свою эпоху как время ужасных испытаний и потрясений. Так, ритор Клавдий Марий Виктор в письме своем от 415 года к Саломону, аббату марсельского монастыря св. Виктора, изображает варвара, кидающегося на имения, на колонов; он оплакивает "опустошения сармата (вероятно, гота), пожары вандала, грабежи быстрого алана". Оренций, епископ Оша, который пишет между 430 и 440 годами в странах, занятых вестготами, говорит, что ни леса, ни пустыни не могут защитить население от варваров. "По бургам, деревням, городам, словом, всюду свирепствует смерть, горе, разрушение, убийство, пожары, траур. Вся Галлия пылает на одном костре"... "Где теперь, - говорит один галло-римский христианин, - богатства сильных? Тот, чья сотня плугов распахивала землю, с трудом добывает волов для обработки поля; тот, кто проезжал по городам в пышных колесницах, - истомленный, проходит усталым шагом по пустынной деревне; тот, кто обладал десятью большими кораблями, качавшимися на море, - теперь сам направляет маленькую лодочку. Деревни, города - всё изменило свой вид, всё стремится к скорой гибели". Еще определеннее - автор поэмы "О провидении Божием". Он пишет тогда, когда Галлия "уже десять лет находится под готским и вандальским мечом". Всё опустошено, варвары избивают женщин, детей, стариков, знать и плебеев, готы занимают виллы, похищают деньги, делят драгоценности между своими женщинами. Они выпивают вино, уводят стада, жгут дома. Церкви разрушены пожарами, священные сосуды осквернены. Епископы несут те же испытания, что и паства: их бичуют, жгут, заключают в оковы. Автор нашего трактата описывает себя "покрытого пылью, обремененного ношей, идущего с трудом среди готских повозок и оружия, рядом с епископом, изгнанным из сожженного города". Он сознает всё значение этого нашествия и гибель родины. "Когда образ дымящейся родины представляется нам, и мы вспоминаем всё, что погибло, - печаль крушит нас, и лица наши орошаются слезами, которых мы не можем удержать". Историк не имеет права не внимать этим горьким, всё повторяющимся жалобам, которые в таком изобилии подтверждаются фактами" (115). Когда завоевательная оргия закончилась, пришельцы стали утверждаться на земле Галлии. Хронисты сообщают, что бургунды, например, взяли у прежних владельцев каждого третьего раба и две трети земель и лесов. Вестготы также получили две трети земель и лесов, принадлежавших галло-римлянам (116). В галло-римском обществе еще до прихода варваров имелись безземельные поселенцы, находившиеся в личной зависимости, так называемые колоны, прикрепленные к тому участку земли, который они обрабатывали. Но с переходом большей части земель к пришельцам в положение колонов закономерно попали многие дотоле свободные галло-римляне, лишившиеся своей земли. Все эти страшные черты завоевания отражались в национальной литературе, - если, конечно, речь идет о настоящем, а не выдуманном завоевании. А что говорят источники не о нашествиях континентальных варваров периода упадка Римской империи, а о непосредственно интересующих нас норманнах? Их "подвиги" также не прошли мимо исторической литературы того времени. Вторжения норманнов во Францию (точнее, в державу франков) освещены, в частности, в Ксантенских (117) и в Ведастинских анналах (118). Приведу для наглядности отрывок из Ведастинских анналов: "В году Господнем 881. 26 декабря норманны в огромном количестве подошли к нашему монастырю и 28-го числа сожгли монастырь и город, за исключением церквей, а также и монастырский двор и все [крестьянские дворы] в округе, убив всех, кого смогли найти. И они прошли всю страну до Соммы и захватили огромную добычу в виде людей, скота и лошадей. После того в тот же день, 28-го числа, они вторглись в Камбре и опустошили город огнем и убийствами, а равным образом и монастырь св. Гаудерика; отсюда с неисчислимой добычей они возвратились в лагерь и разорили все монастыри на Хискаре, их жители были изгнаны и убиты. И в преддверии праздника очищения св. Марии они снова пришли в движение, пройдя через Теруан до Центулы, навестили монастырь св. Рихария и св. Валариха, все местечки на морском побережье, все монастыри и деревни, потом отправились дальше до города Амьена и монастыря Корбье и отягощенные добычей беспрепятственно возвратились оттуда в свой лагерь. С приближением праздника св. Петра они снова появились в Аррасе и убили всех, кого нашли; и опустошив огнем и мечом все земли в округе, они невредимые возвратились в свой лагерь" (119). Подчеркну, что таких записей много, то есть разорению подверглись отнюдь не только те земли, которые упомянуты в приведенном отрывке. Очень странно, как можно людей с менталитетом тогдашних норманнов выдавать за насадителей культуры где-либо, хоть бы и на Руси. Для изображения норманнов в роли цивилизаторов нужно очень мало о них знать. А чтобы узнать побольше, стоит заглянуть в тогдашние хроники. В Англии, как мы видели, из-за разорения норманнами почти всех монастырей, где хроники и велись, большая часть исторических документов той эпохи погибла. Сохранилась, однако, Англо-Саксонская хроника - летописный свод, куда вошел крупный фрагмент, в основном посвященный войнам со скандинавами (120). О нападениях норманнов на Францию писали немецкие хронисты Адам Бременский (121) и Саксон Анналист (122). Одним словом, набеги и завоевания сначала континентальных германцев, а потом норманнов в европейской литературе отражены весьма широко. Совершенно естественно поэтому возникает вопрос: а почему якобы состоявшееся завоевание норманнами Руси никак не отражено ни в русских, ни в европейских источниках (в том числе и в скандинавских)? Столь удивительный факт можно попытаться объяснить заказным характером "Повести временных лет" - мол, Владимир Мономах в целях общественного спокойствия распорядился написать, будто аборигены передали власть норманнам мирно и добровольно. Но ведь франкские короли тоже, кажется, были заинтересованы в том, чтобы изобразить своих предков-завоевателей не столь жестокими, как это получилось в источниках. Королям также вряд ли хотелось бы, чтобы их бессилие перед норманнами отразилось в летописях, а оно тем не менее там отразилось.

Что касается Руси, то мы знаем, что "Повесть временных лет" не являлась ни единственной, ни самой древней русской летописью (123). Многие древние летописи до нас не дошли, но их использовали такие историки, как Адам Длугош и В.Н. Татищев. Учитывая то, что цензура летописания встречала такие трудно преодолимые препятствия, как неграмотность большинства власть имущих и достаточно автономный статус монастырей, где писались летописи, в вариант с тотальной цензурой всех русских летописей трудно поверить. Гораздо разумнее принять другой вариант: что никакого завоевания и даже никаких заметных попыток его осуществить попросту не было, - значит, и писать было не о чем. Кроме того, о завоевании Руси норманнами молчат иностранные источники. Мы видели, что о зверствах норманнов во Франции охотно писали немецкие летописцы, тем более что Германия тоже страдала от норманнских нападений, - почему же немцы промолчали о завоевании норманнами Руси? Почему об этом промолчали даже все скандинавские источники, те же саги? Историками замечено, что сагам неизвестен никто из предшественников Владимира Святого (княгиню Ольгу-Аллогию они знают лишь по сообщениям самих русских). В сагах совершенно не говорится о хазарах, разгромленных отцом Владимира Святославом в 965 г. Саги не знают никого из византийских императоров ранее Цимисхия, умершего в 976 г., причем знают его также по устным рассказам. Отсюда следует, что норманны стали достаточно часто посещать Русь лишь в годы правления Владимира, то есть лишь с конца Х в. Летопись указывает, что в 1019 г. в Киеве появляются шведы, но отнюдь не как завоеватели, а как свита и охрана шведской принцессы Ингигерды, на которой в указанном году женился Ярослав Мудрый. Ингигерда, как и датский король Канут Великий, также была наполовину славянкой - не исключено, что как раз поэтому Ярослав ее и выбрал (124). Однако если скандинавы, судя по их сагам, осваивают путь на Русь лишь через 100 лет после призвания Рюрика, то и в само это призвание как обширную военно-политическую акцию, подкрепленную большой дружиной, уже совершенно не верится. Тем более что те же скандинавские саги о Рюрике и его якобы огромной исторической роли не имеют никакого понятия. Можно, конечно, представить себе Рюрика таким же служилым князем-иноземцем, каким был псковский князь литовец Довмонт, в крещении Тимофей. Однако Довмонт был русскоговорящим человеком, на власть (кроме как над войском в военное время) не претендовал, а главное - на службе Пскову совершил множество подвигов, за которые даже был канонизирован как православный святой. Рюрик же за 17 лет правления умудрился не совершить ничего - непонятно даже, на ком он был женат и с кем якобы прижил сына Игоря. Поневоле думается, что он - такое же историческое недоразумение, как его братцы Синеус и Трувор.

Нельзя, однако, сказать, что русские источники совсем ничего не говорят о скандинавах на Руси. Но кем они их показывают - завоевателями, грозными оккупантами? Отнюдь нет. Захватчиками можно счесть разве что правивших в Киеве Аскольда и Дира. Но, во-первых, некоторые исследователи не считают этих правителей норманнами, так как имена у них вроде бы кельтские (125), а во-вторых, власть их была очень непрочной, иначе Олег, даже убив их на берегу Днепра, не смог бы захватить расположенный на высотах Киев так легко, как это у него вышло. Остальные же норманны, согласно летописям, занимали на Руси весьма различные социальные ниши. Некоторые, как Свенельд, Шимон и другие, достигали весьма высокого положения, были воеводами и администраторами, но все же они только служили, а правили страной вовсе не они. Другие, как мы видели, выполняли обязанности дипкурьеров (а не послов, как часто думают). Третьи, и таких было больше всего, шли к русским князьям в наемные военные отряды. Эту странность норманисты стараются не замечать: казалось бы, князья - норманны-оккупанты, к ним приезжают из родной Скандинавии земляки, но почему-то земляков не берут в дружину для присмотра за покоренными славянами, а равнодушно нанимают как расходный материал для различных кровавых дел, после которых зачастую мало кто из приезжих остается в живых. В битвах этих наемников ставят в самом опасном месте - в центре боевого порядка (рискну предположить, что это вызывалось не столько высокими боевыми качествами викингов, сколько желанием сэкономить - мертвецам ведь платить не надо, если иное не предусмотрено договором). Так было, например, в битве при Листвене в 1024 г. между Мстиславом Тмутараканским и Ярославом Мудрым (126); так было в битве Ярослава Мудрого с печенегами под Киевом в 1036 г. (127). Думается, если бы норманны были завоевателями, то есть господствующим сословием, отношение к ним было бы другое. Владимир (будущий Святой) после победы в междоусобице с братом Ярополком не побоялся обмануть своих наемников-варягов, не выдав им обусловленного жалованья. Все, что смогли сделать грозные варяги - это только попросить отпустить их в Царьград, где они собирались служить византийскому императору. И это в 980 г. - в самом разгаре, согласно Пайпсу, норманнской оккупации! Владимир (Вальдемар, по Пайпсу) с радостью спровадил норманнов (своих единоплеменников, согласно Пайпсу), а императору послал такой характерный совет: "Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни одного" (128). Вообще "не пускать" норманнов было на Руси обычной практикой - не случайно варяги проживали, например, в Гнездове под Смоленском, а не в самом богатом Смоленске, и вообще массово проживали всегда поодаль от городов. Такой политики приходилось придерживаться с учетом норманнских нравов. К примеру, Ярослав Мудрый, тогда еще (в 1015 г.) княживший в Новгороде, допустил нанятых им варягов в город. Ничего хорошего из этого не вышло: варяги безобразничали так, что новгородцам пришлось восстать и перебить неприятных гостей. Ярослав, как и положено князю, покарал зачинщиков, но сразу после этого ему пришлось со слезами пожалеть о содеянном, потому что ему понадобилось новгородское ополчение для борьбы со Святополком Окаянным. Увидев эти слезы, новгородцы на вече решили, что, несмотря на казнь их сограждан, будут воевать за Ярослава (129). Вся эта история: и бесцеремонное обращение новгородцев с "завоевателями-норманнами", и дальнейшее поведение "князя-оккупанта" на вече, где он со слезами умоляет "покоренных славян" ему помочь, конечно же, была бы совершенно невозможна в действительно завоеванной стране. А ведь Новгород, по Пайпсу, был одним из опорных пунктов этого завоевания, одной из будто бы построенной норманнами на Руси "настоящих крепостей". Летопись под 983 г. приводит историю, случившуюся в другой такой норманнской "настоящей крепости" - в Киеве. Речь идет о том, как киевские жители, в массе своей язычники-славяне, так как поклонялись они, согласно летописи, славянским языческим богам, решают принести этим богам человеческую жертву. И кого же они выбирают в качестве жертвы? Юношу не из своей "покоренной" среды, что было бы логично, а из среды варягов-"завоевателей"! Отец юноши сопротивляется, называет языческих богов бесами, так как и он, и его сын - христиане. Сбегаются вооруженные язычники, разрушают дом варягов и убивают и несчастного юношу, и его отца. И что же сделал норманн-оккупант Владимир (по Пайпсу, напоминаю, Вальдемар)? Да ничего - о наказании виновных в летописи ничего не говорится. Это и понятно: ведь до своего обращения в христианство Владимир усердно насаждал культ языческих славянских богов, а центром этого культа сделал Киев. Да и опасно было наказывать жителей - ведь, судя по летописному рассказу, славян в Киеве, в этой "настоящей норманнской крепости", было почему-то подавляющее большинство (130). Вот вам еще одна летописная история, находящаяся в кричащем противоречии с разговорами о норманнском завоевании Руси: ничего подобного в действительно завоеванной норманнами стране произойти не могло бы. И еще раз повторю: о скандинавском завоевании Руси все наши летописи молчат, а когда все же говорят о скандинавах на Руси, то отнюдь не как о завоевателях. Впрочем, о чем я? Ведь г-н Пайпс, как мы видели, не читал даже "Повести временных лет".

Полагаю, что в завершение "норманнской темы" следует все же рассмотреть вопрос о том, совершались ли в древнерусской действительности какие-то события, давшие повод говорить о неких пришельцах, сыгравших важную роль в нашей истории. Думается, что на этот вопрос надо ответить утвердительно. Да, летописное сообщение о призвании скандинавов во главе с Рюриком вызывает много вопросов. В классическом норманистском ключе большинством ученых оно давно уже не трактуется. Однако Русь лежала на важнейших торговых путях, и то, что ее посещали многочисленные пришельцы, является доказанным фактом. Посещали и скандинавы, но действительно ли они сыграли ту роль в русской истории, которая им долго приписывалась? Со стороны славян и их соседей-финнов было бы глупо призывать на княжение тех же самых варягов, которых они незадолго до этого "изгнали за море", поскольку эти варяги пытались вести себя как завоеватели. Тогда каких же варягов призвали? Тех, которые называются "русь", говорит летописец, но ясности это не вносит, поскольку народа "русь" никакие источники не знают. Летопись методично отсеивает из списка возможных "призванных" разные северные народы - свеев и гётов (обе ветви шведов), норвежцев, англичан. Остаются народы, жившие по южнобалтийскому побережью. Фризы и даны (датчане) отпадают: во-первых, названия этих народов никоим образом нельзя транскрибировать как "русь", а во-вторых (и это главное) - как раз в IX в. в самом разгаре была война данов с англосаксами, продлившаяся до XI в.. Началась она с набегов, но затем переросла в войну за покорение Англии. В этой борьбе фризы, имевшие давние связи с Англией, помогали англичанам. Датчанам помогали шведы и норвежцы. Этот конфликт потребовал от всех сторон такого напряжения и таких жертв, что для авантюр на Руси у данов попросту не было сил. К тому же с юга к Дании постоянно подбирались наследники Карла Великого. Таким образом, единственным кандидатом на роль летописной Руси в Балтийском бассейне остаются балтийские славяне.

Было время, когда такой вывод принимался как должное. Правда, в те времена норманизма либо еще не существовало, либо он только зарождался (в Швеции в XVII в.). В Германии о балтославянском (бодричском) происхождении Рюрика писали очень многие авторы XVI - начала XVIII вв., наиболее развернуто - С. Мюнстер (1544). Он прямо указывал, что приглашенный на русское княжение Рюрик происходил из славянского народа вагров, или варягов, и эту точку зрения, высказанную в книге Мюнстера "Космография" (неоднократно переиздававшейся) в Германии никто не оспаривал два столетия. О том же писал хорошо знакомый русским читателям барон С. Герберштейн, дипломат Священной Римской империи. Посетив в 1516 г. Данию в качестве посла, он побывал в бывшей Вагрии, где познакомился с языком и обычаями местных жителей и собрал их рассказы о прошлом земли вагров (131). Руководствуясь отчасти этими рассказами, отчасти простым здравым смыслом, он в своей знаменитой книге "Записки о Московии" сделал следующий вывод: "...Славнейший некогда город и область вандалов [вандалами в Германии часто называли вендов, то есть балтийских славян. - А.Д.], Вагрия, была погранична с Любеком и Голштинским герцогством, и то море, которое называется Балтийским, получило... название от этой Вагрии... и доселе еще удерживает у русских свое название, именуясь Варецкое море, т.е. Варяжское море; сверх того, вандалы в то время были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию. На основании всего этого мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком" (132). Надо сказать, что Герберштейну Россия в общем не нравилась, он был этаким проторусофобом, так что когда он писал вышеприведенные строки, им руководили не симпатии к России и славянству, а лишь здравый смысл и стремление к истине. Вагры (вары, варины) славились воинской доблестью на суше и особенно на море (133, 134), что для нас важно, причем об этой доблести писали не они сами, а, по сути, их противник, то есть немецкие хронисты. В IX вагры утрачивают прежнее могущество (135), и эта дата для нас также важна, так как совпадает со временем прихода варягов на Русь. Название этого племени, особенно в форме "вары", позволяет дать возникновению термина "варяг" куда более правдоподобное объяснение (136), нежели невыносимо натужная норманистская этимология от древнескандинавского "varingr", то есть "давшие клятву". Какую клятву, кому? Историки-норманисты объясняют: речь идет о клятве скандинавских наемников византийскому императору. Так что же, прежде чем как-то назвать своих гостей, славянам пришлось сперва послать за подходящим названием к византийскому императору? И неужели столь многие из приплывавших на Русь скандинавов служили императору (а на Руси, видимо, находились на побывке)? Это, простите, "в огороде бузина, а в Киеве - дядька" (или "в Царьграде - император"). Вспоминается также известная метафора "Натянуть сову на глобус", ну и так далее. Ну а при корне "вар", обозначающем племя, и старом славянском суффиксе "яг" (широко бытующем и ныне как "як") всякая натянутость полностью снимается. Данный суффикс обозначает принадлежность предмета к какой-либо общности - если речь идет о человеке, то к какой-либо национальности или социальной группе. Примеров сколько угодно: ятвяг, колбяг, буряг, фряг; вотяк, пермяк, гиляк, бедняк, и т.д. Кстати, и присутствующий в "Русской правде" загадочный термин "колбяг", получавший доселе лишь крайне натянутые толкования ("kylfingar", от древнескандинавского "kilfa" - "дубина", хотя кто-кто, а уж викинги с дубинами в бой не ходили), убедительнее было бы объяснять как "полаб", "полабянин", "человек, живущий около ("коло") реки Лабы" (полабы - одно из племен балтийских славян). В качестве аналога можно привести название крупного прибрежного города балтийских славян - Колобрег (после немецкого завоевания этот порт существовал как Кольберг, после передачи Померании Польше его название было вновь славянизировано и ныне звучит как Колобжег). Наш великий историк В.Н. Татищев как раз и считал колбягов выходцами из Колобрега (несколько прямолинейно, на мой взгляд).

С IX века вслед за ваграми-варягами на Руси побывало много пришельцев, мало-помалу слово "варяг" стало распространяться на всех иноземцев, плавающих на кораблях, в том числе и на скандинавов. Однако почему те первые, изначальные варяги назывались еще и "русью"? Ведь вокруг Балтики ни по каким источникам народа "русь" обнаружить не удалось. Норманисты, однако, нашли объяснение: по их мнению, слово "русь" произошло от финского слова "Ruotsi" - так финны называют Швецию. Конечно, тут мгновенно возникают вопросы. Во-первых: в летописи ведь ясно сказано, что "русь" - это не шведы. Почему, если в летописи "русь" в списке разных народов всего-навсего соседствует со скандинавами (хотя и не только с ними), то для норманистов это - драгоценный, многозначительный факт, а если летопись прямо говорит о том, что "русь" - не шведы, то это указание можно запросто отбросить? Во-вторых: любой языковед вам скажет, что более развитые народы не перенимают слов у значительно менее развитых - такое попросту исключено. На данную закономерность - применительно к заимствованию славянами слова "Ruotsi" для обозначения скандинавов - указывал своим коллегам-норманистам еще Ломоносов. А русские и в IX в., и позже были народом значительно более развитым и политически значимым, нежели финны, да и жили от финнов в отдалении. Это же относится и к шведам, поэтому они не могли заимствовать у финнов свое самоназвание, тем более что самоназвание у них уже имелось. Поэтому представляться русским как "Ruotsi" шведы никак не могли. Данное утверждение вполне доказывается тем, что ни шведов, ни вообще норманнов нигде в Европе ни "ruotsi", ни "русью" не называли. Норманисты в отчаянии говорят, что шведы избирательно называли себя "ruotsi" лишь при общении с восточными славянами, а во всех других местах - свеями или гётами, но это уже явная попытка вновь "натянуть сову на глобус". Впрочем, такая попытка видна уже в самом стремлении проигнорировать ясные указания летописи на то, кем "русь" не являлась. В случае же с "ruotsi" норманисты рисуют, по сути, такую же абсурдную картину, как и с псевдозаимствованием славянами готских слов: сами славяне придумать нужного слова для обозначения пришельцев-корабельщиков не могут и посылают за подходящим словом к финнам. Отождествить "русь" и шведов пытались с помощью и еще одного случайного созвучия - названия шведской береговой области Рослаген. Здесь, однако, случился просто анекдот: не так давно выяснилось, что в IX - XI вв. указанная область пребывала под водой, и лишь в документах XII в. она начинает упоминаться как место обитания какого-то населения, поскольку к тому времени море отступило. В связи с этим Л.П. Грот замечает: "Давность почти трёхсотлетней привычки решать проблемы начального периода древнерусской истории через "удачное" объяснение названия Руси затмевает тот факт, что сама постановка вопроса исследовать историю субъекта через историю имени субъекта абсурдна. Аналогов подобному подходу не имеется: изучение истории других народов не ставится в зависимость от разгадки их имени" (137). Это абсолютно верно, но разгадка все же манит, и если профессиональные историки-норманисты дать ее не могут, то к поискам подключаются дилетанты вроде меня.

Следить за натужными попытками норманистов развернуть раннюю русскую историю в сторону Скандинавии - это тяжелое, нудное занятие. Между тем объяснить этноним "русь" можно и без такой натуги, - если исходить опять-таки из балтославянской версии происхождения варягов. Среди племен прибалтийских славян особое место занимали руяне (руны, раны), жившие на острове Руяне (Ране, Рузии), название которого не у меня одного вызывает в памяти остров Буян русских сказок. На Руяне находилась Аркона - главное святилище прибалтийских (полабских) славян. Значение руян определялось в первую очередь значением Арконы, но не только им. Вот что писал о руянах немецкий хронист Гельмгольд: "Раны же, у других называемые рунами, - это кровожадное племя, обитающее в сердце моря, преданное сверх всякой меры идолопоклонству. Они занимают первое место среди всех славянских народов, имеют короля и знаменитейший храм. Именно поэтому, благодаря особому почитанию этого храма, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая дань, сами никакой дани не платят, будучи неприступны из-за трудностей своего месторасположения. Народы, которые они подчинили себе оружием, принуждаются ими к уплате дани их храму. Жреца они почитают больше, чем короля. Войско свое они направляют, куда гадание покажет, а, одерживая победу, золото и серебро относят в казну бога своего, остальное же делят между собой" (138). Ясно, что "направлять войско" куда-либо, живя на острове, можно только в том случае, если обладаешь сильным флотом. С руянами так и было - их флот позволял им доминировать в восточной части Балтийского моря. Следовательно, у руян имелись все средства к тому, чтобы обеспечить переселение части западных славян на восток и, более того, возглавить это переселение: во-первых, корабли и мореходная сноровка, а во-вторых, сакральное почтение, которое питали к ним прочие славяне. Поэтому и в описании прихода пришельцев из-за моря руяне выделены особо. Однако их наименование в летописи изменено по тому же типу, по которому восточные славяне именовали многие другие народы - например, ямь, чудь, корсь или весь. Так и возникло наименование "русь": на мой взгляд, при рассмотрении легенды о призвании варягов с балтославянской точки зрения оно утрачивает свой загадочный характер.

Помимо вагров-варягов и руян-руси значительной морской мощью среди балтославянских племен обладали также бодричи или ободриты. По-другому это племя называлось также ререгами или рурогами: или из-за особого почитания им сокола (рарога, рурога по-западнославянски), или из-за того, что главный город ободритов назывался Рерик, или по обеим этим причинам, а возможно, еще по каким-нибудь. Хотя самоназвание "ререги" зафиксировано лишь в источнике конца XI в., но трудно сомневаться в том, что оно стало употребляться значительно раньше, поскольку раньше возникли и город, и почитание сокола. Похоже на то, что самоназвание одного из племен, принимавших участие в переселении в землю восточных славян, по ошибке было принято за имя князя, руководившего этим переселением (Рюрика). Правда, князья с таким именем у ободритов действительно были. Некий князь Рюрик (а имя это, как уже говорилось выше, вполне славянское) сменил на престоле в 845 г. князя Гостомысла, погибшего годом ранее, а в 862 г., согласно хроникам, вместо Рюрика правил уже князь Табомысл. "Сложно не заметить, что не только сами имена, но и даты почти идентичны тем, что русские летописи называют в рассказе о "призвании варягов"" (139). В принципе возможно, что исчезнувший князь Рюрик и в самом деле возглавил переселение западных славян на восток. Мне же кажется, что автор-составитель "Повести временных лет" использовал и компилировал различные иностранные источники. Из скандинавского источника в летопись по ошибке попали "Синеус" и "Трувор", а из какого-то иного - скорее всего немецкого - сообщение о смене князей у ободритов, поданное как рассказ о событиях, имевших место уже на Руси. И, возможно, также из иностранных источников, а возможно - и из русских преданий о переселении на Русь западных славян летописец почерпнул не вполне понятые им сведения о том, представители каких именно славянских племен участвовали в переселении.

После того как летопись сообщает о переселении, из нее фактически исчезают не только анекдотические "Синеус" и "Трувор", но даже и сам Рюрик. Главной фигурой в ней становится Олег. Персонаж этот, если во всем верить летописи, довольно странный: получив от Рюрика княжение, он, вместо того чтобы основать собственную династию, устраивает дела маленького Игоря, сына покойного, а сам не женится и детей не заводит. Это, конечно, прекрасное поведение, но какое-то не средневековое - мало в те времена найдется примеров такого благородства. Очень странно выглядит захват Олегом власти в Киеве, где правили Аскольд и Дир: Олег представляется купцом, правители выходят к нему и его кораблям, их убивают - и дело сделано. Но ведь Киев стоит на горе, это сильная крепость, ее еще надо взять, однако она сдается Олегу и его маленькому войску безо всякого сопротивления. Такое может быть лишь в одном случае: если Олег выступает освободителем от гнета иностранных захватчиков. Имена "Аскольд" и "Дир" действительно неславянские: некоторые авторы считают их кельтскими, подавляющее большинство - скандинавскими. Устранить чужеземцев с полного одобрения местного населения Олег, очевидно, мог лишь в одном случае: если он сам не являлся чужеземцем. Западным славянином он быть при этом мог, ведь даже летопись говорит, что "был един народ славянский" (140), так как языковые и прочие различия между славянами в те времена были гораздо менее значительны, чем сейчас. Касательно имени Олега уже говорилось, что оно не скандинавское. К имени "Хельги", с которым его упорно отождествляли, оно отношения не имеет не только потому, что сходного имени "Ольга" скандинавы не знали и транскрибировали его в сагах как "Аллогия": вдобавок к этому имя "Хельги" связано с христианством и означает "Святой", а христианство в Швеции получило распространение лишь через 200 лет после Олега. Наконец, имена Олег/Volek и Ольга/Olha, Volha в те времена были распространены в славянском мире, а именно в Чехии (141), которая искони состояла в дружбе и союзе с балтославянским племенным союзом лютичей (142). Поэтому пути появления на Руси имен "Олег" и "Ольга" не составляют особой загадки. Зато ряд загадок ставят перед историками сообщения о походах Олега: хотя бы, к примеру, тот факт, что поход Олега на Царьград в 907 г. не отражен ни в весьма пунктуальных греческих, ни в других хрониках, а это почти наверняка означает, что никакого похода не было. Следовательно, описание похода в летописи сразу приобретает чисто фольклорный характер: таковы и корабли, идущие по суше на колесах и под парусами, таков и щит, прибитый Олегом на воротах города. К фольклору относится и рассказ летописи о смерти Олега от укуса змеи, выползшей из черепа давно умершего княжеского коня. Б.А. Рыбаков писал, что легенда о черепе и змее носит враждебный Олегу оттенок, однако здесь тот редкий случай, когда поэт может поправить историка: на самом деле легенда выражает почти сакральное почтение к этому князю. Вообще деятельность Олега очень широко отражена в фольклоре. В былинах Олег именуется Вольгой и описывается с неизменным восхищением. Восхищение это достигает такого градуса, что образ Олега-Вольги приобретает сверхъестественные, волшебные черты. А фольклористы прекрасно знают, что с симпатией, а тем более с восхищением в фольклоре описываются лишь родственные, этнически близкие герои, вышедшие из той же народной среды, что и безымянные авторы песен и былин. Изображение в подобных красках иноязычного захватчика совершенно исключено. Фольклор - пожалуй, главное доказательство славянского происхождения киевской правящей династии (совершенно фольклорный вид имеет также и летописный рассказ о борьбе княгини Ольги с древлянами).

Мои рассуждения о подлинном национальном составе летописных варягов строились доселе лишь на подсказках здравого смысла, то есть носили гипотетический характер. Конечно, перейти от гипотезы, явно притянутой за уши, к гипотезе менее надуманной - это уже большой прогресс. Однако если историческая гипотеза получает археологические, лингвистические и другие конкретные подтверждения, то она уже приобретает права исторической истины. С гипотезой о балтославянском происхождении варягов, высказанной первоначально еше С. Герберштейном в XVI в., так, пожалуй, и произошло. Так, анализ древненовгородского диалекта, проведенный А.А. Зализняком (143), свидетельствует о его близости к западнославянским диалектам. "Поиски аналогов особенностям новгородского диалекта привели к выводу, что импульсы славянского переселения на российский Северо-Запад исходят с территории современных Польши и Северной Германии, откуда переселяются предки современных новгородцев. Этот вывод находит подтверждение в материалах археологии и антропологии" (144). В 2007 г. В.Л. Янин на основе своих длительных исследований заявил, что Рюрик был призван из пределов Южной Балтики (145).

Далее, видимо, разумно будет привести несколько выдержек из книги В.В. Фомина, который свел воедино результаты работ многих ученых по данному вопросу. Он подчеркивает, что данные различных источников "о связи летописных варягов и руси с Южной Балтикой подкрепляются массовым археологическим и антропологическим материалом, а также лингвистическими данными. Особенно впечатляют масштабы распространения керамики южнобалтийского облика (фельдбергской и фрезендорфской), охватывающей собой обширную территорию до Верхней Волги и Гнёздова на Днепре, и удельный вес ее среди других керамических типов в древнейших горизонтах культурного слоя многих памятников Северо-Западной Руси: Старой Ладоги, Изборска, Рюрикова городища, Новгорода, Луки, Городка на Ловати, Городка под Лугой, Белоозера и других (так, на посаде Пскова эта керамика составляет более 81 %, в Городке под Лугой ее выявлено 50 % из всей достоверно славянской). <...> О массовом присутствии в Северо-Западной Руси выходцев из Балтийского Поморья дополнительно свидетельствуют характер металлических, деревянных и костяных изделий (сплавы новгородских изделий из цветных металлов X-XI вв., обращают внимание специалисты, "тождественны сплавам подобных изделий, происходящих с южнобалтийского побережья"), характер домостроительства, конструктивные особенности музыкальных инструментов ("в частности, гусли, найденные в Новгороде, Гданьске и Ополе, имеют одинаковое устройство и восходят к общим корням") и оборонительного вала (Старая Ладога, Новгород, Псков, Городец под Лугой, Городок на Маяте), присущие только древностям южнобалтийских славян. Кожаная обувь нижнего слоя Ладоги, Новгорода, Пскова, Белоозера находит себе прямые аналоги также в землях южнобалтийских славян (например, Волина, Гнезна, Колобрега). В ходе палеоботанических исследований установлено... "что набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в IX-X вв., был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в славянских памятниках южной Балтики (Ольденбург) и существенно отличался от набора злаков, наиболее употребительных в то же время в расположенном по соседству скандинавском Хедебю"" (146). Древнейшие клады арабских серебряных монет в Западной Европе обнаруживаются именно на славянском балтийском Поморье и датируются VIII веком, что указывает на давние торговые связи балтийских славян с Востоком через территорию Руси. Подобные клады появляются в Швеции только в середине IX столетия. А в 1995 г. антрополог Н.Н. Гончарова показала генетические связи новгородских словен с балтийскими славянами (147). "Проникновение южнобалтийских славян в пределы Северо-Западной Руси шло разными путями, но в основном через Ладожское озеро. В 1997-2001 гг. в Нижнем Поволховье была обследована уникальная каменно-земляная крепость в устье р. Любши, в 2 км севернее Старой Ладоги, возведение которой связывают с появлением здесь в последней четверти VII - первой половине VIII в. славянского населения. Как констатировали в 2002 г. археологи Е.А. Рябинин и А.В. Дубашинский, несколько лет изучавшие Любшанское городище, изначально на нем "осела популяция, связанная по происхождению с западными славянами. На последнее указывает как центральноевропейская техника строительства крепостных сооружений, известная на древних западнославянских территориях, так и в определенной мере специфика археологического материала" (имеется в виду прежде всего ведущая группа лепной посуды т. н. "ладожского типа", т. е. южнобалтийская керамика). <...> Но Любшанское городище не является самым первым поселением южнобалтийских славян в Северо-Западной Руси. В сотнях километров южнее его в Юго-Восточном Приильменье (Парфинский район Новгородской области) расположен Городок на Маяте (река, впадающая в Ильмень), интенсивно изучаемый в последнее время. Вал этого городища, датируемый VI-VII вв., был "сооружен в так называемой "перекладной" технике. Основу вала составляют накаты из бревен, уложенные попеременно вдоль и поперек его продольной оси". Причем, как подчеркивает исследователь памятника И.И. Еремеев, в "культурах 2-й - 3-й четв. I тыс. н. э. в бассейне Ильменя и на соседних землях перекладная техника в фортификации не использовалась. В раннем средневековье она широко известна на славянских городищах Польши и Восточной Германии". <...> Южнобалтийские славяне, проникнув в Поволховье и Приильменье, начинают там капитально обустраиваться, прекрасно понимая всю выгоду расположения этих земель на пересечении Балто-Волжского и Балто-Днепровского торговых путей. В середине VIII в., т. е. спустя 50 - 70 лет после возведения ими городища Любши, они основывают Старую Ладогу, о чем говорит ранний керамический материал (еще в 1950 г. Я.В. Станкевич отмечала, что "широко распространенные в древнейших жилых комплексах" Старой Ладоги, а именно сюда, по ПВЛ, первоначально и пришел Рюрик с варягами и русью, сосуды имеют многочисленные аналогии в керамике южнобалтийских славян междуречья Вислы, Одера и Эльбы. В 1970 г. В.В. Седов, основываясь на сосудах нижнего горизонта Ладоги, пришел к выводу "о происхождении новгородских славян с запада, из Венедской земли"" (148).

В.В. Фомин приводит и многие другие археологические данные, подтверждающие факт массового переселения балтийских славян на Русь и их участие в этногенезе русского народа, а также названия ряда других раскопанных на данный момент балтославянских городищ. Скандинавских поселений в нашей стране найдено гораздо меньше, а различных скандинавских древностей (керамики, оружия, судов, предметов одежды и обихода и т.д.) - несопоставимо меньше. Конечно, по меркам исторической науки приводимые Фоминым данные сравнительно недавние. Но и до этих открытий в норманистской версии ранней русской истории зияли бесчисленные прорехи. Та же книга Х. Ловмяньского, указывающая на наиболее вопиющие из них, вышла гораздо ранее книги Р. Пайпса "Россия при старом режиме". Однако Пайпс, как говорится, и ухом не повел. Западная русофобская литература и вообще отличается завидным умением долдонить одно и то же, не слушая никаких возражений, а уж Пайпс довел это умение до высочайшей степени. Большинство штампов и бездоказательных утверждений норманизма Пайпс взял у Л. Нидерле, дойдя в этом почти до плагиата. Однако из-за слабого знакомства с русской и советской литературой по данному вопросу он и не подозревал, что большинство утверждений чешского ученого проверки временем не выдержало. Я привел далеко не все весомые аргументы против норманизма (германизма), имеющиеся в литературе, зато попытался свести часть этих аргументов в некую систему - подозреваю, что не лучшим образом. Однако даже и в таком виде указанные аргументы свидетельствуют о том, что, во-первых, скандинавы не принесли на Русь никаких элементов культуры, ибо не могли этого сделать: Русь во всех аспектах была культурнее, чем Скандинавия. Кроме того, скандинавы и не собирались нести куда-либо культуру: их экспансия имела совершенно другие цели. Во-вторых, никакого "норманнского завоевания Руси" не было, да и быть не могло. В-третьих, присутствие норманнов на Руси было совершенно незначительным и оставило ничтожные со всех точек зрения следы. В-четвертых, те, кого долгое время принимали за норманнов, на самом деле являлись славянами и вполне могли обойтись без завоевания, потому что чужаками не считались. Но таким образом получается, что Пайпс благодаря своей привычке подавать сомнительные утверждения как неоспоримые истины и не утруждать себя доказательствами сам выбил важнейшую опору из-под своей знаменитой "вотчинной теории" исторического развития России. Ведь "вотчинность" как главная характерная черта этого развития была, согласно Пайпсу, привнесена на Русь именно норманнами. А раз норманны, как мы видели, на самом деле не оказали на раннюю русскую историю никакого мало-мальски значимого влияния, то и вся "вотчинная теория" повисает в воздухе. В принципе с этого момента опровержение данной теории можно считать уже законченным. И все же забудем пока о норманнах и о якобы созданной ими Киевской Руси, ибо то, что пишет Пайпс о "посленорманнской" русской истории, настолько занятно и одновременно настолько типично, что, безусловно, заслуживает рассмотрения.


Глава вторая. Свинцовые мерзости русского феодализма


Прежде чем переходить непосредственно к следующему этапу развития "вотчинной теории" Р. Пайпса, мне хотелось бы напомнить одну банальную истину: настоящий историк должен в своих сочинениях быть беспристрастным. Конечно, неподготовленного читателя можно увлечь, неистово обеляя или, наоборот, очерняя те или иные исторические явления. Однако настоящий историк ищет успеха не у этой аудитории и адресуется не к ней. А подготовленный читатель сразу видит попытки с помощью пафоса, преувеличений, преуменьшений, уколов исподтишка и прочих таблоидных приемов достроить те концепции, которые не выстраиваются с помощью одних лишь фактов. Чтобы не употреблять всего этого неприглядного арсенала, историк не должен влюбляться в предмет своих исследований, - или, по крайней мере, не должен позволять этой любви манипулировать имеющимися у него фактами. Тем более он не должен проявлять ненависть к изучаемому объекту: если избыточную любовь читатель и сможет простить, то ненависть, выплескиваясь наружу в виде очернительства, всегда выглядит мерзко. А главное в том, что все эти эмоции несовместимы с профессионализмом историка. Как только эмоции начинают влиять на работу историка с фактами, то историк исчезает, и вместо него на сцену выходит пропагандист. Если же пропагандистские приемы повторяются в тексте систематически, то становится ясно, что перед нами пропагандист профессиональный. К сожалению, текст Р. Пайпса именно таков. Излюбленный прием нашего автора - чисто таблоидный: вворачивание как бы мимоходом в текст бездоказательных утверждений, призванных так или иначе унизить предмет его рассмотрения, то есть Русь, Россию, русский народ. Иными словами, наш автор не только пошловат, как мы видели, но еще и подловат (простите великодушно за резкость, но не нашел другого слова для историка, который под белой ризой беспристрастия носит отравленные иголки и постоянно пускает их в ход).

Разумеется, я приведу конкретные примеры. Вот Пайпс высказывается о системе наследования княжеской власти в Древней Руси (ее часто называют "лествичным правом"): "Некоторые современные историки придерживаются видоизмененной версии старой родовой теории, полагая, что киевские князья позаимствовали обычаи кочевых тюркских племен вроде печенегов, с которыми они постоянно соприкасались и у которых старшинство велось по боковой линии, то есть от брата к брату, а не от отца к сыну. Какой бы порядок, однако, не избрали в теории варяги и их преемники в России, на деле они не соблюдали никакого порядка вообще, вследствие чего Киевское государство бесконечно потрясалось усобицами того рода, каким позднее предназначалось погубить империю Чинсгисхана" (1). Как и положено историку-пропагандисту, Пайпс довольствуется первым впечатлением от темы: раз при наследовании власти нередко происходили раздоры, значит, порядок "не соблюдался вообще". Однако сложно поверить в то, что порядок существовал, отмечался в летописях и в то же время "не соблюдался вообще". Историки таблоидного типа, столь процветающие на Западе, не смущаются подобными логическими неувязками. А вот российские историки решили выяснить, может ли существовать порядок, который "не соблюдается вообще". Оказалось, что из всех отмеченных в летописи случаев передачи власти в княжениях подавляющее большинство происходило все же именно по "лествичному праву" (по генеалогическому принципу), то есть не от отца к старшему сыну, а от старшего в роде к следующему по старшинству в том же роде. За исключением безальтернативных случаев (то есть когда на данный стол имелся только один претендент) и заведомо противоправных захватов (то есть происходивших в противность всякому праву, в том числе и сыновнему), 84 % случаев передачи власти происходило в соответствии с "лествичным правом". "...Существовало и чаще всего реализовывалось представление о предпочтительности перехода княжеской власти в соответствии с генеалогическим старшинством" (2). Иначе говоря, попытка подменить изучение темы обычной болтовней не удалась, и Пайпс вновь сел в лужу. Но это дело обычное, примечательно другое: о викингах-цивилизаторах, якобы принесших на Русь государственность и культуру, Пайпс вдруг начинает говорить с явным осуждением, именуя их "неотесанными пиратами", а их родину называет "отсталым краем на задворках цивилизованного мира" (3). В чем же провинились наши дорогие просветители? Да только в том, что перешли в православие и ославянились. Такого Пайпс не прощает никому. Если бы он был жив, я мог бы его успокоить: викингов на Руси было вовсе не так много, как он думает (или делает вид, что думает).

Однако и не это главное в приведенном отрывке из Пайпса. Главное - в упоминании в связи с русскими делами кочевых тюркских племен и Чингисхана. Казалось бы, ну при чем здесь Чингисхан и его наследники? Совершенно ни при чем, приплетены для красного словца. Но в том-то и дело, что "красным" для Пайпса является любое словцо, которое связывает русских с монголами, кочевниками, ужасным Востоком. Логическая или фактическая связь не обязательна - важно создать у читателя совершенно определенное устойчивое впечатление. То, что относится к упоминанию о Чингисхане, относится и к упоминанию о "тюркских племенах". Во-первых, откуда такая уверенность в том, что русские князья не могли сами выдумать и принять систему наследования власти? Во-вторых, почему бы не пояснить, о каких именно "современных историках" идет речь? В подобных случаях у нас принято называть фамилии, а еще лучше и труды. В-третьих, что это за племена "вроде печенегов"? Это сами печенеги, или хазары, или торки, или гузы, или болгары, или половцы, или куманы? Что заставляет Пайпса скрывать истину и так интриговать читателя? И как понять обтекаемое словечко "соприкасались" применительно к взаимоотношениям русских князей и тюркских племен? Ведь на самом-то деле "соприкасались" князья с тюркскими племенами почти исключительно на поле битвы, а к тому моменту, когда военная мощь тех же половцев была в основном сломлена и стали возможны мирные контакты, "лествичная система" уже давным-давно действовала и "заимствовать" ее было поздновато. На самом же деле "лествичное право" было присуще не только Руси, но и Чехии, и Польше: об этом сообщает, например, А.Е. Пресняков (4), (которого Пайпс, по его словам, читал, однако его ляпсус насчет "тюркских племен" заставляет в этом усомниться). Вот сколько глупостей вытекает из благого намерения исподволь убедить читателя в том, что русские якшались с разными ордами еще задолго до Золотой Орды и даже переняли у них свою систему передачи власти. "Должно быть, и менталитет переняли", - думает догадливый читатель.

Еще пример: Пайпс сообщает нам (мимоходом, как общеизвестный факт, в чисто таблоидной манере), будто "походы, предназначенные потеснить половцев, имели мало успеха" (5), и в качестве типичного примера таких походов приводит неудачный набег князя Игоря, воспетый в "Слове о полку Игореве". Интересно, понравилось бы американцам, если бы я заявил, будто "походы американцев против японцев имели мало успеха", и в качестве иллюстрации своего вывода привел бы единичный, хотя и вполне реальный факт - скажем, гибель авианосца "Лексингтон". Полагаю, что за такую манеру обобщать американцы назвали бы меня жуликом или идиотом и были бы правы. Однако Пайпс обобщает именно в такой манере, а перед ним тем не менее расшаркиваются наши историки и прочие гуманитарии. Понятно, что для историков-русоедов типа Пайпса признавать заслуги русских в борьбе со степной опасностью и в прикрытии от нее Европы - просто нож острый. Кроме того, русоедов гложет постоянное желание если не приравнять, то хоть как-то приблизить русских к степным хищникам - какого же признания заслуг русского народа в борьбе с кочевой опасностью от них можно ожидать? Вот и приходится Пайпсу и его сотоварищам идти, как в данном случае, на прямую ложь в надежде на то, что проверки не будет. А настоящие историки пишут, что "результаты походов, организованных русскими князьями в начале XII в., были чрезвычайно эффективными. Это понимали и современники событий, и летописцы, ведшие записи спустя 100 лет" (6). При этом связь событий на Руси и событий в Европе очевидна, ведь, разбив русских в 1093 г. на реке Стугне, половцы уже в 1095 г. идут в набег на европейские земли Византии. Однако им пришлось спешно возвращаться, так как в том же году русские успешно атаковали половцев на их территории. Попытка половцев нанести в 1096 г. удар возмездия обернулась для них тяжелым поражением. Однако военная мощь половцев еще не была подорвана, они продолжают разорять Русь своими набегами. Далее, согласно летописям, события развивались так: в 1103 г. состоялся знаменитый съезд русских князей в Долобьске, где было решено организовать совместный поход в половецкие степи и вообще совместно бороться со степной опасностью. В том же году половцы потерпели страшное поражение на реке Сутине, погибло более 20 половецких вождей. В 1106 и 1107 гг. набеги половцев были успешно отражены. В 1109 и 1111 гг. состоялись успешные походы русских в половецкие степи, отряды половцев, пытавшиеся защитить стойбища, были разгромлены, удалось захватить огромное количество скота и пленных. В 1116 г. русские вновь идут в степь, громят половецкие кочевья, а также городки, где жило христианское население, подвластное половцам (основной задачей ремесленников, населявших эти городки, было снабжение половцев конской сбруей, оружием и доспехами). В 1125 г. умирает Владимир Мономах, идеолог наступательной борьбы русских со Степью. Половцы оживляются, идут в набег - и терпят сокрушительное поражение. Наступает затишье, в ходе которого половцы постепенно оправляются от поражений. Вновь начинаются набеги. Однако в 1170-м и 1180-м годах кочевники терпят серьезные поражения, а в 1183 г. следует страшный разгром половцев на реке Орели, когда гибнет или попадает в плен множество половецкий князей. Самого активного организатора набегов, хана Кобяка, привозят в Киев и там казнят. В 1184 г. терпит тяжелое поражение пытавшийся нанести Руси ответный удар хан Кончак. В 1185 г. происходит неудачный поход в Степь князя Игоря Святославича, воспетый в знаменитом "Слове", однако это лишь незначительный эпизод в долгом противостоянии. Военная мощь половцев уже сломлена: в 1187 г. и в 1190 гг. состоялись два успешных похода в половецкие земли. Попытки половцев помешать русским были отбиты, на Русь успешно перегнали огромные толпы пленных и бесчисленные стада захваченного скота. После этого война русских с половцами затихает, набеги прекращаются, а половцы берут на себя ту же малопочтенную роль, которую ранее выполняли на Руси скандинавы, то есть служат наемниками (странно, что ни Пайпс, ни его сотоварищи не догадались пока сделать отсюда вывод о покорении Руси половцами). Если уж все вышеперечисленные действия русских по борьбе с половцами считать "малоуспешными", то хочется спросить, какого, собственно, успеха Пайпсу надо? Впрочем, это, конечно, риторический вопрос.

Еще пример. Известно, что под давлением кочевников славянское население юга и юго-запада Киевской Руси массово переселялось в ее северо-восточную часть, где коренное население было угро-финским (конечно, там, где какое-то население вообще было). Разумеется, Пайпс среагировал на эту историческую коллизию в своем обычном духе. Изо всех сил пытаясь придать образу русского народа варварский характер, Пайпс пишет: "Славяне затопили туземное финское население и в конце концов ассимилировали его смешанными браками. Смешение двух народностей произвело новый расовый тип великороссов, у которых из-за примеси финно-угорской крови появились некоторые восточные черты (например, скуластость и маленькие глаза), отсутствующие у других славян" (7). Здесь, как и в предыдущем случае (да как и в подавляющем большинстве случаев) русофобская ретивость Пайпса опережает и его познания, и просто здравый смысл, который требует хоть что-то знать о вопросе, прежде чем писать о нем. Начнем с научного знания. Вот о чем говорят данные раскопок, проведенных в сравнительно отдаленной Костромской области, где финно-угорское население сохранялось особенно долго: "Если в антропологическом типе населения курганной эпохи [до XIII в. включительно. - А.Д.] ощущаются отчетливо выраженные черты сильного финно-угорского субстрата, то позднее картина резко меняется. Материалы свидетельствуют об отсутствии преемственности между следами субстрата и антропологическим типом северных великорусов. Очевидно, это объясняется дополнительными славянскими миграциями, протекавшими в послемонгольский период (начиная с середины XIII в.). Такое заключение находит подтверждение в самом ходе исторического процесса - массовой "монастырско-крестьянской" колонизации обширных пространств Поволжья и Заволжья в XIV - XVI вв." (8). Другими словами, даже в отдаленной Костромской области с конца XIII в. в захоронения показывают исчезновение следов метисации в пользу славянского антропологического типа. Не появляется никакого "нового расового типа" - происходит в точности то, что и должно происходить при абсолютно подавляющем численном преобладании одного из двух сливающихся народов, то есть полное вытеснение одного из двух типов. Биологам феномен полного вытеснения одного типа (признака, группы признаков) другим типом (признаком, группой признаков) давно известен, человечество им пользуется с незапамятных времен при выведении новых пород домашних животных (уж извините за такое уподобление). Ну а численное преобладание, безусловно, имело место, недаром сам Пайпс пишет о "затоплении" финнов славянами.

В наше время кое-что о древнем славяно-финском взаимодействии также может сообщить генетика. Выводы генетиков вкратце сводятся к тому, что финские элементы в составе русского народа достаточно четко и массово выявляются отнюдь не везде, где живут русские (великороссы), а лишь на востоке и северо-востоке Русской равнины - то есть, по сути дела, там, где и ныне имеется достаточно многочисленное финское население (удмурты, мордва, марийцы), живущее чересполосно с русскими (9). Из книги "Очерки мордвы" П.И.Мельникова-Печерского видно, что ассимиляция финно-угров после исчезновения Золотой Орды происходила в основном через принятие ими русского языка, русской религии, русских обычаев и самоназвания "русские" (10). Следовательно, никакого общего для всех великороссов типа, носящего следы ассимиляции финно-угров, существовать не может - если он где-то и есть, то лишь в местах нынешнего или сравнительно недавнего обитания финно-угорских народов.

Пайпс, однако, в такие тонкости явно не вдавался - он просто позаимствовал (без ссылки) наблюдение М.К. Любавского: "...Румяные, рослые типы встречаются и по сие время среди русского населения. Но наряду с этим нередко встретишь и низкорослые, приземистые фигуры, с черным цветом волос, скуластые, с вздернутыми или придавленными носами, "мордовские" физиономии. Очевидно, это либо потомки обрусевших финнов, либо потомки славян, смешавшихся с финнами" (11). Мне же очевидно, что Пайпс хватает ту пищу, то есть информацию, которая попадется, совершенно не думая о ее качестве. Подвернулась возможность слегка подпортить образ русского народа - и прекрасно. О том, что уважаемый русский историк мог дать маху, Пайпс не думает - важно, что данный отрывок, пусть и далекий от научности, работает на Пайпса. А вот мы выше видели, что нерусские черты в русских захоронениях исчезают уже в XIII в., - и это в тех местах, где ассимиляция финно-угров в тех или иных размерах несомненно происходила. Стало быть, появление скуластых брюнетов в русской среде не связано с давней ассимиляцией финно-угров. Почему же ошибся Любавский? Да потому, что считал, будто мордва и прочие российские финно-угры - монголоидные этносы. На самом деле это, конечно, не так. Многим марийцам и мокшанам (восточной мордве), несомненно, присущи тюрко-монгольские черты (хотя далеко не всем). Но связано это с постоянным движением по левому, плоскому берегу Волги различных кочевников, частично оседавших в финно-угорской среде. Это движение происходило в основном во времена Золотой Орды, то есть гораздо позже заселения славянами междуречья Оки и Волги. Поэтому во времена давней ассимиляции финнов славянами последним не могла передаться ни черноволосость, ни скуластость, ибо ни тем, ни другим древние финны не отличались. Ну а имевшиеся незначительные различия антропологических типов были, как мы видели, "затоплены" славянским типом уже к XIII веку. О том, как выглядели стародавние угро-финны наших просторов, еще не подвергшиеся частичной тюркизации, мы можем наглядно судить и сегодня по внешнему облику мордвы-эрьзи. Это западная часть мордовского этноса, живущая по правому, "горному", труднодоступному когда-то для кочевников берегу Волги. Эрьзяне, как я полагаю, один из красивейших народов нашей планеты: это рослые, статные, сплошь белокурые люди с удивительно правильными чертами лица и большими глазами. Никаких торчащих скул или вдавленных носов у них и в помине нет. С таким антропологическим типом можно "сливаться" сколько угодно, но никаких "маленьких глаз", "выдающихся скул" и "вдавленных носов" в результате все равно не получится. Так что же, неужели академик Любавский наврал нам про своих приземистых брюнетов? Конечно же, нет, это вам не Пайпс, однако появление приземистых брюнетов в русской массе с угро-финнами никак не связано. Академик, происходивший с Рязанщины, видел скорее всего потомков так называемых "тум", или "тумаков". "Тума" - это старорусское слово, обозначающее метиса, полукровку. Так называли, в частности, тех детей, которых рожали русские женщины, захваченные в плен татарами, подвергшиеся изнасилованию и затем выкупленные из плена. В данной ситуации ни мать, ни ребенок ни в чем не виноваты, поэтому тумы росли в славянской среде точно так же, как и все прочие дети, отличаясь от них лишь внешностью. Поскольку тум было немало, особенно на Рязанщине, граничившей со Степью и часто подвергавшейся набегам, постольку и их физический тип сохранился среди русских до сих пор. Кроме того, Любавский мог видеть и ошибочно принять за потомков древних финнов так называемых "мещеряков", или "можаров", то есть западную ветвь татар, которых особенно много в районе Шацка. Значительная часть мещеряков в XIX в. приняла православие и обрусела, однако тюркский антропологический тип, разумеется, никуда не делся - вероятно, он и запомнился историку. Ну а кроме того, колебания внешнего облика случаются в каждом народе. Насколько мне известно, угро-финны в Древнем Риме никогда не проживали. Однако при этом один из центральных персонажей древнеримской истории, Помпей Великий, как видно по скульптурному портрету, обладал маленькими глазками и сильно выдававшимися скулами, да и знаменитый Юлий Цезарь, судя по его портрету, найденному в Тускуле, в отношении скуластости от Помпея не отставал (12). Поэтому скуластость - вовсе не беда. Беда - когда ее вменяют тем, кому она вовсе не присуща.

А теперь, дорогой читатель, хочется отвлечься от археологии, этнографии и генетики и обсудить с тобой данную тему чисто по-житейски. Ты, конечно, ходил по улицам Москвы, Владимира, Нижнего Новгорода, Костромы и прочих русских городов, построенных в тех краях, где когда-то единственным населением были угро-финны. Вспомни, много ли ты видел там черноволосых приземистых людей с торчащими скулами, маленькими глазками и вдавленными носами (речь, конечно, идет не о заезжих вьетнамцах). Или поставим вопрос по-другому: можно ли скуластый черноволосый тип считать преобладающим типом русского населения хоть Владимирщины, хоть Нижегородчины, хоть Костромского края, - словом, хоть какой-то местности Средней России? Ты только посмеешься такому нелепому вопросу, дорогой читатель, ибо типичный облик великоросса тебе прекрасно известен, и он весьма далек от изображенного Пайпсом. А между тем известный историк, советник двух президентов США, глава научной школы уверенно сообщает нам о том, что типичный (подчеркиваю: типичный) великоросс, а заодно с ним и типичный российский угро-финн выглядят так, как они на самом деле никогда не выглядели. Понятно, что книга Пайпса "Россия при старом режиме", о которой сейчас идет речь, писалась в 1970-х гг., когда автору было не так уж просто ездить в Россию (хотя те, кто хотел, успешно ездили). Но почему бы не спросить, к примеру, тех же американских дипломатов: а как выглядят русские? Ну и обрисовать им свое видение обычного типа великоросса. Конечно, дипломаты изрядно повеселились бы, зато не случилось бы очередного конфуза и не был бы сделан очередной шаг к репутации безответственного болтуна. Впрочем, у меня постепенно сложилось ощущение, что такая репутация историков просвещенного Запада совершенно не пугает. Наоборот, похоже на то, что чувство ответственности за свои слова делает из западного историка белую ворону, отщепенца, чуть ли не смутьяна, и, скажем так, отнюдь не помогает жить.

Нынешние исторические тексты на Западе очень многое взяли у таблоидов - прежде всего манеру между делом сообщать читателю такие вещи, которые, будь они сказаны как-то иначе, пришлось бы долго доказывать. Скорее всего доказать не удалось бы, ибо при наличии доказательств и таблоидные штучки ни к чему. Сам факт их применения свидетельствует о неверии автора в собственные слова. В то же время он говорит и о важности для концепции автора тех положений, которые он преподносит вроде бы мимоходом, но отнюдь не как нечто маловажное, а как то, что просто-напросто "все знают" и что поэтому в доказательствах не нуждается. Концепция Пайпса и его сотоварищей в целом понятна: следует доказать, что русский народ издавна пошел по кривой исторической дорожке и нуждается в срочном вразумлении со стороны правильных народов. Доказать это непросто, но можно зато создать у читателя соответствующее ощущение, впечатление, нужный психологический настрой. Приведу пример еще одного из подобных высказываний - концептуально весьма важных, но поданных так, что их как бы можно уже и не доказывать.

Пайпс пишет о том, что Киевская Русь разделилась на три больших региона: северо-восток с центром сначала во Владимире, а потом в Москве, юг и юго-запад с центрами в Киеве и Галиче, и северо-запад с центром в Новгороде. Указав, что юго-запад вскоре частью подпал под власть Литвы, а частью - Польши, Пайпс указывает нам и время, о котором идет речь, так как захват Галича Польшей датируется 1340 годом. Затем мы узнаем о том, что из трех русских регионов самым зажиточным и культурным был Новгород, ибо "после падения Византии" и вызванным этим падением крахом киевской торговли именно Новгород стал вместо Киева узловым пунктом всей русской торговли. Здесь, конечно, настораживает упоминание о "падении Византии", ибо турки захватили Константинополь, как известно, лишь в 1453 г., а в это время и самостоятельность Новгорода доживала последние годы. Вероятно, имелось в виду "ослабление Византии", но "падение" и "ослабление" - разные вещи, и серьезные историки их не путают. Впрочем, это - мимоходом. Главное же в том, что Новгород хоть и был богат, но ему, согласно Пайпсу, приходилось нелегко, ибо он - внимание! - лишился возможности вести торговлю рабами, поскольку уже не торговал с Востоком, а только с просвещенным Западом. "В Западной Европе, где к этому времени рабовладение практически вывелось, не было рынка на рабов, традиционно являвшихся главным экспортным товаром Руси, и челядь, таким образом, оставалась в России, что привело к важным социальным последствиям...". И далее: "Исторический опыт подсказывает, что в хозяйстве, основанном на рабском труде, решающим фактором бывает предложение, а не спрос, то есть хозяйство такого типа может появиться из-за наличия большого числа рабов, для которых надо изыскать работы. Разрыв торговли с Византией, где имелся большой спрос на рабов, образовал в России XII - XIII вв. излишек живого товара. Известны случаи, когда вслед за успешной военной кампанией пятерых рабов продавали за стоимость одной козы. Такой избыток, вероятно, давал удельным князьям очень сильный побудительный мотив для поворота к эксплуатации земли" (13). Это опять высказывание, в котором прекрасно все. Вот так: оказывается, античные рабовладельцы гнали и везли рабов с разных концов ойкумены только для того, чтобы потом ломать себе голову над способом как-то занять делом толпы этих дармоедов. Если бы Пайпс был жив, я открыл бы ему одну нехитрую истину (не шарахайся он от Маркса как от бесовского соблазна, он бы и сам ее знал): "исторический опыт подсказывает", что спрос на рабов предъявляют не для того, чтобы создать себе головную боль с их трудоустройством, а для того, чтобы получать выгоду от рабского труда. А выгода возникает потому, что раб производит больше, чем потребляет сам. По поводу продажи пятерых рабов за цену одной козы: Пайпс напрасно делает вид, будто ему известно много случаев подобной торговли. На самом деле в летописях отмечен лишь один такой казус, его-то Пайпс и имеет в виду: речь идет, конечно же, об осаде Новгорода в 1170 г., когда осажденные отбили штурм и сделали удачную вылазку, взяв много пленных. Этих пленных продавали так дешево, по две ногаты, только потому, что в осажденном городе толку от них все равно не было. А кампания для Новгорода удачной вовсе не стала: осаду противник не снял, в городе начался голод, и пришлось мириться на невыгодных условиях. Ни об экономической выгодности использования рабов, ни о количестве рабов на Руси данный исключительный случай - торговля пленными в осажденном городе - ровно ничего не говорит. Иными словами, Пайпс опять рассуждает здесь о том, в чем не разобрался, и вновь, как обычно, бледно выглядит.

И все же даже эти феерические глупости в данном случае не главное. А главная цель вышеприведенных высказываний Пайпса состоит в том, чтобы исподволь внушить читателю, будто рабовладение, торговля рабами, рабство - неотъемлемая черта жизни русского народа, без которой этот народ просто немыслим. Как же иначе, если рабы традиционно являются главным экспортным товаром Руси? Пайпс явно изучал русскую историю по какой-то методичке, где собраны утверждения, в максимальной степени очерняющие эту историю. То, что данные утверждения вырваны из авторского, временно́го и всех прочих возможных контекстов, прилежного ученика не смутило: во-первых, в методичке про контексты ничего не говорится, а во-вторых, разбираться все равно никто не будет. Однако я все же попробую разобраться, ибо утверждение о традиционной русской работорговле, если его безропотно принять, будет иметь слишком весомые последствия. Да, оно очерняет русскую историю - с этой целью оно и высказано. Но, помимо этого, оно имеет еще и немалое значение для "вотчинной теории" Пайпса, так как позволяет объяснить, каким образом норманны, будто бы озабоченные лишь сбором дани с завоеванных славян, вдруг начинают заниматься хозяйством и заводят поместья, или так называемые вотчины, где пашут, сеют, разводят скот и так далее. Причина, оказывается, проста: с "падением" Византии на Руси стало некуда девать рабов, и для того чтобы их как-то занять, князья, бывшие норманны, и организуют вотчины. Объяснение, безусловно, крайне нелепое, но чего только не придет в голову, если вообразить себе страну, буквально кишащую неприкаянными рабами. Поэтому рассмотрим подробнее ситуацию с рабством на Руси. Действительно ли оно было так дорого нашим предкам и действительно ли оно в течение многих веков было стержнем русской экономики?

Прежде всего скажем, откуда Пайпс, а точнее - авторы упомянутой выше методички взяли утверждение о том, что рабы были главным предметом русского экспорта, и на кого они сошлются в том случае, если их обвинят в умышленном очернении русской истории. А сошлются они на следующий пассаж из С.М. Соловьева: "Чем же торговали руссы в Константинополе? Главным предметом торговли с их стороны были невольники..." (14). Однако из дальнейшего текста ясно, что Соловьев имеет в виду X век, времена язычества, время правления князя Святослава Игоревича, слова которого о русской торговле в указанном месте Соловьев практически повторно цитирует (15). Несомненно, в это время рабство и работорговля на Руси имели место как наследие племенной эпохи. Они имели место у антов и склавинов, что подтверждается сообщениями византийских авторов. Встречалось патриархальное рабство, как у всех первобытных народов, когда пленный работал на тех, кто его захватил, а по истечении установленного срока получал выбор: уйти восвояси или остаться жить среди своих хозяев уже вольным человеком. Встречалось также временное рабство пленных до выкупа (именно с целью получения выкупа славяне и угоняли к себе целые толпы пленников из византийских земель). Впрочем, если пленных не выкупали, то им, по сообщениям византийских хронистов, через некоторое время (нужное для хотя бы частичной отработки суммы выкупа) возвращалась свобода. Наконец, зачастую людей угоняли в плен специально для продажи как рабов - этот случай и имел в виду Святослав. Таким образом, ценность раба как создателя прибавочного продукта на Руси была уже известна (16). Однако в неразвитой экономике племенной Руси рабство не находило широкого применения. Попытки расширить хозяйство с помощью рабов неизбежно натолкнулись бы на недостаток средств производства и узость внутреннего рынка. Что касается рынка внешнего, то Русь, по словам того же Святослава, вывозила, помимо рабов, еще мед, воск и меха, а приспособить большое количество рабов к производству этих товаров вряд ли было возможно. Общий принцип подхода к рабам в племенной Руси был таков: "Пленник либо отпускается за известное вознаграждение на волю, либо продается чаще всего за границу, т.е. и в первом и во втором случае он рассматривается не столько как рабочая сила, необходимая на Руси, сколько как ценный товар, на который имеется спрос в некоторых странах зарубежных. Если античные общества стремились сосредоточить у себя возможно большее количество рабов в качестве рабочей силы, если для античных обществ таким путем разрешался вопрос о воспроизводстве рабочей силы, то здесь мы имеем обратный процесс - не концентрацию рабов, а их распыление" (17). Вряд ли можно сомневаться в том, что балтийские славяне, жившие племенным бытом убежденные язычники, утвердившись среди восточных славян (как показано выше), на какое-то время оживили и поддержали экспортную работорговлю на Руси. И тем не менее князь Святослав и вслед за ним С.М. Соловьев говорят лишь о практике X века. Неужели с тех пор на Руси ничего не менялось?

Разумеется, это риторический вопрос, - разумеется, менялось. Пришло именно то, благодаря чему рабство, по выражению Пайпса, "вывелось" в Западной Европе, то есть государственность. Если во времена племенного быта одно племя могло с легким сердцем захватывать и продавать в рабство представителей соседнего племени, ибо это ослабляло соседей, то с приходом государственности такие взгляды отошли в прошлое. При господстве "лествичного права" (которое, вопреки мнению Пайпса, как мы видели, неплохо работало) князья могли получить в наследство княжества в самых разных концах Руси. Князьям, конечно, не хотелось, чтобы их будущее достояние было опустошено угоном населения в рабство. Такую возможность могло исключить только искоренение экспорта рабов и вообще ограничение торговли людьми. В ходе междоусобиц на Руси владения противника зачастую подвергались опустошениям, как и прежде, но массового угона в рабство уже не происходит. Я буду здесь говорить именно о вывозе рабов, возможность которого создавалась только пленением и порабощением людей в результате внутренних конфликтов. Дело в том, что порабощение (точнее, обращение людей в ту или иную степень личной зависимости) возможно и по экономическим причинам (долг, самопродажа, брак с рабом, договор о поступлении на службу, означавшую рабство). Лично зависимые люди на Руси назывались холопами, и степень их зависимости очень часто отличалась от степени зависимости раба. Однако Пайпс не знает разницы между рабами и холопами (то есть азбучной для историка вещи), а потому считает (или делает вид, что считает), будто спустя сотни лет после возникновения русской государственности русские продолжали обращать друг друга в рабство точно так же, как при племенном строе, и точно так же ориентировались при этом на внешний рынок рабов.

Надо напомнить, что из-за натиска кочевников русское население активно перемещалось на северо-восток Руси. Тамошние князья являлись обладателями огромных пустынных пространств и были сильнейшим образом заинтересованы в их заселении и освоении. Этот княжеский интерес также заставлял отказаться от практики порабощения людей в ходе внутренних конфликтов и тем более от их продажи в другие страны. Известен договор 1229 г. с поляками, в котором закреплялась необходимость щадить во время боевых действий гражданское население (18), но этот договор явно оформлял уже сложившуюся практику и достигнутый ранее уровень правосознания. Однако Пайпс умудрился не заметить ни появления государственности на Руси, ни огромных сдвигов в самом местопребывании русского народа. Для него с племенных времен на Руси ничего не изменилось.

Не заметил он и принятия русским народом христианства (по крайней мере, роли данного факта в изменении всего уклада народной жизни). Церковь очень быстро обзаводится собственным имуществом, становится крупным землевладельцем и в качестве такового обнаруживает, что труд рабов недостаточно эффективен. "...Церковь, лучший хозяин во всех странах Европы и в Византии, владевшая рабами и пользовавшаяся ими, отказывается от рабского труда первой" (19). Постепенно вслед за церковными управляющими то же самое делают и княжеские, и боярские. В XI в. пленных сажают на землю и превращают в лично зависимых работников, имеющих свои дворы, участок земли, семью, хозяйство, то есть в крепостных. "Так постепенно меняется состав челяди. С русским холопом происходит то же, что и со средневековым рабом (servus) во всей Западной Европе. Термин продолжает жить в течение всех средних веков, но содержание его, естественно, меняется. Серв в средневековой Европе - не раб, а крепостной. Перемена в семантике слова обусловлена переменами в хозяйственном и правовом положении серва. Рабов на Руси делается все меньше и меньше, по крайней мере в тех хозяйствах, которые умели вовремя приспособляться к требованиям жизни" (20). Таким образом, в XI - XIII веках на Руси происходит то же самое, что происходило несколько ранее в странах Западной Европы: раб как непосредственный производитель уступает место крепостному крестьянину, и в авангарде данного процесса идет церковь.

Разумеется, христианская церковь руководствуется не только экономическими мотивами. Известно, что основной спрос на рабов в мире до открытия Америки предъявлял исламский Восток. И это не случайно: исламское право признавало легитимность рабства (21). Хотя освобождение рабов и провозглашается в Коране богоугодным делом, но перед выгодой богоугодность отступала на задний план. Однако даже на исламском Востоке в христианских общинах рабство подвергалось различным ограничениям. Например, тамошняя христианская церковь запрещала продавать рабов-христиан нехристианам. Рабов-христиан инаковерующие не могли держать и в Византийской империи. А вот мусульманское право было на сей счет куда более либеральным и разрешало иудеям и христианам держать рабов-мусульман (22). Русская православная церковь рано заняла враждебную идеологическую позицию по отношению к рабовладению и работорговле. Несомненно то, что именно благодаря церкви в такой важнейший древнерусский правовой кодекс, как "Русская правда" (XI - XII вв.), включен ряд ограничений, налагаемых на долговое рабство, рабство по причине брака с рабыней, рабство по причине работы на определенной должности (23). Стремление составителей кодекса к ограничению числа источников рабства совершенно очевидно. Очень показательно то, что плен в перечне источников рабства "Русская правда" (пространная редакция) не упоминает. Получается, что к XI в. тот источник рабства, которым только и питался вывоз рабов, полностью теряет свое значение. Близость этой датировки к дате принятия Русью христианства никак нельзя считать случайной. Это, конечно, не означает, что приток русских рабов на внешние рынки прекратился. Однако Русь своих людей на невольничьи рынки уже не вывозит, что бы ни думал по этому поводу Пайпс. Захватом и вывозом русских рабов-христиан занимаются теперь соседи Руси: половцы, а позднее - золотоордынцы, крымские и казанские татары. А на самой Руси рабство (холопство) ограничивается как влиянием княжеской власти ("Русская правда"), так и влиянием церкви. "Постоянной темой церковных проповедей XI - XIII вв. становится порабощение "неповинных". В одном древнем памятнике в числе "грехов" находим и следующие: "Кто без вины порабощает человека лживым обвинением, кто на изгоях берет деньги, кто неправедно мучит челядь свою и морит голодом, побоями, наготою и работою, кто пригородит от чужого двора или нивы или луга или сада"" (24). Из этого перечня ясно, что натиск власть имущих на "малых сих" был весьма силен, однако совершенно свободно они действовать не могли. Более подробно об этом пишет церковный историк: "Крупную победу одержала церковь и в борьбе с холопством. Особенную крепость институту рабства придавала его неделимость, т. е. отсутствие в нем переходных ступеней от безусловной зависимости раба от владельца - к условной и ослабленной. В греко-римском мире рабство крепко было своей неделимостью, между тем на Руси появилось именно такое разнообразие степеней в сословии холопов, облегчившее разложение и уничтожение холопства. Историки главной виновницей дробления и разложения холопства признают церковь: "Холопская неволя таяла под действием церковной исповеди и духовного завещания. Рабовладелец добровольно, ради спасения души, смягчал свои права или даже поступался ими в пользу холопа. Личные проявления человеколюбия входили в привычки и нравы, которые потом облекались в юридические нормы". Таким путем церковь, соображаясь с положениями византийского законодательства и свободно применяя их к условиям русской жизни, повлияла на установление в русском гражданском праве изучаемого периода нескольких случаев обязательного дарового отпуска холопов на волю: раба, прижившая детей с своим господином, обязательно освобождалась после его смерти вместе с прижитыми детьми, причем в Церковном Уставе кн. Всеволода заповедуется даже выдавать таким детям часть из имущества прижившего их господина; свободный человек, совершивший насилие над чужой рабой, этим самым подпадал под обязательство сделать ее свободной, т. е. обязывался выкупить ее на волю; холоп или раба, которым причинено увечье по вине их господина, выходили на волю. Кроме этих случаев церковь всячески старалась облегчить холопам возможность выкупа на волю. Наставления духовникам для исповеди мирян сильно вооружаются против различных видов барышничества челядью (когда корыстные господа с выкупающихся рабов брали плату, высшую по сравнению с условленной при продаже свободы) и настаивают на дозволительности только определенных и облегченных выкупных цен. Итак, русская церковь, выполняя свое высокое назначение, перевоспитывая своих членов духовно-нравственно, не ограничилась при этом только влияниями на их индивидуальный душевный строй, но, как и следовало того желать и ожидать, содействовала и переустройству общего гражданского порядка на христианских началах" (25).

Этих моральных и идеологических сдвигов, происходивших на Руси, Пайпс умудрился не заметить. Он пытается внушить читателю, будто в XIII - XIV вв. Русь осталась той же, что и во времена язычества и межплеменных войн. Казалось бы, Пайпс должен знать хотя бы англоязычные работы Г.В. Вернадского, выходившие в США, где прямо указано, что в XI - XII вв. рабы-христиане более не продавались русскими за пределы страны (26), однако и это прошло мимо "консультанта двух президентов". Если верить Пайпсу (не берусь судить, в самом деле он так думал или хотел обмануть читателя), то на Руси по-прежнему, как в языческие времена, не прекращались междоусобные стычки, основным смыслом которых являлся захват рабов, результатом чего в конце концов стало "перепроизводство рабов". На самом деле данное утверждение, как видим, очень далеко от действительности, как бы оно ни было нужно Пайпсу - и для очернения русской истории, и для обоснования своей "вотчинной теории". Мы также видим, что Пайпс не видит разницы между историческими понятиями "раб" и "холоп", хотя, в отличие от рабства, холопству было присуще множество градаций, устраненных в конце концов только Петром I. Такое непонимание важнейших социальных категорий русской старины весьма пикантно для человека, претендующего на звание специалиста по русской истории.

Хочу отметить, что Пайпс не отрицает существования рабства в Западной Европе, - он только сообщает нам, что оно там "вывелось" к определенному времени. Произошло это совершенно по тем же причинам, что и на Руси. Как бы ни старался Пайпс при всяком удобном случае подчеркивать "дурное своеобразие" русской истории, в действительности основные исторические закономерности всюду одинаковы (что, разумеется, не означает отсутствия многочисленных особенностей). Интересно, однако, то, что "выводиться" на христианском Западе рабство ни в X в., ни даже в XII в. еще и не думало. Вот что пишет об этом А. Мец в своем знаменитом труде "Мусульманский Ренессанс": "Крупнейшим невольничьим рынком [в IX - X вв. - А.Д.] был Самарканд, город, который славился тем, что поставлял самых лучших белых рабов... Второй путь ввоза рабов-славян шел через Германию в Испанию, а также в провансальские и итальянские торговые города Средиземного моря. В Европе работорговцами были почти исключительно евреи. Товар поступал главным образом с Востока... С торговлей рабами связано, по-видимому, расселение евреев в восточносаксонских городах Магдебурге и Мерзебурге. Во время транспортировки рабов этих работорговцев добросовестно обирали, по крайней мере немцы; так, например, таможенное уложение г. Кобленца требовало с каждой головы раба по 4 динара, а епископ Хура [город в Швейцарии. - А.Д.] взимал... по 2 динара. Наконец, третий путь шел из западных стран работорговли, которые в то время из-за войн с немцами изобиловали живым товаром, непосредственно на Восток, т.е. по маршруту, проделанному рабби Петахья в XII в.: Прага - Польша - Россия. Пунктом отправки была Прага, являвшаяся в X в. средоточием работорговли. Святой Адальберт сложил с себя в 989 г. сан епископа Праги из-за того, что не в состоянии был выкупить всех христиан, закупленных одним еврейским купцом". Мец замечает также, что активное участие в работорговле принимали венецианцы, генуэзцы, французские иудеи (27). Как видим, "культурная Европа" была не прочь погреть руки на работорговле, причем этот бизнес "вывелся" в ней вряд ли раньше, чем на Руси, то есть Пайпс дал маху и в этом вопросе.

Нелепица с русским рабством для Пайпсовой книги "Россия при старом режиме" не просто одна из многочисленных проходных русофобских нелепиц. Она служит, наряду с норманизмом и вместе с ним, одним из оснований его "вотчинной теории": дескать, благодаря избытку рабов на Руси из-за краха византийского работоргового рынка и стали создаваться княжеские хозяйства-вотчины (ведь надо же было девать куда-то лишних рабов). Поскольку на самом деле, как мы видим, никакого "избытка рабов" на Руси не было, это основание "вотчинной теории" рушится вслед за норманизмом. Оно и неудивительно, если учитывать то, с какой легкостью (или легкомыслием) Пайпс возводит эти основания.

Однако оснований у Пайпса еще много - продолжим же их рассмотрение. Пайпс считает, что северо-восток Руси, колыбель столь неприятной нашему автору великорусской народности, был колонизирован по инициативе и под водительством князей: "здесь власть предвосхитила заселение". Города, леса, пашни, луга и речные пути были собственностью князей, ибо строились, расчищались и эксплуатировались по их повелению. Отсюда совершенно особенное, невиданное более нигде в мире собственническое мировоззрение князей, их огромные, также нигде не виданные влияние и власть. Далее Пайпс уверяет, будто собственность в средневековой России обозначалась термином "вотчина" и между различными видами собственности будто бы не проводили никакого различия: что поместье, что рабы (правильно - "холопы"), что право на рыбную ловлю - всё было "вотчиной". "Вотчиной" была и политическая власть, к которой якобы относились как к товару, потому что на Руси политическая власть означала право налагать дань (28). В этих тезисах столько свежести, что необходимо остановиться на них поподробнее.

Начнем с терминологии: то, что любая собственность на Руси именовалась вотчиной, - это выдумка чистой воды, призванная подкрепить все ту же Пайпсову "теорию" (полагаю, что после всего сказанного выше я здесь уже имею право заключать это слово в кавычки). В русских средневековых актах собственность обозначается через ряд прилагательных, показывающих принадлежность вещей: "княжьи", "боярские", "смердьи", "черные", "тяглые", "митрополичьи" и т.д. Кроме того, имелись и специальные термины для обозначения различных по происхождению видов собственности: "прикуп" - то, что прикуплено в дополнение к уже имевшемуся имуществу; "примысел" - термин сходный, но более широкий, обозначающий и купленное, и полученное путем мены; "дача" или "вдача" - имущество, переданное путем дарения или по завещанию; "поместье" - частичная собственность, передаваемая с условием службы; "поминок" - имущество, подаренное монастырю на помин души; "купля" - всякое купленное имущество, и т.д. Был даже термин "задница" - это имущество, остающееся после чьей-либо смерти, то есть "позади" ушедшего человека. Все это лишний раз показывает, что ремесло историка на Западе сильно облегчилось: теперь там не считается зазорным вставлять в текст авторские выдумки, причем даже по частным, конкретным вопросам, где, казалось бы, никаким досужим измышлениям места нет. Что касается "невиданного нигде в мире" собственнического мировоззрения северо-восточных русских князей, то в вопросах психологии и душевного склада впаривать читателю всякую отсебятину, на первый взгляд, проще: в случае чего всегда можно сослаться на "личные ощущения", "свое ви́дение" и другие столь же убедительные вещи. Однако я, простой читатель (у меня, увы, нет диплома историка) в ответ на это замечу, что речь ведь не идет о лирических стихах. Речь идет о выводе, который, будучи доказанным, станет одним из оснований теории. Но где же доказательство? Вот Иван Грозный, например, изложил в своих сочинениях собственные взгляды на самодержавие, и мы теперь можем с ними ознакомиться. А где сочинения или любые другие документы, в которых излагались бы "вотчинные" взгляды на жизнь русских средневековых князей? Видимо, такие сочинения существуют, и их даже можно сравнить с сочинениями европейских князей, если уж Пайпс утверждает, что взгляды у русских властителей были какие-то невиданные. От нас, простых читателей, Пайпс, однако, указанные сочинения безжалостно скрыл и предложил все его утверждения принимать на веру. Увы, но после всего вышенаписанного принимать на веру что-либо "от Пайпса" я как-то не готов. Ну и замечу мимоходом, что Пайпс то пишет о невиданной власти русских князей северо-востока, то, наоборот, о крайней слабости власти русских удельных князей. Неплохо было бы пояснить, когда именно невиданная мощь превратилась в крайнюю слабость, и как эта слабость согласуется с "вотчинной теорией", которая как раз и призвана объяснить исконное российское самовластие и правовой беспредел.

Но отвлечемся от документов и прочих материальных свидетельств - с этим у Пайпса всегда было слабовато. Рассмотрим его логичную, на первый взгляд, конструкцию: раз князья возглавляют освоение земель, то они ощущают себя их собственниками, причем это ощущение у них гораздо сильнее, чем у владык земель давно освоенных. Власть и влияние таких "князей-цивилизаторов" в освоенных под их руководством землях тоже должны быть особенно сильными. Так, вероятно, и было бы, если бы князья и впрямь с самого начала стояли во главе процесса колонизации. В Испанской Америке корона финансировала конкистадоров и переселенцев, а потому могла и требовать от них полного подчинения королевской власти (хотя даже и там полного подчинения не наблюдалось). А князья северо-восточной Руси что-то финансировать стали только тогда, когда колонизация насчитывала уже лет двести. Город Ростов упоминается в летописи в статье о призвании Рюрика, то есть чтобы стать крупным поселением, он должен был существовать задолго до этого события. Однако честь закладки Ростова не приписывается ни одному из князей. Оно и понятно: если бы люди в своей деятельности всегда сообразовывались с волей власть имущих, жизнь просто остановилась бы. Вот и славянские поселенцы массово двигались на северо-восток, не дожидаясь руководящих указаний. Один из первых исследователей славянской колонизации Д.А. Корсаков выделяет четыре вида колонизации: 1) вольная, то есть свободное переселение народных масс в поисках лучшей доли; 2) княжеско-военная; 3) монастырская; 4) промышленно-торговая. Вольная колонизация началась намного ранее всех прочих, но и позднее, когда в освоение северо-востока включились и князья, и монастыри, и купцы, поток вольной колонизации оставался самым мощным по сравнению со всеми остальными (29). Получается, что к тому моменту, когда князья решили приняться за освоение Залесья (так называли северо-восточные земли в Киевской Руси), там уже имелись и возделываемые сельскохозяйственные угодья, и села, и даже города. Поэтому никакой особенной, невиданной власти у князей там быть не могло, равно как и некой нигде не виданной собственническо-тоталитарной психологии. А если учесть, что пионерами заселения северо-востока являлись новгородцы (30), люди весьма свободолюбивые, то князьям тем более приходилось быть скромнее. Вече с его демократическими традициями существовало во всех значительных древнерусских поселениях, но в жизни новгородцев оно играло особую роль. Они просто не могли не перенести на новые места своего обитания столь важную для них вечевую традицию. Поэтому не случайно наличие веча не только в древнем Ростове, но и в сравнительно новых Владимире, Суздале, Переяславле-Залесском. О наличии веча в этих городах Пайпс мог бы прочесть уже у Соловьева (31), - если бы он, конечно, его читал. Есть сведения о наличии веча в Муроме (32), в Рязани (33), в Пронске (34). Подытоживая "вечевую" тему, М.Н. Тихомиров пишет: "Наши летописи рассказывают о вече только в исключительных случаях, но это не значит, что вечевая деятельность ограничивалась лишь теми моментами, о которых говорит летопись. "Люди" гораздо чаще "думали" вместе с князем или без него, чем это обычно представляется в нашей литературе. А самое главное, вечевая деятельность была характерна для всех крупных русских городов" (35). Замечу, что во всех обозначенных ссылками местах своих сочинений наши историки пишут, основываясь на летописях, не просто о самом факте наличия веча в залесских городах, но и о тех решениях, которые принимались князьями по настоянию веча или в конфликте с ним. Поэтому ни о каком княжеском самовластии на осваиваемых северо-восточных землях говорить не приходится. Следовательно, не могло возникнуть и никакой "особенной", "невиданной" идеологии или психологии, присущей самовластию. Все это лишь домыслы Пайпса, порожденные банальным незнанием предмета.

Не могу не остановиться на сообщении Пайпса о том, что на Руси к политической власти относились как к товару, потому что она означала право налагать дань. Пайпс говорит о "товарности власти" и о праве власти налагать дань как о неких специфических чертах русского социума, причем пошли эти черты будто бы с норманнского завоевания. Как было показано выше, завоевание Руси норманнами - миф, придуманный с определенными политическими целями. Однако подавляющее большинство стран Европы (и стран Земли) в древности действительно подверглись чужеземному завоеванию. Русь в этом отношении является одним из немногих исключений, ибо даже при монголах сохранила собственное государственное бытие. Поэтому если что-то и могло бы обеспечить Руси своеобразие, то это скорее отсутствие завоевания, а не его наличие. Типичная страна Европы - это как раз страна, пережившая завоевание. Стало быть, надо смотреть не на то, завоевывал кто-либо данную страну или нет, а на то, способна ли вообще существовать политическая власть без "дани" в той или иной форме. Отрицательный ответ на этот вопрос очевиден, ибо любая власть осуществляется через принуждение (или возможность принуждения), а потому "дань" требуется хотя бы на содержание аппарата принуждения. Никакая "русская специфика" не способна отменить данное обстоятельство. Кроме того, власть должна оправдывать свое существование той пользой, которую она приносит обществу, защищая его, организуя, обеспечивая в нем порядок, удовлетворяя его идеологические и культурные запросы. Значит, неизбежно возникают военные, учетно-организационные, полицейские, религиозные структуры, для своего возникновения и дальнейшего существования опять же требующие "дани". Внешнее завоевание может лишь как-то модифицировать, но не отменить эту закономерность. Значит, право (и обязанность) политической власти налагать дань существует во всех странах, где такая власть сформировалась, и приплетать к этой теме завоевание (хоть реальное, хоть выдуманное) совершенно излишне. Стало быть, при выяснении своеобразия удельного периода истории Руси нужно взять сходный период истории европейских стран - такой период, когда страна раздробилась на самостоятельные политические единицы, подобные уделам на Руси. Так было во время правления английской династии Плантагенетов, которая помимо Англии владела и значительной частью Франции. Получали ли "дань" со своих владений английские короли, или это только на Руси все было не как у людей? Видимо, Пайпс не поинтересовался этим вопросом, а зря. В XII - XIII вв. английские короли, как говорится, охулки на руку не клали. Они получали большие доходы от присвоения выморочных владений; от так называемых "рельефов", то есть платежей за вступление в наследство; от королевского права опеки несовершеннолетних наследников; от королевского права выдачи замуж вдов и несовершеннолетних дочерей (по сути, налога на брак); от присвоения части наследства евреев; от так называемой "помощи" королю при посвящении в рыцари его старшего сына, при выдаче замуж его старшей дочери и при выкупе короля из плена (для выкупа из плена Ричарда Львиное Сердце его подданным пришлось отдать четвертую долю своего движимого имущества). Немалых денег подданным стоило также королевское судопроизводство. Но расширение администрации, войны на континенте, крестовые походы не позволяли королям довольствоваться только доходами с их личных земель (королевского домена) и старинными феодальными платежами. Короли взимали также налоги с торговли в портах и на рынках, прямые налоги с земель и движимого имущества, налог за освобождение от военной службы, налоги на нужды Святой Земли и крестоносных войск (36).

Французские короли, власть которых была слабее, получали с домена сравнительно большую часть своих доходов, чем Плантагенеты. В своем домене французские короли получали дорожные и рыночные пошлины; платеж королю за постой во время его путешествий (взимался с тех, у кого король и его свита на постое не состояли); штрафы и доходы от суда; канцелярские пошлины; прибыль от чеканки монеты; особый сбор с евреев. Очень важно отметить, что всеми перечисленными доходами крупные феодалы в своих владениях пользовались точно так же, как король в своем домене. Но короли получали также вне домена налог с церковных владений во время вакантности аббатской или епископской кафедры (регалию). Огромные суммы французским королям приносили "рельефы". Короли также имели право на феодальную "помощь" в тех же случаях, что и английские короли, плюс "помощь" на крестовые походы. Однако общенациональные налоги вроде поземельного или щитового (за освобождение от военной службы) французские короли, в отличие от английских, вводить еще не могли (37). Подобные примеры сбора "дани" (точнее, многочисленных "даней" политической властью) можно привести по любой европейской стране и по любому феодальному владению периода феодальной раздробленности (удельного периода) в Европе, а отнюдь не только по России.

Таким образом, русские князья, собирая, по выражению Пайпса, "дань", а на самом деле - различные подати, не проявляли никакой оригинальности. Власть и "дань" - две стороны одной медали, нет "дани" - нет и власти, и наоборот. Но это означает, что власть - вещь полезная, поскольку с помощью "дани" притягивает к себе богатство. Размер возможной "дани" определяет, очевидно, "полезность" или "потребительную стоимость" тех или иных властных полномочий. Этим предопределяется способность власти становиться товаром. По мнению Пайпса, продажа властных полномочий являлась характерной чертой именно русского социума, что указывает на изначальную испорченность оного (еще одна из подставок для "вотчинной теории"). То есть западные феодалы, оказывается, воспринимали свою власть как святой долг, как служение, и даже и не думали ею приторговывать, в отличие от русских князей, которые так и норовили либо продать вотчину и на вырученные деньги предаться разгулу, либо, наоборот, по дешевке прикупить вотчину-другую - и тоже предаться разгулу. Догадываюсь, что особенно взбесили Пайпса длинные списки "примыслов", то есть покупок, московских князей, которые, начиная с Калиты, постоянно скупали угодья, деревни, села и даже города, то есть различные объекты власти (38). Оно и понятно: без финансовой гениальности Калиты и его потомков ненавистная Москва вряд ли смогла бы стать тем, чем она стала, а значит, не было бы у Запада столь опасного врага. Конечно, пришлось бы придумать других врагов, но они наверняка были бы послабее. К тому же проявлять финансовую гениальность дозволено, как известно, только американцам, - ну, может быть, еще кое-кому, однако никак не русским, удел которых - водка и балалайка. Наконец, расширять свои пределы мирным и законным путем - это просто не по правилам. В других странах, к которым стараниями Пайпса и его коллег приклеился ярлычок "цивилизованные", сотни лет не прекращались феодальные войны за расширение владений различных династий, - благородные, красивые рыцарские войны. А пока на Западе рыцари рисковали своими жизнями, дикие москвичи взяли моду порой расширять свои владения, не проливая крови. Разумеется, такая трусость не может не раздражать.

Впрочем, оставим шутки и зададимся вопросом: неужели на Западе все вопросы власти разрешались только военным путем? Неужели такая лакомая вещь, как власть, никогда не становилась товаром, не продавалась и не покупалась? Понятно, что это - риторический вопрос. Раз вещь способна приносить пользу (выгоду), то она непременно станет предметом купли-продажи. Приведу конкретные примеры. Французский король Филипп I (1060 - 1108) купил город Бурж с округом (39). Английский король Генрих II Плантагенет (1154 - 1189) путем покупки присоединил к своим французским владениям графство Маршское (40). Французский король Филипп-Август (1180 - 1223) путем сделок (мены и покупки) приобрел город Сен-Кантен с округом, четыре графства и две сеньории (41). Французский король Людовик IX Святой (1226 - 1270) в 1234 г. купил за 40000 ливров сюзеренство над тремя графствами и одним виконтством (42). Его преемник Филипп III (1270 - 1285) купил графство Гин, порт Арфлер, баронство Небур и виконтство Пьерфон (43). Иными словами, когда не находилось военных ресурсов или уважительных причин для силового решения вопросов о власти, западные монархи умели решать эти вопросы и деловым путем. Продавались, однако, не только территории, но и властные полномочия на тех или иных территориях. Как уже сказано, за получение в наследство феодального владения приходилось платить королю немалый налог - рельеф. Продавался оммаж, то есть вассальная клятва: за определенную мзду можно было перекупать вассалов у их сеньоров. Так, Филипп Август перекупил множество вассалов у английского короля (44). Во Франции раз в три года продавались с торгов дававшие большую власть и весьма доходные должности прево (нечто вроде губернатора) (45). Продавались епископства (епископы имели немалую светскую власть), причем продавались на конкурентной основе - кто больше даст (46). Мелкие сеньоры продавали королю свою верность и отчасти власть над подконтрольной им территорией, принимая обязательство пускать короля в свои замки, испрашивать его согласия на брак и вообще действовать только с королевского одобрения. За это они получали от короля ежегодную фиксированную плату вроде ренты (47). В Англии с ее более сильной королевской властью (наследием норманнского завоевания) торговли городами и графствами не велось, зато короли взимали немалые деньги за делегирование своей власти на местах шерифам (также аналог губернаторов). Шерифы собирали королевские доходы (точнее, брали их на откуп, что давало немалую прибыль), следили за общественным порядком и судопроизводством, сами вели некоторые расследования, приводили в исполнение приговоры, заведовали снабжением и хозяйством королевских замков и т.д. (48). Нетрудно заметить, что компетенции шерифов были не просто очень велики, но и связаны с контролем, как сказали бы сейчас, над денежными потоками, - это и побуждало платить за должность шерифа немалые суммы. Бывали и особые случаи торговли властью: например, в 1213 г. римский папа низложил английского короля Иоанна Безземельного и предложил французскому королю Филиппу Августу овладеть вакантным троном. Прощение Иоанн получил только при условии выплаты Риму ежегодной вассальной дани в размере тысячи марок (49). Ну и так далее, и так далее, и по другим странам Европы примерно то же самое. Как видим, цену власти (в прямом, денежном смысле) на цивилизованном Западе прекрасно знали, а торговля властными полномочиями представляла собой даже некую систему, отсутствовавшую на Руси. Вновь подчеркну, что эта торговля происходила, в отличие от Руси удельного периода, на фоне почти непрерывных феодальных войн (ключевое слово здесь "непрерывность" - усобицы на Руси тоже случались, но до цивилизованного Запада нам в этом отношении было далеко). Таким образом, ни в отношении получения материальных выгод от власти, ни в отношении торговли властными полномочиями никаким "дурным своеобразием" Русь удельного периода не отличалась. Наоборот: переход власти над теми или иными землями происходил на Руси большей частью мирным, законным, цивилизованным путем, за что ее князей и бояр следовало бы только похвалить. Но куда там - Пайпс не из таких, что сворачивают с избранного пути. Даже родные, казалось бы, западные историки, за книгами которых не надо ехать в страшный СССР, ему не указ. В результате мы снова оказываемся перед фактом обмана читателя, которому пытаются якобы мимоходом, бездоказательно, как нечто общеизвестное, то есть таблоидным методом впихнуть в сознание мысль о том, что и в отношении использования власти, и в отношении распоряжения ею (продажи владений и компетенций) Россия уже в древности отличалась от прочих стран в дурную сторону. На мой взгляд, нет ничего печальнее этой картины, когда под видом сообщения исторических знаний доверчивому читателю преподносят ложь, имеющую целью вместо правдивого образа великого народа постепенно вылепить образ врага.

Коснусь еще одной черты русского "дурного своеобразия", обнаруженной Пайпсом (воистину наша оригинальность, согласно этому трудолюбивому исследователю, просто неисчерпаема). Консультант двух президентов осудил обыкновение русских князей распределять наследство между всеми сыновьями в примерно равных долях, ибо это - не государственный подход. Со временем он привел к раздроблению и крайнему уменьшению удельных княжеств русского Северо-Востока (к тому же он свидетельствует о незнании римского права, отстаивающего майорат) (50). Но, во-первых, утверждение о "примерно равноценных долях" ложно. Если внимательно читать приводимые С.М. Соловьевым списки владений, завещаемых московскими князьями своим сыновьям, то достаточно четко видно, что старшие сыновья, начиная со старшего сына Калиты, получают более весомую часть имущества (51). Думается, что это как раз и есть государственный подход: не порывая резко с привычными родовыми отношениями, обеспечить в то же время реальное верховенство великого князя, то есть старшего сына. Во-вторых, ложно утверждение о какой-то особой оригинальности дробления великокняжеского наследства между сыновьями: такая практика всегда существовала и на Западе. Как известно, на западе Европы согласно обычному праву (как римскому, так и германскому) собственность по обычаю делилась поровну между всеми детьми. Делились и условные владения (фьефы, феоды), - правда, тут старший сын имел преимущество перед прочими, а мужчины - перед женщинами. Наиболее известные примеры разделов - император Карл Великий, в 806 г. завещавший разделить империю между тремя своими сыновьями, и его сын Людовик, устроивший подобный же раздел между своими сыновьями в 831 г., а в 837 г. дополнительно выделивший удел младшему сыну. Но и позднее, в "удельный период", французский король Людовик VIII, завещая королевский домен старшему сыну, в то же время учредил огромные уделы (не менее трети домена) для младших сыновей: Артуа он завещал второму сыну, Анжу и Мен - третьему, Пуату и Овернь - четвертому. Многие из предшественников Людовика VIII также наделяли сеньориями младших сыновей. Людовик IX также завещал уделы своим сыновьям, хотя и гораздо более скромные (52). То же сделал и Филипп III (53). "Как бы то ни было, создан был опасный прецедент: история Франции в XIV и XV вв. покажет, что княжеские династии, происшедшие от королевской крови, были столь же опасны для единства монархии, как и другие" (54). В-третьих, удивляет ссылка Пайпса на римское право. В конце концов, право собственности, то есть право владения, пользования и распоряжения имуществом, занимает в римском законодательстве куда более важное место, нежели обеспечение преимуществ старшего наследника. Если свое право владения и пользования князь реализовывал при жизни, то свое право распоряжения имуществом он осуществлял, в частности, именно при составлении завещания. Никаких ограничений этого права согласно самой сути римского взгляда на собственность быть не могло. Если бы завещания не имелось, тогда можно было бы ссылаться на римское право, но, к счастью, московские князья без завещаний не умирали. Таким образом, никакой особой русской "вотчинности" в завещательных распоряжениях русских князей нет. Зато вновь обнаруживается слабое знакомство Пайпса с той самой темой, о которой он с таким апломбом рассуждает.

Выше уже было немало сказано о настойчивом желании Пайпса превратить в глазах читателя Русь удельного периода в рабовладельческую страну: отчасти просто из нелюбви к этой стране, отчасти ради весьма своеобразного обоснования "вотчинной теории". Холопы (они же, по Пайпсу, рабы) брались из двух источников: 1) долги или добровольное закабаление в поисках покровительства и 2) захват пленников "в столь часто происходивших в удельный период набегах на соседние княжества и вылазках в лесную глушь" (55). Картина удельной Руси здесь рисуется исключительно с помощью слов, которые следует принимать на веру. Я, однако, уже разучился верить нашему автору и хотел бы спросить: а все же какие набеги имеются в виду? Сколь часто они происходили? В какую "лесную глушь" происходили вылазки и кого можно было там найти, кроме медведей? Княжеские усобицы в Северо-Восточной Руси, бесспорно, бывали, но отнюдь не настолько часто, чтобы снабдить все княжеские хозяйства рабочей силой. Даже во Франции, где к XII в. возникли тысячи политических образований (56), зачастую враждовавших между собой, никому давно уже не приходило в голову строить на этой вражде экономическое благополучие, захватывая рабов. Тем более это было немыслимо на Руси, где и княжеств было во много раз меньше (даже после дробления), и раздоры соответственно случались сравнительно редко (они перечислены в летописях, тогда как западноевропейские раздоры перечислить просто невозможно), и население было не настолько многочисленным, чтобы за счет его угона в плен решать проблемы нехватки рабочей силы. На самом же деле, как уже говорилось выше, пленных было принято отпускать без выкупа, а за тех, кого уже успели продать в холопство, вносили выкуп. С выкупом часто помогали князья, в результате чего выкупленные свободные люди попадали к князьям в зависимость (разумеется, далекую от рабства) (57). Пайпс после своих рассуждений об изобилии рабов в удельной Руси приводит пространную цитату из С.В. Бахрушина с описанием многоотраслевого княжеского хозяйства (58), так что неосведомленный читатель должен решить, будто все те, кто работал в этом хозяйстве - огородники, садовники, пчеловоды, различные ремесленники, конюхи, псари и т.д., и т.д. - сплошь рабы. На самом деле это, разумеется, не так. Население феодальных вотчин состояло прежде всего из так называемых "старожильцев", то есть лиц, издавна живущих на данном месте. Исходя из странных представлений Пайпса о русской действительности, до XVII в. "на Руси были оседлые правители и бродячее население" (59), стало быть, никаких старожильцев там быть не могло. То есть Пайпс знал, что такое подсека, подсечное земледелие, когда лес вырубают, выжигают, корчуют пни, а освободившийся участок распахивают. Подсека действительно широко практиковалась на лесистом северо-востоке Руси в начале его освоения, то есть в VIII - X вв. Однако постоянно бродить по лесам крестьянину никакого смысла не было хотя бы из-за колоссальной трудоемкости подсеки. Его задачей было перейти к пашенному земледелию, которое было уже вполне развито в лесостепной Руси (60) и от которого он, опасаясь кочевников, ушел на северо-восток. Пашенное многокультурное земледелие получило широкое распространение на севере Руси еще до татарского нашествия (61), а вместе с ним - и постоянное местообитание земледельцев. Изучив древние акты, Л.В. Черепнин сделал вывод, что "к рассматриваемому времени [к XIV в., т.е. к удельному периоду. - А.Д.] во всех (за малыми исключениями) районах Руси уже сложился устойчивый комплекс обжитых сельским крестьянским населением, из года в год культивируемых старопахотных земель. Образовались постоянные центры сельскохозяйственного производства с устойчивым составом местных жителей, занимающихся земледельческими работами. Таким образом, можно говорить об известном подъеме производительных сил в сельском хозяйстве, достигнутом не столько путем каких-либо существенных изменений его техники (о подобных изменениях никаких данных в нашем распоряжении нет), сколько в результате систематического расширения и упорного многолетнего освоения трудовыми народными массами площади, занятой под земледельческими культурами" (62). Вот так, - ну а для Пайпса большая часть русских людей так и продолжала бродить по лесам еще лишних лет четыреста.

Кроме старожильцев (которые имели право временно уходить и потом возвращаться на свои участки), в население феодальной вотчины входили еще "пришлые люди", которые "садятся на землю" (точнее, их "сажает" землевладелец), дабы освоить эту землю для сельского хозяйства. Обычно эти люди на время освоения земли получали от землевладельца льготы, выражавшиеся в отсутствии обычных повинностей в денежной, продуктовой и отработочной формах. После освоения льготы постепенно снимались. Это означало, что "пришлый" превратился в старожильца. Как таковой он начинал нести повинности не только в пользу землевладельца, но и в пользу государства (владельца удела или великого князя). Землевладельцы могли "перезывать" крестьян только из других уделов - "перезывать" из одной вотчины в другую в рамках одного и того же удела не разрешалось. Ясно, что ни старожильцы, ни "пришлые" или "перезванные люди" ни рабами, ни холопами не являлись. В удельные времена для их пребывания в данном месте (вотчине) требовалось их согласие. Потребовалось много времени, целые века, чтобы постепенно возрастающая экономическая зависимость от землевладельца переросла для них в зависимость личную. Наконец, была еще такая категория населения, как люди "окупленые" или "купленые". В данную категорию попадали пленные, за которых внесли выкуп землевладельцы, и которые не могли этот выкуп вернуть; злостные должники, выданные заимодавцу-землевладельцу "головою до выкупа"; лица, уже состоявшие в холопстве (в личной зависимости какого-то рода) и выкупленные вотчинником для себя. Но даже этих лично зависимых людей мы назвать рабами не вправе. Во-первых, их могли выкупить, во-вторых, они могли отработать долг и освободиться сами (хотя, судя по всему, такое случалось нечасто). В связи с возможностью выкупиться на них, как и на "пришлых", распространялись льготы по освоению новых земель, повышавшие заинтересованность холопа в результатах его труда. В-третьих, холопы обычно освобождались со смертью их владельца. После такого освобождения они несли только общегосударственные повинности. Но для того чтобы их нести, им требовались земля и средства производства, которые им предоставлял вотчинник, тем самым опять-таки ставя их в зависимость от себя. В любом случае вотчина - это вовсе не подсобное хозяйство для удовлетворения личных нужд землевладельца, как представляет дело Пайпс, а прежде всего комплекс старых сел и деревень с давно освоенными землями, плюс "починки" (новые поселения с землями в процессе освоения), плюс резиденция землевладельца с прилегающим подсобным хозяйством и жилищами работников. В рамках такой вотчины землевладелец вступает во взаимоотношения прежде всего с лично свободными людьми, да и холопы не являются полностью бесправными лицами. Стало быть, категории "рабство", "рабы" при рассмотрении русской вотчины удельного периода совершенно неуместны. Следовательно, отсутствовала база для выработки той "вотчинной психологии", которую придумал Пайпс для обоснования какого-то вымышленного "дурного своеобразия" России и для объяснения дальнейшей русской истории. Лень и верхоглядство в исторической науке наказуемы: все сказанное мною Пайпс вполне мог вычитать вместе с Л.Н. Черепниным в древних актах, которые этот ученый в таком огромном количестве включил в научный оборот (63). Пайпс, однако, этого не сделал - то ли боялся всего советского, то ли просто не хотелось возиться, а в результате его широко разрекламированная "вотчинная теория" прямо на глазах превращается в труху. Собственно, она на данном этапе моей работы уже в нее превратилась, но Пайпс перетащил в свою книгу, да и сам расплодил столько русофобских штампов и псевдоисторических пошлостей, что их необходимо тоже превращать в труху даже по отдельности, вне связи с какой-либо теорией, дабы наши потомки не могли сказать, будто мы безучастно смотрели на осквернение нашей исторической памяти.

Одна из таких ходячих пошлостей - тезис об исконной нерадивости русского земледельца. Самое удивительное то, что Пайпс в начале книги много пишет о русской природе, о тех - вероятно, тяжелейших в мире - условиях для ведения сельского хозяйства, с которыми изо дня в день сталкивается русский крестьянин. Если еще где-то в мире сельское хозяйство и ведется в таких условиях, то это лишь какие-то отдельные островки полей и пастбищ среди лесов и болот, тогда как в России были освоены и используются поныне целые огромные территории, изначально враждебные земледельцу. Пространства, производившие до прихода русского крестьянина лишь мелколесье да чахлый кустарник, превратились в поля и пастбища, веками кормившие миллионы людей. Видимо, понимая, что все сказанное им о русских почвах и климате с обвинением в нерадивом ведении хозяйства никак не согласуется, Пайпс попытался выдать земледельческий подвиг русского крестьянства за некую историческую глупость, заявив, что разумнее было бы последовать примеру финнов - охотников и рыболовов и тюрок - кочевников-скотоводов. Мол, сделанный русскими упор на земледелие в неблагоприятных условиях стал причиной многих дальнейших бед России (64). Казалось бы, понятно, что в равных и даже худших почвенно-климатических условиях земледелие (и основанное на нем скотоводство) по выходу питательных веществ с единицы площади далеко опережает и хозяйство степных кочевников, и хозяйство лесных бродячих охотников, а значит, историческая правота славянина-земледельца очевидна. Но что до этого Пайпсу? Он видит, что земледелие позволило русскому народу окрепнуть и размножиться, и поэтому земледелие (конечно, только русское) Пайпсу не нравится. С точки зрения Пайпса, видимо, получилось бы лучше, если бы русские занимались охотой и рыболовством, как американские индейцы, и не плодились бы сверх положенного примитивным народам уровня. Тогда с ними можно было бы поступить как с индейцами, и делу конец: "нет народа - нет проблем". Охотники так поступить нашлись бы, в этом нет никаких сомнений. Они и находились, появляясь не только из диких степей, но и из цивилизованной Европы, однако получили достойный отпор от вскормленных своим трудным хлебом многочисленных русских воинов. Добавлю, что восточные славяне, как было уже подробно показано выше, искони являлись земледельцами (в гораздо большей степени, чем те же древние германцы), а потому их "исторический выбор" не отличался широтой - они делали то, что хорошо умели. Правда, Пайпс утверждает, будто славяне на заре своей истории были кочевниками-скотоводами (65), но это просто "ляп", в очередной раз свидетельствующий о некомпетентности Пайпса как ученого. Исследования всех связанных со славянами археологических культур однозначно показывают доминирующую роль земледелия в этих культурах. Но что с Пайпсом поделаешь - его так и тянет выдать русских за лишь слегка подгримированных кочевников. И лествичное право они взяли у тюрок, и скулы у них выпирают, и по лесам они бродили сотни лет, не в силах остановиться, а все потому, что, оказывается, кочевниками были изначально. Но вот поди ж ты - почему-то освоили земледелие, окрепли, и теперь приходится Пайпсу ковать против них в поте лица идеологическое оружие.

Оружие, правда, получилось не высшего качества, годящееся только для завоевания слаборазвитых умов. К примеру, главным доказательством русской нерадивости служит у Пайпса низкая урожайность русских хлебов: в среднем сам-три, и не более того (то есть на юге чуть поболее, на севере поменее, ну а в среднем сам-третей) (66). Правда, в Средние века и в благодатной Западной Европе (во Франции, например) урожайность в среднем была не выше (67), да и сам Пайпс этого не отрицает. Где же тут видна особая русская нерадивость? А нерадивость в том, что в XIX в. в Западной Европе стали получать гораздо бо́льшие урожаи, нежели в России. Ну и что, спрошу я, ведь Пайпс сам писал, что в Европе климат не в пример лучше, - может, это европейцы в Средние века проявляли нерадивость, а потом исправились и научились пользоваться хорошим климатом? Нет, возражает Пайпс, климат тут вообще ни при чем, ведь даже в таких северных странах, как Швеция и Восточная Прибалтика с ее немецкими баронами урожайность сильно превзошла русский уровень. В чем же дело? Намек понятен: в русской глупости и лени. На это я скажу следующее: даже школьнику известно, что в сельскохозяйственных районах Швеции не бывает засух, лютых морозов, осадки распределены по месяцам достаточно равномерно, то есть летом они не слишком мешают уборке. То же относится и к Прибалтике. Поэтому Пайпс выбрал неудачный пример для демонстрации нам чужого ума и трудолюбия, ибо климатический фактор и в указанных им случаях действует весьма сильно. Кроме того, свои показатели русской урожайности Пайпс привел без ссылки, взяв их неизвестно откуда, а каково доверять Пайпсу, мы уже знаем.

Между тем если бы наш уважаемый автор больше интересовался нашей исторической литературой, то он знал бы, что у нас имеются и такие историки, которые уделяли особое внимание экономическому развитию страны. Одним из таких ученых является Н.А. Рожков, данными которого я и воспользуюсь. Точнее, это данные не самого Рожкова, а те, что он почерпнул из грамот 1542 - 1543 гг. по Ярославскому уезду (не самые плодородные земли России, и годы самые обычные). Урожайность ржи в эти годы по разным имениям уезда составила сам-8, сам-10, овса - сам-5, сам-4,8, сам-5,2, сам-10, ячменя - сам-4,5, сам-5,5, сам-15, пшеницы (новый для Северной Руси злак) - сам-2,3, сам-5. В 1595 г. в Костромском уезде урожайность овса составила сам-3, ячменя - сам-10,5, пшеницы - сам-5. Правда, в том же году в Шелонской пятине Новгорода урожайность всех злаков была ниже сам-3, а овес даже не возместил посеянных семян, но ведь Новгород исстари питался привозным хлебом. Причем завозили этот хлеб не издалека, а из Подмосковья, с Владимирщины и Рязанщины (68). Выше мы уже приводили данные В.И. Корецкого по вновь осваиваемым в XVI в. землям Дикого Поля под Тулой и Орлом: там урожайность ржи составляла сам-13,3 и сам-17,3, и никто не видел в этом ничего особенного (69). Наконец, для 60-х гг. XIX в. есть данные известного фольклориста, этнографа и экономиста С.В. Максимова, который нам сообщает, что обычный урожай в крестьянском хозяйстве сам-4, в барском (с более высокой агротехникой) - сам-5, но это в нечерноземных губерниях. А в черноземных обычный урожай сам-10, в удачные годы - сам-15 (70). Рожков, кстати, замечает, что не стоит слишком доверять иностранным путешественникам, писавшим об удивительном плодородии русских земель, хотя это плодородие в один голос отмечали и Барбаро, и Контарини, и Иовий, и Герберштейн, и Гваньини, и Флетчер. Флетчер, например, сообщал, что вокруг Владимира или Нижнего Новгорода (а ведь это не черноземы) обычны урожаи сам-20 и сам-30 (71). Что ж, путешественникам доверять не будем (правда, если они пишут что-то неблагоприятное для России, Пайпс им доверяет безоговорочно), но тем не менее очевидно, что вековую среднюю урожайность сам-три Пайпс попросту придумал, в очередной раз решив, что его никто никогда не будет проверять. А для его построений эта придуманная средняя вполне подходила: и для обоснования тезисов о нерадивости русского земледельца и об извечной русской нищете, и для подтверждения тезиса об отсутствии на Руси рынков сбыта для зерна и другой сельскохозяйственной продукции (мол, работали плохо потому, что все равно собранное некуда было девать) (72). Вообще впечатление о русской экономике у Пайпса удивительно беспросветное, причем во все времена, от удельного до последних Романовых. Или, вернее сказать, такое впечатление он стремится создать у читателя ("Россия - гиблое место").

Забавно видеть, как Пайпс в ходе этого унылого нарратива спохватывается и начинает уверять, что и с урожайностью сам-три крестьянин жить мог, и даже неплохо (а как же - иначе ведь читатель может прийти к мысли об оправданности революции, а такое в намерения Пайпса отнюдь не входит). Еще забавнее то, что, поведав о неплохой в целом доле крестьянина, он буквально на следующей странице пишет о всеобщей вековой нищете того же самого населения (73). А еще через несколько страниц - о том, что нищета была, но население от голода не вымирало - это, мол, случалось с ним только при коммунистическом режиме (74). Да-да, консультант двух президентов ничего не знает ни о знаменитом голоде 1891 - 1892 гг., когда погибли миллионы людей, ни о прочих убийственных голодовках XIX - начала XX века, ни о том, что голод в пореформенной России стал обыденным явлением. Не знает или лжет? В случае с Пайпсом никогда нельзя сказать наверняка. А ведь тут не надо даже читать статьи и письма о голоде Толстого, Короленко, Гарина-Михайловского, Ленина и множества других авторов - достаточно было прочесть соответствующую статью в Википедии. Так что ответа на мучающий нас вопрос - ложь или невежество - мы, дорогой читатель не получим: возможно и то, и другое, а также и то, и то одновременно, ибо так нахально лгать сведущий человек неспособен. Я же хочу подчеркнуть, что метания Пайпса - то ли есть нищета, то ли ее нет - происходят также и благодаря ущербности его методологии. Он рассматривает русскую экономику вне времени и в отрыве от меняющихся социальных условий. А если учитывать эти условия и то, как они менялись со временем, то очевидно, что никакой всеобщей нищеты в России до XIX века не было - по крайней мере, на фоне других стран Европы и присущего соответствующим эпохам уровня жизни. Если же с середины XIX века благосостояние русского социума начало стремительно падать и дело дошло до постоянного голода среди большей части населения, то виной тому не климат, не лень, не русская тупость, а совершенно другие причины, до понимания которых Пайпс, как мы увидим ниже, так и не поднялся (если даже хотел подняться, что весьма сомнительно).

Вернемся, однако, обратно в Средние века и посмотрим, действительно ли русское народное хозяйство всегда было таким немощным, как это изображает Пайпс ("произведенного едва хватает на прокорм, а больше производить нет смысла, потому что некуда сбыть"). Ну, сколько именно производилось, мы уже видели - это, может быть, и не изобилие, но куда больше, чем утверждает Пайпс и чем можно потребить самим. Значит, вопрос в рынках сбыта, - вот и займемся этим вопросом. Действительно ли на Руси их не было - ни внутри, ни вне страны? Начну я, как то ни странно, с налогов. Признанным мастером их взимания был небезызвестный Иван Калита, которого Пайпс характеризует исключительно злобно и, что особенно пикантно для такого зоологического антикоммуниста, в своей характеристике опирается на Маркса (75). Основной виной Калиты, по Пайпсу и по Марксу, является его нежелание бороться с монголами. Ну, Маркс-то революционер, для него борьба - святое, так что его отношение к финансовому гению русского средневековья понять можно (хотя на самом деле отзыв Маркса вызван просто банальным недостатком информации: монгольским холопом Калиту изображали русские революционеры, которых читал Маркс, а вовсе не серьезные историки, до которых Маркс, увы, добраться не успел). Пайпс уверяет, будто он прекрасно знает и уважает крупных русских историков, но тем не менее судит Калиту с позиции какого-то совершенно внеисторического абстрактного свободолюбия. А вот наши великие историки, учитывая все особенности времени, никак не могли сводить значение деятельности Калиты к холопству перед монголами во имя примитивной корысти. Вот что, например, пишет о Калите С.М. Соловьев: "С тех пор, говорит летописец, как московский князь Иоанн Данилович стал великим князем, наступила тишина великая по всей Русской земле и перестали татары воевать ее. Таково было непосредственное следствие усиления одного княжества, Московского, на счет всех других; в одном древнем памятнике деятельность Калиты обозначена тем, что он избавил Русскую землю от воров (татей) - видно, что предки наши представляли себе Калиту установителем тишины, безопасности, внутреннего наряда, который до тех пор постоянно был нарушаем сперва родовыми усобицами княжескими, потом усобицами князей или, лучше сказать, отдельных княжеств для усиления себя на счет всех других, что вело к единовластию. Борьба эта для усиления себя на счет других с презрением родовой связи и счетов началась давно: Михаил Хоробрит московский, Ярослав тверской, Василий костромской, Андрей городецкий показали ясно новый характер борьбы; борьба Твери с Москвою была последнею сильною, ожесточенною, кровавою борьбою двух княжеств, стремившихся к окончательному усилению. Для Москвы средства к этой борьбе были приготовлены еще при Данииле, начал борьбу и неутомимо продолжал Юрий Данилович. Калита умел воспользоваться обстоятельствами, окончить борьбу с полным торжеством для своего княжества и дал современникам почувствовать первые добрые следствия этого торжества, дал им предвкусить выгоды единовластия, почему и перешел в потомство с именем первого собирателя Русской земли" (76). Впрочем, русофобия у Пайпса настолько в крови, что он не может воздержаться от русофобских выпадов даже под угрозой неминуемого разоблачения. Именно по причине того, что он больше слушается "голоса крови", нежели здравого смысла, его оценка Ивана Калиты не только лжива, но еще и предельно глупа. Если же вернуться от политических оценок к экономике, а конкретно - к налогам, то Калита, как известно, не только собирал по всей Руси дань для уплаты монголам, но еще и прикупал к своему Московскому княжеству множество сел и городов, и храмы строил, и войско содержал, и неоднократно пускал это войско в ход, и все это за счет налогов. Дань монголы требовали исключительно в денежной форме, так как после множества восстаний находиться на Руси боялись, а стало быть, налоги натурой их не слишком интересовали. За "примыслы" (города и села) расплачиваться натурой князь не мог, да и платить своим воинам и строителям натурой мог разве что лишь частично (питанием). Значит, налоги собирались в денежной форме; значит, чтоб их заплатить, следовало сначала что-то продать. Основным видом производства на Руси всегда было земледелие, выращивание злаков. Следовательно, сам факт фискального успеха Калиты свидетельствует о наличии на Руси уже в XIII веке развитого сельскохозяйственного рынка, прежде всего зернового, и оживленного денежного обращения. Данный вывод подтверждается тем, что одной из основных доходных статей бюджета Калиты были торговые пошлины. Пайпс негодует на Калиту за обогащение при помощи дорожных сборов, но не понимает простой вещи: если бы не было торговли, по дорогам вряд ли кто-нибудь ездил бы настолько часто, чтобы обогащать Калиту. Так что утверждение Пайпса об отсутствии на Руси излишков сельскохозяйственной продукции и рынков сбыта для этих излишков уже для XIV в. оказывается полным вздором.

Рынок на Руси не захирел и в более поздние времена. Как мы видели, урожаи в нашей стране обычно далеко превосходили названный Пайпсом уровень "сам-три", а потому возникали излишки и было чем торговать. Причем речь не только о зерне. Амброджо Контарини, проживший в Москве 4 месяца осенью - зимой 1476 - 1477 г., отмечает изобилие на рынке различных хлебов, свинины, говядины, птицы, причем всё по крайне умеренным ценам (77). Весьма развитое денежное обращение и внешнюю торговлю отмечает Герберштейн, дважды посетивший Россию в XVI в. (78). Изобилие и дешевизну хлеба и мяса описывает служилый военный француз Маржерет - это начало XVII в. (79). Он же довольно подробно пишет о московской налоговой системе - из его сообщения мы узнаём, что налоги в денежной форме решительно преобладают, что, в свою очередь, свидетельствует о широком развитии торговли и денежного обращения. Поэтому совершенно не удивляет то, что пишет затем Маржерет о большом и многообразном русском экспорте, который по объему выручки сильно превышает ввоз, то есть имеет место положительное сальдо торгового баланса. Весьма знаменательно указание Маржерета на то, что хлеб в сторону Ливонии не вывозится - не случайно, выходит, уже Иван Грозный стремился "прорубить окно в Европу" через Балтику (80). Дело даже не в том, что ливонские порты не принадлежали России, а в том, что эти порты для России сознательно блокировались. Олеарий, дважды побывавший в России в 30 - 40-х гг. XVII в., пишет об изобилии хлеба (вывозящемся, в частности, в Голландию) и богатейших пастбищ (81). Он же сообщает о развитой внешней торговле (82). Об оживленной русской внешней торговле сообщает де ла Невилль, посетивший Россию в 1689 г. (83). Итак, согласно сообщениям иностранцев, в течение трех веков Россия совершенно не страдала от недостатка внутренних, да и внешних рынков. Можно допустить, что взгляд иностранцев отличался поверхностностью (хотя тот же Маржерет, например, вращался в самых высших придворных сферах и знал, о чем писал, а Олеарий был весьма дотошным человеком). Но если мы погрузимся вглубь, например - в неспешное бытие Переяславского уезда XV - XVI вв., то и здесь увидим по документам тех лет картину, совершенно несовместимую с той, которую рисует Пайпс без всяких документов, на одном внутреннем озарении. Уже в XV в. мы видим в этой глубинке множество вотчинников, высокий спрос на землю и развитое денежное обращение, когда земля покупается и продается, в том числе и в кредит, а платежи, даже крестьянские, осуществляются деньгами (84). В XVI в. крестьянские повинности, как государственные налоги, так и платежи помещикам, в изучаемых селах полностью приобретают денежный характер. Даже продуктовые налоги на содержание великокняжеских чиновников ("корм") коммутируются в деньги (85). Это может означать только одно: широкое развитие товарно-денежного обращения и рынка сбыта сельскохозяйственной продукции, нарастающее в динамике. Такая же картина получается и по данным П.А. Хромова: в XV в. в общей структуре крестьянских повинностей денежные платежи занимают значительное место, а в XVI в. они уже явно преобладают, при этом, что весьма важно, общий уровень повинностей заметно растет (86). Иначе говоря, жизнь старой Руси ни в коем случае нельзя идеализировать: развитие денежного обращения, внутренней и внешней торговли нисколько не означали благоденствия непосредственного производителя.

Взаимосвязь между переводом в указанный период крестьянских повинностей в денежную форму и развитием товарно-денежного обращения и рынка отмечал также и П.И. Лященко (87). "Сбыт крестьянского хозяйства не ограничивался только местным рынком. Зажиточные крестьяне и крестьяне-скупщики начинают сбывать продукты своего хозяйства, а также скупаемые у своих односельчан на более или менее отдаленные рынки. Недостаточная емкость ближайших городских пунктов и развитие крупных городских и торговых центров вне плодородного земледельческого района способствовали развитию торгового сбыта продуктов крестьянского хозяйства через скупщиков и прасолов на отдаленные рынки. Так, из Рязани крестьянский хлеб скупался и шел обозами в Москву, из самых южных уездов - в Ярославль, Вологду, плоты скупщиков с крестьянским хлебом сплавлялись до Устюга и Холмогор. Крупное барщинное, частновладельческое или монастырское хозяйство еще в большей доле сбывало продукты на рынок. По свидетельству Ченслера [английский предприниматель и путешественник. - А.Д.], в Москву зимой ежедневно привозилось до 700 - 800 подвод с хлебом, рыбой и другими продуктами, причем хлеб привозился из отдаленных местностей, до 1 тыс. миль. Он шел для продовольствия живших в городе бояр и служилых людей, но частью и для продажи. Крупные вотчины бояр и царя в преобладающей части производили продукты для собственного потребления боярской дворни и царского двора, но начинали развивать и сбыт на рынок некоторых наиболее товарных продуктов - кожи, сала, льна, пеньки и особенно продуктов будного (поташного) дела. Наконец, весьма значительное развитие производства и сбыта на рынок имело место в монастырском хозяйстве, которое не только сбывало на рынок продукты натуральных крестьянских оброков, но и имело специальные отрасли, работавшие главным образом на рынок, в виде соляных и рыбных промыслов, выделки холстов, кожи и пр." (88). Также Лященко рассказывает далее о монастырских торговых пунктах, праздничных ярмарках, торгах и торжках в селах и деревнях (где крестьянин мог приобрести десятки различных продовольственных и ремесленных товаров). Торговлей, по сообщениям иностранцев, на Руси "занимались все", то есть торговали не только купцы, но и посадские ремесленники (причем не обязательно продуктами собственного ремесла), крестьяне (порой достигавшие вполне купеческого богатства), ратные люди, жившие на границе со Степью, и даже духовенство. А капиталы крупных купцов достигали фантастических размеров, как и масштабы и географический размах их операций. Велись также крупные финансовые и кредитно-ростовщические операции. Торговые пути опутывали всю Европейскую Россию, но достигали также Восточной Сибири, Китая и Монголии. Развивалась и внешняя торговля (89). Множество интереснейших данных о развитии русского внутреннего рынка в Средние века сообщает П.А. Хромов: "В XV - XVI вв. природа русского города в значительной степени меняется - в городе начинает преобладать торгово-промышленное население. В Пскове в 80-х годах XVI в. имелось около 1250 лавок, клетей и различных торговых помещений, в Серпухове - 250 лавок и амбаров (1552 г.), в Коломне - 378 лавок и 51 прилавок (1573 - 1578 гг.), в Муроме было три гостиных двора и 203 торговых помещения (1574 г.). В Казани имелось в 1565 г. 644 торговых помещения" (90). И далее: "В XVI в. торговля хлебом принимает большие и разнообразные формы. Из известной грамоты Бориса Годунова, изданной в 1601 г. (в голодном году), видно, что хлебом торговали архимандриты, игумены, посадские люди, крестьяне, предприниматели Строгановы и т.д. Любопытно, что в грамоте отмечается роль скупщиков, которые корыстуются хлебною продажею, покупая хлеб у крестьян, а потом продают его по большой цене" (91). А в 1770 г. в России насчитывалось 1637 сельских и городских торжков и ярмарок, на которых население продавало продукцию сельского хозяйства и мелкой промышленности (92). Подобные сведения заставляют считать ничтожными утверждения Пайпса о постоянном, многовековом кризисе сбыта в русском народном хозяйстве. Подчеркну, что данные советских историков, в отличие от построений Пайпса, полностью основаны на старинных актах, которые зачастую приводятся прямо в тексте их книг. Ни о каком воспроизведении в тексте собственных измышлений на исторические темы применительно к нашим историкам как дореволюционного, так и советского периодов и речи быть не может: всюду либо надежные ссылки, либо прямо извлечения из документов. Правда, описавший русский хлебный рынок середины XIX в. С.В. Максимов на документы не ссылается, но зато он сам прошел все пути хлебного сбыта своего времени и описал их как этнограф и как экономист, а потому его сведения в целом сомнений не вызывают: всё, что он писал, легко могло быть проверено (93). Для нас в его книге важен прежде всего факт высокой степени товарности главного продукта русской экономики того периода. А ближе к концу XIX в. вывоз хлеба из России достигает такого размаха, что, думается, даже Пайпс не рискнул бы написать о какой-то сбытовой безысходности русского народного хозяйства в указанное время. При этом подчеркну еще раз: наличие сбыта и высокой товарности вовсе не означает всеобщего счастья. "При необеспеченности и низком уровне благосостояния крестьянского хозяйства этот сбыт иногда бывал вынужденным и шел за счет сокращения собственного потребления. Поэтому сбыт крестьянами своих продуктов на рынок был довольно значителен. По крайней мере те же иностранные наблюдатели прямо указывают, что крестьяне Московской Руси в XVI в. жили очень бедно, питались одним ржаным хлебом, а все более ценные продукты своего хозяйства продавали на рынке" (94).

Исходя из всего сказанного выше о русском народном хозяйстве и его развитии, читатель сможет оценить всю наглую голословность нижеследующей тирады Пайпса: "В России вся идея была в том, чтобы выжать из земли как можно больше, вложив в нее как можно меньше времени, труда и средств. Всякий россиянин стремился отвязаться от земли: крестьянину больше всего хотелось бросить пашню и сделаться коробейником, ремесленником или ростовщиком; деревенскому купцу - пробиться в дворяне; дворянину - перебраться в город или сделать карьеру на государственной службе. Общеизвестная "безродность" русских, отсутствие у них корней, их "бродяжьи" наклонности, столь часто отмечавшиеся западными путешественниками, привыкшими к людям, ищущим своих корней (в земле ли, общественном ли положении), в основном проистекают из скверного состояния русского земледелия, то есть неспособности главного источника национального богатства - земли - обеспечить приличное существование". Далее Пайпс приводит вычисления немецкого экономиста Гакстгаузена, призванные показать экономическую невыгодность русского сельского хозяйства путем сравнения имения на Рейне и имения на Волге близ Ярославля (95). Трудно сказать, как Пайпсу удалось узнать чаяния живших столь давно россиян. А вот наш классик Г.И. Успенский, вживую общавшийся с теми самыми русскими крестьянами и написавший о них книгу "Власть земли", желания "отвязаться от земли" у них не заметил, - совсем наоборот: кровную привязанность к ней. Непонятно также, зачем русским дворянам потребовалось вымогать сначала у Петра III, а потом у Екатерины II закон о вольностях дворянства, то есть разрешения не служить, если они, дворяне, так рвались на государственную службу. Непонятно, откуда взялись сотни знаменитых русских деревенских усадеб, если дворяне так ненавидели землю и сельскую жизнь, и откуда взялись средства на содержание усадеб, если земля была столь малопродуктивна. Насчет западных путешественников, якобы постоянно писавших о бродяжьих наклонностях русских: читал много сочинений этих путешественников и могу засвидетельствовать, что они об этих наклонностях пишут отнюдь не часто - мне, по крайней мере, не попалось ни одного такого сообщения (обычный расчет Пайпса на малоосведомленного читателя). Что касается Гакстгаузена, то ученый немец зря ломился в открытую дверь, объясняя, что на Рейне условия для сельского хозяйства лучше, чем под Ярославлем. В этом никто и не сомневается - недаром на Рейне выращивают виноград, а в России - ячмень да картофель. Однако, по сведениям Н.А. Рожкова, сельское хозяйство в России вовсе не было неприбыльным даже во времена "оскудения", то есть в XIX веке. Так, в 40-х гг. XIX в. уровень рентабельности барщинных имений составлял 8 - 10 %, а имений, использовавших наемный труд - 15 - 20 %. В Воронежской, Тамбовской, Саратовской губерниях нередко получали более 50 % на оборотный капитал, вложенный в сельское хозяйство (96). В свете таких данных понятно, почему цены на землю в России с 1861 г. до конца века выросли в 4 раза (97). Отвлекаясь от всех тех ляпсусов, которые Пайпсу удалось вместить в один-единственный абзац, должен сказать: мы видели, что ничего особенно скверного в состоянии русского земледелия не просматривается за целые века наблюдений. Всё "дурное своеобразие" русского народного хозяйства Пайпс попросту, как мы видели, придумал, а потому и его рассуждения о русских и их психологии не имеют ни малейшего значения. И даже в том редком случае, когда Пайпсу наконец удается сказать правду, он просто смешон. Я имею в виду вот это заявление: "...Ни одно из крупнейших состояний России не вышло из земледелия" (98). Хорошо бы узнать, какое из крупнейших состояний Запада (хотя бы одно!) оттуда вышло. А с другой стороны, собственник больших сельскохозяйственных угодий в России был богачом точно так же, как и на Западе.

Создать унылую картину малопродуктивного, нерадиво ведущегося, не имеющего рынков сбыта русского народного хозяйства Пайпсу понадобилось опять-таки для обоснования "вотчинной теории": мол, князья старались обособиться от всего этого экономического болота, но зато уж в своих обособленных вотчинах распоряжались как хотели, отсюда и в удельный период, и в дальнейшем выросла "вотчинная психология" русской власти. Для этой психологии были, ясное дело, характерны привычка к самоуправству, презрение к людям и к правам человека. Каким образом от самоуправной власти над вотчиной князья перешли к самоуправной власти над всей страной, Пайпс нам не сообщает. Затем вдруг оказывается, что центральная власть в России так и осталась наполовину фикцией, будучи разделена между князьями (затем царями) и прочими сословиями: помещиками, чиновниками и духовенством. Остался только принцип "вотчинной" власти, "власти-собственности". Иными словами, полновластия нет, а самоуправство и прочие "вотчинные" мерзости есть (99). Перед такими построениями бледнеет даже образ натянутой на глобус совы. Пайпс принадлежит к тем горе-мудрецам, которые сами, даже не дожидаясь опровержения, превращают свои концепции в абсурд. Не знаю, что сделали бы с Пайпсом русские цари, ознакомившись с его взглядами на характер их власти. Скорее всего послали бы властные импульсы насчет горе-историка соответствующим сословиям, и Пайпс на собственном горьком опыте убедился бы, что натужные измышления - это одно, а живой социум - совсем другое. Россия, как мы видели, являлась вполне живым и развивающимся социумом, имевшим достаточно ресурсов для развития, крепко спаянным товарообменом, денежным обращением, торговыми путями. Имелась, разумеется, и власть, обслуживавшая эти процессы и обеспечивавшая их безопасное протекание. Стоило нам это установить, и построения Пайпса потеряли всякое значение. А установить истину не так уж сложно: необходимые сведения для этого в нашем культурном поле накоплены в изобилии. Препятствует нам лишь привычка взирать на западных идеологов снизу вверх, а привычка возникла благодаря долголетнему промыванию мозгов с целью как раз создания такой привычки. Надеюсь, что мой читатель, узрев одного из авторитетнейших западных идеологов в его, так сказать, натуральном виде, поймет, чего на самом деле стоит современный Запад в идеологическом отношении.

Нашего западного мудреца мы с читателем уже столько раз ловили на лжи и невежестве, что не лишним будет подытожить данную главу, дабы у читателя не возникло путаницы в голове. Итак, выяснилось, что:

1) Русь не имела сколько-нибудь заметной цивилизационной общности с кочевыми народами Степи. Восточные славяне с момента своего появления на арене истории были оседлыми земледельцами, их скотоводство базировалось на продукции их земледелия. Более того, история с очень давних пор вынудила русских к непрерывному конфликту со Степью. В этом конфликте торки, печенеги и половцы потерпели поражение, но на очереди были еще более грозные хищники. Ни свои политические институты ("лествичную систему" передачи власти), ни поведение (тягу с оседлости), ни внешность русские у кочевников не заимствовали;

2) экономика средневековой Руси не основывалась на рабстве. Работорговля как статья вывоза была на Руси изжита в XI в., как и в Западной Европе. Поэтому хозяйство Руси на рабстве основываться не могло. Хотя холопство (личная зависимость) - это не рабство, но даже и холопство базой экономики не являлось. Это относится и к вотчинам князей и бояр. Таким образом, "вотчинная психология" не могла выработаться на Руси на основе рабовладельческих имений, потому что самих таких имений не существовало. В этом смысле Русь не отличалась никаким "дурным своеобразием" от прочих стран Европы;

3) это и понятно, ибо само освоение, колонизация обширных незаселенных пространств Северо-Восточной Руси носила в основном вольный характер, и политическая жизнь Северо-Востока зиждилась на сотрудничестве князей и веча точно так же, как политическая жизнь Юга и Юго-Запада Руси. На первом этапе освоения Северо-Восточной Руси свободы у простонародья имелось куда больше, нежели у простонародья Европы, находившегося преимущественно в положении крепостных-сервов. Никаких деспотических политических институтов, никакой деспотической "вотчинной психологии" и никакого "дурного своеобразия" на основе изначального севернорусского политикума развиться не могло. Если говорить о самодержавии, то его истоки следует искать не в ранней истории Северо-Восточной Руси;

4) ни в системе налогообложения Северо-Восточной Руси, ни - говоря шире - в способах экономического использования политической власти никакого "дурного своеобразия" тоже не было. Власть в остальной Европе точно так же разными способами конвертировалась в деньги. Если Русь в этом вопросе и отличалась своеобразием, то отнюдь не дурным: московские князья явно тяготели к мирному, а не насильственному увеличению своего удела;

5) порядок наследования власти в Северо-Восточной Руси также не имел существенных отличий от порядка наследования в Западной Европе, где тоже широко практиковалось дробление уделов. "Дурного своеобразия" не просматривается и здесь;

6) Пайпс имеет крайне искаженное представление о русской средневековой вотчине. Он понятия не имеет о структуре ее населения, неизвестно почему считая его рабским, тогда как на самом деле оно в большинстве состояло из вольных людей. Здесь Русь в удельный период опять выглядит куда более свободной, нежели Запад. Поэтому нет и базы для особой "вотчинной психологии" и какого-то особо высокого уровня деспотизма;

7) унылая картина русской экономики периода феодализма с крайне низкими урожаями, нерадивостью земледельцев и отсутствием рынков сбыта - это чистой воды фантазия Пайпса. На самом деле на Руси имелось большое количество излишков сельскохозяйственной и ремесленной продукции, что создавало базу для развития товарно-денежного обращения. Страна уже в удельный период была усеяна торгами, торжками и ярмарками и густо пронизана торговыми путями. Поэтому обособленные от остального социума княжеские и боярские вотчины - это опять-таки вымысел Пайпса. Значит, таким же вымыслом (или домыслом) является и особая психология власти, рожденная благодаря такому мифическому обособлению. Что касается княжеской (царской) власти, якобы обособленной от власти, осуществлявшейся другими высшими сословиями (помещиками, чиновниками, духовенством), то такая искусственная конструкция Пайпса совершенно невозможна в реальности. Ни оборонная, ни идеологическая, ни налоговая, ни торгово-таможенная и никакая другая реальность русского государства с этим натужным домыслом никак не согласуются. А потому если русская власть и отличалась каким-либо своеобразием (как, впрочем, и всякая другая национальная власть), то это своеобразие носило отнюдь не "вотчинный" характер.


Глава третья. И вновь дурно-своеобразный русский феодализм


Итак, мы видели, что весьма помпезно разрекламированная "вотчинная теория" дурно-своеобразной российской власти при вдумчивом рассмотрении превращается в ничто (или в труху, если угодно). Происходит это по довольно банальной причине: указанная теория имеет свои корни исключительно в сознании ее автора, а вовсе не в реальной действительности. Но, как я уже говорил, Пайпс подступает к вожделенной цели (обоснованию исконной ущербности русской цивилизации) с разных сторон. Чувствуя, видимо, ничтожность собственной "вотчинной теории", он начинает гвоздить русскую историю, обрушиваясь на нее с платформы общепринятых исторических и политико-экономических категорий. Нетрудно догадаться, что речь пойдет о феодализме - ведь он на Руси просуществовал с киевской эпохи до (в виде заметных пережитков) начала XX века. Однако общепринятость термина, когда имеешь дело с Пайпсом, отнюдь не означает общепринятости содержания. Казалось бы, если давать действительно общее определение феодализма, исходя из глубинных признаков явления, то это будет строй, при котором, во-первых, главным средством производства является земля; во-вторых, эта земля находится в частной собственности; в-третьих, собственники земли эксплуатируют непосредственных производителей благодаря тому, что последние отчуждены от основного средства производства. Далее, вслед за принятием данного определения, для науки остается огромное поле деятельности в виде исследования многочисленных национальных и прочих особенностей феодализма и их влияния на историю каждого конкретного социума. Представляется, что определять явление общего порядка следует из его действительно глубинных, сущностных черт, поскольку лишь тогда мы сможем верно классифицировать отдельные, частные явления, видеть, в чем они схожи между собой, в чем их различия и какова степень этих различий, носят они сущностный либо ситуативный характер. Однако Пайпсу вышеприведенное определение, разумеется, показалось бы самой вопиющей ересью. Во-первых, в нем используется безусловно табуированный в среде Пайпса и его единомышленников термин "эксплуатация производителей", а во-вторых, оно не позволяет заваливать реальные движущие силы истории всякими вторичными предметами вроде "политической раздробленности", "частного права", "несвободной рабочей силы" и даже "иммунитетов" и "манориального судопроизводства" (1). Все эти прекрасные вещи, безусловно, заслуживают исследования, но Маркс и Энгельс научили людей видеть под ними экономические интересы субъектов истории, то есть главные энергетические потоки исторического процесса. Сколько бы ни оболванивали читателей Пайпс и ему подобные, однажды данное умение уже не может быть забыто. В самом деле, феодализм существовал и в обширных государствах с сильной центральной властью, то есть политическая раздробленность не является его сущностным признаком. Да, феодалы тяготеют к политической раздробленности, но не всегда могут ее осуществить, и тогда проявляют себя как феодалы и в сильном унитарном государстве. Примером тому могут служить абсолютные монархии в России и в Западной Европе. Рабочая сила может быть "свободна" (насколько вообще может быть "свободно" лицо, лишенное главного средства к существованию), однако непосредственный производитель все равно будет отдавать значительную часть созданного им прибавочного продукта собственнику земли (что и происходило в тех же абсолютных монархиях Западной Европы). Право и судопроизводство могут носить крайне примитивный характер, как в эпоху "варварских правд", но отношения по поводу земли и созданного на ней прибавочного продукта могут быть при этом уже вполне феодальными, как в обществах раннего Средневековья. Можно, конечно, заявить, что раз в таком-то обществе правовые или иные отношения были выстроены не совсем так, как в Западной Европе, то, значит, в этом обществе и феодализма не было, значит, данное общество отличается "дурным своеобразием" и, не преодолев дикости, сразу шагнуло в современность. Собственно, в отношении России Пайпс так и поступает, однако при таком подходе неполноценными можно объявить кого угодно, благо сколько обществ, столько и правовых, и культурных, и прочих надстроечных систем. Соответственно "феодализмов" и других "этапов развития" можно тоже наплодить сколько угодно - сколько пайпсов, столько и этапов. Главное - уйти от табуированной "эксплуатации труда". Важно также выделить то, что должно иметься в "правильном феодализме", дабы иметь возможность объявить конкурирующее общество неправильным (неправильно развивавшимся). Не менее важно подметить, чего в конкурирующем обществе не было, дабы вознести на щит то, что в "правильном обществе" было. Иначе говоря, спор о типизации обществ, о верных (то есть наиболее глубоких) критериях этой типизации вовсе не является праздным. Устроив хаос в данном вопросе, очень легко затем, пользуясь многочисленными вторичными и поверхностными критериями, которых сколько угодно, устроить затем и отделение "правильных" от "неправильных", чистых от нечистых. В качестве примера нарочито искаженной типизации могу привести расовую политику нацистской Германии. Вместо общепринятых на тот момент критериев, выделяющих Человека из мира прочих живых существ, стали применять другие, вторичные критерии, которые при поддержке соответствующей риторики делались основанием для отнесения единокровных Пайпсу евреев, а также других народов, к "низшим расам". В нашем случае искаженная типизация применяется к целым обществам, но с той же целью: для выделения обществ с "неправильной" историей и, следовательно, в целом неполноценных. Разумеется, подход к выделению критериев "правильности" отличается самым махровым европоцентризмом: то, что отличается от европейской (и американской) исторической действительности, объявляется "неправильным" и порождающим и прошлую, и нынешнюю неполноценность обществ, конкурирующих с Западной Европой и США. Ну а признание неполноценности в дальнейшем может служить основанием либо для переделки неполноценных, их приведения, так сказать, к общему западному знаменателю, либо для их уничтожения в случае сопротивления. Удивляться я давно разучился - отмечу лишь как парадокс современности тот факт, что одним из видных проводников абсолютно нацистской научно-образовательной политики стал еврей Пайпс, представитель народа, так страшно пострадавшего от нацизма.

Посмотрим же, в чем, по мнению Пайпса и его единомышленников, заключается "дурное своеобразие" русского средневековья, чем именно дурно это "своеобразие" и чем был хорош по сравнению с русской "неправильностью" европейский "правильный" феодализм. Собственно, по мнению Пайпса, феодализма как такового на Руси вообще не было. Крупного русского историка Н.П. Павлова-Сильванского, считавшего, что феодальный строй на Руси лишь незначительно отличался от феодализма в Европе, Пайпс стер в порошок одним движением своего критического пера. Приводить какие-либо аргументы не понадобилось: достаточно было лишь указать, что позицию Павлова-Сильванского разделяют "коммунистические историки", живущие в условиях беспощадной цензуры. Я ничего не выдумываю, именно так на Западе велась научная полемика, привожу ссылку (2). Как человек, профессионально занимавшийся в СССР обществоведением, могу засвидетельствовать, что марксистскую типизацию общественно-экономических формаций (и, в частности, определение феодализма) я и мои коллеги разделяли отнюдь не под страхом Сибири, а просто потому, что считали ее убедительно доказанной. Мы полагали, что она может служить надежной основой для дальнейших исследований, а типизация по правовым признакам, как у Пайпса, поверхностна, ошибочна и заводит науку в тупик. Собственно, и серьезные историки Запада разделяли и разделяют наше мнение (по понятным причинам не афишируя этого), сколько бы Пайпс ни уверял читателя в том, что он выражает позицию всего западного научного сообщества. Развитие производительных сил, влияние экономических интересов на политикум волей или неволей изучаются всеми (даже Пайпсом, как то ни удивительно). Поэтому если некая точка зрения была высказана в стране, где существовала "коммунистическая цензура", то сей факт вовсе не означает, что данная точка зрения непременно плоха, и не освобождает от необходимости приводить в борьбе с данной точкой зрения хоть какие-нибудь аргументы. Такие методы полемики могли у нас применяться в 90-е годы, когда газеты и ТВ внушали нам, будто Гайдар, Афанасьев и Пивоваров - мощные научные силы, а нынче времена хоть и трудные, но все же, слава богу, уже немного другие. Слова "коммунистическая цензура" теперь уже не являются магическим заклинанием для обращения в прах идеологических противников. Те, кто не выжил из ума, уже поняли, что цензура при капитализме не просто есть - она куда эффективнее, нежели при социализме. Если "коммунистическая цензура" отвергала лишь отдельные произведения, не соответствующие ее критериям, но не препятствовала авторам писать дальше (а в социалистической действительности писать можно было даже нигде не работая), то капиталистическая (якобы несуществующая) цензура отвергает самих авторов, лишая их средств к существованию. Вот авторы и пишут то, что положено - ибо знают о наличии цензуры, которой якобы нет.

Важнейшими признаками "настоящего", то есть западноевропейского, феодализма, по Пайпсу, являются 1) политическая раздробленность; 2) вассалитет; 3) условное землевладение. Пайпс обещает доказать, что этих элементов в России либо вовсе не было, либо они выступали в ином историческом контексте и привели к "диаметрально противоположным результатам" (3) - вот так, ни больше, ни меньше. Противоположным чему? Видимо, тому идеалу, которым является в глазах Пайпса современный европейский и американский капитализм. Стало быть, перед нами вновь все та же тема "дурного своеобразия" средневековой Руси, из которой выросли все ее последующие уродства (ну то есть отличия от Запада).

Отрицать наличие политической раздробленности в прошлом Руси никак невозможно - из песни слова не выкинешь. Но что же имелось неправильного в русской раздробленности (в противность европейской)? Во-первых, дело, оказывается, в том, что Киевское государство, в отличие от империи Карла Великого, не прошло периода централизованной власти, поэтому все представители династии имели равные права на престол. То есть мы видим, что стремление Пайпса найти в русской истории "дурное своеобразие" с самого начала превозмогает рассудок. Разве не была централизованной власть первых киевских князей? И о каких равных династических правах на престол можно говорить при наличии, с одной стороны, линии прямых потомков законного владыки Киева Юрия Долгорукого, с одной стороны, и многочисленных боковых княжеских линий - с другой? Не понимаю, о чем думал Пайпс, когда писал такие вещи. Во-вторых, беда русской раздробленности заключалась, согласно Пайпсу, еще и в том, что княжеской власти не удалось присвоить ни одному боярину или церковному иерарху (4). Пайпс тут имеет в виду захват политической власти после смерти Карла Великого его управителями на местах - графами, герцогами и проч. "Ну и что? - спросит любой разумный читатель. - Что принципиально изменилось бы, если бы такой захват власти не-князьями состоялся на Руси?" Наш автор на этот вопрос ответа не дает: он просто с важным видом констатирует некий факт, будто бы извергающий Русь из числа прочих цивилизованных народов. Такова методика доказывания "дурного своеобразия" нашего отечества. Я уж и не знаю, чего тогда нельзя включить в список судьбоносных отличий, предопределивших русское варварство. Но именно для этого Пайпс и принимал порочную методологию, когда глубинные критерии подменяются поверхностными: берешь всё, что угодно (лишь бы этого не было на Западе) и объявляешь исходным пунктом русского "дурного своеобразия". А самое пикантное состоит в том, что захват не-князьями княжеской власти и на Руси происходил, и не единожды. Например, в середине XIII в. бояре "перехватили" власть у князей в Галиче. Это было чисто боярское правление - без постоянной оглядки на вече, как в Новгороде. Не был Рюриковичем литовско-русский владетельный князь, тесть Ивана Грозного Михаил Глинский. Он выдавал себя за потомка хана Мамая, но это лишь генеалогическая легенда. Наиболее вероятно то, что он был потомком старой славянской знати литовско-русского порубежья. Есть гипотеза, что потомками этой знати были и другие порубежные князья, однако те в отличие от Глинских стали выдавать себя за Рюриковичей после того, как боковые генеалогические ветви этой династии окончательно перепутались. Ну и наконец, Рюриковичами не были даже цари - ни Борис Годунов, ни родоначальник новой династии Михаил Романов. Однако что это меняет и что изменилось бы, если бы у власти всегда пребывали только Рюриковичи, мне решительно непонятно. С другой стороны, что изменилось бы, если бы Рюриковичей хоть частично, хоть совсем отодвинули бы от власти какие-нибудь бояре? Пайпс этого не объясняет, но я скажу, что удачливые бояре образовали бы новые династии, только и всего, как, например, Гуго Капет во Франции.

Пайпс пишет, что, мол, для достижения единовластия на Западе надо было сделать лишь один шаг - силовым путем подавить множество местных правителей и отобрать у них узурпированную власть в пользу короля. А вот на Руси следовало, видите ли, сделать целых два шага: сперва силовым путем из общей массы князей-Рюриковичей якобы должен был выделиться кто-то один, а потом этому счастливчику предстояло еще бороться с какой-то "знатью" и почему-то с духовенством (5). Даже если бы дело и впрямь обстояло так, как утверждает Пайпс, -совершенно непонятно, каким образом этот "второй шаг" мог бы предопределить впоследствии политическое своеобразие России. Пайпс этого опять-таки не объясняет. На самом же деле в реальной жизни князья-Рюриковичи никакой стеной от прочей "знати" не отделялись, и наоборот: если уж кто-то выходил в "знать", то действовал вполне по-княжески. Крайне размножившиеся Рюриковичи перестают считаться родством, порой даже утрачивают титулы, по знатности порой опускаются ниже богатых бояр и перестают отличаться чем-либо от остальной "знати". Напомню, что Даниилу Галицкому, например, приходилось бороться с галицкими боярами точно так же, как и со своими родичами - Рюриковичами, претендовавшими на его земли; поэтому князю Андрею Боголюбскому, прозевавшему заговор бояр Кучковичей, пришлось погибнуть от их рук, а вовсе не от рук князей-соперников, хотя таких соперников было немало; поэтому Иван Грозный казнил и рюриковичей князей Ростовских, и гедиминовичей Куракина и Бельского, но также и совсем не князей дьяков Фуникова и Висковатого... С другой стороны, в Западной Европе внуки Карла Великого (которых вполне можно приравнять к русским князьям по знатности происхождения) ведут вооруженную борьбу между собой, а также с собственным отцом. Империя Карла в результате идет к упадку, власть захватывают местные правители. И что же происходит? Они образуют местные династии, становятся теми же князьями под другими титулами - герцогов, графов и т.д. Благородство их потомков вскоре уже никто не подвергает сомнению. А далее европейские "князья" начинают бороться друг с другом точно так же, как русские, и эта борьба занимает весьма длительный исторический период. Достаточно сказать, что в основном завершил объединение Франции лишь Людовик XI во второй половине XV в. Главными противниками короля-объединителя являлись герцоги Бургундские - такие же отпрыски королевской династии Капетингов (ветви Валуа), как и сам Людовик XI. При этом родоначальник династии Гуго Капет принадлежал хотя и к знатному, но не королевскому роду. Власть он "перехватил" у королевской династии Каролингов. Родоначальник Каролингов Пипин Короткий опять-таки был не королевского рода: он происходил из майордомов, то есть местных управителей Каролингов, и выиграл борьбу с другими майордомами. Потомки Гуго Капета правили до самого свержения монархии во Франции (Валуа и Бурбоны - это ветви Капетингов), но до утверждения единовластия им предстояло пройти долгий путь, так как бороться им пришлось не только с несколькими десятками крупных сеньоров, а с тысячами суверенных владельцев земель, политически совершенно независимых.

Из сказанного ясно, что борьба за единовластие была сложнее и длительнее как раз не в России, а на Западе, где она никак не втискивается ни в "один шаг", ни даже в "два шага", да и вообще эти рассуждения Пайпса о "шагах" отличаются крайним схематизмом. Реальная история, с одной стороны, гораздо богаче изображенной Пайпсом схемы: уходят в небытие династии, местные правители становятся королями и образуют новые династии, возвышаются и претендуют на независимость другие местные правители и т.д. С другой стороны, реальная история проще в том отношении, что не признает схем: сперва, мол, соперничают князья, а потом победитель усмиряет некую оставшуюся "знать". На самом деле борются феодалы, обладающие землей и властью, а уж короли они, князья, графы или еще кто-то - это уже дело десятое. Так происходит во всех европейских странах, так происходит и в России. Никакого особенного своеобразия поэтому русская феодальная раздробленность нам не демонстрирует, а ее особая "двухшаговая" схема, навязываемая читателю Пайпсом, изначально мертва, поскольку противоречит, как мы видели, множеству исторических фактов (таких противоречащих Пайпсу фактов можно было бы привести на примерах различных стран бесконечное множество, но, думается, приведенных уже вполне достаточно).

Итак, доказать, что феодальная раздробленность носила на Руси какой-то особенный характер, Пайпс не сумел. Стало быть, из наличия феодальной раздробленности на Руси вывести факт изначальной ущербности русского социума также нельзя (честно говоря, сама постановка вопроса - "какая феодальная раздробленность культурнее?" - представляется несколько бредовой, но чего не сделаешь ради развенчания русской гордыни). С наличием феодальной раздробленности тесно связано и наличие вассальных отношений, о которых Пайпс повествует с большим подъемом, уверяя, будто на Западе они сыграли огромную цивилизационную роль, а на Руси их "в истинном смысле слова" не было и в помине (6), что в значительной мере и обусловило русскую неполноценность - как в Средние века, так и в дальнейшем. Замечу мимоходом, что формула "в истинном смысле слова" и всегда, и в особенности в тексте Пайпса, должна настораживать читателя, ибо она обычно означает, что "истинный смысл слова" будет устанавливать лично автор (Пайпс), и никто иной. Нам, таким образом, следует выяснить четыре вещи: во-первых, что такое вассальные отношения "в истинном смысле слова", то есть отвлекаясь от связанных с ними ритуалов, поэтических образов и т.п.; во-вторых, действительно ли вассальных отношений на Руси не существовало; в-третьих, действительно ли вассальные отношения сослужили Западу такую благотворную службу; в-четвертых, дает ли рассмотрение вассалитета в России и на Западе основания для утверждений о неполноценности русской цивилизации (народа, истории, социума и т.д.).

Западный вассалитет был неоднократно описан в исторической литературе, но лучшее описание дал, на мой взгляд, наш медиевист Т.Н. Грановский в середине XIX в. Изучение всемирной истории в России было тогда еще новым делом, и Грановский старался писать максимально подробно и доходчиво, давая и студентам, и их наставникам базу для дальнейших исследований. Прошу простить меня за длинную цитату, но, так как лучше все равно не напишешь, приведу описание вассальных отношений, данное Грановским. Итак: "Вся собственность Западной Европы в течение X и XI столетий приняла характер феодального владения. Люди, имевшие аллоды, добровольно отдавали их сильнейшим владельцам и вступали с последними в состав ленного союза, чтобы пользоваться его правами и льготами. Но эти союзы беспрестанно повторялись и подтверждались. У нас каждый новый рождающийся член известного государства и известного гражданского сословия волею или неволею принимает известные обязанности и пользуется известными правами. Не так было тогда. Когда утвердилась наследственность лен [так - в женском роде - у автора. - А.Д.], по смерти прежнего ленника сын наследовал его права. Но если эти права и условия ему не нравились, он мог отказаться от лены, выйти вон из известной корпорации и перейти к другому ленному владельцу. Но чаще он оставался на той же почве. Обычный обряд, сопровождавший акт нового наследства и называвшийся ominium, или omagium, совершался таким образом: наследник лены по смерти прежнего являлся к ленному владельцу, давал ему присягу в верности и соблюдении известных феодальных условий и повинностей и получал от владельца кусок земли, ветвь или что-нибудь подобное: это было символом передачи лены. Тогда между ними составлялся союз юридический и вместе нравственный, но, конечно, более нравственный, чем юридический. Ленник обязывался соблюдать следующие четыре главные обязанности. 1) Обязанность военной службы, условия которой чрезвычайно как изменялись, смотря по характеру самой лены: иногда ленник обязывался служить 60, иногда 20 дней в году, более и менее, но обыкновенно число - 20, 40, 60. Отслуживши свой срок, ленник, если не хотел, мог отказаться от дальнейшей службы, и владелец за лишнее время должен уже был ему платить особо, или давать еще новую лену. 2) Fiducia - это обязанность ленника присутствовать при судебных собраниях, на которые мог позвать его аллодиальный владелец, обязанность присутствовать в ленном суде. 3) Iustitia (очевидно, все это условные частные выражения средневековых юристов) - обязанность подчиняться приговорам ленных судов. 4) Обязанность auxilia, несравненно более неопределенная, заключала в себе несколько видов денежных повинностей: а) ленник должен был помогать деньгами владельцу в следующих случаях: когда тот попадал в плен, ленник должен был участвовать в выкупной сумме; когда старший сын владельца делался рыцарем, ленник должен был давать на празднество; когда, наконец, дочь того выходила замуж, ленник должен был давать на приданое. Суммы эти, по всему вероятию, были произвольные, неопределенные, но в некоторых местах они, вероятно, обозначались в ленном договоре; б) когда лена переходила во владение другого лица, наследник вносил relevamentum [или рельеф. - А.Д.] - сумму, приблизительно равняющуюся сумме годовых доходов лены. Эта сумма бывала обыкновенно причиною сильных и горячих споров между владельцем и ленником; впоследствии во Франции установился обычай просто взимать владельцу доходы на первый год после смерти ленника; в) владельцу предоставлено было очень выгодное право опеки над малолетними детьми после покойного ленника; во все время опеки он пользовался большею частью дохода; г) наконец, когда наследство переходило к женщине (сначала она была исключена из этого права, но в XI и XII столетиях запрещение было снято), ленный владелец пользовался правом выбирать ей мужа; этот муж должен был понести все повинности, следовательно, владелец только и сообразовался с этим расчетом. Часто наследница должна была платить дорого за желание собственного сердца. Таковы были главные и общие повинности лены, к которым приходило часто много частных местных обычаев.

Мы здесь видели только юридические отношения, но несравненно важнее были отношения нравственные между ленником и владельцем. Вассал обязан был блюсти не только выгоды своего суверена, но и честь его; он обязывался не посягать на жену и детей его и в случае, если узнает здесь что-нибудь дурное, обязан был донести. Наконец, они заключали между собою клятву во взаимной верности. Суверен обязан был помогать леннику в случае притеснения последнего со стороны какого-либо сильного владельца и защищать семейство его. Эти нравственные обязанности, конечно, не всегда строго соблюдались, но тем не менее нарушение их осуждалось общественным мнением, и это составляло отличительную черту феодальных отношений.

Из всего сказанного нетрудно вывести, что, собственно, в феодальном мире у ленника были только отношения к его владельцу, до других было мало ему дела. У французского короля было много ленников, но ленники эти - вассалы, бароны и князья - не были в зависимости от короля. Вассал герцога Бургундского присягал своему герцогу, а не королю и шел даже против короля под знаменем первого. Эти отношения, очевидно, были запутаны и могли быть даже опасны в больших владениях. Часто одно и то же лицо является ленником многих других лиц и в то же время их сувереном. Король был сувереном графства и в то же время часто ленником монастыря, находившегося в графстве. Но мы найдем еще другого рода примеры и именно в Германии. Здесь значительная часть графов, князей и герцогов была ленниками монастырей, духовенства. Духовенство, чрезвычайно богатое в то время владениями и поместьями, не могло само защищать их в эпоху насилия; чтобы сохранить их, оно отдавало их в лены баронам, герцогам, графам, тем, которые были сильны. Таким образом, герцог, во владении которого было аббатство, сам был ленником этого аббатства, и сам аббат в свою очередь брал у него лену.

Оставляя в стороне низшие классы народонаселения, рабов, вилланов, жителей городов, мы должны сказать, что никогда не бывало в истории такого общества, где личная свобода была бы так развита до такого своенравного полномочия и эгоизма. Удовлетворив общему требованию феодального права, ленник не знал над собою никого, кроме владетеля; но права и обязанности были весьма неточно определены юридически. Соседи ленника были равны ему - отсюда и название pares. Когда между ленниками одного господина возникала тяжба, он призывал их к двору, призывал вместе и всех равных: каждый судим был судом только равных себе. Подсудимый настолько подчинялся этому приговору, насколько приговор сообразовался с его выгодами и насколько он был силен или слаб. Если приговор был не в его пользу, и он был силен, он удалялся в свой замок и там посмеивался над решениями суда.

Единственным способом для окончательного решения тяжбы была феодальная война. Ни одним из прав не дорожили так, как правом войны. Это был поединок. Каждый ленный владелец мог объявлять войну равному себе по праву; каждый ленник мог воевать со своим соседом и владельцем другого лена. В этой войне обыкновенно принимали участие не он только один, но и его родственники и друзья - честь их была замешана в этом деле. Таким образом, распри мелких владельцев были нередко причиною войны, охватывавшей целые области. Французские государи старались, по крайней мере, определить эти отношения войны законодательством, определяли лица, которые должны были участвовать в такой войне, степени родства, дававшие на то право. Наконец, положены были сроки, ранее которых нельзя было начинать военные действия. Надо было оповестить заранее, приготовить противника. Это так называемые сорокадневные сроки короля - la quarantaine de roi, получившие силу уже при Людовике Святом. В Германии все это было подведено под одно имя: Landfriede - земной мир.

Мы видим, что церковь еще в начале XI столетия пыталась обуздать и смягчить ужасы этих войн. Она установила божие перемирие, но ее попытки не имели полных успехов. В феодальном поединке выражалась опять одна из личных сторон свойств феодального владельца. Это было гордое сознание, что он сам прав и что он сам для себя право; он не предоставляет другому решать дело, он сам решает его.

Одним словом, смотря только на юридические, гражданские отношения этого феодального общества, мы придем к следующим результатам. Никогда состояние низших классов не было так тягостно и унизительно, никогда личность отдельных властителей и одного сословия не получала такой неограниченной свободы. Никогда не было более недостойного общества: были законы, но они были только обязательны для слабых; условий порядка, понуждений уважать закон не было. Король был только первый между равными. Французский король до XI столетия был несравненно слабее своих вассалов, герцогов норманского, бургундского, аквитанского: эти герцоги повиновались королю, когда только сами того хотели. Мало того, в землях короля французского, которых было не более пяти департаментов нынешних, он не был еще полным господином. Под самым Парижем стояли феодальные замки, откуда боролись с королем вассалы, так что из Парижа нельзя было безопасно его гонцу проехать до Орлеана. Читая современные памятники, мы можем легко и живо представить себе внешний вид тех стран, где господствовал феодализм. Разбитые на мелкие участки, не связанные между собою, враждебные, эти земли носили какой-то воинственный характер. Почва была покрыта замками, города укреплены. Видно, что все боятся беды и опасности: она угрожала каждую минуту" (7).

Прочитав это беспристрастное описание западного вассалитета, читатель, вероятно, крайне удивится тому, что кто-то ухитрился приписать подобным отношениям некую цивилизующую роль. Казалось бы, все наоборот: для развития общества паутину вассально-ленных связей следует разорвать, что в конце концов и происходило повсеместно. Предвестием этого явился, например, принцип английского средневекового права, установленный еще в конце XI в. в результате нормандского завоевания: все подданные короля являются держателями имущества, и все они, прямо или через посредника, держат его от короля (8). Во Франции Филипп-Август "тверже, чем его предшественники, установил положение, что вся феодальная иерархия Франции, взятая в целом, заканчивается королем, который не является ничьим вассалом (9). На Руси шел такой же здравый, хотя и медленный процесс, в результате которого в руках представителей одной династии постепенно собиралась власть. Пайпс, однако, этого процесса предпочел не заметить. Он заметил (точнее, где-то вычитал, так как никогда не работал с русскими актами) совсем другое, а именно то, что не сохранилось ни одного русского документа, фиксирующего вассальные отношения в их западной форме. Иначе говоря, Пайпс наконец обнаружил явление, которого не было на Руси, но оно было на Западе. Что делает Пайпс? В соответствии со своим обычным подходом к анализу русской истории он поет самозабвенную хвалу этому явлению (разумеется, в обратном случае, то есть если бы обнаружилось некое чисто русское, не имеющее западных аналогов явление, Пайпс осыпал бы его проклятьями).

Однако, расхваливая в пику русским западный вассалитет, Пайпс несколько увлекся. Например, он написал, будто вассальные обязательства не переходили по наследству. "Наследственный вассалитет появился только в конце феодальной эры [то есть он все же был. - А.Д.]; считают, что он был одной из важнейших причин упадка феодализма" (10). Читатель, полагаю, давно уже понял, что Пайпс склонен объяснять все изменения в социуме изменениями правовых отношений, законов и юридической документации. Такая позиция обусловлена не столько тем, что Пайпс большую часть жизни принадлежал к нации сутяг и законников, сколько тем, что западную историю он знал немногим лучше, чем русскую. Ведь на самом-то деле сначала сеньор передавал вассалу владение (феод, или фьеф), которым, как правило, была земля, на основе клятвы верности (оммажа) и под условием неких временных обязательств. Однако при феодализме всегда и всюду любые временные и условные владения тяготели к наследственности и безусловности. Такой крупнейший авторитет в медиевистике, как Жак Ле Гофф, пишет следующее: "Рост власти вассала над фьефом был обеспечен установлением наследственности фьефа, что было существенным элементом феодальной системы. Во Франции это совершилось рано, в X - начале XI в. В Германии и Северной Италии, где процесс был ускорен Конрадом II в 1037 г., позднее. В Англии наследственность распространилась лишь в XII в." (11). Стало быть, фьефы, а вместе с ними и вассальные обязательства стали наследственными вовсе не "в конце феодальной эры", а за несколько столетий до ее конца. А становясь наследственными, вассальные отношения уже не могут означать того, что им приписывает Пайпс: развитой правовой и договорной культуры, личного выбора, равноправия и свободы, социальной спаянности и прочих подобных прекрасных вещей. Они означают в таком случае лишь фиксацию социальных статусов и прав собственности (условная собственность вассалов при наследственности фьефов фактически переходит в полную собственность). Такая фиксация имела место всюду, а не только в Западной Европе.

Не заметив собственного конфуза с наследственностью вассалитета, Пайпс продолжает с упоением петь ему дифирамбы: "...Он создал целую сеть взаимоотношений между самыми разными людьми; побочным продуктом его было установление прочных социальных уз между обществом и правительством" (12). Прямо скажу: мне европейское средневековье вместе с его вассалитетом виделось в менее идиллических красках. Но я - дилетант, а что говорили крупнейшие медиевисты? Э. Лависс и А. Рамбо: "Общим правилом была безусловная независимость всякого собственника, достаточно богатого для того, чтобы содержать себя самого и своих людей; а с тех пор как вассальная связь ослабла, феодальный сеньор сделался таким же сувереном, как и владелец аллода [безусловного имения, не отягощенного вассальными обязательствами. - А.Д.]. В этом смысле говорили в XIII в.: "Всякий барон - суверен в своей баронии", и вот почему Франсуа Гизо определяет феодальный порядок как "смешение собственности с самодержавием". Точнее было бы сказать, что собственность становится на место самодержавия, которое вышло из употребления.". Во Франции, например, число таких "самодержавных" политических образований с замком в центре превышало десять тысяч (13). Полагаю, что если бы Пайпс не был столь одержим стремлением доказать неполноценность России, то какую-нибудь "вотчинную теорию" он с куда большим успехом мог бы развить на примере Западной Европы, - по крайней мере, "вотчинности" там имелось уж точно больше, чем на Руси. К чему же это приводило? Вновь Лависс и Рамбо: состояние мира в Западной Европе в Средние века - "это исключительное положение" (14). Авторы капитального труда "Капетинги: история династии": "Всеобщая самостоятельность шателенов [мелких властителей, владевших замками. - А.Д.] зиждилась на том, что множились землебитные и деревянные крепости, которые легко было строить и чинить, что королевские полномочия оказались раздробленными, доставшись даже сеньорам отдельных деревень, и что сформировался феодальный обычай, допускавший почти полную независимость вассалов ╛- им безусловно дозволялось оказывать сопротивление сеньору" (15). Таким образом, "сеть взаимоотношений", созданная вассалитетом и так умиляющая Пайпса, если и не порождала сама постоянные войны, то нисколько им не мешала. Что же касается "прочных социальных уз" между обществом и правительством", то при наличии (или: "несмотря на наличие") вассальных отношений западного образца каждый землевладелец был сам себе правительством. Последствия такого развития "вотчинности" (далеко опередившего русскую "вотчинность"), описывал Пти-Дютайи: "Средние века были эпохой жестокости. Знать считала войну нормальным условием существования благородного человека, а мир - чем-то таким, что можно терпеть на худой конец, отводя душу в кровавых турнирах и дикой охоте. Дрались, чтобы отомстить за обиду, чтобы получить наследство или жену, чтобы пограбить, дрались из-за удовольствия подраться или же для того, чтобы поддержать в распре своего сеньора или своего вассала. Самые точные предписания феодального права нарушались, если только они мешали насилию или стремились хотя бы смягчить его. Наконец, если эти предписания и связывали между собой сеньора и его "человека", то отношения между вассалами одного и того же сеньора они совершенно игнорировали: обязательства не по вертикальной, а по горизонтальной линии почти не могут существовать, если нет государства" (16). Другими словами, свою "сеть отношений между людьми" Пайпс просто придумал, пытаясь идеализировать в пику России европейские средневековые порядки. То есть отношения, конечно, были, но говорить о них благостным тоном и ставить их кому-то в пример (особенно Северо-Восточной Руси, которая избежала и "замковой лихорадки", и феодальной войны всех со всеми), - это верх фальши.

Не хочется ограничиваться общими описаниями, поэтому приведу пример весьма типичной "сильной личности" западного феодализма. Речь идет о некоем Тома де Марле. "У него были общие черты со многими современниками, принадлежавшими к той же социальной группе: он принял участие (как блестящий воин) в Первом крестовом походе, он сумел расширить свою вотчину за счет выгодных браков (в его случае - не менее трех), и он тиранил всех, кто не мог защититься: крестьян, служителей церкви и купцов, вымогая у них как можно больше денег, земель и услуг. Этот "железный закон" сеньориальной системы, которая могла существовать, только оказывая безжалостное давление на тех, кого эксплуатировала, в большой степени объясняет, почему происходили грабежи и злоупотребления властью, с которыми боролись Людовик VI и территориальные князья его времени. Тем не менее жестокости, которые Тома де Марль совершал с удовольствием, выделяют его из ряда прочих шателенов... они создают "фоторобот" сеньора-злодея и оправдывают действия короля и церкви против него. Они же побудили в 1101 г. сплотиться против него соседей и даже родственников; бежав из своего осажденного замка, он сумел получить помощь от Людовика VI, который его спас. После десяти лет новых бесчинств он воспользовался волнениями в Лане [город, близ которого располагались земли де Марля. - А.Д.], чтобы добиться выгод и пополнения клиентелы за счет всех конфликтующих сторон. Он отказался возглавить повстанцев, но дал убежище убийцам епископа, своего родственника (впрочем, лидеры противной группировки тоже приходились ему родней), принял участие в разграблении города и велел убить архидиакона, тоже родственника. Это было уже слишком: собрание епископов официально осудило его и призвало короля вмешаться. Состоялся настоящий крестовый поход, в результате которого в 1115 г. Тома лишился двух замков и был вынужден компенсировать ущерб своим жертвам; но он остался на свободе и продолжал грабежи и насилия до самого 1130 г. В этом году новое королевское вмешательство стало неизбежным, так как сир де Марль захватил в плен купцов, которых король снабдил охранной грамотой. К тому же он убил Анри де Вермандуа - двоюродного брата Людовика VI и родного брата королевского сенешаля. Смертельно раненный последним и взятый в плен, Тома испустил дух не покаявшись и не согласившись освободить купцов, которых удерживал. Через два года королю пришлось провести последний поход, чтобы покончить с наследниками Тома, но захватить их замки так и не удалось" (17). Другими словами, Тома де Марль умер, но дело его продолжало жить. А ведь был еще Гуго де Пюизе, дед которого, тоже Гуго, в 1078 г. нанес поражение королевской армии. Королевские войска трижды брали штурмом и сносили замок молодого Гуго, так как этот замок являлся гнездом самого свирепого разбоя, причем опустошению, исходившему оттуда, подвергались прежде всего церковные владения. При третьем штурме вновь отстроенного разбойничьего гнезда даже погиб королевский сенешаль. Умер Гуго де Пюизе своей смертью (!) в Святой Земле в 1132 г. Был еще род Монлери-Рошфоров, настолько злобный, что один из его грозных представителей голыми руками задушил другого - лишь это и позволило королю восторжествовать в борьбе с алчным семейством. Был еще граф Меланский, который в ответ на захват королем своего "стольного города" совершил набег на Париж, - ну и так далее (18).

Я не могу ничего прибавить к тому, что пишет о западном феодальном строе П. Буассонад, а потому вынужден вновь извиниться за длинную цитату: "По сути дела, феодальному государству вообще никогда не удавалось эффективно выполнять опекунскую функцию официальной власти, то есть быть постоянным и просвещенным защитником труда. Это государство, порожденное страхом перед вторжениями врагов и необходимостью в защите от анархии, делало для своих подданных чуть больше, чем многолетняя военная диктатура, то есть имело все неудобства, которые бывают у деспотического режима, основанного на грубой силе. Вместо порядка оно имело только плохо упорядоченную иерархию, которая создавала лишь путаницу, а свободный характер феодального договора не позволял положить конец этому отсутствию дисциплины [курсив мой. - А.Д.]. Несколько сот тысяч мелких местных правителей, в равной степени буйных и грубых, которым прислуживали их алчные поверенные, одновременно невежественные и неразборчивые в средствах, угнетали и раздражали низшие классы своей тиранией, которая часто была всего лишь узаконенной разновидностью разбоя. Недостаточно подробное и непоследовательное налоговое законодательство позволяло феодалам превратить произвол и вымогательство в систему. Один живший в ту пору служитель церкви заявил: "Господа стараются остричь со своих подданных шерсть, а потом пожрать их самих". Даже суд оказался в руках феодалов и стал не учреждением, гарантирующим общественное спокойствие и беспристрастие, а средством для вымогательства, которое имело целью эксплуатацию человека, находившегося под юрисдикцией феодала, то есть должно было до предела нагрузить подданного сборами и конфискациями. Хуже всего было, что вилланам негде было искать защиты от этих злоупотреблений власти, которые к тому же отягчались отсутствием организованной полиции и множеством войн между феодалами.

Поскольку настоящей, правильной системы управления странами не было, у феодала был только один способ заставить кого-либо уважать его власть или его права - взяться за оружие. Поэтому война шла непрерывно - угасала в одном месте, но сразу же вспыхивала в другом. Она обычно приходила в тысячи феодальных владений этих маленьких государств вместе с весной и летом и приносила с собой все ужасы разорения, пожара и убийства. Хижины превращались в пепел; урожай сжигали, скот убивали или угоняли, виноградники и фруктовые деревья срубали или вырывали с корнем, мельницы разрушали; оскверняли даже церкви. Если крестьяне не могли укрыться в глубине лесов, их хватали, обирали, пытали, калечили, вешали. Иногда им отрубали руки и ноги или подвешивали над огнем. Пленным выкалывали глаза, женщин насиловали, а потом отрезали им груди. После таких "подвигов" пустели целые провинции. Нередко за долгой феодальной войной следовал голод, завершавший ее разрушительный и смертоносный труд. Именно эта неспокойная обстановка - постоянные войны и грабежи - в течение 200 лет была главной причиной застоя в земледелии и бедности народных масс. В сущности, феодал-воин легко становился разбойником и опускался до грабежа. Один трубадур в начале XII в. сказал: "Честь (дворянина) в том, чтобы красть и грабить".

Поэтому, пока феодальный строй сохранял всю свою силу, в западном обществе не было порядка - элементарной потребности любого общества и стимула для прогресса в земледелии. Феодалы, не имевшие никакого представления о настоящем управлении экономикой, отняли у труда всякую возможность совершенствоваться... Лишь после того, как наряду с возрождавшимися монархиями возникли крупные феодальные государства, средневековое общество стало двигаться к более счастливому будущему" (19). Далее Буассонад перечисляет ряд западных феодальных монархов - тех сильных правителей, которые прославились своей борьбой за единовластие и за обуздание феодальной анархии (стремление к единовластию и стремление к наведению порядка - это, собственно, две стороны одной медали). Подобные фигуры есть и в русской истории: Андрей Боголюбский, Александр Невский, Иван Калита и т.д. Однако Пайпс в своем стремлении очернить русскую историю ухитрился забыть обо всех ужасах западного феодализма. Для него главным является то, что на Западе договоры о вассалитете обнаружены, а в России - нет, стало быть, вассалитет в его западной форме будет прекрасен в любом случае, какие бы ужасы ни творились одновременно с ним и без всякой мало-мальски серьезной помехи с его стороны.

Воспев прелести западного вассалитета, Пайпс переходит и описанию "неправильной" русской действительности, заявляя, что вассалитета "в истинном смысле слова" в России "не было и в помине", что боярин "не был обязан служить какому-либо конкретному князю", что в отношениях между князем и боярином "не было и следа взаимных обязательств", что не было "какого-либо намека на юридические и нравственные "права" подданных" (20). На той же странице, где все это написано, Пайпс рассказывает о церемонии крестного целования, в ходе которой боярин обязывался честно служить именно "конкретному князю" (а князь - милостиво относиться к своему новому слуге). Как сочетаются все вышеперечисленные утверждения Пайпса и оформляемое крестным целованием поступление на службу, для меня полная загадка. Видимо, все дело в оговорке насчет вассалитета "в истинном смысле слова": то есть всё, даже особенности процедуры, должны быть точно такими, как на Западе, иначе ни службу, ни права, ни взаимные обязательства всерьез принимать нельзя. Однако и факт службы бояр князьям отрицать тоже нельзя, а ведь служба без взаимных обязательств невозможна. Зато она вполне возможна при праве бояр на "отъезд", то есть на перемену господина (это право Пайпс признает). Данное право на Руси не было голословным: оно опиралось на земельные владения бояр, которые не утрачивались при перемене места службы и обеспечивали реальную независимость бояр. Что, казалось бы, плохого в такой свободе? Для Пайпса - то, что она находится в кричащем противоречии с его полностью надуманной "вотчинной теорией": право на отъезд оставляет для княжеского самоуправства очень мало места. Приходится прикрывать это противоречие витиеватыми рассуждениями: мол, отъезд - это акт голого отрицания, отвергающий право, суд, взаимные обязательства и крепкие отношения между людьми. Ну что тут скажешь? Остается только руками развести: самоуправство, недостаток свободы - плохо, но и наличие свободы тоже никуда не годится. Всё, что имеется в России - никуда не годится по определению. Дескать, ущемленному боярину некуда было обращаться за справедливостью - он мог в случае трений с князем только прибегнуть к отъезду. Пайпс мечет все эти критические стрелы в русскую средневековую действительность с таким видом, будто на Западе жизнь была устроена по-другому. Но как именно? Об этом Пайпс не пишет, делая фигуру многозначительного умолчания, рассчитанного на читателя, слишком много слушавшего радио "Свобода" и "Голос Америки" и потому свято убежденного в том, что на Западе всё лучше - опять-таки по определению. Увы, теперь, когда выяснилось, что названные СМИ порой говорили правду лишь в порядке исключения, такие фигуры умолчания многих уже ни в чем не убеждают. Хочется узнать, как же выглядела реальность на прекрасном Западе и дает ли эта реальность основания для вынесения вердикта о неполноценности русской истории.

Выясняется, что не дает. На феодальном Западе точно так же, как и в средневековой России, не имелось ни государственной службы, ни государственного суда. Была частная служба собственнику земли (сеньору), и частный суд, возглавляемый сеньором же (впрочем, в известном смысле сеньор являлся главой и самодержцем собственного маленького государства). Поэтому западному "боярину" тягаться с западным "князем" было точно так же негде, как и на Руси, ибо "князь" (сеньор) возглавлял свой собственный суд. Лица, равные по рангу, могли собираться и образовывать суды для лиц своего ранга, но для лиц различного ранга (вассала и сеньора) общего суда не существовало (21). Поэтому независимость западных "бояр" и их права на Западе, точно так же, как и на Руси, основывались на обладании земельной собственностью и/или другим имуществом: есть оно - независимость имеется в достаточном объеме, нет его - и независимости нет. С учетом таких обстоятельств все обвинения Пайпса в адрес русской истории превращаются в пшик (ну или бьют с равной силой по западной истории, если у нас вдруг возникнет желание нанести такие удары). Что же касается "крепких отношений между людьми" и "сложной сети взаимозависимости, столь важной для развития Запада", то мы уже видели, что серьезные медиевисты, пишущие на основе документов, а не личных домыслов, ни в малой мере не разделяют восторгов Пайпса по данному поводу. Каждая эпоха порождает свои специфические отношения между людьми, и эти отношения, как правило, соответствуют эпохе и вместе с нею отмирают. Не стоит выдавать их за двигатели прогресса лишь потому, что где-то подобные же отношения выглядели иначе. Вассалитет нисколько не мешал ни постоянному человекоубийству, ни невежеству, ни дикости нравов европейского Средневековья, а когда он исчез - тихо и без всякого сопротивления, - то никто о нем не пожалел.

Разумеется, вассальные отношения имели место и в России, поскольку существовали господа - земельные собственники и те свободные люди, которые служили этим господам. Такие отношения (условия службы) могут оформляться как угодно в соответствии с местным обычным правом, и это вовсе не обязательно должен быть письменный договор. Ле Гофф напоминает: "До XIII в. передача фьефа оформлялась письменным актом лишь в исключительных случаях. Феодализм был эпохой жеста, а не письменного слова" (22). Таким образом, чем меньше обязательств налагал вассалитет на участников вассальных отношений, тем больше на Западе вокруг него разводили писанины. Думается, что крестное целование при свидетелях носит не менее обязывающий характер, чем любые бумаги. Но дело в том, что и вассальных бумаг на Руси наплодили вполне достаточно для того, чтобы слова Пайпса о полном отсутствии соответствующих отношений на Руси могли вызывать только нервный смех. Наиболее древней из таких бумаг является завещание Калиты, в котором князь отписывает купленное им в соседнем княжестве село некоему Борису Воркову под условием службы сыновьям Калиты. Однако Пайпс дезавуирует данный абзац в завещании - мол, русские историки неправильно поняли древний акт и речь вовсе не идет об условном вассальном землевладении. При этом Пайпс ссылается на академика С.Б. Веселовского - дескать, это он первым показал, что Калита вовсе не имел в виду условного земельного пожалования. Очень интересна ссылка на книгу Веселовского 1947 г. (23, 24): Пайпс указал ее реквизиты, и мне стало ясно, что речь идет об издании, имеющемся в моей личной библиотеке. Уже имея некоторое понятие о научной добросовестности Пайпса, я не поленился заглянуть на те страницы в книге Веселовского, которые указаны в ссылке Пайпса. Почему-то я не очень удивился, обнаружив, что на указанных страницах ни про Калиту, ни про Воркова ничего нет. Стало ясно, что сам Пайпс книги Веселовского и в глаза не видел (еще бы, это ведь советская историческая литература!), а референты его малость подвели: то ли случайно (хотя в такие случайности не очень верится), то ли нарочно - чтобы продемонстрировать понимающим людям подлинный научный уровень своего работодателя. Подвели они, впрочем, не только с номерами страниц, то есть по форме (хотя и это весьма показательно), но и по сути. Дело в том, что Веселовский про пожалование Воркову в своей книге действительно пишет (хотя и не на указанных Пайпсом страницах), но вовсе не отрицает условности этого пожалования. Да и что тут можно отрицать? Вот текст, приводимый Веселовским: "А что есмь купил село в Ростове Богородическое, а дал есмь Бориску Воркову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за ним, не имеет ли служити детям моим, село отимут" (25). Мы имеем здесь совершенно неоспоримый факт условного вассального землепользования, а Веселовский лишь обращает внимание читателей на то, что Ворков получил село не на условиях исполнения каких-то конкретных обязанностей, а на условиях "службы вообще" детям Калиты без права прекращения этой службы или отъезда. Самих вассальных отношений Веселовский и не думал отрицать, да в данном случае такое отрицание и невозможно. Нам же остается вновь, в который уже раз, укоризненно покачать головой, поймав на жульничестве "консультанта двух президентов". Что поделаешь - он ведь не ученый, он пропагандист в тоге историка, а достоинства пропагандиста состоят отнюдь не в глубине и точности. Блефа и нахрапа, по распространенному мнению, пропагандисту вполне достаточно.

Условное землевладение является лишь другой стороной вассальных отношений, их материальным выражением, их вещественной сутью. Если мы видим факт земельного пожалования на определенных условиях, то, стало быть, перед нами вассальные отношения. И наоборот: нет вассалитета без условного пожалования земли либо каких-то доходов, связанных с пользованием земельными, лесными, водными угодьями, мостовыми и дорожными сборами. Как мы видим, оформлять условное землевладение на бумаге на Руси тоже умели - Пайпс лжет либо не знает темы, утверждая обратное. Вся разница с Западом состоит в том, что на Руси это оформление вошло в обычай несколько позже: Ле Гофф для Запада говорит о XIII в., а мы на Руси приурочиваем первый факт такого оформления к 1340 г. (смерть Калиты). При этом трудно сомневаться в том, что Ворков вовсе не был первым условным землевладельцем на Руси: не такая он важная персона, чтобы с него начиналась целая новая эпоха имущественных отношений. Вероятно, редкость вассальных актов о земле XIV в. на Руси связана прежде всего с монгольским игом и борьбой против него (хотя если бы даже вся практика условных пожалований началась на Руси на сто или двести лет позже, чем на Западе, сути дела это нисколько не меняло бы: важна однотипность отношений, а не их одновременность). Зато имеется достаточно вассальных договорных грамот бояр о военной службе XIV - XV вв. (26) От XV в. актов условного предоставления земель сохранилось уже немало. В частности, в уже цитировавшейся книге Веселовского такие акты приводятся в подробностях, не оставляющих никаких сомнений в том, о каких отношениях идет речь. Особенно пикантно то, что цитирование вассальных актов начинается прямо сразу после истории с Ворковым (27), тогда как Пайпс, заверяя читателя, будто на Руси вассальных отношений "не было и в помине", ссылается как раз на Веселовского. Таким образом, мы лишний раз убеждаемся в том, что Пайпс не имел обыкновения читать даже те книги, на которые торжественно ссылался. (А вообще покойный ссылок не любил - он, как Чапаев из анекдота, любил, чтобы ему верили на слово.)

Кроме актов, о вассальном (условном) "испомещивании" служилых людей свидетельствуют писцовые книги. Тот же Веселовский приводит по этим книгам длинный список московских служилых людей, испомещенных в Новгородской земле после утраты ею независимости в конце XV в. (28). От XVI - XVII вв. сведений о предоставлении земель на основе вассальных обязательств сохранилось множество. Веселовский подробно, опираясь на акты, рассказывает нам о том, как поместное землевладение было обусловлено службой, и о правах и обязанностях помещика (29). Да уж, нашел же Пайпс на кого ссылаться! Также Веселовский напоминает нам о том, что уже в конце XV в., при объединившем Русь Иване III, и боярам, и более мелким служилым людям "отъезжать" уже стало некуда. Это позволило установить более жесткие условия вассальных отношений. Так, условием становилась уже не "служба вообще", как, например, в случае с Ворковым, а исполнение вполне конкретных административных или военных обязанностей. Кроме того, весь земельный фонд контролировал великий князь Московский, а потому отнятие пожалования в случае неисполнения вассальных условий становилось вполне реальной и действенной мерой, способной сильно влиять на поведение вассалов (30). Таким образом, вассальные отношения на Руси потеряли тот формальный характер, который постепенно приобрели на Западе, и наполнились реальным содержанием. Если говорить о вассалитете, то разница между Западом и Русью состоит именно в этом, а вовсе не в отсутствии вассалитета на Руси. Такая разница позволила Руси избежать бесконечных и повсеместных феодальных смут, обычных для Запада. Иное содержание вассалитета на Руси объясняется несколько более ранней централизацией власти, чем на Западе. А ранняя централизация была обусловлена постоянным военным положением на Руси, находившейся под реальной угрозой полного уничтожения со стороны Великой Степи. Речь шла не об угрозе династии, королю, королевскому домену и т.д., как на Западе, а всей стране и всему народу, что, безусловно, способствовало консолидации общества на основе единоначалия (о положении Руси на границе враждебных цивилизаций мне еще не раз придется говорить). Для обороны страны пришлось наделить землей на вассальных правах множество служилых людей, что означало, по сути, вторую волну феодализации (прежние вассалы стали уже наследственными (безусловными) собственниками, как и на Западе, и призвать их на службу стало практически невозможно. По сравнению с ситуацией на Западе такое своеобразие Руси следует признать никак не "дурным", а, напротив, вполне обусловленным той реальной ситуацией, в которой страна находилась.

Вообще вопросы вассалитета и условного землевладения в русской науке исследованы достаточно подробно и полно. Помимо уже названного капитального труда С.Б. Веселовского хочу порекомендовать читателю исследование Н.П. Павлова-Сильванского "Феодализм в Древней Руси", где указанные вопросы рассматриваются, в частности, в третьей главе (31). Эти же темы рассматривал и Л.В. Черепнин в своем знаменитом труде "Образование Русского централизованного государства в XIV - XVI веках", глава вторая, параграфы 4 - 6 (32). Разумеется, упомянутые ученые в своих текстах не голословны, подобно Пайпсу, а используют большое количество древних актов, в том числе и судебных. А ведь Пайпс уверял нас в том, что на Руси не ощущали потребности в суде! Должен доверительно признаться читателю, что для человека, знакомого с работами русских ученых о феодализме на Руси, высказывания Пайпса по той же теме выглядят не просто ошибочными или легковесными, - нет, они выглядят запредельной чушью, настоящим бредом. Посему процветание таких аферистов от науки, как Пайпс, возможно лишь при достаточной (причем немалой) степени невежества и идиотизации читательской аудитории. С чем я эту нашу аудиторию и поздравляю.

Было бы неправильно при рассмотрении феодальных отношений ограничиться только отношениями между феодалами и не затронуть положения крестьян. Как-никак непосредственным производителем являлся именно крестьянин, а феодал при всей своей фанаберии кормился крестьянским трудом. Как на примере Англии показал выдающийся русский и советский медиевист Д.М. Петрушевский, развитие отношений сеньора и свободных крестьян (вилланов) начиналось с длительной стадии сотрудничества, при котором барское поместье, где использовался труд лично зависимых лиц, было частью более крупного хозяйственного организма, в котором основной частью являлась крестьянская община. Повинности при этом взимались не с личности виллана, а с занимаемого им участка земли. Виллан мог и покидать занимаемый им участок, и возвращаться на него. Однако в XIII в. в Англии уже сложилась правовая доктрина, объявлявшая и виллана, и землю общины, и все ее хозяйственные ресурсы полной собственностью сеньора (лорда). Разумеется, эта доктрина, как всякое право, отразила реально сформировавшиеся отношения. Значительную роль в таком развитии отношений сыграло политическое господство феодалов, или, иначе говоря, внеэкономическое принуждение, которое ускорялось во времена политических потрясений (замечу, что роль внешних завоеваний в раннем порабощении европейского крестьянства отмечали еще и наши западники (33), и наши славянофилы (34)). "Нормандское завоевание и последовавшая за ним реорганизация государства, превратившая англосаксонскую Англию в приближающееся к идеальному типу феодальное государство с сильной центральной властью и с широкими задачами и, соответственно этому, с большими требованиями, предъявляемыми им к обществу и к его ресурсам, еще более усилила власть военного и правящего государственного сословия над крестьянской массой, в результате чего во многих деревнях до тех пор свободные крестьяне, вилланы, были приравнены к крепостным сервам и наравне с лично и хозяйственно зависимыми от сеньора людьми стали служить своим трудом и своими хозяйственными ресурсами хозяйственным интересам сеньора и его барского двора. Вотчина стала феодальным поместьем, вилланы превратились в государственное сословие сервов, крепостных, а их земля и движимость были признаны частной собственностью их лордов" (35). В данном отрывке говорится о крахе англосаксонской свободной крестьянской общины. Однако первые сервы в Англии появились не после нормандского, а после как раз англосаксонского завоевания - то были потерпевшие поражение кельты и их потомки. Именно они и являлись "лично и хозяйственно зависимыми от сеньора людьми" еще до превращения в сервов свободных англосаксонских общинников. На континенте первые сервы - это галло-романцы, лишенные земли германскими завоевателями. Позднее, однако, общинных земельных владений лишились и свободные крестьяне, а вместе с ними - и свободы. "В большинстве случаев господа просто объявляли общинные земли своей собственностью и разрешали общинам полусвободных и крепостных крестьян пользоваться ими, но уже как арендованными - за плату" (36). Иными словами, что крепостное право в Европе - вещь гораздо более ранняя и более продолжительная, нежели в России, где окончательное введение крепостного права датируется то ли самым концом XVI в., то ли уже серединой XVII в. (после Смутного времени, которое как раз и было в значительной мере вызвано попыткой закрепостить крестьян). Получается, что на выработку "крепостного", "рабского" сознания у европейцев было куда больше времени, нежели у русских, хотя именно о русском "рабском сознании" так любят потолковать культурологи. К этой интересной теме мы еще обязательно вернемся, а пока посмотрим, как же складывались поземельные отношения на Руси.

Выше мы уже видели, что население русской феодальной вотчины (которую Пайпс постоянно путает с личным хозяйством вотчинника) в основном состояло из свободных крестьян, старожильцев и пришлых. Точно так же, как на Западе, в составе вотчины соседствовали и взаимодействовали личное хозяйство вотчинника и земли общинников. Однако в удельный период собственность на землю, материальная основа личной свободы, у крестьян была в основном уже изъята. "По мере усиления феодальной раздробленности Руси феодальная вотчина приобретала все большее значение. Общинные "черные" земли все в большей степени захватывались различными путями (покупкой, силой и т.д.) представителями феодальной верхушки - князьями, боярами, церковью. В результате этих процессов свободные крестьяне - общинники превращались в феодально зависимых крестьян, сидевших уже на частновладельческих землях. Крестьянство сопротивлялось захватам его земель, в частности, подавало жалобы на монастыри, на отдельных светских феодалов, но это не меняло положения, и крестьянство все в большей степени теряло экономическую и личную самостоятельность, закабалялось в различных формах ("закупы", "изгои" и др.) светскими и духовными феодалами" (37). И далее: "Для феодализма характерен захват крестьянских, черных, общинных земель представителями господствующего класса феодалов-землевладельцев. Черные земли, отличавшиеся от белых тем, что были обложены тяглом, положены в "сохи", захватывались и в период раннего феодализма, и в период феодальной раздробленности, и в эпоху создания централизованного государства, и позднее. Черных земель становилось все меньше и меньше. <...> Период феодальной раздробленности - это время интенсивного "окняжения" и "обояривания" черных крестьянских общинных земель. Акты XIV - XVI вв. свидетельствуют о той борьбе феодалов за землю, которая происходила в это время. Так, например, опубликованные акты Троице-Сергиева монастыря - разнообразные купчие, данные, меновые, закладные, кабалы и т.д. - очень ярко рисуют процесс концентрации земельной феодальной собственности в руках этого крупного монастыря-землевладельца. В XVI в. черные земли почти исчезли в центральных районах страны и остались лишь на севере и северо-западе страны. Некоторые исследователи, правда, допускают наличие черных земель в это время и в центре страны, но одно ясно, что черных земель с их общинной организацией становилось все меньше и меньше" (38). Таким образом, мы вновь видим сходство общественных явлений и процессов на Руси и на Западе. Если говорить о развитии взаимоотношений феодалов и крестьян, то это сходство выглядит просто удивительным. Но оно же свидетельствует решительно против "вотчинной теории", которая целиком базируется на каком-то "дурном своеобразии" русской вотчины и русского феодализма в целом.

Итак, выяснилось, что ни феодальная раздробленность, ни вассалитет, ни землевладение, ни отношения между классами феодального общества не отличались на Руси никакой принципиальной уникальностью (а иногда и почти совсем не отличались от того, что имелось в Европе). Те особенности, которые можно усмотреть в феодальных отношениях на Западе (например, по срокам созревания, или по степени сложности и запутанности, или по степени формальности) не могут, в противность утверждениям Пайпса, считаться ни судьбоносными, ни особо благотворными. Наоборот, формальность и запутанность западного вассалитета играли на руку "вотчинности", самоуправству, феодальной анархии, войне всех против всех и общему одичанию нравов. Если бы в России появился свой Пайпс, он легко мог бы доказать на основании западных феодальных реалий исконную неполноценность Запада - его склонность к жестокости, например. К счастью, пайпсов у нас никогда не жаловали и куда больше стремились к братству народов, чем к доказательству чужой неполноценности и неизменной собственной правильности. Россия не лучше Запада, ибо то, что было на Западе, было и у нас, причем во вполне развитом виде. И если русский феодализм не отличался такими мрачными чертами, как западный, то причиной тому стало не какое-то наше особое благородство, а объективные исторические обстоятельства, о которых мы еще поговорим.


Глава четвертая. Милые, дорогие монголы


Тема "Монголы на Руси" - это излюбленная тема всех русоедов. Настолько излюбленная, что если бы монголы на Русь не приходили, то их приход, кажется, пришлось бы выдумать. Редкая страна в Европе не подвергалась завоеваниям и внешним вторжениям, но только для России эти внешние вторжения рассматриваются как нечто определяющее, судьбоносное, концептуальное, - нечто такое, для чего волей-неволей требуется выделять отдельные главы. Вторжение норманнов, как мы видели, и впрямь пришлось выдумать - в том смысле, что приходить норманны приходили, но вторжений никаких не устраивали. После того как был выдуман сам факт вторжения, его объявили настолько много значащим для всей последующей российской истории, что этот "перебор", собственно, и породил антинорманизм: ведь завоеваниям так или иначе подвергались все страны Европы, но лишь применительно к России событие завоевания попытались сделать клеймом неполноценности. Такая несправедливость возмутила многих чутких на жульничество людей, начиная с Ломоносова, и в результате выяснилось, что "факт" является полностью дутым. Монгольское нашествие дутым никак не назовешь, оно богато документировано и надежно подтверждено археологически. Однако по накалу русофобского "теоретизирования" эта тема, пожалуй, превосходит даже тему норманнского псевдовторжения. Вот и Пайпс начинает свое рассмотрение монгольского влияния на русскую историю с теоретически насыщенной фразы. Приведем ее: "Свойства, отличавшие внутреннее развитие ранней русской государственности, - необыкновенно глубокая пропасть между держателями политической власти и обществом и собственническая вотчинная манера отправления державной власти, - были усугублены сокрушительным внешним событием - монгольским завоеванием 1237 - 41 гг." (1). Пайпс совершенно правильно опасается того, что убедительно обосновать ранее свои теоретические постулаты ему не удалось, и потому навязывает их читателю методом простого повторения (вдалбливания). Но так как мы не поленились рассмотреть пайпсову доктрину еще на стадии доказательства, то можем даже не интуитивно, как рядовой читатель, а вполне осознанно утверждать: ни в ранней русской государственности, ни в манере отправления державной власти, ни в других проявлениях феодализма на Руси не было ровно ничего "необыкновенного", а "вотчинная теория" есть фикция чистой воды. Получается, что монгольское нашествие усугубило то, чего не было, а это как-то настораживает. Настораживает и другое - упомянув о монгольских зверствах, Пайпс тут же начинает извиняться: "Я не хочу создать впечатления, что монголы и тюрки Золотой Орды были всего лишь свирепыми варварами. В это время они почти во всех отношениях культурно стояли выше русских; еще в 1591 г. так отзывался о них английский путешественник Джайлс Флетчер" (2). Безусловно, заявление о том, что монголы и тюрки в XIII в. значительно превосходили русских в культурном отношении, имеет все шансы войти в число самых сенсационных исторических и культурологических открытий всех времен. Подкупает при этом скромность автора: он подает свое открытие как бы мимоходом, в сноске, как нечто общеизвестное и всеми признанное. Да и как же иначе, если в том же духе высказывался сам Джайлс Флетчер! К сожалению, всё портят непочтительные люди, ничего не желающие принимать на веру, всюду лезущие со своими сомнениями. Они, во-первых, отказываются признавать неудачливого дипломата Флетчера настолько крупным культурологическим авторитетом, чтобы одна сиротливая ссылка на него была способна сразу обосновать сделанное Пайпсом удивительное открытие. Во-вторых, они полагают, что ситуацию конца XVI в., когда писал Флетчер, нельзя проецировать на ситуацию середины XIII в., равно как и татары XIII в. и татары XVI в. - это очень разные народы. В-третьих, они напоминают о том, что посольство Флетчера в Москву закончилось полным провалом - не была достигнута ни одна из целей посольства. Именно этим, по их мнению, и объясняется тональность книги Флетчера о поездке в Московию - кто-то называет эту тональность обличительной, а кто-то злобной и даже клеветнической. Ну и в-четвертых, непочтительные люди требуют показать, что же, собственно, писал Флетчер: дескать, Пайпса не раз уже ловили на, мягко говоря, неточных интерпретациях чужих высказываний. Что ж, сделаем так, как они требуют. У Флетчера противопоставление татар и русских проводится в самом конце книжки, и я полагаю, что невредно будет развернуто процитировать это место, дабы читатель, во-первых, понял, что русофобия родилась не вчера; дабы, во-вторых, показать, какого рода авторов Пайпс выбирает в качестве безусловных авторитетов; дабы, в-третьих, продемонстрировать, к каким неприятным результатам приводит привычка ссылаться на книги, которых не читал. Итак, Флетчер завершает свой труд следующим душераздирающим пассажем: "...Они [русские. - А.Д.] так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств.

Жизнь человека считается нипочем. Часто грабят в самих городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли. Я не хочу говорить о страшных убийствах и других жестокостях, какие у них случаются. Едва ли кто поверит, чтобы подобные злодейства могли происходить между людьми, особенно такими, которые называют себя христианами.

Бродяг и нищенствующих у них несчетное число: голод и крайняя нужда до того их изнуряют, что они просят милостыни самым ужасным, отчаянным образом, говоря: "Подай и зарежь меня, подай и убей меня", и т. п. Отсюда можно заключить, каково обращение их с иностранцами, когда они так бесчеловечны и жестоки к своим единоземцам. И, несмотря на то, нельзя сказать наверное, что преобладает в этой стране - жестокость или невоздержание. Впрочем, о последнем я и говорить не стану, потому что оно так грязно, что трудно найти приличное для него выражение. Все государство преисполнено подобными грехами. И удивительно ли это, когда у них нет законов для обуздания блуда, прелюбодеяния и других пороков?

Что касается до верности слову, то русские большей частью считают его почти нипочем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и нарушить данное обещание. Поистине можно сказать (как вполне известно тем, которые имели с ними более дела по торговле), что от большого до малого (за исключением весьма немногих, которых очень трудно отыскать) всякий русский не верит ничему, что говорит другой, но зато и сам не скажет ничего такого, на что бы можно было положиться. Эти свойства делают их презренными в глазах всех их соседей, особенно татар, которые считают себя гораздо честнее и справедливее русских. Те, которые внимательно обсуждали состояние обоих народов, полагают, что ненависть к образу правления и поступкам русских была до сих пор главной причиной язычества татар и их отвращения от христианской веры" (3).

Спорить с этим своеобразным оправдательным документом малоодаренного дипломата вряд ли имеет смысл. Стоит лишь напомнить, что в Англии как раз в это время власть успешно проводила политику геноцида собственного народа. Истребление "лишнего населения" потребовалось из-за так называемых "огораживаний", или массового сгона крестьян с земли. Лишившихся средств к существованию крестьян просто вешали за бродяжничество, причем "законно", по суду - это облегчалось тем, что в судах заседали исключительно земельные собственники. Понятно, что на фоне такой социальной ситуации в Англии оправдать свой дипломатический провал Флетчер не смог бы, если бы описал Россию как обычную страну с присущими ей как достоинствами, так и недостатками. Даже некоторый крен в сторону недостатков все равно не помог бы. Нет, надо было изобразить Россию настоящим адом на Земле, а ее население - погрязшим в самых мерзких грехах. Тогда становилось понятно, что скромный англичанин с такой публикой заведомо не мог ни о чем договориться. Правда, Россию посещали и многие другие путешественники, оставившие свои путевые записки, выполненные в гораздо более уравновешенной манере. Однако, на счастье Флетчера, этих записок при английском дворе того времени не читали. Зато читали другого не слишком удачливого английского дипломата Джорджа Турбервилля, который побывал в России в 1568 - 1569 гг., попал в Москве в какое-то дурное общество и обо всем увиденном и пережитом сочинил поэму. Как литератор скажу, что пристальное знакомство Флетчера с пасквилем Турбервилля (зачем-то переведенным нашим известным переводчиком Кружковым) не подлежит сомнению. Местами кажется, что некоторые места из этой малохудожественной поэмы Флетчер просто переписал прозой.

Впрочем, дело вовсе не в подловатом нраве Флетчера и не том, какие он использовал источники - дело, напоминаю, в том, что он на самом деле сказал о русских и о татарах. Мы видим, что Флетчер не говорил того, что ему приписал Пайпс (точнее, референты Пайпса). Флетчер лишь привел мнение татар о морали русских, которое вряд ли могло быть иным - ведь тот, кто постоянно грабит соседа, никак не может при этом считать соседа не то что выше себя, а даже равным себе, иначе грабителя вконец заедят угрызения совести. Однако даже это психологически вполне понятное мнение степных хищников о своих жертвах совершенно не касается культуры - то есть того, о чем говорил Пайпс. Собственно, Флетчер, при всей его ненависти к русским, и не мог как христианин поставить татар-магометан по культуре выше русских, тоже христиан. Он мог только намекнуть на то, что если бы не безнравственность русских, то татары давно бы окрестились (а тем самым и окультурились). Можно, конечно, спросить Флетчера, почему тогда не окрестились, например, индийцы, долго жившие не просто рядом с высоконравственными англичанами, но даже и под их владычеством, однако вряд ли стоит полемизировать с явными глупостями. И уж тем более Флетчер никак не мог провести сравнение культурности татар и русских XIII века - он не имел об этой материи ни малейшего понятия, а Пайпс вдруг взял и сделал его великим культурологом, специалистом по давно минувшей эпохе. Случилась вроде бы самая обычная вещь: Флетчер хотел лишний раз пнуть ненавистных русских "посредством татар", а Пайпс - сделать то же самое "посредством Флетчера", но тут Пайпса неожиданно схватили за руку (точнее, за ногу), а заодно и Флетчеру досталось. Надеюсь, в преисподней эти два прекрасных человека друг с другом как-то разберутся.

Таким вот образом в самом начале рассмотрения вкусной темы "Монголы и Русь" Пайпс снова поразил нас, дорогой читатель, своими многообразными достоинствами. Среди этих достоинств я поставил бы на первое место обыкновение не моргнув глазом ссылаться на книги, в которые даже и не заглядывал. Возможно, тебе, читатель, нравится в Пайпсе что-то другое, - например, его детская вера в твое, читатель, невежество... Впрочем, к делу. Насквозь фальшивая ссылка на высказывание Флетчера о культурных монголах - это только присказка, сказка впереди. Скороговоркой перечислив события, связанные с монгольским нашествием на Русь (при этом опустив кое-что важное, а также перепутав столицу монголов Каракорум с пустыней Каракумы), Пайпс быстро переходит к весьма далеко идущим выводам. Оказывается, при монголах на Руси "условием княжения сделалось поведение, противоречащее тому, что можно назвать народным интересом" (4). О чем эта витиеватая формула, что же такое можно называть народным интересом, а можно и не называть? Выясняется, что речь идет об уплате монголам дани и сдаче им каких-то "рекрутов". Под сдачей "рекрутов" Пайпс имеет в виду посылку русских отрядов на помощь монголам в их азиатских войнах, причем Пайпс изображает дело так, будто сдача "рекрутов" была столь же постоянным явлением, как и дань - чем-то вроде нынешнего ежегодного призыва в армию. Разумеется, это очень далеко от истины. Известно, например, что русский отряд участвовал в походе монголов на Кавказ против аланов в 1277 г., в 1287 г. галицкий отряд участвовал в походе монголов на Польшу, в 1370 г. суздальцы по ханскому приказу ходили на Булгар, однако речь во всех случаях идет не о рекрутах, которых надо еще учить и вооружать, а о дружинах профессиональных воинов. Никакого массового набора в этих случаях (как и в других подобных, которые приходятся далеко не на каждый год), разумеется, не потребовалось, да и вообще ни о каких мобилизациях документы не упоминают. Их просто не могло быть, поскольку монголы на Руси физически не присутствовали. Мы имеем дело лишь с очередной выдумкой Пайпса, цель которой - путем подмены понятий сформировать некую угодную автору картину былого. Действительно, платить дань - это одно, дань часто платят и без всякого ига, откупаясь от набегов, а вот давать рекрутов в дополнение к дани - это уже совсем другой уровень подчинения. Пайпсу просто очень хочется через 700 лет после реальных событий подчинить русских монголам в гораздо большей степени, чем то было на самом деле - отсюда и появление мифических "рекрутов".

Так что мобилизации отбрасываем, и тогда под "антинародным поведением" князей остается разуметь только сбор и отправку монгольской дани. Конечно, увеличение поборов на сумму этой самой дани народу вряд ли могло понравиться. Но позвольте спросить: а какова была альтернатива? Альтернатива была простой: не платить и вызвать тем самым карательную экспедицию монголов. А там, где проходили карательные экспедиции "высококультурных" монголов, не оставалось, по сообщениям летописцев, ничего живого. Так, может быть, уплата дани в тогдашних условиях больше соответствовала народным интересам, чем неуплата? Рискну заострить вопрос: может быть, даже борьба с недоимками по монгольской дани в тех условиях была благодетельна для народа? Пытаясь сохранить свой народ, князья старались собрать всю требуемую сумму дани (ну а при сборе любых налогов насилие в той или иной форме абсолютно неизбежно). Разве не так следует смотреть на реалии того времени? Однако Пайпс все заранее решил, его не терзают никакие вопросы. Как принято у западных историков-пропагандистов, он облачается в ризы незапятнанной добродетели и с высоты своего этического превосходства начинает беспощадно судить русских князей XIII в. "В этих обстоятельствах [когда надо было собирать дань для монголов. - А.Д.] начал действовать некий процесс естественного отбора, при котором выживали самые беспринципные и безжалостные, прочие же шли ко дну. Коллаборационизм сделался у русских вершиной политической добродетели" (5). Я, конечно, понимаю, что Пайпсу было бы приятнее, если бы все русские князья вели себя так же, как непокорный Андрей Ярославич, брат Александра Невского, навлекший на народ в 1252 г. страшную карательную экспедицию под названием "Неврюева рать". Тогда русских, так раздражающих нашего историка, могло бы и совсем на свете не остаться, и Пайпсу пришлось бы заниматься историей каких-нибудь других, более симпатичных народов.

Но так как князья не пошли Пайпсу навстречу, то он пригвождает и князей, и всех вообще русских к позорному столбу с помощью слова "коллаборационизм", вызывающего ассоциации с гитлеровским засильем (уверен, что наш "спец по России" сознательно хотел вызвать такие ассоциации). Однако правильность употребления Пайпсом этого слова вызывает большие сомнения. "Коллаборационизм", как известно, означает "сотрудничество с противником", а можно ли назвать сотрудничеством уплату дани? Только с очень большой натяжкой. Мы знаем в истории много примеров уплаты дани беспокойным соседям, но дань платили как раз для того, чтобы воинственный сосед не превратился в противника. Военное сотрудничество с монголами имело место, но чаще князья использовали монголов в своих интересах (как, например, Калита против Твери). Участие русских дружин в походах монголов - это лишь несколько эпизодов, а "рекруты" и "мобилизации" - лишь одна из многочисленных выдумок Пайпса. Иными словами, мы видим на Руси совместные попытки (в целом успешные) князей и народа откупиться от монгольских хищников, предотвратить войну с ними в невыгодных для себя условиях. Но раз нет войны, то не может быть и действий, направленных в военное время против собственной страны и на пользу противнику, каковые действия и называются коллаборационизмом. А ведь думается, что Пайпс, порой называвший себя поляком, суть коллаборационизма должен был бы знать очень хорошо. Польша в годы Второй мировой войны исправно трудилась на Третий рейх, польское сопротивление носило маргинальный характер, а знаменитое Варшавское восстание было по своей политической сути более антисоветским, нежели антигитлеровским. Ничто не может отменить того факта, что в условиях войны двух коалиций - гитлеровской и антигитлеровской - Польша реально помогала именно первой: продукцией промышленности, сельского хозяйства, транспортными услугами, рабочей силой, солдатами (причем солдатами - в количестве сотен тысяч человек, только в советском плену поляков оказалось больше 60 тысяч). Вот это и есть пример настоящего коллаборационизма. Я не хотел никого задевать, но тему коллаборационизма, причем крайне неуместным образом, поднял не я. Мне лишь хотелось соблюсти великий русский принцип: "Как аукнется, так и откликнется".

В связи с монгольским игом Пайпс вдруг, совершенно неожиданно, сообщает нам о том, что в Северо-Восточной Руси все же существовало вече (когда речь шла о "вотчинности", о якобы неслыханном самоуправстве северо-восточных князей, Пайпс о вече почему-то не вспоминал). По утверждению Пайпса, монголы упорно толкали князей к уничтожению веча как возможного очага народных выступлений. Было ли такое давление со стороны монголов? Это весьма сомнительно, ибо источники фактов такого давления не приводят. Поэтому в данном случае весьма понятно, почему Пайпс пишет без ссылок на источники (хотя вообще-то не ссылаться на источники и высказываться не как ученый, а как оракул - это фирменный стиль Пайпса). Думается, что политика монголов не отличалась такой тонкостью, чтобы вникать в движущие силы русской внутренней политики. До поры до времени мощь их карательных экспедиций была такова, что без разбору сметала с лица земли и князей, и тех, кто, возможно, мог бы этим князьям противостоять, после чего налаживалось поступление дани, а к власти приходили угодные монголам правители. Ничего другого Орде, собственно, и не требовалось. Но если бы монголы вели на Руси политику более тонкую, то им следовало бы поощрять городскую демократию (вече), тем самым ослабляя князей. Это тем более очевидно, что самые известные и страшные монгольские "рати" ("Неврюева" и "Дюденева") приходили на Русь как раз из-за слишком самостоятельной политики князей, а не из-за выступлений народных масс (хотя последних никто не отрицает). Да и знаменитое Тверское восстание 1327 г., вызвавшее так называемую "Федорчукову рать", было вызвано спонтанным народным выступлением, а не деятельностью веча, зато было поддержано князьями. В таких условиях монголам поощрять вече было выгодно, и совершенно невыгодно было с ним бороться. Пайпс придумал эту борьбу, как придумал он и многое другое. А не поощряли монголы веча лишь потому, что их русская политика и вообще не отличалась тонкостью, стремилась лишь к голой корысти и строилась на грубой силе (на угрозе карательными экспедициями). Такова уж была политическая культура "высококультурных монголов".

Да, затухание деятельности веча в годы монголо-татарского ига произошло, но не из-за давления монголов, а из-за того, что в условиях ига вече просто не могло осуществлять своих функций. Князь перестал быть фигурой, принимающей самостоятельные решения, а потому давление на него со стороны городской демократии становилось бессмысленным: он в любой момент мог сослаться на то, что выполняет волю высшего "начальства", то есть монголов. Сказывалась и общая милитаризация общества. Дело в том, что присутствие монголов в русской жизни отнюдь не сводилось к крупным "ратям": из Степи постоянно приходили небольшие "рати", отряды, банды, совершали грабежи и убийства и уходили назад. Для борьбы с ними приходилось увеличивать численность дружин, заниматься их снабжением, укреплять города и села, организовывать дозорную службу, - вся эта многообразная военная деятельность являлась прерогативой князя. Ясно, что, во-первых, такую деятельность общество встречало полным пониманием, а во-вторых, она резко усиливала авторитет князя по сравнению с тем периодом, когда военная деятельность имела в виду прежде всего княжеские междоусобицы, а потому вызывала не сочувствие, а недовольство. Следовательно, угасание веча в годы ига произошло вовсе не под давлением монголов и не по злой воле князей, а под воздействием вполне объективных обстоятельств жизни. Но вызывали ли эти обстоятельства растущую изоляцию князей от населения, действительно ли они лишали князей чувства политической ответственности, обостряли их корыстолюбие и самоуправство? Пайпс уверяет, что да (6). Слово "уверяет" здесь вполне подходит, ибо никаких ссылок на источники вновь не приводится - мы, как обычно, слышим речь оракула. Но, может быть, в этих уверениях есть логика, ведь вече, глас народа, и впрямь утрачивало свою прежнюю роль? Осмелюсь ответить на этот вопрос отрицательно, поскольку логика здесь совершенно другая. Противостояние монголам (а оно на Руси никогда не переходило в полное подчинение и тем более в слияние) резко повышало, как мы видели, авторитет князей, повышало их спайку с населением и их ответственность за судьбу этого населения. Жить и действовать князьям постоянно приходилось на грани смертельной опасности, причем эту опасность они разделяли со своими подданными, ибо монголы в случае недовольства князей от подданных не отличали. Да если князьям и удавалось сбежать от разгневанных монголов, то править им потом было уже почти что некем. Такая ситуация могла только сблизить князей с населением, а отнюдь не наоборот, как совсем нелогично утверждает Пайпс.

Ну а далее Пайпс, упоенный собственной сомнительной логикой, начинает, как нынче выражаются в соцсетях, прямо-таки "жечь напалмом": "Русская жизнь неимоверно ожесточилась, о чем свидетельствует монгольское или тюркско-татарское происхождение столь великого числа русских слов, относящихся к подавлению, таких как "кандалы", они же "кайдалы", "нагайка" или "кабала". Смертная казнь, которой не знали законоуложения Киевской Руси, пришла вместе с монголами" (7). Надо полагать, что в Америке не существует научных редакторов, иначе Пайпсу объяснили бы, что доказывать такое серьезное явление, как "ожесточение всей жизни" какого-либо народа нужно с помощью реальных фактов, а не с помощью крайне неубедительных языковых параллелей. Во-первых, достоверно неизвестно, когда именно русские начали использовать перечисленные Пайпсом слова. Все эти слова - тюркского происхождения, а поскольку русские тесно контактировали с тюрками и задолго до монголов (печенеги, половцы и др.), и долгое время после монголов, то роль монголов в усвоении русскими данных слов никак нельзя считать доказанной. Во-вторых, сам факт усвоения каким-то народом сло́ва, относящегося к некоему явлению, вовсе не означает, что данное явление вошло в жизнь этого народа только вместе с усвоенным словом, а не гораздо раньше. Например, кабала имела место еще на заре Киевской Руси в форме добровольного рабства. Задолго до монголов было распространено на Руси и вызывавшееся разными причинами полное, или обельное холопство - тоже форма кабалы, и т.д. В-третьих, Средневековье вообще было жестоким временем, и не стоит делать вид, будто оно являлось таковым только на Руси благодаря монголам. По сравнению со средневековым Западом Русь даже во времена ига была достаточно спокойным местом. Если же говорить о "подавлении", то западные феодалы к XIII в. сумели, например, "подавить" крестьянство настолько, что оно смирилось с крепостничеством в самой его жесткой форме. На Руси до этого было еще очень далеко. В-четвертых, если русские и впрямь заимствовали у степняков "великое число" слов, "относящихся к подавлению", то неплохо бы привести не три таких слова, а чуть поболее, иначе читатель в это "великое число" может ведь и не поверить. Как литератор могу засвидетельствовать, что "великого числа" подобных слов в русском языке никак не наберется. Ну есть еще "тюрьма", да и то помимо его тюркской этимологии имеется и не менее убедительная латинская. Ну и в-пятых, Пайпса как лингвиста подвела его святая вера в собственное всезнание, благодаря которой он поленился выяснить уместность приводимых им языковых примеров. Ведь на самом деле слово "кандалы" происходит от арабского kaidani - "путы". Затем оно было усвоено турками-османами и уже от них перешло в русский язык. Поэтому приписывать передачу нам этого жутковатого слова нельзя ни монголам, ни тюркам-степнякам. Что же касается слова "нагайка", то оно вошло также в польский и в чешский языки, а ведь ни в Чехии, ни в Польше никакого монгольского ига не было. Зато имелась потребность порой стегнуть либо коня, либо другую скотину, либо непочтительного простолюдина. Причем имелась она задолго до появления в обиходе нагайки, и удовлетворялась с помощью бича или плети (лишний довод в пользу того, что житейские реалии могут быть гораздо древнее, чем относящиеся к ним слова).

Далее напалм разгорается: "В те годы [монгольского ига. - А.Д.] основная масса населения впервые усвоила, что такое государство: что оно забирает все, до чего только может дотянуться, и ничего не дает взамен, и что ему надобно подчиняться, потому что за ним сила. Все это подготовило почву для политической власти весьма своеобразного сорта, соединяющей в себе туземные и монгольские элементы и появившейся в Москве, когда Золотая Орда начала отпускать узду, в которой она держала Россию" (8). Понятно, что Пайпс всеми правдами и неправдами стремится вбить в голову читателя одну-единственную мысль: "Россия с давних пор является плохой, злодейской страной (обществом, государством, народом)". Однако все его предшествующие рассуждения по поводу монгольского ига настолько неубедительны, что и в его выводы нисколько не веришь. У него плохо не только со знаниями и с научной добросовестностью, но и с самой обычной логикой. Действительно, русскому народу во время ига приходилось платить дополнительный налог, но на основании каких документов Пайпс решил, будто русские из-за этого налога озлобились против собственного государства? Где высказалось это озлобление? Ведь государство монгольский налог ввело не по собственной инициативе - надо быть круглым дураком, чтобы этого не понимать. Какие у Пайпса имелись основания подозревать русский народ в столь беспросветной глупости? Увы, это беда многих не слишком одаренных людей - считать всех вокруг глупее себя, ведь Пайпс и читателя считает дураком, готовым безмятежно глотать все его жалкие, а часто просто жульнические аргументы и воспринимать как откровение его вывихнутую логику. Как же "государство забирает всё", когда Северо-Восточная Русь также и в годы ига принимала огромное количество переселенцев, на чём, между прочим, и богател Иван Калита? Как же "ничего не дает взамен", если государство строит города, крепости, укрепленные монастыри, содержит войско и пограничную стражу? Именно в специфической обстановке ига все эти вещи приобрели особую, совершенно реальную и наглядную ценность. Так что тезис о том, что "государству надобно подчиняться, потому что за ним сила", в условиях соседства с Ордой вовсе не имел негативного значения. Государственная сила при монголах означала защиту от иноплеменных хищников, а значит, и жизнь, ни больше, ни меньше. Поэтому именно в годы ига связь народа с властью приобрела особенно тесный характер. Видимо, как раз в эти годы в русском народе и начал вырабатываться тот "государственный инстинкт", то постоянное стремление к защите своего государства, которое в новое время постоянно отмечалось социологами и историками, начиная с Карамзина.

Ну а Пайпс и его школа в русском народе на всех этапах его истории видят совсем иное: для них русский народ - вечный страдалец от собственного государства, а потому лучшее, что он мог бы сделать - это повторить в современных условиях мифическую процедуру призвания варягов (вот этим, кстати, отчасти и объясняется живучесть легенды о норманнском начале русской истории - очень уж сия легенда вдохновляет некоторые пылкие умы). Поэтому не случайно все инвективы Пайпса в адрес русской политической власти столь натужны и неубедительны: все дело в том, что они стремятся не к истине, а к определенной корыстной политической цели - к повторению призвания варягов с Запада. Той же цели служит и постоянная словесная игра с читателем, когда картина исторических событий в сознании доверчивого читателя формируется не с помощью фактов и логики, а с помощью продуманных словоупотреблений. Вот и пример: оказывается, что это не Россия в долгой и кровавой борьбе победила Орду, а, наоборот, Орда "начала отпускать узду, в которой она держала Россию". Интересно, с какой стати Орда начала ее отпускать - из какого-то экзотического ордынского гуманизма? Мы потребовали бы объяснения, если бы не видели уже, как Пайпс подавал противостояние Руси и Степи, когда в качестве главной ударной силы Степи выступали половцы. В случае с монголами мы имеем точно такое же жульничество, ибо Пайпсу нужно не приближение к истине, а достижение определенной пропагандистской задачи. Ему надо показать Русь не как борца со Степью, а как такую же часть варварского мира, как и половцы, как и монголы. Ну а при таком подходе к истории все средства хороши.

Пайпс, например, не единожды уверяет доверчивого читателя в том, что монголы не оккупировали Русь только потому, что та показалась им недостаточно культурной, в отличие от Персии и Китая (9). Другими словами, монголы якобы могли делать с Русью всё, что им вздумается. Принимая решение, оккупировать Русь или нет, монголы будто бы принимали во внимание разные факторы: 1) Культурность и богатство страны - ведь тогдашние монголы, как Пайпс нам уже сообщил, были весьма культурным народом, не то что русские лапотники. 2) Природные условия. Одно дело "жить в лесу", а другое - в степях "с тучными пастбищами и богатыми торговыми путями" (так, по уверению Пайпса, соображали монголы). 3) Наличие надежных коллаборационистов. На Руси, по уверениям Пайпса, князья, особенно Александр Невский, с удовольствием служили монголам, исправно доставляя дань, а значит, торчать в русских лесах и болотах монголам было уже не нужно. Таким образом, отношение русского народа к оккупации монголы, согласно изложению событий Пайпсом, во внимание не принимали совершенно. Между тем Русь далеко не вся была покрыта лесами - ведь где-то должен был произрастать хлеб, кормивший несколько миллионов жителей, в том числе не сеющих и не пашущих горожан. К тому же многие монголы жили в лесах, степняки же, судя по поведению монголов в Китае и Персии, не слишком горевали, расставаясь с кочевым образом жизни, для которого были характерны постоянные голодовки из-за падежей скота. Климат Руси монголов напугать никак не мог - в их родной Центральной Азии климат был, пожалуй, посуровее. Для монголов, владевших лишь немногими ремеслами, немалое значение имело наличие на Руси большого числа ремесленников, способных удовлетворять потребности монголов в укрепленных жилищах, оружии, упряжи, тканях, украшениях и т.д. Словом, имелись все условия для того, чтобы монголы сделались праздной (если не считать военных упражнений) правящей прослойкой. Ведь те же культурные норманны, по мнению Пайпса, не убоялись осесть на Руси, дабы править ею. Что же на самом деле остановило монголов, если ответ Пайпса на этот вопрос нельзя принимать всерьез?

Остановили, конечно, прежде всего природные условия, но не в смысле недостатка комфорта (комфортом монголы не были избалованы), а в смысле военно-тактическом. Оккупировать Китай или Персию (конечно, далеко не всю, а лишь равнинную часть) было возможно, так как там на открытых пространствах монгольская конница могла реализовать свои общеизвестные тактические преимущества. А в лесистой России этой коннице угрожала опасность просто перестать быть конницей, так как в лесах за противником пришлось бы гоняться пешком. Сражаться отдельными небольшими отрядами в пешем строю монголам ранее никогда не приходилось, но если бы в России возникло массовое сопротивление, то такая необходимость могла возникнуть. Одно дело - внезапное нападение, и совсем другое - постоянная оккупация, предполагающая наличие местного эксплуатируемого населения (без такого населения оккупация бессмысленна). В странах равнинных и безлесных населению бежать от захватчика практически некуда, а вот в лесистой и болотистой России было куда. Монголы уже были свидетелями такого бегства при осаде и взятии Торжка в феврале 1238 г., когда часть жителей, спасаясь от неминуемого истребления, прорвалась в лес. Многие были настигнуты и погибли (в первую очередь, конечно, женщины, дети, старики), но некоторым все же удалось уйти, несмотря на долгое преследование (10). И это при том, что преследователи были на конях, а бегущих не имелось никакой форы. Думается, что в ходе своей первой русской кампании 1237 - 1238 гг. монголам пришлось видеть немало случаев ухода людей в леса, причем преследование оказывалось невозможным и по недостатку времени и сил, и по обстоятельствам местности. А уж в теплое время года "обстоятельства местности" по понятным причинам приобретали куда большую силу, чем зимой. Но все соображения о неудобствах оккупации России могли иметь какое-либо значение лишь в одном случае: если вызывала сомнения покорность населения. А сомнения могли возникнуть уже благодаря тому чрезвычайно упорному сопротивлению, которое встретили монголы в своих русских походах. Это относится и к полевым сражениям (под Рязанью, под Коломной, на реке Сити), и к осаде городов. Подавляющее численное превосходство монголов на русских обычно не производило должного впечатления. Достаточно сказать, что из всех городов, к которым подходили монголы, без сопротивления сдался лишь Ростов и, возможно, Углич. Надо сказать, что добровольная сдача далеко не всегда смягчала жестокость монголов - Ростов спасло то, что Батый устроил там свою ставку. Некоторые сопротивлявшиеся города были взяты быстро, так как большинство воинов ушли в полевые войска и драться на стенах было почти некому, но некоторые - Рязань, Владимир, Торжок и особенно Козельск - упорством своей обороны заставили монголов задуматься. Не вдаваясь в подробности похода монголов на северо-восточную Русь в 1237 - 1238 гг., посмотрим на итоги этой кампании для монголов: "Монгольские потери были колоссальными. Осада Козельска прибавила к ним еще как минимум 5 тысяч только убитыми. В общей сложности боевые части Чингизидов уменьшились примерно на 40 тысяч всадников, из которых погибших было до 25 тысяч. Это более половины всей 70-тысячной армии, вторгшейся в Рязанское княжество (57 %). Даже все оплошности руководителей русской обороны не позволили Батыю обойтись малыми жертвами. Было очевидно, что поход на Русь грозил сорвать успех наступления на Европу. От немедленного продолжения военных действий пришлось отказаться, и последовала почти трехлетняя передышка (весна 1238 г. - осень 1240 г.). В это время производились лишь эпизодические набеги, преследовавшие локальные цели и ограниченные по дальности (от степи не более 250 - 300 км)" (11). Мы говорим в основном (вслед за Пайпсом) о северо-восточной (Московской) Руси, но следует сказать, что упорное сопротивление монголы встретили и на юге и западе Руси. Отчаянно дравшийся Киев был уничтожен практически полностью (от 9 тыс. домов осталось только 200), такая же судьба постигла Владимир-Волынский, Галич, Берестье (Брест). Во многих сопротивлявшихся городах и городках жизнь прекратилась навсегда, и даже названия некоторых из них до нас не дошли (12). А ведь это в то время была тоже Русь, как и северо-восточное Залесье, и по ее сопротивлению монголы также делали выводы о будущей покорности русского народа в целом.

Сопротивление монголам начал знаменитый Даниил Галицкий. Когда монголы только вернулись из европейского похода, где понесли большие потери, Даниил смог без большого труда лично получить ярлык на княжение из рук Батыя. Затем он вел фактически независимую внутреннюю и внешнюю политику, хотя и исправно выплачивал монголам дань. Видимо, дань была не слишком высокой, так как внешняя активность Даниила поражает воображение: он умудрился даже вмешаться в спор за австрийское наследство, не забывая при этом укреплять свои города на случай новых нападений монголов. И нападения последовали - Батыю хотелось большей покорности со стороны галицко-волынского князя. Возглавлял новое монгольское наступление военачальник Куремса, однако он потерпел поражение. Война без особого успеха для монголов тянулась до 1259 г., когда новый хан Берке прислал на смену Куремсе полководца Бурундая с большими подкреплениями, - того самого Бурундая, что разбил русских на реке Сити в 1238 г. В итоге, так как силы были слишком неравны, Даниилу пришлось пойти на уступки монголам и срыть по их требованию стены своих укрепленных городов. Несмотря на поражение, Галичина и Волынь заслужили благодарность остальной Руси, так как надолго приковали к себе крупные монгольские силы.

А в Северо-Восточной Руси первое крупное выступление против монголов было связано с именем владимирского князя Андрея, младшего брата Александра Невского. Он не поехал в Орду по ханскому вызову и начал собирать войска для противостояния монголам. Эти события послужили Пайпсу поводом оболгать Александра Невского, который, мол, оклеветал брата в Орде, а потом с помощью монголов сверг его (13). Надо заметить, что имя Невского издавна действует на русофобов как красная тряпка на быка - вот и здесь славное имя сработало. Но когда возникает вопрос о доказательствах такого серьезного обвинения, то выясняется, что ни единого доказательства нет. Единственной уликой становится сам факт пребывания Александра Невского в Орде. Но если это и улика, то весьма косвенная. В ответ можно вслед за Д.Г. Хрусталевым привести ряд куда более веских косвенных доказательств невиновности Невского (14). Во-первых, никакого конфликта на момент пребывания Невского в Орде между братьями не было, сферы влияния между ними были поделены, и Александр княжил в Новгороде, где у него хватало проблем. Во-вторых, в 1248 г. княжившего во Владимире Святослава "свели" с великокняжеского престола без участия ордынцев, ибо никто не хотел их прихода на Русь, неизбежно означавшего новые разорения и вообще чреватого непредсказуемыми последствиями. Непонятно, почему для снятия с престола Андрея непременно понадобилась "рать" (тем более что, повторяю, конфликта между братьями не было). В-третьих, удивляет готовность Батыя высылать войска по первой просьбе русских князей - куда проще предположить, что у хана уже были веские основания для отправки против Андрея карательной экспедиции. В-четвертых - и это главное - летопись ничего не говорит о том, что к противостоянию монголов и Андрея причастен Александр. Не верили в это и современники: когда Александр приехал в Суздальскую землю после "Неврюевой рати", чтобы сгладить последствия разорения, его встречали с радостью. В-пятых, в 1252 г., когда развернулись все события, в Монголии воцарился новый великий хан Мунке. Несомненно то, что для изъявления покорности в связи с этим в Орду пригласили обоих главных русских князей: киевского и новгородского Александра и владимирского Андрея. Однако, как известно, Андрей в Орду не поехал, чем и объясняется ярость Батыя и высылка войска. В-шестых, известно, что, когда Андрей вернулся на Русь после своего побега в Швецию, то Александр вел себя с ним отнюдь не по-вражески - он "помирил его с ханом и дал в удел Суздаль" (15). Для нас в этой истории прежде всего важен сам прецедент вооруженного сопротивления страшным монголам, кончившийся полноценным сражением у стен Переяславля-Залесского. Хотя русские и проиграли эту битву, но создается ощущение, что образ "страшных монголов" не заставил их впасть в оцепенение и безропотную покорность.

Последовавшие через несколько лет события лишь усиливают это ощущение. В 1257 г., полагаясь на эффект от "Неврюевой рати", монголы решают начать наконец правильную оккупацию Руси (при сохранении ее номинальной, или "вспомогательной", политической самостоятельности). Они начинают перепись населения ("число") с целью всеохватного налогообложения, а для контроля за поступлением налогов и вообще за порядком учреждают так называемых баскаков (наместников, уполномоченных), которым придавались аппарат чиновников и вооруженный отряд. В Никоновской летописи под 1262 г. указано, что монгольские наместники были посажены во всех городах (16). Однако уже в 1257 г. из-за переписи в Новгороде возникли волнения, а в 1259 разразилось восстание, причем монгольские "численники" в страхе обратились за защитой к княжившему тогда в Новгороде Александру Невскому. Пайпс, разумеется, пишет, что Невский "подавил восстание" (17). А вот как описывает события С.М. Соловьев: "Татарам наскучило дожидаться. "Дайте нам число, или побежим прочь", - говорили они. Но в Новгороде... высказались две враждебные сословные партии: одни граждане никак не хотели дать числа. "Умрем честию за св. Софию и за домы ангельские", - говорили они; но другие требовали согласия на перепись и наконец осилили, когда Александр с татарами съехали уже с Городища" (18). Кому же верить? Согласно Соловьеву, который писал свою "Историю" по летописям, никакого восстания Невский не подавлял - новгородцы, как обычно все решили сами. А согласно Пайпсу, который не читал даже "Повести временных лет" и вообще лжет на каждом шагу, Невский в угоду своим хозяевам-оккупантам жестоко подавил патриотическое восстание. Конечно, в данной ситуации вопрос: "Кому верить?" - чисто риторический. Кто-то может сказать: "Пайпса уже столько раз ловили на лжи, что далее делать этого уже не стоит". Однако дело тут не в личности Пайпса, а в том, что его ложь за те годы, когда именно эта ложь считалась единственно правильной точкой зрения, широко расползлась по информационному пространству. В частности, об Александре Невском ретивые журналисты много раз повторяли ту самую напраслину, которую на него возвел Пайпс. То есть бороться надо с дезинформацией, которую плодил Пайпс, а не с самим Пайпсом, который как личность совершенно ясен и потому совершенно неинтересен.

Но случившееся в Новгороде было лишь началом. В 1262 г., то есть в самый год насаждения баскачеств, дала о себе знать вечевая демократия Северо-Восточной Руси. Народ очень быстро отреагировал на насилия монгольских наместников и их помощников - откупщиков. "...Поднялись веча и выгнали откупщиков из Ростова, Владимира, Суздаля, Переяславля и Ярославля; в последнем городе убит был в это время отступник Изосим, который принял магометанство в угоду татарскому баскаку и хуже иноплеменников угнетал своих прежних сограждан" (19). Разумеется, Пайпс сообщает доверчивому читателю, что Александр Невский подавил антимонгольские восстания и в вышеперечисленных городах (20). Читатель при всей своей доверчивости ощущает некоторые сомнения: неужто так могуч был Невский, что мог столько городов покорить? Сомнения читателя вполне оправданны, ибо вот как было на самом деле: "Понятно, что в Орде не могли спокойно снести этого события, и полки татарские уже посланы были пленить христиан; тогда Александр, чтобы отмолить людей от беды, отправился в четвертый раз в Орду; как видно, он успел в своем деле благодаря, быть может, персидской войне, которая сильно занимала хана Берге" (21). Баскачества в указанных городах после восстаний 1262 г. исчезают (видимо, кроме Ростова), хотя если бы произошло подавление восстаний, то все баскачества, несомненно, были бы возобновлены. Однако роль Невского в данной истории совершенно не та, которую ему лживо приписывает Пайпс: князь не "подавлял" население, а защищал его от монгольского погрома. Именно как своего защитника и почитает доселе Александра Невского русский народ. В связи с тем, что изложено в двух предыдущих абзацах, удивляет позиция издателей Пайпса (издательство "Захаров"): ведь речь идет не о "научных исканиях" автора, не о "научном поиске", не о каких-то там "версиях", а о прямой русофобской, а значит - нацистской лжи, причем легко разоблачаемой. Полагаю, что если издательство позволяет себе роскошь публиковать авторов, подобных Пайпсу, то оно обязано и выделять толику средств на научного редактора, который удерживал бы издательство от противоправных действий. Ведь в данном случае речь идет не просто об осквернении памяти любимого гражданами исторического персонажа (граждане у нас, похоже, ко всему притерпелись), а о самом настоящем религиозном кощунстве, так как Александр Невский является одним из самых почитаемых православных святых. Если уж ни знания, ни мораль не удерживают издателей от ошибок, которые когда-нибудь могут оказаться фатальными, то, может быть, удержит хотя бы сильный научный редактор.

Итак, в результате городских восстаний из русских городов исчезли баскаки и откупщики ордынской дани, так называемые "бесермены" (в Ростове повторное антитатарское восстание произошло в 1290 г. (22) и, видимо, окончательно поставило точку на татарском присутствии в городе). Сбор дани перешел к русским князьям, что увеличивало самостоятельность Руси, прежде всего финансовую. При фиксированном размере дани все дополнительные доходы, которые удавалось получить, оставались у князей. А так как монополию на сбор дани получили московские князья, то аккумуляция излишков позволяла им постепенно расширять свой удел абсолютно мирным путем - через покупки-"примыслы" земель, сел и даже городов. Понятно, что передача сбора дани русским для Орды была для монголов вынужденным шагом и не случайно состоялась после серии восстаний - она была результатом борьбы русского народа, его победой. Орда никогда не отдала бы в руки русских столь важный инструмент господства, как финансы, если бы ее к этому не вынудили. Но понятно и другое: с вечевыми восстаниями монголы сумели бы справиться. Простой народ при феодализме не являлся главным "политическим классом" - развитие событий зависело от позиции князей. Историк Н.С. Борисов с горечью пишет: "Постепенно русские князья стали втягивать в свои бесконечные споры татар точно так же, как прежде втягивали половцев... <...> Во второй половине XIII века источники отметили 14 вторжений татар в русские земли. Все они были вызваны княжескими интригами и распрями" (23). Я, однако, полагаю, что Борисов прав только отчасти. Во-первых, "Неврюева рать", как мы видели, была вызвана не ссорой Александра Невского с братом Андреем, а независимой антитатарской позицией Андрея (на тот момент явно авантюристической). Стало быть, монголы умели не только плестись на поводу у ссорящихся князей, но и проводить собственную политику. Во-вторых, наступление монголов на галицко-волынские земли было также вызвано самостоятельной политикой Даниила Галицкого, а не какими-то княжескими сварами. В-третьих, есть немало сведений о татарских набегах, не связанных с княжескими междоусобицами (24). В-четвертых же - и это главное - дело не в княжеских междоусобицах, а в том, что монголы имели и свою точку зрения на каждую из этих междоусобиц, и достаточную силу для того, чтобы эту точку зрения воплощать в жизнь.

В те времена политическое развитие любой страны шло через феодальные распри, в ходе которых выделялся сильнейший участник, способный установить единовластие. Поэтому требовать от князей прекращения борьбы за свои интересы - это все равно что требовать от феодального общества добровольной смерти. Неизбежная внутренняя борьба осложнялась, конечно, вмешательством монголов (всегда, в отличие от наемных половцев, преследовавших свои политические выгоды), но полностью прекратиться она не могла. Нас в данном случае интересует вопрос: как главный "политический класс" феодальной Руси, то есть князья, относился к монголам? К чему он тяготел - к покорности или все же к сопротивлению? Факты отнюдь не говорят о какой-то мертвенной покорности. На Руси продолжается нормальная для феодализма политическая жизнь, то есть борьба князей за усиление своего влияния и увеличение своих владений. При этом вмешательство монголов в русскую политику вовсе не заставляло князей немедленно принимать "позу повиновения". В 1280-х гг. разгорается борьба сыновей Александра Невского, Дмитрия и Андрея, за великое княжение. Андрея (младшего) побуждает к этой борьбе его боярин Семен Тонилиевич. Андрей получает в Орде ярлык на Владимир и татарское войско для борьбы со старшим братом, но Дмитрий и не думает отступать. Сначала он получает в другой Орде, Ногайской, кочевавшей от Дуная до Днепра, военную помощь от хана Ногая, и заставляет Андрея признать свое главенство. Потом он ликвидирует с помощью, как сказали бы сейчас, "спецоперации" Семена Тонилиевича. А далее, в 1285 г., он наголову разбивает присланный против него из Золотой Орды монгольский отряд. В конце концов Андрей все же получил с монгольской помощью Владимир и великое княжение, а Дмитрию пришлось удовольствоваться Переяславлем. Усобицы князей на этом не закончились: в Рязанском княжестве возник конфликт из-за престолонаследия, и сыновья умершего князя Ярослава призвали на помощь Даниила Московского против своего дяди Константина. Здесь примечательно то, что по лествичному праву получить княжение должен был действительно Константин, но Даниил Московский выступил в 1300 г. на стороне сыновей покойного Ярослава. Это указывает на постепенное смещение русского общественного мнения от лествичного права в пользу права сыновнего. С другой стороны, вмешательство Даниила было не бескорыстным: Ярославичи посулили ему за помощь Коломну. На стороне их дяди Константина присутствовал монгольский отряд, но Даниила Московского это не остановило: монголы были разбиты, Даниил "навел порядок" в Рязани и получил за это Коломну. А.А. Горский указывает на большую смелость действий Даниила и объясняет их тем, что как раз в это время в Москву на службу перешло много бояр с людьми из южнорусских земель (25). Отметим, что в 1280-х гг. происходила уже форменная война курского баскака Ахмата с князьями Олегом Рыльским и Святославом Липецким (26).

В 1302 г. сын Дмитрия Александровича Иван завещал Переяславль Даниилу Московскому. Разумеется, великий князь владимирский Андрей Александрович не мог стерпеть потери целой области из состава своего княжения, добытого с таким трудом. Он отправил в Переяславль своих наместников, но Даниил Московский выгнал их оттуда и посадил своих. Андрей поехал жаловаться в Орду, получил там все необходимые ярлыки, однако сын умершего к тому времени Даниила Юрий Московский не испугался авторитета Орды, Переяславля не отдал, и город так и остался в составе Московского княжества. В 1304 г., после смерти великого князя Андрея, на город покушалась рать тверского князя Михаила Ярославича, который по лествичному праву, да и по силе своего княжества претендовал на великое княжение и потому считал себя вправе присвоить Переяславль. Однако лествичное право к этому времени выглядело явным анахронизмом, и вопросы власти решались уже, как правило, обычным для феодальной эпохи образом, то есть силой. Тверское войско было под Переяславлем наголову разбито, причем главную роль в победе москвичей сыграл переселенец из Южной Руси боярин Родион. А в Золотой Орде между тем происходил торг за великое княжение между Юрием Московским и Михаилом Тверским. Монголы поставили простое условие: тот, кто предложит больший размер дани, получит великое княжение. Михаил предложил свою сумму, Юрий дал больше; Михаил пообещал монголам еще больше, и Юрий уступил. Вернувшись домой в 1305 г. и узнав о гибели своего войска под Переяславлем, Михаил двинулся в поход на Москву, но был отбит. В 1308 г. Михаил повторил свой поход, дошел до стен Москвы, опустошил окрестности, но города взять не смог и вернулся восвояси. В 1315 г. Михаил Тверской, имея при себе монгольские полки, двинулся походом на Новгород. В детали этой войны Твери с Новгородом здесь входить не стоит, важно лишь то, что близ Торжка состоялась крупная битва, в которой победило монгольско-тверское войско. В 1317 г. Юрий Данилович Московский, успевший к тому времени жениться в Орде на сестре хана Кончаке, присоединив к своему войску монгольскую рать под началом Кавгадыя, выступил в ответный поход на Тверь. Состоялась знаменитая Бартеневская битва, в которой успех вновь сопутствовал Михаилу Тверскому. И московские войска, и монголы бесславно бежали. Кончака попала в плен и умерла в Твери, из-за чего Михаил Тверской позднее погиб в Орде. Примерно в это же время происходила княжеская междоусобица в Брянске, где дядя (Святослав), действуя в соответствии с лествичным правом и опираясь на вече, отобрал княжение у племянника (Василия). Однако племянник, видимо, считал, что лествичное право устарело, поехал в Орду и привел оттуда монгольское войско. В 1310 г. под Брянском произошла крупная битва, в которой победили монголы. В 1333 г. брянцы с монголами ходили на Смоленск и после ряда сражений заключили мир. А в 1327 г. произошло знаменитое восстание в Твери против ханского посла Шевкала, многочисленная свита которого позволяла себе всякого рода насилия. Погибли и Шевкал, и вся свита, и проживавшие в Твери ордынские купцы. Эти события вызвали монгольскую карательную экспедицию ("Федорчукову рать"), к которой примкнули князья московский (Калита) и суздальский. Тверской князь Александр и его сын Федор после десятилетнего пребывания во Пскове все же вынуждены были приехать в Орду, где и погибли. Результатом стало резкое ослабление Твери и возвышение Москвы. В 1365 г. в Рязанской земле было разбито войско ордынского князя Тагая. В 1367 на реке Пьяне потерпел поражение и потерял много воинов князь Булат-Темир. В 1374 г. в Нижнем Новгороде восставшими жителями было уничтожено многочисленное ордынское посольство. В 1376 г. московско-нижегородское войско разгромило ордынцев под Казанью. После этого до битв на реке Воже и на Куликовом поле остается совсем немного времени.

Как видно из вышеизложенного, монголы действительно активно вмешивались во внутреннюю политику Руси. Но, с другой стороны, сама эта политика никогда не замирала. Ее субъектами являлись, во-первых, князья, во-вторых, население городов и городские веча. Мы видим, что ни тот, ни другой субъект, при всем понимании ими силы монголов, не испытывали перед монголами какого-то суеверного ужаса. Если изучать русскую историю того времени по Пайпсу, то кратко изложенных мной выше важнейших фактов читатель просто никогда не узнает. Русскую историю монгольского периода Пайпс изображает, мягко говоря, упрощенно: монголы делают на Руси всё, что хотят, князья трепещут перед ними и предаются коллаборационизму, в котором особенно преуспевают московские князья, о которых Пайпс пишет с откровенной ненавистью (27). Народ безмолвствует, ибо его выступления в 1259 и 1262 гг. якобы подавлены с ужасной жестокостью. Еще Пайпс упоминает о борьбе Москвы с Тверью, но в основном лишь затем, чтобы подбавить черных красок к портрету Ивана Калиты. Вот и всё, дорогой читатель, - прочие факты Пайпс счел для тебя излишними. Возникает вопрос: Пайпс действительно не знал этих фактов? Тогда он не историк, а невежда. Или он знал их, но сознательно скрыл? Тогда он не историк, а обманщик.

Я склонен придерживаться второго предположения, так как о городских восстаниях на Руси и о борьбе Москвы с Тверью Пайпс все же знал, - выходит, какие-то книги (или методички) по русской истории все же читал. Но даже самые поверхностные методички излагают русскую историю монгольского периода более развернуто, чем это сделал Пайпс. Дело в том, что любимая идея Пайпса, да и всех русофобов - это идея о происхождении позднейшей русской государственности от монголов, об интеграции монгольской и русской моделей государственности и даже типов сознания. Собственно, на некую таинственную ментальную близость русских к степнякам Пайпс намекал, как мы видели, еще тогда, когда речь шла о половцах, однако лишь дойдя до монголов, перешел от намеков непосредственно к делу. Но для того, чтобы в сознании читателя русские окрасились в монгольские тона, правдиво излагать русскую историю монгольского периода никак невозможно. Ведь правдивая история недвусмысленно говорит о том, что еще до Дмитрия Донского с монголами на Руси постоянно дрались и даже нередко их били. Особой удачливостью в этом деле отличались как раз главные, согласно Пайпсу, коллаборационисты - московские князья, разбившие монголов в 1285 и 1300 гг. и завладевшие в результате такого своеобразного коллаборационизма столь лакомым куском, как Коломна. Наказать московских князей за свои поражения монголы не смогли. Как мы видели, восстание против монгольской переписи в Новгороде подавили сами новгородцы, а восстания в ряде городов против ордынских баскаков вообще никто не подавлял, тем более "с крайней жестокостью", как пишет Пайпс. Ордынская карательная экспедиция была, конечно, возможна, но ее, как мы видели, предотвратил Александр Невский. Видимо, та методичка по русской истории, которую читал Пайпс, сообщала, что вся политика монголов отличалась "крайней жестокостью", но не вдавалась в дальнейшие подробности, отсюда и очередной 1001-й конфуз Пайпса.

Методичка, несомненно, права, никакого недостатка в жестокости монголы не испытывали, однако для того, чтобы жестокость проявлять, требовались еще и сила, и желание. Как мы видели, еще со времени главных своих нашествий на Русь монголы убедились, что вторжения в эту страну легкой прогулкой не будут ни в коем случае. Именно поэтому они благосклонно выслушали "мольбы" Александра Невского в 1262 г., хотя речь шла о весьма важных вещах: о передаче сбора дани русским князьям и о ликвидации баскачеств, то есть, по сути, о конце оккупации как таковой. Именно опасаясь жесткого сопротивления (а не из-за недостатка жестокости) монголы столь часто "прощали" тех, кто поднимал на них оружие (и даже тех, кто наносил им поражение), а также тех, кто не признавал ордынских ярлыков и оказывал вооруженное сопротивление их обладателям. А ведь непризнание ярлыков полностью дискредитировало власть Орды! Знаменательно то, что особенно наплевательски к ордынским ярлыкам относились как раз московские князья (а значит, по Пайпсу, ярые коллаборанты) Даниил и его сын Юрий Данилович. Даниил не признавал ни авторитета великого князя Андрея, ни его ярлыка на владение Переяславлем. Сын пошел по его стопам, не признавая ни ярлыка Михаила Тверского на Переяславль, ни великокняжеской власти Михаила, тоже полученной по монгольскому ярлыку. Заметим кстати: согласно настоящей истории, а не состряпанному Пайпсом суррогату, князь-страдалец Михаил Тверской оказывается ничуть не меньшим "коллаборационистом", чем его враг Юрий Московский. Михаил прекрасно умел выпрашивать в Орде ярлыки, умел выжимать монгольскую дань (не зря же он столь успешно торговался с Юрием за великое княжение), умел и использовать монголов как вооруженную силу (вспомним его победу над новгородцами под Торжком). С другой стороны, и он, и его соперник Юрий были способны жестко сопротивляться монголам и монгольским протеже, если те вдруг становятся на пути их политики. Более того: никакого суеверного страха перед монголами не испытывают, по-видимому, и мелкие князья: рыльские, липецкие, брянские. Даже если они терпят поражение, сам факт их выхода на бой со страшными монголами говорит о том, что в эпоху под названием "монголо-татарское иго" ни страх, ни покорность на Руси отнюдь не господствовали. И это относится даже ко времени "до Дмитрия Донского".

Итак, Пайпс нарисовал насквозь фальшивую картину взаимоотношений Руси и Орды до середины XIV века. Даже в это время монголы на Руси не являлись полными господами. Им пришлось отказаться от сбора дани и передать это доходное дело русским князьям. Их вынудили даже отказаться от физического присутствия на Руси, то есть от оккупации (такое решение вовсе не было продуктом свободного выбора монголов, как утверждает Пайпс). А далее наступает великая эпоха Дмитрия Донского. Поскольку она была великой, постольку Пайпс и постарался оболгать ее особенно радикально. Для начала он попытался сделать вид, будто из-за междоусобиц Орда вконец ослабела и справиться с ней уже не составляло особого труда (28). Но так ли это? Уж больно могучими воинскими массами оперировали и Мамай, и его преемник Тохтамыш. История и я, грешный, эти массы видят, а Пайпс не видит. Он безмятежно пишет: "В 1380 г. Дмитрий, князь Московский, даже отважился выступить против монголов с оружием в руках. Верно, что он пошел всего-навсего против крымского хана-узурпатора; также верно, что одержанная им на Куликовом поле победа имела небольшое военное значение, поскольку два года спустя монголы отомстили за неудачу и разорили Москву. И тем не менее Куликовская битва показала русским, что они могут тягаться со своими хозяевами" (29).

Бывают такие исторические тексты, в которых лживо всё, вплоть до запятых. Я недаром приводил факты вооруженного сопротивления Руси монголам: теперь, опираясь на эти факты, можно аргументированно заявлять, что ничего особенно нового Куликовская битва русским не показала, ибо они начали драться с монголами с 50-х гг. XIII века. Тогда же они начали и бить монголов: Даниил Галицкий - в те же 50-е гг., а Даниил Московский на Северо-Востоке - в 1285 г., то есть почти за столетие до Куликовской битвы. Таким образом, "хозяевами" русских монголы никогда не были, - это подлое словоупотребление характеризует не русских того времени, а лично г-на Пайпса, в поте лица отрабатывающего весьма сомнительный с моральной точки зрения социальный заказ своих хозяев. Если уж говорить конкретно о Куликовской битве, то она была отнюдь не первым случаем, когда Дмитрий Донской "отважился" выступить против монголов с оружием в руках. В 1378 г. полки Дмитрия наголову разбили большое ордынское войско на реке Воже, в битве полегли почти все монгольские вожди. Что, Пайпс и об этом не слышал?

А что означает определение Пайпсом хана Мамая как "всего-навсего крымского хана-узурпатора"? Английский историк Харботл, к примеру, оценивает численность войск, приведенных на Куликово поле этим "всего-навсего" ханом, в 150 тысяч человек (30). В таком случае Куликовскую битву можно считать крупнейшей в мировой истории по числу участников вплоть до самой "битвы народов" под Лейпцигом в 1813 г. На сегодняшний день силы сторон оцениваются гораздо скромнее, но тем не менее с обеих сторон в ней принимали участие десятки тысяч конных воинов, а это для Средневековья огромные силы. Ай да Мамай, ай да хан "всего-навсего"! Разумеется, этот "всего-навсего крымский" хан никогда не смог бы собрать в одном Крыму такое число воинов. Но раз его власть признавали, судя по размеру его рати, огромные территории, то, возможно, он и узурпатором не был? На сей счет скажу, что, во-первых, глупо со стороны Пайпса сначала пытаться преуменьшить русскую победу, ссылаясь на междоусобицы в Орде, а потом подчеркивать "узурпаторство" Мамая. Если уж ханы Золотой Орды менялись с 1360 г. чуть ли не ежегодно (как правило, с применением насилия), то какой смысл при таком разгуле беззакония давить на то, что Мамай якобы был узурпатором? В такой ситуации кто силен и эффективен, тот и хорош. Во-вторых, если писать о происхождении Мамая не понаслышке, как Пайпс, то придется признать, что с точки зрения генеалогии незаконность власти Мамая крайне преувеличена. В "монгольском мире" Мамай был одним из знатных людей. Его предком являлся Есугей-багатур, отец Чингис-хана и основатель рода кият-борджигин, из которого происходили все последующие монгольские ханы и их преемники, правители тюрко-монгольских государств Евразии (31). В старой Монгольской империи привилегии имели лишь прямые потомки Чингис-хана, но кияты переселились в Золотую Орду, а там их происхождение придавало им немалый вес. Дедом Мамая являлся, по-видимому, Исатай, наместник хана Золотой Орды Узбека на западе - в Синей Орде. В молодости Мамай был одним из ближайших придворных хана Джанибека. Оставляя в стороне подробности ордынских междоусобиц, отражавшихся на судьбе молодого Мамая, скажем лишь, что в 1359 г., при хане Бердибеке, он стал бекляри-беком (первым министром), а вскоре женился на ханской дочери (32). При таком общественном положении Мамай мог в случае захвата власти считаться узурпатором не в большей степени, чем, например, Меровинги и Капетинги во Франции, Тюдоры в Англии, Романовы в России. К тому же в 1362 г., во время продолжающихся ордынских смут, Мамай возвел на трон законного потомка хана Узбека - Абдаллаха и правил от его имени, что придавало власти Мамая практически полную легитимность (33). А к 1380 г. Мамай успешно правил Синей Ордой, Крымом и юго-западной частью Золотой Орды уже много лет, и называть его применительно к событиям 1380 г. узурпатором как-то поздновато. Однако это только если знать, откуда взялся Мамай и как он шел к власти, а Пайпс о происхождении и политической деятельности Мамая явно не имеет никакого понятия. Видимо, в бесценной Пайпсовой методичке Мамай назван узурпатором, вот Пайпс и шпарит по ней, ибо другие источники ему неведомы.

Трудно было сомневаться в том, что Пайпс объявит Куликовскую битву "не имевшей большого военного значения". Для людей типа Пайпса все славные страницы русской истории "не имеют значения", и чем они славнее, тем их значение упорнее умаляется. Это уже некая публицистско-таблоидная рутина. Однако не стоит пассивно наблюдать, как ее вколачивают в неокрепшие мозги, - могут ведь и вколотить в конце концов. Между тем предотвратить такой исход нетрудно, ибо утверждения Пайпса и его единомышленников предельно глупы. Ну, например, как может уничтожение огромной по меркам данной эпохи армии не иметь большого военного значения? Во-первых, если бы эту армию не разбили, она победила бы. Нетрудно представить себе последствия, если принесшие массу бедствий прежние монгольские карательные "рати" были меньше армии Мамая. Разве избавление от страшной беды, сохранение людских и материальных ресурсов страны не имеет значения, в том числе и военного? Во-вторых, "разорить город" (пусть даже Москву, как это сделал Тохтамыш в 1382 г.) и "разгромить армию" - вещи с военной точки зрения совершенно несопоставимые, а именно разорение Москвы Тохтамышем Пайпс выставляет как свидетельство малого значения Куликовской битвы. Между тем набег Тохтамыша мог бы иметь для Руси куда более серьезные последствия (даже с учетом гибели множества москвичей), если бы Тохтамыш мог призвать в свое войско людей также и из Мамаевой части Золотой Орды. Да, Тохтамыш после поражения и гибели Мамая вновь объединил Орду, но из Мамаевой части призывать уже было некого - почти все воины погибли на Куликовом поле. Вот вам и "малое военное значение"! Непонятно, чего вообще хотел Пайпс от Куликовской битвы - чтобы она раз и навсегда положила конец борьбе со Москвы со Степью? А раз она не положила, то "не имела большого военного значения"? Вроде бы глупость, но именно к этой глупейшей мысли Пайпс усердно подводит доверчивого читателя. Ну а в-третьих, мы вновь видим в данном случае, как Пайпс то ли не знает фактов, то ли скрывает их от читателя. В данном случае речь идет о фактах, связанных с набегом Тохтамыша на Русь в 1382 г. Почему на сей раз ордынцы изо всех сил скрыть свое приближение и напали внезапно? Уж не потому ли, что боялись повторения "имевшей малое значение" Куликовской битвы? И почему Пайпс не сообщил читателю о том, что один из отрядов Тохтамышевой рати, разосланных для грабежа, был разгромлен под Волоколамском (34)? Уж не потому ли, что данный факт полностью разрушает картину "успешного отмщения" за Куликовскую битву? Если уж Тохтамыш был таким успешным мстителем за Мамая (своего врага, между прочим), то почему он не отомстил за собственный отряд, а вместо этого опрометью, бросая награбленное и теряя воинов, побежал в Орду? Невольно кажется, что именно сведения о "малозначительной" Куликовской битве произвели на Тохтамыша такое воздействие. Вряд ли можно сомневаться в том, что знаменитый Тамерлан, в 1395 г. прошедший через земли Золотой Орды и разоривший Елец, знал о "малозначительной" Куликовской битве, а также и о том, что великий князь Василий Дмитриевич, сын Донского, ждет Тамерлана на Оке во главе русского войска. После довольно долгого пребывания на Дону Тамерлан повернул и пошел на юг. Возможно, что Русь не была целью движения Тамерлана. Однако поверить в это довольно сложно: зачем же тогда было покрывать немалое расстояние до русских границ и терять время в елецких землях? Психологическое воздействие Куликовского разгрома выглядит куда более убедительным объяснением действий Тамерлана Вообще военная активность монголов на Руси именно после Куликовской битвы и обусловленного ею бегства Тохтамыша не исчезает, но падает настолько, что писать о "малом значении" этой битвы может либо невежда, либо жуликоватый пропагандист. Кем из двоих является Пайпс - на сей счет могут возникать споры. Лично я полагаю, что он является и тем и другим (пусть никому из спорщиков не будет обидно, тем более что я искренне так думаю).

С блеском продемонстрировав свои познания в политической и военной истории Руси монгольского периода, Пайпс переходит к русским государственным институтам (о своей цели - вывести происхождение этих институтов от монголов - он не забывает никогда). Приведу пространную цитату из нашего автора, в которой вновь прекрасно всё. Оказывается, что именно в столице Золотой Орды Сарае русские князья "научились облагать налогами дворы и торговые сделки, вести дипломатические отношения, управлять курьерской службой и расправляться с непокорными подданными. Русский словарь хранит отчетливые следы этого влияния. Слово "казна" есть прямое заимствование из языка татаро-монголов, равно как и понятия "деньги" и "таможня", оба происходящие от "тамги", обозначавшей при монголах казенную печать, ставившуюся на товары в знак уплаты пошлины. Связывавшая Москву с провинцией "ямская служба" была тем же самым монгольским "ямом", но под другим начальством. Татаро-монгольское воздействие на язык репрессий отмечалось выше. Возможно, самым важным, чему научились русские у монголов, была политическая философия, сводившая функции государства к взиманию дани (или налогов), поддержанию порядка и охране безопасности и начисто лишенная сознания ответственности за общественное благосостояние" (35). И далее: "...Не покончили с данью, которую великий князь Московский собирал для хана; вместо этого дань превратилась в налог, взимаемый для великого князя. Точно так же полагалось поддерживать монгольскую курьерскую службу, теперь уже для великого князя. Так, почти незаметно, Москва переняла многие монгольские институты. Из-за хозяйственной ориентации удельного княжества, из которого вышло Московское государство, и сопутствующей ей неразвитости политических институтов русские, естественно, склонны были заимствовать у монголов вещи, которых у них самих не было, то есть центральные налоговые ведомства, связь и средства подавления" (36).

Того, что написано в этих двух отрывках, хватило бы на целую книгу, если бы автор пытался обосновывать написанное. Ранее мы уже видели, каким важным вещам научили русских норманны (если, конечно, верить Пайпсу). Теперь же выясняется, что в просветительском отношении монголы норманнов далеко переплюнули. Если бы то, что утверждает Пайпс о цивилизаторской роли монголов на Руси, было доказано, такое открытие, безусловно, заслуживало бы памятника и бессмертия. Но, увы, с доказательствами у Пайпса, как обычно, беда: не найдя ничего лучшего, свои утверждения он доказывает, как и ранее, всего лишь крайне сомнительными лингвистическими изысками, то есть не доказывает, по сути никак. Ведь я уже говорил ранее по поводу подобных доказательств: факт языкового заимствования вовсе не подразумевает того, что понятие или явление, обозначенное заимствованным словом, возникло одновременно с данным заимствованием. Слово "казна" было заимствовано русскими у тюрок (а не у монголов), а те переняли его у арабов. И в арабском, и в тюркских языках оно употребляется в значении "сокровище". Но сокровища на Руси было принято сберегать задолго до монголов - на то существовали объективные причины, прежде всего неспокойная политическая обстановка вкупе с недостаточной развитостью денежного хозяйства (37). Если же понимать слово "казна" как часть государственных финансов (в данном случае княжеских), то у князей и до монголов непременно имелись финансы, или казна, - иначе им не на что было бы платить дружине, содержать слуг и ремесленников, строить храмы и т.д. Разумеется, и деньги появились на Руси задолго до монголов и до появления самого слова "деньги". Пайпс не решился впрямую заявить, будто русские позаимствовали идею денег у монголов - все-таки это слишком явная глупость, - однако по смыслу его подкрепленного лингвистическими упражнениями высказывания получается именно так. Что ж, вернемся на минутку в домонгольское время. "Первоначальной формой денег в древней Руси были скот и меха. Скот (кожаные деньги), куны (мех куницы) и более мелкие единицы в виде "резаны", "ногаты", белки и др. являлись основными измерителями ценностей в древней торговле. Но летописи и "Русская Правда" уже говорят о скоте и о кунах, как о металлических деньгах, лишь сохранивших старое название "меховых" денег, на которые идет счет при товарообмене, которыми платится дань, взимаются штрафы. Гривна кун (прежде целый мех куницы) стала главной счетной металлической денежной единицей торговли при взимании дани еще в древний период. Металлическое обращение первоначально начинает распространяться в виде пользования слитками по весу. Серебро как металлические весовые деньги в слитках конкурирует с кунами как меховыми деньгами. Попытки введения чеканки металлических денег впервые появляются под влиянием иностранной торговли еще при Владимире, когда стали чеканиться по арабской системе серебряные и золотые монеты..." (38). Хочу отметить, что автор данного отрывка, академик Лященко, на протяжении лишь нескольких строк успел сослаться на три источника, в том числе на арабского путешественника и на Лаврентьевскую летопись. Причем сделал это он не так, как Пайпс. Лященко указывает название использованной книги, год издания, страницу, приводит точные слова автора (летописи) в кавычках... А Пайпс, как правило, мимоходом бросает - мол, такой-то говорит то-то и то-то. Видимо, такой залихватский способ ссылаться на источники почему-то прижился на Западе, хотя (как мы уже неоднократно видели на примере того же Пайпса) он открывает обширнейшее поле для мошенничества. Вряд ли меня когда-нибудь будут читать на Западе, но - "Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется" (Тютчев). Поэтому хотелось бы обратить внимание западных издателей на необходимость навести порядок в данном вопросе, дабы недобросовестные авторы не продавали доверчивым издателям разного рода отсебятину. Мы, конечно, страна дикая, но у нас нормальное цитирование принято даже в научно-популярных книжках, не говоря уже о научных трудах.

Вернемся, однако, к денежному хозяйству домонгольской Руси и вновь обратимся к помощи специалиста. "Трудно, конечно, определить удельный вес собственной монеты периода Киевской Руси в общем денежном обращении, состоящем еще в основном из слитков и иностранной монеты. Внешняя торговля, войны еще в период до образования и во время Киевского государства содействовали получению известного количества металлических денег восточных, византийских и несколько позднее западных стран. В период Киевского государства значение монеты собственной чеканки было все же значительно. Тем не менее основной формой металлических денег были гривны-слитки, которых найдено на территории нашей страны 355 общим весом 56 кг. Таким образом, в Киевской Руси имело место металлическое денежное обращение. <...> Чеканка монеты началась в Киевской Руси раньше, чем в некоторых крупных европейских государствах. О чеканке монеты в X - XI вв. на Руси имеются неопровержимые доказательства: в Государственном Историческом музее имеются образцы монет и слитков. Злотник и серебрение Владимира Святославовича (980 - 1015 гг.), серебреники Владимира Мономаха (1078 - 1125 гг.), серебряный слиток, так называемая "Киевская гривна". Не исключена возможность и более ранней чеканки монеты на Руси" (39). И далее: "По мере роста товарного производства развивались функции денег - мера стоимости, средства обращения, средства накопления, средства платежа, мировые деньги. Функции денег как средства обращения и мировых денег достигли в Киевской Руси значительного развития. Имело место на базе указанных функций превращение денег в торговый капитал, приносивший торговую прибыль" (40). Хочу заметить, что у автора данного отрывка П. А. Хромова тоже имеются в немалом количестве ссылки на источники, и он цитирует их как положено. Собственно, о таких вещах, как правильное цитирование, и говорить бы не стоило, ибо для профессионального историка они совершенно естественны. Однако Пайпс (и, подозреваю, не он один на Западе) стал выше утомительных формальностей цитирования. Что это дало "советнику двух президентов"? Ну, во-первых, он приобрел огромную свободу в обращении с доверчивым читателем - делает с ним буквально что хочет, оглушая его на каждом шагу громкими бездоказательными заявлениями. А во-вторых, при каждой проверке этих своих заявлений (или же навязчивых намеков, вот как сейчас с деньгами) "советник двух президентов" неизменно садится в лужу, поднимая огромное количество дурно пахнущих брызг.

Ну, с деньгами мы вроде бы покончили. Займемся таможней и таможенными пошлинами, которые мы, русские, по смыслу Пайпсова высказывания, тоже будто бы переняли у монголов. Почему у монголов? Потому что слово "таможня" - монгольского происхождения, происходит от слова "тамга" - род государственной печати. Президентский консультант упорно не желает понять того, что слово и явление, обозначаемое этим словом - разные вещи, а потому явление вполне может возникнуть гораздо раньше слова. В таком случае оно просто-напросто обозначается другими словами до того времени, когда в язык вводится более подходящее слово (термин). В нашем случае таможенная деятельность (явление) существовала на Руси задолго до появления монголов и слова "таможня". Проездные пошлины обозначались словом "мыт" (41). Мыт был разных видов, взимался на реках, на волоках, на дорогах, при въезде в города и села и т.д. Не знать о его существовании - это для человека, занимающегося русской историей, не просто недостаток познаний: это уже какая-то информационная девственность. Зато Пайпс явно слышал о русских ямщиках ("Вдоль по Питерской", "водка, медведь, ямщик, балалайка"). Видимо, поэтому он со странной настойчивостью упирает на "ям" и на курьерскую службу, словно более важных социальных явлений не существует. Однако источники ничего не говорят нам о том, что монголы внедряли на Руси ямскую службу и ямскую гоньбу. Да им и затруднительно было бы это сделать: мы ведь знаем, что в годы так называемого "ига" монголы на Руси физически отсутствовали (а если и появлялись, то лишь в ходе спорадических разрушительных набегов). Между тем ямская служба требует организации и поддержки. Сама по себе транспортная повинность никакой новостью для Руси не являлась. В летописях и древних актах проводники, подводы, повоз являются обычными повинностями населения (42). Курьеры, курьерская служба являются принадлежности любой власти, и древнерусская власть тут не исключение. Но так как ям с его станциями и штатом ямщиков сами монголы поддерживать не могли, то несомненно, что его создание стало плодом поездок князей в Орду и их же, князей, организационной деятельности. Сама идея яма была выработана в Монгольской империи, однако трудно признать, будто правильная курьерская служба несет в себе какую-то политическую философию. Те же американцы переняли у индейцев возделывание маиса и ныне выращивают его на миллионах гектаров, однако почитание Маниту и снятие скальпов так и не вошли в американский быт. Маис - это больше зерна с единицы площали, ям - это ускорение перемещения из одной точки пространства в другую, и ничего сверх этого. Тем более что ничего заметного кроме яма русские у монголов так и не позаимствовали.

Пайпс, разумеется, считает иначе. Он пишет о важных заимствованиях в налоговой системе: будто бы князья научились у монголов облагать налогами дворы и торговые сделки. Право, лучше бы он этого не писал, не выставлял бы себя на помешище. Ведь единицей обложения в древней Руси еще с незапамятных времен был так называемый "дым", то есть домовый очаг (или несколько очагов - в богатом доме), а это и есть не что иное, как подворное обложение, ибо нет дома без двора. Еще поляне давали хазарам дань по мечу с дыма. Об этом говорится в "Повести временных лет" (43), которую Пайпс так и не удосужился прочитать. Что касается торговли, то было бы странно со стороны такого торгового, делового народа, как русские, обращаться за усовершенствованиями в этой сфере к монголам, приобретавшим все сверх мяса, молока, юрт и упряжи по большей части грабежом. Как мы уже видели, торговля на Руси была развита задолго до монголов, соответственно имелся и целый ряд торговых налогов (44). Не буду их здесь перечислять, так как нас интересуют только налоги непосредственно на сделки. Как известно, розничной торговли в нынешнем понимании в средневековой Руси не было, товары обычно продавались немалыми партиями на вес. Для взвешивания на каждом рынке имелся весовой эталон, и за пользование им взимался налог под названием "весовое" ("весчее") или "контарное". Это и есть один из налогов на сделки, существовавший задолго до монголов, отражавший объем сделки и применявшийся к подавляющему большинству сделок на рынке. В силу частого применения "весовое" приносило большой доход и порой в качестве доходной статьи жертвовалось на храмы, так что всё духовенство храма жило за счет налога на сделки. Взимание "весового" и дальнейшее использование этих денег отражены в древних домонгольских актах, изученных С.М. Соловьевым (45). Пайпс наших древних актов не изучал, и это еще можно было бы ему простить (хотя, например, наш англовед XX в. А.М. Петрушевский или нынешний англовед А.Г. Глебов изучили огромное количество древних английских актов, хроник и т.д. - у нас без этого просто нельзя). Но как на Западе удается считаться историком-русистом, не зная наследия С.М. Соловьева - это для меня совершенно непостижимо. Впрочем, еще менее постижимо заявление Пайпса о том, что русские князья только у монголов научились вести дипломатические сношения и расправляться с непокорными подданными. Вот ведь как вредно историку не читать главных исторических документов по теме своей работы! Ибо все та же "Повесть временных лет" нам сообщает (аж под 955 г. - долго еще оставалось ждать культурных монголов) о дипломатическом визите княгини Ольги в Константинополь к императору Византии Константину Багрянородному (46). В той же летописи аж под 1015 г. сообщается о том, как расправился Ярослав Мудрый с непокорными новгородцами, перебившими ("иссекшими") нанятых им варягов - он этих смутьянов тоже "иссек" (47).

Конечно, попытки представить средневековых русских в виде ничего не умеющей биомассы, живущей без налоговой системы, без связи одного княжества с другим, без кары за неисполнение законов, представляются на первый взгляд такой вопиющей глупостью, что о них и говорить-то не стоит. Верно, что о заимствованиях русских у монголов Пайпс написал невероятную, запросто опровергаемую нелепицу. И все же говорить о ней необходимо - во-первых, с точки зрения методологии. Увлекаясь своим предметом, Пайпс постоянно забывает о том, что средневековая Русь была не единственной страной в мире. Кроме нее еще существовала средневековая Европа, до которой монголы не дошли. И в этой Европе, как и на Руси, взимались налоги и таможенные пошлины, скакали курьеры, велись дипломатические сношения, усмирялись непокорные подданные... Кто же научил Европу всему этому, ведь своих культуртрегеров-монголов у нее не было? Видимо, научила житейская необходимость. А не могла ли она и русских чему-то научить? Но такая мысль не пришла Пайпсу в голову. У него гвоздем в голове сидела другая мысль: что русские тупы от природы и потому постоянно нуждаются в цивилизаторах, будь то норманны, монголы и далее по списку. К какому научному позору приводят такие расистские убеждения, мы только что в очередной раз увидели. Но и без присущего Пайпсу расизма позор все равно состоялся бы, поскольку предмет исследования нельзя вырывать из исторического контекста и делать вид, будто он существует в мире один и сам по себе. Научная несостоятельность - это плата за отказ от диалектического метода, являющегося для разнообразных пайпсов лютой крамолой.

Ну и во-вторых, на таких вот глупостях, на такой вот никчемной жиже Пайпс пытается строить могучий вывод о торжестве на Руси благодаря монголам особой, нигде не виданной политической философии, которая: а) сводила функции государства к взиманию дани (или налогов), поддержанию порядка и охране безопасности и б) была начисто лишена сознания ответственности за общественное благосостояние. Мы видели, что фактической основы под собой данный вывод не имеет. Всё то, что, согласно Пайпсу, будто бы появилось на Руси благодаря монголам, на поверку оказалось гораздо древнее (не считая, конечно, ямской службы, но вряд ли ее введение могло повлечь за собой такие философские последствия). Помимо этого, хочется спросить у Пайпса: где именно, в каких русских сочинениях ордынского периода можно ознакомиться с безответственной русской политической философией? Ведь если "философия безответственности" сложилась, то она должна была отразиться в каких-то памятниках. На худой конец ее должны были провозгласить в каких-то лозунгах или заявлениях, в противном случае как можно говорить о ее наличии? Ответа нет, и не потому, что Пайпс уже умер, а потому, что нет соответстующих памятников, лозунгов, заявлений. Мне, разумеется, возразят, что надо смотреть по делам, по фактам, однако Пайпс ведь и фактов никаких не приводит. Хотя, казалось бы, это должно быть проще простого: раз имеется целая "философия безответственности", то порожденных ею фактов должно быть сколько угодно. И тем не менее именно факты, подтверждающие сделанный могучий вывод, являются для Пайпса камнем преткновения. А когда я смотрю сам на исторические факты того времени под углом "социальной ответственности", то получается, что тогдашняя русская власть обладала этой ответственностью в весьма высокой степени. Косвенно это признает даже сам Пайпс: ведь если власть охраняла порядок и безопасность своих граждан, то разве это не проявление социальной ответственности? И организация сбора налогов с этой точки зрения представляется не чем иным, как заботой о всеобщем благополучии, ибо порядок и безопасность - дело очень дорогое, а потому, чтобы сограждане выжили, налоги надо собирать и употреблять собранное не на гаремы и охоты, а на организацию войска. С монголами ведь можно было жить душа в душу, войско распустить, грабежам и угону жителей в Орду не препятствовать, каменных стен вокруг Москвы не строить, храмов, монастырей и веры православной не поддерживать, а налоги, за вычетом ордынской дани, пускать на личные удовольствия, - всё это не фантазии, а реальное поведение различных земных владык в различные исторические эпохи (с поправками на особенности эпох). Например, почти в точности так вели себя правители России в 90-е годы XX века (и к такому же поведению Запад ныне пытается вернуть нынешних правителей России). Между тем русские князья монгольского периода жили совсем иначе. Ярослав Всеволодович в 1238 г. очищает от трупов разоренный монголами Владимир, собирает и поддерживает его жителей, начинает отстраивать город, разбивает напавших на Русь литовцев (48). Его сын Александр Невский успешно охраняет свой народ от хищных соседей: громит вторгшихся шведов, немцев (неоднократно), литовцев (около десяти раз) (49). Он успокаивает мятеж против монгольской переписи в Новгороде, грозивший разорением города, а в 1262 г. "отмаливает" в Орде с опасностью для собственной жизни города, восставшие против баскаков. Вместе с этим он тратит большие деньги на выкуп русских пленников из Орды (50). Дмитрий Донской со своим двоюродным братом и другом Владимиром Андреевичем Серпуховским в 1366 г. начинают строительство каменных укреплений вокруг Москвы (51). Эти укрепления сыграли важную роль в отражении трех нашествий на Русь литовцев во главе с их великим князем Ольгердом. Так как князья тверской и рязанский оказали Ольгерду активную помощь, то, думается, успешные походы Дмитрия Донского на Тверь и Рязань следует признать не только проявлением естественной феодальной тяги московского князя к расширению своих владений, то также и проявлением социальной ответственности (52). Если же в дополнение к роли Дмитрия в борьбе с литовскими захватчиками мы вспомним о его роли в разгроме монгольских хищников на реке Воже и на Куликовом поле, мы будем вынуждены признать, что налоги на Руси собирали не зря и социальной безответственностью там и не пахло. Просто для каждого времени характерны свои формы социальной ответственности и заботы о благополучии соотечественников: для князей монгольского периода социальная ответственность проявлялась прежде всего в форме военной деятельности, позволявшей спасти жизнь сограждан, уберечь их от угона в рабство, от расхищения их достояния и от осквернения их веры. Ради этого Ярослав Всеволодович, Александр Невский, Дмитрий Донской и другие князья (мы нарочно взяли самых известных) проводят большую часть жизни в походах, на это они и тратят большую часть стекающихся к ним немалых средств.

Конечно, и на Руси, как на Западе, нравы феодальной эпохи отличались грубостью и эгоизмом, а князья, соперничая между собой, порой даже и не помышляли об общественном благе. И тем не менее всё сказанное выше о социальной ответственности тогдашней русской власти сохраняет свою силу. Монгольская угроза эту ответственность не размывала, а наоборот, значительно усиливала. А военную грубость нравов князья пытались смягчить, как умели, пожертвованиями на церковь, чем особенно выделялся Дмитрий Донской (53), многочисленными вкладами в монастыри и льготами монастырям и монастырским крестьянам (54). Ненавистный Пайпсу Калита в конце 20-х - начале 30-х гг. XIV в. построил в Кремле три каменных храма, ну и так далее. Надо сказать, что в летописях и других документах того времени ("Похвала роду рязанских князей", "Житие Александра Невского" и т.д.) сложился определенный канон характеристики князей, согласно которому похвальными для них качествами считаются милосердие, человеколюбие, целомудренный образ жизни, щедрость к бедным и к священникам... Я, разумеется, не хочу сказать, будто все описанные книжниками князья и впрямь обладали такими качествами. Важно то, что в "монгольскую" эпоху уже имелся вполне определенный нравственный образец, которому правитель должен был соответствовать, если хотел оставить по себе добрую память. И судя по известным примерам княжеской благотворительности, правители не оставались равнодушными к этому образцу. Таким образом, могучий вывод Пайпса о полной социальной безответственности русской политической власти монгольского периода не выдерживает даже самой поверхностной проверки фактами. И уж тем более полной фикцией является приписывание этой власти некой "философии безответственности" и передачи этой мифической философии последующим поколениям русских правителей.

Пытаясь внушить доверчивому читателю, что русские государственные институты подверглись "монголизации", Пайпс прибегал к самым удивительным аргументам. Вот великий князь взимал дань для последующей ее передачи монголам, но когда монголы были разбиты, дань населению не вернули (то есть не уменьшили подати на сумму дани). А так как дань предназначалась монголам, то есть была с этой точки зрения "монгольской", то, согласно Пайпсу, перед нами монголизация русской налоговой системы. Также якобы очень сильно монголизировала русское общество курьерская, то есть ямская служба (55). Ну что на это можно возразить? Что касается податей, то ведь деньги и есть деньги, на них не написано, кому они предназначались и как их назначение изменилось потом. Как Пайпсу виделось монголизирующее влияние получаемых князьями денег? Он этого объяснить не смог, а я попробую. Несомненно, князья приносили собранные деньги в свою тайную палату, ссыпали в кучу, потом, сверяясь с ведомостью, отделяли от большой кучи меньшую часть (бывшую монгольскую), после чего с гортанными воплями исполняли вокруг этой меньшей (монгольской) кучи монгольские пляски. Так князья, а потом цари поступали до самой Февральской революции. Керенский попытался прекратить этой варварский обычай, за что был свергнут большевиками, которым нравилось всё монгольское. Стойкий демократ Ельцин пресек дикие пляски, но сейчас они вновь вошли в обыкновение... Пусть читатель простит мне это ерничанье, но уж каков аргумент, таков и контраргумент. Примерно так же стоит возражать и на мощный аргумент о монголизирующей курьерской службе: исходя из него всякий владелец арабской лошади приобретает семитские черты лица, а у всякого владельца японского автомобиля постепенно вырабатываются японский разрез глаз и сильнейшая тяга к рыбным блюдам.

Пайпс уверяет доверчивого читателя, будто московские правители постоянно ощущали в себе некую монгольскую сердцевину, монгольскую исконность. Дескать, именно поэтому Иван Грозный называл Казань и Астрахань своей вотчиной (56). Хочется спросить: а что же ему, перед походом на Казань надо было захватчиком себя называть? Всякая война должна иметь идеологическое обеспечение - уж Пайпс-то, пламенный пропагандист, должен был бы это хорошо знать. Кроме того, он должен был бы знать, что Иван Грозный отличался религиозностью (пусть и несколько странного пошиба) и никак не мог возводить свою власть к "поганым", хотя и не страдал, в отличие от Пайпса, расово-национальными фобиями. А самое главное - и об этом Пайпсу следовало бы знать в первую очередь - Иван был в своих притязаниях полностью прав, во всяком случае по понятиям того времени. Дело в том, что его предок Иван III Великий еще в 1487 г. совершил поход на Казанское ханство, дабы вовлечь его в союз Москвы и Крыма против Золотой Орды. Поход завершился полным успехом, Казань была взята, на ее трон взошел вассальный Москве хан Мухаммед-Амин, давший Ивану вассальную присягу. В ней, в частности, говорилось, что впредь Казанское ханство не будет избирать себе правителей без согласия Москвы. Иван Грозный прекрасно знал о данном факте, который обеспечивал полную легитимацию его походу на Казань в 1552 году. А вот маститый историк Пайпс то ли забыл сей ключевой факт, то ли никогда о нем не ведал, то ли сознательно скрыл его от читателя, что и позволило ему нести пропагандистскую чушь о монгольской сути русской власти. Но верхом нелепости является предположение Пайпса насчет родства народной титулатуры русских царей "белый царь" и такой же титулатуры прямых потомков Чингис-хана "белая кость". Действительно, тюрки и монголы именовали порой русских царей (начиная с Грозного) "белыми царями". Но ведь это, как говорится, личное дело самих тюрок и монголов, тем более что они имели в виду не родство Чингизидов и Рюриковичей, а только величие московских государей, их свободу от каких-либо внешних влияний. На Руси же своих царей именовали "белыми" за их деятельность по защите и возвеличению православия, о чем, в частности, прямо говорится в русских народных духовных стихах (57).

Чтобы достойно завершить разговор о мифических монгольских влияниях на русский социум, следует посмотреть: а как, собственно, относились к монголам на Руси в так называемый "монгольский период"? Ведь спекуляции на тему "монгольского генезиса русской государственности" и т.п. позволял себе не только Пайпс. Так как твердого отпора подобные спекуляции почему-то не встречают, они уже приобрели в информационном поле статус признанных истин, хотя на самом деле аргументированы они не намного сильнее, чем утверждения Пайпса. Некоторые "ходы мысли" Пайпса и наших историков (либералов и евразийцев) просто совпадают. Учитывая качество Пайпса как историка, такое совпадение должно бы настораживать наших евразийцев (о либералах говорить не буду - они люди служивые, что положено, то и говорят). Объяснять влиянием монголов переход Руси к единовластию - это, на мой взгляд, чистейшее легкомыслие, когда хватаются за что-то такое, что торчит на самом виду, и тем самым избавляют себя от необходимости заниматься серьезными исследованиями. Конечно, военный фактор, фактор внешней угрозы сплачивал народ и даже вечно ссорившихся князей, и сплачивал вокруг кого-то (случилось так, что "кем-то" пришлось стать Москве). Однако по такой логике следует низко кланяться всем, кто когда-либо приносил нам зло. К тому же при наличии центростремительного "монгольского" фактора имелись и мощные центробежные факторы, благодаря которым единовластие на Руси было достигнуто примерно в то же время, что и на Западе, а то и позже. На Западе монголов не было, однако тенденция к единовластию действовала и победила. Стало быть, военным фактором, внешней угрозой всё объяснять нельзя. Что же касается других заимствований, то мы обнаружили только идеологически нейтральную ямскую службу - всё остальное оказалось фантазиями Пайпса. Задумаемся: а могло ли быть иначе? Каково вообще было отношение русских к монголам, готовы ли были русские к широким заимствованиям у ордынцев? На это ли было настроено русское общественное сознание того времени?

Взгляды простых русских людей на монголов и их господство мы сейчас с полной наглядностью проследить не можем. Простолюдины тогда были неграмотны и не оставляли после себя привычных для нового времени исторических документов: писем, мемуаров, книг и т.п. Народ высказывал свое отношение к монголам массовыми действиями: борьбой против переписи, изгнанием баскаков, Тверским восстанием, отношением к своим и монгольским ренегатам. Например, летописи прежде всего выделяют гибель в Ярославле бывшего монаха, перешедшего в ислам и ставшего сборщиком монгольской дани - некоего Изосима (Зосимы), хотя кроме этого предателя погибли и другие сборщики, уроженцы Востока. С другой стороны, во время народных восстаний некоторые монгольские чиновники спаслись, приняв христианство. "Например, так поступил в Устюге знатный татарин Буга, который потом, по словам предания, своею набожностию и добротою приобрел общую любовь" (58). Таким образом, ненависть в народе вызывала не национальная принадлежность монголов, а их духовная причастность к "монгольству" или "ордынству" как к идеологии зла. Стоило от этого зла отречься, и озлобление русского народа проходило. Подобному своеобразному интернационализму, возникающему на почве православия, посвящена известная "Повесть о Петре, царевиче ордынском", в которой принятие православия знатным монгольским юношей в конце концов имеет своим результатом отказ целой монгольской рати от грабежей и убийств и примирение, пускай локальное, русских и ордынцев (59). В целом, однако, отношение русских народных масс к монголам следует признать непримиримым: не видно никаких признаков не то что культурного и житейского симбиоза, а даже простого мирного соседства. В итоге к концу XIII в. физическое присутствие монголов на Руси прекращается. Дело тут, разумеется, не только и не столько в периодических битвах князей с монголами, сколько в позиции народной массы, делавшей невозможным какую-то нормальную жизнь монголов на Руси.

Что касается словесного формулирования взгляда русских на монголов, то здесь нам придется обратиться к трудам книжников того времени. Историк Н.В. Рудаков, решивший выяснить, каким был этот взгляд, сообщает нам, что отношение русских книжников к игу можно разделить на два этапа. На первом этапе считалось, что нашествие монголов власть Орды над русскими землями есть кара Господня за грехи русского народа. Второй этап наступил после Куликовской битвы - в это время книжники уже меньше пишут о "греховности" угнетаемой монголами Руси, зато постоянно указывают на "греховность" завоевателей и их царей, а господство монголов над Русью представляют "беззаконным" (60). В целом с данным наблюдением можно согласиться. Настораживают, однако, некоторые пассажи автора: например, какое-либо сопротивление монголам и законность их власти русскими книжниками до 1380 г. будто бы даже не обсуждались (61), тогда как на предыдущей странице Рудаков пишет, что к возможности сопротивления большинство авторов относилось скептически (62). Простите, но раз "относились скептически" - значит, все же обсуждали. А раз "большинство" относилось скептически - значит, меньшинство поддерживало сопротивление. Действительно, Н.В. Рудаков сам приводит мнение Ипатьевского летописца (а летопись эта составлена в конце XIII в.), согласно которому сопротивление монголам является праведным делом, а гибель при сопротивлении - христианским подвигом (63). В таких случаях говорят, что "материал сопротивляется автору" - не летописцу, конечно, а Рудакову). Подобные казусы с историками случаются тогда, когда в погоне за славой новатора они перестают замечать всё то, что противоречит их любимой новаторской концепции. В случае с Рудаковым любимая концепция - это будто бы наличие излишнего патриотизма в освещении монголо-татарского ига в русской и советской исторической традиции. Повинными в этом ужасном грехе оказываются и Карамзин, и Пушкин, и Сталин (куда же без него), и даже Маркс (64). Я понимаю, что патриотизм у нас давно уже не в почете, а главное - финансируется он куда скупее, чем антипатриотизм. Но все же терять здравый смысл в связи с этим, да и в любой другой связи вряд ли стоит - ведь репутация одна, новой не купишь. Л.Н. Гумилев, к примеру, был большим историком, но вздумал доказывать (зачем - отдельный вопрос), будто в столкновении древнего Китая со Степью агрессором был Китай, и будто монгольское нашествие не нанесло Руси серьезного ущерба. Доказывая эти странные положения, Л.Н. Гумилев не гнушался передергиваниями, испортил отношения со многими коллегами и в результате добился лишь того, что серьезные историки (да и серьезные читатели) теперь относятся к его почтенному имени со значительной долей иронии. Смягчать картину последствий монгольского нашествия на Русь пробует и Д.Г. Хрусталев (видимо, находясь под обаянием "смягчающей" концепции британца Д. Феннела). Однако у читателей такая позиция Хрусталева также вызывает, мягко говоря, скепсис. Дело в том, что в своей книге "Русь и монгольское нашествие" незначительность последствий агрессии Хрусталев пробует обосновать примером не слишком пострадавшего Ростова, а также трех небольших волынских городков. При этом, будучи честным историком, Хрусталев приводит множество примеров зверского уничтожения монголами русских городов вместе с населением - именно такие действия монголов являлись правилом, а Ростов - исключением. Я назвал бы такой явный случай сопротивления материала автору забавным, если бы тема не была столь трагической. Так что и со стороны Н.В. Рудакова не слишком разумно пытаться доказать недоказуемое, а именно: взгляд книжников на монголов как на орудие Божьей кары представлять чуть ли не как призыв к капитуляции перед монголами (65). Я сам читал множество текстов того периода и совершенно согласен с тем, что означенный взгляд имел место. Вот, например, цитата из Тверской летописи: "Кто, братья, и отцы, и дети, не восплачет, видя такое Божье наказание всей Русской земле? За грехи наши Бог напустил на нас поганых; ведь Бог, в гневе своем, приводит иноплеменников на землю, чтобы побежденные ими люди обратились к нему; а междоусобные войны бывают из-за наваждения дьявола. Ведь Бог хочет не зла, но добра людям; а дьявол радуется жестокому убийству и кровопролитию. А если какая-нибудь земля согрешит, Бог наказывает ее смертью, или голодом, или нашествием поганых, или засухой, или сильным дождем, или пожаром, или иными наказаниями; и нужно нам покаяться и жить, как велит Бог..." (66). Такая мысль проходит, кажется, через все древнерусские источники, пишущие о монголах, в том числе и через источники "посткуликовского этапа". Ее концентрированным выражением являются "Слова" Серапиона Владимирского (67). Но где же там и там "скептическое отношение к возможности сопротивления", то есть, по сути, призыв к капитуляции? Его нет ни в указанных, ни в других источниках, содержащих подобные же увещевания. Вообще в таких пассажах речь идет вовсе не о возможности или невозможности сопротивления, а о попытке объяснить жестокое поражение пусть и раздробленной, но все же цветущей и сильной страны. Что же касется сопротивления, то взгляд на монголов как на одну из "казней Божиих" совершенно не противоречит возможности и даже необходимости борьбы с ними. Ведь и засуха, и голод, и пожар, и т.д. вовсе не означают, что наказанные таким образом люди должны просто лечь и умереть, - такое поведение было бы совершенно нехристианским, поэтому книжники к нему и не призывают. Они призывают к извлечению уроков из случившегося, после чего люди должны вновь начать пахать землю, отстраивать сгоревшие дома и, как было вполне понятно современникам, но почему-то не понятно историку Рудакову, бороться с иноплеменниками. А в том, что современники приходили именно к такому выводу, нас убеждают битвы на реке Воже, на Куликовом поле, под Волоколамском в 1382 г., на реке Угре в 1480 году и прочие подобные факты.

Общепринятая в древнерусской литературе концепция "монголы - кара Божия" совершенно не мешает древнерусским книжникам самим, по сути, вести пропагандистскую борьбу с монголами. Можно согласиться с тем, что градус этой борьбы различен в "докуликовский" и в "посткуликовский" периоды. Однако и в "докуликовский" период монголо-татары в летописях и других древнерусских источниках всегда "кровопийцы", "сыроядцы", "окаянные", "безбожные", "злочестивые", "беззаконные" и т.д., они "скрежещут зубами", ведут себя "как свирепые звери", "поклоняются кусту и идолам" и т.д. Подробно описываются злодеяния монголов, разрушения и массовые убийства, совершаемые ими в русских городах. Князья, погибшие в боях с монголами или убитые в Орде, описываются как святые, даже если они и не были впоследствии канонизированы (68). Тем более это относится к тем, которые удостоились канонизации, как Михаил Черниговский (69). Если описания погибших князей должны вызывать жалость и преклонение перед их прекрасными качествами, то описания их убийц - монголов и монгольских прислужников - не могут не вызывать жажды мести, и вряд ли книжники этого не понимали. Думается, их писания были рассчитаны именно на такой эффект.

Впрочем, есть источники, в которых антимонгольская пропаганда велась не через описания и эпитеты, а более прямо. Так, например, галицко-волынский летописец по поводу поездки Даниила Галицкого к Батыю (который весьма милостиво принял гостя) восклицает: "О, злее зла честь татарская!", после чего с горечью пишет о былом могуществе русских князей и о наступившем их унижении (70). А "злым" татарский прием князю показался из-за полного неприятия им религии и культуры хищных кочевников: "Он пришел в Переяславль, и тут его встретили татары. Оттуда он поехал к Куремсе [монгольскому военачальнику, управлявшему галицко-волынскими землями. - А.Д.] и увидел, что нет у них хорошего. После этого он стал еще сильнее болеть душой, видя, что ими обладает дьявол, мерзкие их кудеснические пустословия, Чингисхановы наваждения, его скверное кровопийство, многое волшебство. Приходивших к ним царей, князей и вельмож водили вокруг куста для поклонения солнцу, луне, земле, дьяволу и умершим находящимся в аду их отцам, дедам и матерям. О, гнусное их обольщение!" (71). И когда на этом фоне летописец повествует о том, что князю Даниилу все же пришлось и "ходить вокруг куста", и пить кумыс, сделанный из кобыльего молока (крайняя мерзость для русских того времени), то этим рассказом летописец явно рассчитывает вызвать у читателя возмущение и жажду борьбы. О том мнении, которое существовало у русских князей насчет монголов, свидетельствует также летописный рассказ о борьбе липецкого князя Святослава с баскаком Ахматом. Когда соседний князь стал упрекать Святослава за нападение на Ахматовы слободы, Святослав ответил так: "...Что баскаковы слободы грабил, в том я прав, не человека я обидел, а зверя; врагам своим отомстил; не буду отвечать ни перед Богом, ни перед людьми в том, что поганых кровопийцев избил" (72). Ипатьевский летописец делает особый упор на лживости и коварстве монголов (действительно, монголы с легкостью нарушали данное противнику слово), тем самым отчасти объясняя успехи захватчиков (73). Но такое объяснение одновременно и подталкивает к борьбе, как бы говоря: "Враг силен ложью. Победа придет, если не поддаваться на вражеские обманы". Борьба с монголами, по мнению Ипатьевского летописца, является наиболее нравственным способом поведения. К этой борьбе, согласно летописи, призывает епископ Владимира-на-Клязьме Митрофан, обещая воинам рай в случае смерти в бою (74). Царствие небесное и небесный венец обещают друг другу и жители Козельска в награду за мужественное сопротивление захватчикам (75). Рассказ о героической борьбе и гибели Козельска попал во все летописные своды явно не случайно: он является не только плачем о павших, но и примером великого мужества, и свидетельством того, что монголов можно бить, и призывом к мести, и обещанием воздаяния на небесах. Несомненно, агитационный характер имеет и повествование о Тверском восстании против монголов 1327 г., ходившее по Руси как в рукописной ("книжной") форме "Повести о Шевкале" (76), так и форме многочисленных народных песен, сохранившихся до наших дней (77). Сам факт такого распространения песен о плачевном конце монгольского посла "Щелкана Дюдентьевича" говорит о том огромном подъеме, с которым было воспринято на Руси уничтожение ненавистного монгольского посольства. Живя в этой "антимонгольской" атмосфере, князья, естественно, подпадали под ее влияние и в конце концов проникались мыслью о временности монгольского господства. "В духовных завещаниях и договорных грамотах мы часто встречаемся с такими выражениями: "а оже ны Бог избавит, ослободит от Орды", "а переменит Бог Орду", "а отдалится от нас Орда" и т.д." (78). Конечно, князья при этом не могли не понимать, что без участия людей Бог Орду не переменит, потребуется вооруженная борьба (поэтому, повторюсь, и не стоит слишком прямолинейно, как В.Н. Рудаков, толковать тот факт, что книжники называли монголов "карой Божьей" - такой взгляд на монголов вовсе не является призывом к отказу от борьбы с ними). Но в результате соперничества князей постепенно стало ясно, что необходимыми средствами для успешного сопротивления ордынцам обладают только Москва и ее князь. Поэтому призыв Дмитрия Донского к войне с Ордой опирался как на силу Москвы, так и на вполне уже созревшие общественные настроения, охватывавшие всю Русь. А в лице Дмитрия Донского эти настроения нашли своего подходящего выразителя. "Конечно, слава заслуг Димитрия не принадлежит ему одному: она принадлежит столько же ему, сколько и его предшественникам, начиная с его деда: они мирно, терпеливо, хотя нередко при помощи хитрости и коварства, подготовливали к достижению намеченных целей те средства, которыми воспользовался Димитрий. Но уже чрезвычайно важно и то, что он сумел воспользоваться этими средствами" (79).

Действительно, в "посткуликовский" период тональность высказываний русских книжников меняется: это уже совершенно определенно, без всяких недоговоренностей, "литература сопротивления" (мотив "кары за грехи" остается, но отходит на задний план). Причем нигде в литературе того времени не говорится, что с Мамаем надо сражаться потому, что он будто бы узурпировал власть в Орде. Эти домыслы "евразийцев" по поводу мотивации Дмитрия Донского и его сподвижников ни на чем не основаны. Легитимность правителей Орды русских интересовала лишь постольку, поскольку раздоры в Орде, как правило, уменьшали количество татарских набегов. Война с Мамаем требовалась потому, что он выступал как поработитель Руси и ненавистник христианства (80), а вовсе не по каким-то слишком тонким даже для князей монгольским династическим мотивам (тем более что и узурпация власти Мамаем, как мы видели, весьма сомнительна). Зато вождь кочевников описан русскими книжниками ярко, такая сочность для писаний "докуликовского периода" не характерна. "Мамай же, услышав о приходе князя к Дону и убитых своих воинов увидев, рассвирепел, и помутился ум его, и распалился он лютой яростью, и раздулся, словно аспид некий, гневом дышащий..." И далее о Мамае: "Словно некая ехидна, прыская, явилась из некой пустыни и пожрать нас хочет!" (81). Предшественник Мамая Батый в другом источнике именуется "безголовым" (хотя и не совсем справедливо) (82). Там же приводится мотивация Мамая и его сподвижников - видимо, недалекая от их реальных мотивов: "Я не хочу так поступить, как Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие достаточны будут для нас - тут и осядем, и Русью завладеем, тихо и беззаботно заживем..." Говорит это Мамай "будто лев ревущий ярясь, будто неутолимая гадюка злобой дыша" (83). Таким образом Мамай и монголы здесь не просто орудие гнева Божьего - у них вполне реальные цели: исправить упущение Батыя, который не смог оккупировать Русь, и сделаться на Руси кастой господ среди покоренного населения (подобных примеров в истории немало). Действительно ли Мамай ставил перед своим войском такую цель - об этом можно спорить, но бесспорно то, что озвучивание таких его целей русским книжником должно было еще больше разжечь ненависть к монголам, ибо ранее они хотя бы не жили на Руси. Чем грозит водворение на Руси хищных пришельцев - это читателям и слушателям "Сказания о Мамаевом побоище" было прекрасно понятно. В этом произведении развернутый призыв к войне с монголо-татарами вложен в уста русских князей литовского происхождения Андрея Ольгердовича Полоцкого и Дмитрия Ольгердовича Брянского, причем подчеркивается, что эти князья недавно приняли православие (84). Отсюда мы вновь видим отсутствие в тогдашней Руси национальных предрассудков. Чтобы быть "хорошим русским", достаточно принять русские ценности и защищать их. Главными из этих ценностей являются "земля Русская и вера христианская" (85). И "Сказание о Мамаевом побоище", и другие памятники, повествующие о Куликовской битве, наполнены призывами к войне с монголо-татарами как к богоугодному, обещающему небесное воздаяние делу.

Необходимость войны обосновывает Дмитрий Донской в "Слове о житии великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского" (86). В "Сказании о нашествии Едигея", случившемся в 1408 г., сквозным мотивом является коварство монголо-татар и, в частности, Едигея, подогревавшего распри между Русью и Литвой (тогда в значительной части православной). В этом памятнике осуждается доверчивость к тем, кто является природными врагами Руси. Описав всю лживость Едигея, книжник пишет: "Следует это хорошо уразуметь и запомнить тем, кто впредь захочет заключать мир с иноплеменниками" (87). Таким образом, по мнению автора, война с ордынцами должна носить перманентный характер и длиться до полной победы. Сурово осуждается в "Сказании о нашествии Едигея" также пассивность и трусость перед татарами (87). Именно эта трусость ("смирение перед врагами") в указанном памятнике объявляется карой Божией за грехи, а не сами татары как таковые. Таким образом, вопрос стоит не в плоскости "воевать или не воевать": в необходимости и праведности войны автор не сомневается, однако воевать и победить способен лишь безгрешный, чистый духом, а значит, храбрый воин. В "Житии Сергия Радонежского" святой, наделенный от Бога пророческим даром, без колебаний говорит Дмитрию Донскому: "Иди против безбожных..." (89). Полной бескомпромиссностью отличается послание архиепископа ростовского Вассиана своему духовному сыну Ивану III: по мнению архиепископа, первейший долг великого князя состоит в том, чтобы "крепко стоять за веру православную и оборонять свое отечество от басурман" (90). Здесь идеология сопротивления присутствует уже в своей развитой форме, в которой переплетаются христианские и патриотические мотивы. Попытка Ивана III отступить и прийти к соглашению с ханом Ахматом трактуется, во-первых, как уступка трусливым и корыстным соглашателям, для которых Вассиан не жалеет проклятий, а во-вторых, как дело богопротивное (91). Также богопротивным делом Вассиан объявляет подчинение Орде и соблюдение неравноправных договоров с нею, навязанных шантажом (92). Разумеется, приводится в пример подвиг предка Ивана III - Дмитрия Донского, восставшего против татар и бившегося с ними в первых рядах своего воинства. Какие именно из доводов архиепископа показались великому князю особенно убедительными, мы не знаем, однако Иван III вернулся к войску, из которого было уехал. В итоге все попытки татар пересечь Угру и ворваться в русские земли были отражены с большими для них потерями.

Из вышесказанного вытекает единственно возможный вывод: никакое сознательное восприятие монгольских ценностей, будь то институции, или взаимоотношения между любыми членами социума, или взгляды на жизнь и мир, или ритуалы, и т.д. для русских "монгольского периода" было совершенно невозможно. Если что-то и перенимается, то лишь "духовно нейтральные" вещи: приемы тактики, оружие, курьерская служба. Уже с первых лет после нашествия русский народ и конгломерат степных этносов и субэтносов, называемый на Руси Ордой, находятся в непримиримом духовном противостоянии, что прослеживается по всем источникам того времени. С годами противостояние отнюдь не ослабевает, как, казалось бы, могло произойти, вынужденное соседство и не думает перерастать в симбиоз. Вспыхивают городские восстания, в результате которых оккупация прекращается. Монголы вызывают у населения такую ненависть, что даже ордынское посольство в Твери гибнет из-за одного только слуха о том, что оно будто бы намерено остаться в городе надолго. Княжеские дружины то там, то сям вступают в сражения с монголами. Накал противостояния нарастает. Наступает эпоха Дмитрия Донского, эпоха слома ордынского могущества. Кровавые набеги Тохтамыша и Едигея, поражение Василия Темного под Суздалем в 1445 г. на какое-то время отсрочивают падение господства татар, но соотношение сил продолжает меняться. В 30-х гг. XV в. Золотая Орда распадается, но ее главная часть, Большая Орда, еще сильна. Объединяясь с другими степными ханами и мурзами, она совершает во второй половине XV в. несколько кровопролитных походов на Русь, а мелких набегов порой бывало по нескольку в год. Однако и число неудачных набегов резко возросло, что угрожало самим основам хищнического быта тогдашних степняков. Для того чтобы продолжать вести паразитическое существование за счет Руси, требовалось повторить попытку Мамая, требовалось сокрушить русскую вооруженную силу. И в 1480 г. хан Ахмат (Ахмед-хан) предпринимает такую попытку. Но ордынское войско терпит полное поражение в боях на реке Угре. В ходе бегства оно рассеивается, а хан Ахмат гибнет от рук правителей враждебных орд. Большой Орде не было суждено долголетие: в 1502 г. ее уничтожил крымский хан Менгли Гирей.

Все перечисленные события так или иначе отразились в древнерусских летописях, сказаниях, посланиях, житиях и т.д. Однако бесполезно искать во всех этих источниках хоть какие-то примирительные ноты относительно монголов. Русская литература того времени видит в монголах людей, а не врагов лишь в одном случае: если монголы отказываются от степной (набеговой, хищной) идентичности и переходят в православие (по сути - становятся русскими или тяготеют к тому). А в целом в кочевой общности русские книжники не видят никакого позитива и до самого падения ига к словам "хан", "мурза", "татары" и т.п. прилагают стандартный набор гневных определений. Точно такие же определения, согласно всем памятникам того периода, употребляют, говоря о монголо-татарах, и русские князья, при этом явно рассчитывая на благоприятную реакцию простого народа и воинской массы. Другими словами, за долгие годы вынужденного соседства с монголо-татарами позиция русского народа по отношению к монголо-татарам не только не смягчилась, а сильно ужесточилась. Не только какое-то духовное взаимодействие, но и просто мир с татарами рассматривается уже как утрата здравого смысла. Поэтому и заимствование какие-либо порождений монголо-татарского духа для Руси того времени было невозможно: это сразу вызвало бы негодование. Так, Василий II Темный своими попытками договариваться с татарами навлек на себя жестокую критику и в значительной степени лишился авторитета (93).

Уж если такую реакцию встречали даже вынужденные попытки мирно улаживать дела с Ордой, то тем более невообразимо принятие Русью того времени каких-либо ордынских порядков или институций. Можно спорить о том, в какой мере движение Руси к единовластию в те годы вызывалось постоянной внешней угрозой, а в какой - общим для Руси и для Запада ходом исторического развития. Но объяснять ценрализацию власти на Руси того времени подражанием Орде или влиянием Орды - это крайняя наивность, поиск чисто внешних и поверхностных соответствий. Отторжение средневековой Руси от Степи было полным и безоговорочным, и в этом нетрудно убедиться: достаточно только изучить древнерусскую литературу соответствующего периода. То, что этого не сделал Пайпс, нисколько не удивляет, ибо сей автор практиковал способ писания исторических книг не по источникам, а в соответствии с заранее созданной моделью "правильной истории". Такой подход на Западе весьма востребован и неплохо кормил указанного автора. Что же касается наших "евразийцев", то их построениям можно только удивляться. Если уж они не доверяют серьезным историкам, то ведь древнерусская литература, в том числе и "монгольского периода", широко издавалась и вполне доступна, а при знакомстве с нею любые предположения о каких-то "ордынских влияниях" не могут не рассыпаться в прах. Строить предположения, выдвигать гипотезы - дело в исторической науке дозволенное, но только если они не находятся в кричащем противоречии с источниками. В противном случае все эти предположения становятся обычной ложью. А история русского народа слишком хороша для того, чтобы опираться на лживые построения. Давно замечено, что любая ложь о русской истории, даже если она сочиняется во благо (ради дружбы с Востоком, например), почему-то с восторгом встречается всеми врагами России. Например, ложь об ордынских влияниях на русскую государственность с одинаковой радостью встречают и русофоб Пайпс, и нынешние московские русофобы, и мега-русофобы Приднепровья, и т.д. (этот список можно продолжать). Поэтому разумнее все же выбиваться из невежества, начинать читать и использовать книги. А Восток подружится с нами и без всяких льстивых теорий, если это будет ему выгодно.


Глава пятая. Поместье и государство, сова и глобус


Успешно скрестив монголов с древнерусской государственностью и превратив эту государственность в русско-монгольскую (или даже монгольско-русскую), Пайпс возвращается к своему любезному детищу, а именно к своей "вотчинной теории". Помнится, суть этой теории я выше уже излагал, но так как вся она, а не только суть, вполне вмещается в несколько строк, то не грех и повториться для облегчения задачи читателя. Итак: первые русские князья были норманнами. Они брали с подчиненных земель дань, но помимо этого в их жизнь не вмешивались. Но у каждого князя для личных нужд имелось подсобное хозяйство, называвшееся вотчиной. Там работали рабы. Вот за жизнью этого хозяйства князь пристально следил. Он считал его своей полной собственностью: как землю, так и работавших на ней рабов. В дальнейшем князья распространили такой собственнический взгляд и привычку к полному самоуправству не только на свою вотчину, но и на княжество в целом, а позднее - на всё государство. Этот взгляд и эта привычка перешли от князей к русским царям, а от тех, как ни странно, к большевикам, потому что в России взгляды и привычки необычайно устойчивы. Таким образом, всякая власть в России - вотчинная власть, и все порядки в России - вотчинные. Попытки изменить суть русской власти, увы, ничего не дали. Таково дурное своеобразие России, сохраняющееся во все времена.

Как видим, особой сложностью данная теория не отличается. Однако без теоретической подкладки книга Пайпса уж очень походила бы на примитивную русофобскую пропаганду. "Вотчинная теория" как раз и была призвана придать писаниям Пайпса недостающую им солидность. В то же время она чрезвычайно проста и доступна усвоению даже, деликатно выражаясь, не самыми сильными умами. Собственно, как раз на такие умы она и рассчитана. Отметим, что данная теория носит, в сущности, чисто психологический характер: в ней всё сводится не к реальной жизни, а к тому, как эту жизнь воспринимают князья, цари и прочие правители. Поэтому "вотчинная теория" дает широкий простор для бездоказательных утверждений: мол, князья видели весь мир как свое рабовладельческое хозяйство, такова была их психология, и попробуй докажи, что они видели мир не так. Но, к сожалению, даже Пайпсу приходится давать своим психологическим постулатам хоть какое-то материальное обоснование. И вот когда дело доходит до обоснования, то вотчинная теория, как мы видели выше, благополучно разваливается. Буквально все аргументы Пайпса либо оказываются фальшивыми, либо не показывают никакого существенного своеобразия русского исторического развития. Но вот наш автор доходит в своем изложении русской истории до образования из многих княжеств единого государства. Понятно, что в изменившихся условиях исконная русская "вотчинность" должна приобретать какой-то новый вид. И действительно, Пайпс перепевает свою теорию на новый лад.

Посмотрим, как он это делает. Вот принципиальное утверждение Пайпса: "...Завоевание Москвой безусловного первенства в России включало два процесса: внешний, целью которого было принудить все другие княжества, а также Новгород и Литву, признать московского правителя своим сувереном, и внутренний, направленный на придание верховной власти вотчинного, поместного характера, то есть на переход земли и населяющих ее жителей в полную собственность. Корнями своими оба эти процесса уходят в идею вотчины" (1). Во-первых, замечу, что понятия "вотчина" и "поместье" глубоко различны, и употреблять их в качестве однородных понятий, через запятую, как это здесь делает Пайпс, неприлично даже студенту-первокурснику. А само утверждение, что и говорить, звучит на первый взгляд весьма серьезно, однако при более пристальном рассмотрении вызывает улыбку, ибо строится исключительно на сверхъестественной способности Пайпса читать в чужих душах и головах. Московские правители здесь выглядят какими-то маньяками, для которых главное - не реальные политические, экономические и военные достижения, а некая таинственная "полная собственность" (которой, кажется, нигде и никогда не бывало), некая священная "идея вотчины". Что же такое, по Пайпсу, вотчинная власть? Наш автор разъясняет данное понятие, считая, что она подобна абсолютной собственности в древнеримском понимании, определяемой как "абсолютная собственность, исключающая иные виды собственности и подразумевающая за своим обладателем право пользования, злоупотребления и уничтожения" (2). И тут же Пайпс пишет, что поначалу "вотчинные притязания князей" ограничивались их наследственными землями и городами, а позже в связи с объединением Москвы "значение термина расширилось и стало обнимать всю страну". Возникает вопрос: так была "абсолютная собственность" или только "притязания"? Была "абсолютная собственность" или только игры вокруг "значения термина"? К чему это словоблудие, это хождение вокруг да около? Да к тому, что даже сам Пайпс прекрасно понимает: никакой "вотчинности" в смысле "абсолютной собственности" в русской реальности не было даже и близко, и предпочитает поэтому выражаться максимально обтекаемо. Даже сравнительно безобидное "право пользования" московским великим князьям предстояло еще отстоять от внешнего врага, и сделать это можно было только при опоре на всю страну и всё ее население. Ну а как в таких условиях можно говорить о "злоупотреблении и уничтожении"? Они были невозможны даже логически, а то, что соответствующих фактов Пайпс не приводит - это уж само собой, у него так всегда, мы привыкли. Вообще-то трактовать власть как собственность вплоть до "злоупотребления и уничтожения" на практике пробовали только явные моральные уроды вроде Калигулы, Нерона и Гелиогабала. Известно, что их век у власти оказался очень недолгим. К счастью, московские великие князья вплоть до Ивана Грозного отличались редкостной вменяемостью и чуткостью к нуждам страны, чем и объясняется выдающаяся успешность их политики. Во времена постоянных войн (причем средневековых, то есть таких, когда успех очень сильно зависел от личной доблести отдельных воинов) политика по принципу "что хочу, то и ворочу" гарантировала полный военный и политический крах. Московские великие князья это прекрасно понимали. Как их предкам приходилось ладить с вечем, так и они старались ладить с крупными землевладельцами-вотчинниками, со служилыми землевладельцами-помещиками (еще раз напоминаю о существенной разнице между вотчиной и поместьем), с купцами и горожанами, с крестьянской массой. Поэтому в период становления единого Московского государства мы видим сильную власть, но не видим никаких актов деспотизма в духе "злоупотребления и уничтожения", да и "пользование" осуществляется отнюдь не в личных целях: сами князья живут довольно скромно, а собранные в виде налогов средства пускают в основном на войско, на обустройство границ и на светское и духовное строительство. Так что Пайпс отнюдь не случайно не приводит никаких фактов в пользу своих утверждений. В качестве доказательства он приводит не факты, а слова, сказанные послами Ивана III литовцам: "...Оно не то одно наша вотчина, кои городы и волости ныне за нами: и вся русская земля, Киев и Смоленск, и иные городы, которые он [великий князь Литовский] за собою держит к литовской земле, с Божиею волею, из старины, от наших прародителей, наша вотчина" (3). Видимо, Пайпс считает, что само употребление в русском языке слова "вотчина" (неважно, в каком контексте) усиливает его позицию. Тогда ему следовало бы добавить сюда же и слова Дмитрия Донского, завещавшего свое княжество сыну Василию без всякого ханского ярлыка - как "свою отчину" (4). Но в обоих случаях слово "вотчина" ("отчина") употребляется вовсе не как указание на определенный способ осуществления власти. На самом деле речь идет исключительно о наследовании земель, об их принадлежности (в случае с Литвой - об исторической и этнической принадлежности). Ничего более слово "вотчина" в данном контексте не означает, ни о каком политическом строе в княжеских землях оно не говорит. Пайпс вновь неуклюже передергивает, - но чего не сделаешь, когда теория-то есть, а подтверждающие ее факты отсутствуют.

Не сумев доказать на фактах никакого русского "дурного своеобразия", никакой особой "вотчинности" русской власти, Пайпс тем не менее начинает стыдить былых русских правителей, приводя мнения некоторых средневековых западных юристов относительно того, является ли король абсолютным собственником всего, что есть в стране. Некоторые (подчеркиваю: лишь некоторые, это важно) западные юристы считали, что не является. По мнению Пайпса, такая позиция некоторых западных юристов наносит мощнейший моральный удар по исконно тоталитарной русской власти и морально дезавуирует всю русскую государственность. А вот мне кажется, что выдвижение взамен фактов мнений некоторых юристов наносит удар по научной репутации самого Пайпса. Думается, что человек, претендующий на звание историка, должен первым делом научиться разграничивать мир реальных исторических фактов и идеальный мир правовых построений. К сожалению, то, что делается (провозглашается) в идеальном мире, далеко не всегда приживается в реальности. Характерно то, что Пайпс оперирует исключительно построениями теоретиков, не приводя никаких реально действовавших законов. Правда, он ссылается на ограниченность власти французских королей по части управления королевским доменом, но в этом месте текст становится каким-то странным. "Начиная примерно с 1290 г. обычай во Франции требовал, чтобы король относился к имуществу короны как к неприкосновенному фонду" (5). Что означает эта фраза? Что король не должен был проматывать земли королевского домена? Неужели французские короли стремились весело пожить, разбазаривая эти земли? Насколько мне известно, нет, - наоборот, домен постоянно расширялся, так что наконец в его составе оказалась вся Франция. Обычай ли тому причиной? Вряд ли, - скорее объективная тенденция. Ведь на другом конце Европы, то есть на Руси, происходило то же самое: московские князья собирали земли кусок за куском несмотря на то, что никто не стращал их никакими обычаями. Возможно, Пайпс намекает на предоставление на Руси уделов сыновьям князей? Но уделы сыновьям предоставляли, как было показано выше, и наши великие князья, и французские короли, причем и те, и другие делали это так, чтобы обеспечить приоритет старшего сына. Мне не совсем понятно, зачем Пайпс ставит нам в пример французских королей, если наши великие князья поступали точно так же. И далее у Пайпса: "После 1364 г. от французских королей требовалась клятва, что они не отторгнут ни малейшей части доставшегося им при вступлении на трон королевского поместья; исключение составляли лишь государственные доходы, личное имущество и завоеванные земли". Мне непонятно, как здесь удалось спутать домен с поместьем? Что, историк-русист не знал русского языка? Или не читал верстку долгожданного издания своего труда на русском языке? Или и то, и другое? Грустно, девицы... Впрочем, это мимоходом. Главный вопрос все тот же: зачем Пайпс ставит в пример русским князьям эту клятву французских королей, если русские князья действовали точно так же? Да и клятвы они тоже давали - "держать свою отчину честно и грозно", где ключевое слово - "честно". А к чему относится у Пайпса вот это: "... В XVI в. постановили, что завоеванные королем территории остаются в его распоряжении всего на десять лет, а потом включаются в поместье короны"? Ну, конечно, не "поместье короны", а "королевский домен", но это не главное. Главное же в том, что русские правители никогда и не думали выделять себе какие-то особые куски присоединенной территории для чисто личных нужд. У них имелся свой домен ("дворцовые земли"), имевший отдельное управление, однако принципы управления этими землями мало отличались от принципов управления государственными землями. Завоеванные земли в любом случае сразу начинали выполнять общегосударственные задачи: с них шли налоги в государственную казну, из них нарезались поместья для служилых людей, на них строились крепости, и т.д. Собственно, и французские короли не грешили использованием завоеванных земель в чисто личных целях. Однако, если Пайпс ничего не перепутал, такую возможность они себе все же оставляли (как и возможность распоряжаться государственными доходами, а это очень и очень немало). Значит, получается, что французские короли были чуть ли не большими "собственниками", чем московские великие князья, хоть Пайпс своими примерами и хотел вроде бы доказать обратное. Так что в казуистике, как видим, Пайпс тоже не силен. А то, чем он занимается, приводя все эти французские правовые случаи, есть чистой воды казуистика, когда примерами из идеальной области права пытаются подменить реальность. Вопрос ведь не в наличии неких обычаев, или клятв, или постановлений, а в том, носили ли эти обычаи, клятвы и постановления подлинно обязывающий характер, являлись ли настоящими законами, несли ли короли какую-нибудь ответственность за их несоблюдение. Задам риторический вопрос: кто мог привлечь короля к ответу за неподобающее использование земель королевского домена, то есть королевского достояния? А раз такой силы не было, то все приведенные Пайпсом обычаи, клятвы и постановления есть лишь пустопорожний правовой хлам.

В качестве примера можно привести так называемые "Капитулярии Карла Великого", провозглашавшие всеобщую воинскую повинность. Историки очень долго ссылались на этот документ, пока Г. Дельбрюк не показал, что это образец законодательства, не имеющий ничего общего с реальной жизнью (6). Такой хлам порождается во множестве всякой эпохой, причем эпоха развивается сама по себе, а он живет сам по себе, ожидая таких историков, которые слепят из него никогда не существовавшую реальность. Вот Пайпс и лепит, то есть пишет: "Таким образом, французские правители - наиболее авторитарные в Западной Европе - должны были отказаться от права собственности на имущество короны; даже нарушая этот принцип на практике, они не оспаривали его правомочности" (7). Ну, во-первых, шутки ради замечу, что вряд ли есть смысл оспаривать то, что можно совершенно свободно нарушать. Главная же беда этого заявления Пайпса состоит в том, что он постоянно смешивает государственную власть и ее задачи с собственностью в ее древнеримском, а на самом деле - буржуазном понимании, то есть собственности как права пользования, злоупотребления и уничтожения. На самом же деле ни один правитель, даже самый авторитарный, не рассматривает достояние вверенного ему государства как абсолютную собственность. Подобные взгляды были присущи лишь умственно хворым людям вроде Нерона или позднего Ивана Грозного, и всегда обрачивались тяжкими последствиями и для государства, и для носителей этих вглядов (вспомним гибель Нерона и душевные страдания Грозного). В то же время всякий правитель, даже самый демократический, не может не исполнять по отношению к достоянию государства функций собственника (или, точнее, частичного собственника). Поэтому действующая, активная власть всегда есть в то же время и собственность, осуществление функций собственника. Эти функции неизбежно осуществляли и московские великие князья, и французские короли. Никакой существенной разницы в степени осуществления ими функций собственника не просматривается, ну а Пайпс никаких фактических указаний на такую разницу не приводит. Полагаю, что он и не мог их привести.

Казуистикой также вполне можно назвать и попытки Пайпса опереться на высказывания французского юриста XVI в. Жана Бодина (Бодена) и двух других правоведов, немецкого и испанского, чьих имен Пайпс не называет. Общий смысл этих высказываний (подчеркну: чисто теоретических) состоит в том, что король должен управлять в политическом смысле, а господство над вещами, над собственностью, мол, не его дело (8). Приводя высказывания указанных авторов, Пайпс весьма искусно создает у читателя впечатление, будто в Западной Европе, во-первых, царило единомыслие по данному вопросу, а во-вторых, взгляды Бодина и прочих воплотились в реальную жизненную практику, как и мнение о святости частной собственности. Но так ли было на самом деле? Для знатоков истории такой вопрос тоже звучит чисто риторически. Мнение Бодина и двух других неназванных авторов о прерогативах монарха не являлось в Европе ни единственным, ни преобладающим. Например, в Англии Иоанн Солсберийский и его единомышленники еще в XII в. утверждали, что король всемогущ. "Иоанну Сольсберийскому было чуждо понятие о договоре между королем и нацией, так же как о политическом теле, существующем помимо короля; он и не представляет себе, чтобы публичные учреждения могли ограничивать власть короля и препятствовать злоупотреблениям" (9). Пайпс, ссылаясь на не слишком значимый французский опыт ограничения королевской власти, в то же время умудрился забыть о широко известной французской юридической школе легистов, расцвет которой пришелся на рубеж XIII - XIV вв. (наиболее известные фигуры - Филипп де Бомануар, Гийом де Ногаре, Пьер Дюбуа). Легисты призывали к усилению королевской власти, считали, что она носит сакральный характер и никакое ее ограничение невозможно, что король не держит королевство ни от кого кроме Бога и самого себя. Бомануар говорил о короле: "Всё, что ему будет угодно сделать, должно считаться законом" (10). И призывы легистов воплощались в реальную жизнь, в отличие от выкопанного где-то Пайпсом юридического мусора. Разумеется, это относилось и к вопросам собственности. Например, когда Дюбуа призвал к конфискации имущества монашеских орденов, то по отношению к самому богатому из этих орденов - ордену тамплиеров - этот призыв был проведен в жизнь неукоснительно и с крайней жестокостью.

Точно так же за неограниченную власть монарха выступал Макиавелли в своей книге "Государь" (1513). В душе Макиавелли был республиканцем, но при этом обращался к Лоренцо Медичи, которого считал подходящей кандидатурой на пост всеитальянского монарха: "Какими бы средствами ни овладели Вы престолом... какие бы преступления ни довели Вас до цели, благословение Божье будет над Вами" (11). Если Иоанн Солсберийский ссылался на высшую волю, то Макиавелли к необходимости неограниченной власти пришел вполне рационально - как к необходимому явлению. Его главным аргументом был исторический опыт других государств - по словам Ф. Бэкона, Макиавелли открыто, ничего не затушевывая, изображал то, как люди обычно делали, а не то, что они должны были делать (12). "Но главным у Макьявелли является... установление нового, не известного ни античным писателям, ни мыслителям Средневековья закона: исторический процесс, смена форм государств происходят не по желанию или фантазии людей, а под влиянием непреложных жизненных обстоятельств, под воздействием "действительного хода вещей, а не воображаемого"" (13). Обычно успешные европейские государи совершенно не стеснялись распоряжаться национальным богатством своих государств, включая сюда и частную собственность граждан, не говоря уже о королевском домене. Абсолютными собственниками типа Нерона они не были и не могли быть, но как частичные собственники проявляли себя достаточно свободно. Макиавелли наблюдал это в реальной истории, отсюда и его общеизвестный вывод: "Правитель, государь должен придерживаться принципа твердой власти, использовать любые средства для упрочения государства и в необходимых случаях проявлять жестокость" (14). Ну а Пайпс сначала конструирует некую идеальную Европу, где господствуют фантазии и благие пожелания, а потом ставит ее в пример самоуправной русской власти, только и думающей будто бы о том, как бы наложить лапу на частную собственность подданных. Иначе говоря, ссылка Пайпса на Бодина и других правоведов - это чистейшая манипуляция. Пайпс не приводит никаких фактов, подтверждающих господство взглядов Бодина в Европе (а фактов, указывающих на обратное, как мы видели, предостаточно). Никаких фактов, указывающих на пренебрежение правами подданных в России (и, в частности, правом частной собственности), Пайпс тоже не приводит. То есть его цель - не доказать что-либо (да он и не мог бы ничего доказать), а лишь произвести определенное впечатление на читателя.

Ну а я не пропагандист, мне нужны не сиюминутные впечатления, порождаемые "промывкой мозгов", а те глубокие и прочные, которые порождаются фактами. Посмотрим же, как обстояло дело в Европе со святостью и неприкосновенностью частной собственности. Ввиду неисчерпаемости данной темы я рассмотрю ее лишь пунктирно, но полагаю, что и такое рассмотрение покажет совершенно не то, в чем нас пытается убедить Пайпс. То есть слов в защиту частной собственности в Европе всегда, со времен Древнего Рима, произносилось немало, однако в то же самое время хватало слов и в поддержку единоличной власти, а когда доходило до действий, то слова в поддержку власти почему-то неизменно приобретали больший вес. Раз уж Пайпс вздумал обратиться к древнеримскому опыту, то я последую его примеру и напомню читателю о жизненной трагедии двух крупнейших поэтов того времени - Вергилия и Горация. Оба они являлись землевладельцами и жили на доход со своих небольших имений, однако в 41 г. до н.э. оба лишились столь важной для них недвижимости. Дело было в том, что победившему в гражданской войне Октавиану потребовалась земля для наделения ею своих ветеранов, и по всей Италии поместья у собственников конфисковали (без всякой вины последних) и передали демобилизованным солдатам. Вот вам и Древний Рим, колыбель законности и права собственности!..

Можно возразить, что это было уж очень давно. Однако если переместиться во времени в эпоху становления централизованных государств, то частной собственности приходится отнюдь не легче. Так, например, в Англии XIII в. круто меняется статус свободных крестьян. "...Созданная королевскими судами общего права юридическая доктрина отдавала в полное распоряжение сеньера всего виллана и все его хозяйственные ресурсы, экспроприируя в пользу сеньера и землю виллана, и его инвентарь, и его свободу..." (15). Я уже упоминал о разгроме королевской властью ордена тамплиеров и конфискации его огромных богатств (это произошло по инициативе и с полного одобрения ведущих юристов того времени). Однако беда тамплиеров - это лишь единичный случай того процесса феодального соперничества, который в той же Франции уничтожил многие тысячи отдельных независимых владений, укрупнил их, а позднее привел страну к единовластию. "Усилия, которые сделали в свое время крупные феодалы для укрепления своей власти, пойдут с течением времени на пользу королю. Сперва он утвердится внутри своего домена, и затем, выступив на завоевание своего королевства, присоединит одно за другим создавшиеся герцогства и графства. Придет час, когда он сольет границы Франции с границами своего домена, и тогда окажется, что сеньоры, работавшие над организацией своих государств, трудились для него. В этот день он будет не "верховным" собственником, а действительным и единственным владельцем своего государства" (16). Разумеется, весь этот процесс никак не сочетается с отношением к частной собственности как к чему-то святому. Оно и понятно: ведь процесс происходил в действительности, а "священная частная собственность" живет лишь в сознании Пайпса и прочих подобных авторов.

Немалый интерес с точки зрения святости частной собственности представляют так называемые огораживания в Англии. Рост цен на шерстяные ткани в XVI в. сделал весьма выгодным овцеводство, и английские землевладельцы принялись массами сгонять крестьян с земли, дабы превратить их участки в пастбища для овец. Дело касалось и крестьян, владевших землей на правах личной собственности, и крестьян-арендаторов (напомню, что на срок аренды арендатор является частичным собственником земли, исполняет большинство функций собственника). Порой сгон с земли происходил путем отказа в продлении арендного договора, но чаще, особенно на раннем этапе огораживаний, с помощью голого насилия. При этом законы позволяли карать за бродяжничество и мелкое воровство смертью, так что люди, лишившиеся из-за огораживания жилья и средств к существованию, попросту физически уничтожались (на этом фоне действия Сталина в пору коллективизации выглядят образцом гуманизма). Выступавший против неприкрытого геноцида собственного народа государственный канцлер Томас Мор был казнен (формально - за другое преступление). В качестве интересного примера святости частной собственности можно привести осуществленную в конце XVII в. в Швеции так называемую редукцию земель. В результате редукции значительная часть дворянских земель была объявлена незаконно присвоенной и возвращена государству. Король снова получил в свое распоряжение крестьян, живших на возвращенных землях (крестьяне юридически считались в Швеции принадлежавшими королю), что позволило ему увеличить призыв в армию и стать благодаря мощной армии абсолютным монархом. Разумеется, недостатка в правовых обоснованиях у редукции не было.

Стоит также вспомнить и о прокатившейся в разное время по многим европейским странам секуляризации церковных владений. В некоторых странах секуляризация проводилась неоднократно, например в Англии, Германии, Италии. В России она датируется 1764 г. Понятно, что всякий раз изъятие церковных ценностей сопровождалось ожесточенной полемикой (правда, в России сейчас почему-то обсуждается только изъятие церковных ценностей для борьбы с голодом в 1921 г.). Однако всякий раз побеждала точка зрения сторонников секуляризации. Очень хотелось бы, чтобы Пайпс объяснил нам причину столь странного явления на фоне исконной святости церковной собственности в цивилизованной Европе. А буржуазная революция во Франции не ограничилась секуляризацией, а отобрала вдобавок земельную собственность у одних частных собственников (дворян) и передала ее другим частным собственникам (крестьянам). Как подобные перемещения частной собственности вяжутся с ее святостью, я решительно отказываюсь понимать. Между тем Наполеон распространил те же действия по отношению к частной собственности и за границы Франции. Этот неистовый вояка подвел и другую мину под частную собственность: его армия отказалась от громоздких обозов, принятых в то время, и перешла в основном на снабжение путем реквизиций на занимаемых территориях. Такой подход к снабжению позволял резко увеличить мобильность армии, однако постоянно оскорблял святость частной собственности. Впрочем, в данном случае Наполеон был вовсе не оригинален. Если мы вновь вернемся ко времени создания большинства европейских централизованных государств, то есть в XV в., то увидим, что и в это время, и в последующие два с половиной столетия в Западной и Центральной Европе постоянно ведутся большие войны, причем бойцами выступают в подавляющем большинстве наемные солдаты. Так как короли, герцоги и прочие наниматели старались набрать побольше войск, то средств на оплату и снабжение наемников всегда не хватало. О том, что получалось в результате, Дельбрюк пишет следующее: "То, что ландскнехту недоплачивали жалованием, он требовал, чтобы ему возместили добычей; как же мог начальник помешать ему в этом, раз он не имел возможности уплатить ему жалования? Последствием такого порядка было ужасающее опустошение страны и притеснение ее жителей там, где проходили войска. Совершенно неправильно представление, будто лишь позднейшее, выродившееся наемничество представляло подобные уродливые явления. Неверно также, что только всякий сброд и преступники шли на призывный бой барабана вербовщика. Конечно, сбегалось много всякого негодного элемента, но масса состояла из сыновей бюргеров и крестьян, часто из хороших семей; патриции и рыцари служили среди них на двойном окладе жалования. Но сила, когда ей не ставит пределов другая сила, в данном случае - дисциплина, нередко слишком скоро чувствует за собою право совершать дикие насилия. Даже относительно рыцарей, которые воспитанием и обычаями своего сословия удерживались в известных границах, нам приходится слышать не раз об актах разбоя и жестокости. Пехотинцы были в отдельных случаях еще свирепее и страшнее благодаря своей массе. В городе, взятом штурмом, им все было дозволено, и все женщины были представлены на их произвол. Кульминационным пунктом было, когда захваченные в плен горожане и крестьяне систематически подвергались пыткам, чтобы заставить их указать предполагаемые скрытые сокровища или чтобы принудить родственников уплатить выкуп. Нередко даже в тех случаях, когда главнокомандующий заключал капитуляцию с осажденным городом и торжественно обещал неприкосновенность жизни и имущества, солдаты не хотели выпустить из рук добычи, грабили и бесчинствовали в сдавшемся городе, как будто он был взят штурмом; начальники не имели власти этому воспрепятствовать и наперед отказывались перечить этой дикой орде" (17). Война в позднее Средневековье - дело, конечно, обычное, но с помощью ландскнехтов в России она не велась. Наемные воины - пушкари, пищальники, воротники и прочие - имелись, но ни крупных воинских единиц, ни тем более армий они не составляли. Получается, что как раз в России частная собственность была куда лучше ограждена от насилия, чем в цивилизованной Европе (особенно с учетом того, что ландскнехты и прочие наемники в дни мира, лишившись заработка, свирепствовали едва ли не больше, чем в дни войны). Устав от бесчинств наемных вояк, Европа стала создавать постоянные армии и прибегать к призыву, а не найму солдат. Но факт перехода к таким армиям тоже говорит против Пайпса. Хотя в результате создания постоянных армий и уменьшается непосредственная опасность для частной собственности, но резко усиливается власть монарха. Эта ситуация вполне адекватно описывается высказыванием Людовика XIV "Государство - это я". А Фридрих Вильгельм I Прусский, провозгласив, что все молодые люди обязаны служить, добавлял: "...Вечное блаженство - в руке Божьей, все же остальное в моих руках" (18). Понятно, что "все остальное" распространяется и на частную собственность.

Итак, мы видим, что говорить о святости частной собственности в Западной Европе можно говорить лишь как о благом пожелании, как о чем-то идеальном. В реальной жизни ничего такого не было, поэтому ставить в этом отношении Западную Европу в пример России - это проявление глубокого невежества либо сознательной фальши. Точно такой же фальшью являются рассуждения о какой-то особой авторитарности русской власти в ту самую эпоху, когда наиболее развитые европейские страны как раз и стремились к достижению единовластия (то есть максимальному усилению авторитарности) и успешно добивались этого. Однако Пайпсу кровь из носу надо доказать, что русская власть была неслыханно авторитарной и деспотичной, потому что, согласно вотчинной теории, происходила от княжеского подсобного хозяйства, где производились продукты для княжеского стола и где работали якобы сплошь рабы (отсюда и деспотизм). Интуитивно чувствуя, что ни обращение к западным правоведам, ни прочие аргументы в пользу вотчинной теории не произвели на читателя впечатления, Пайпс с новыми силами принимается натягивать сову на глобус - теперь уже применительно к моменту образования русского централизованного государства. Оказывается, администрация русской монархии "выросла непосредственно из учреждений, которым первоначально было поручено управление частным поместьем удельного князя". Такой вывод Пайпс сделал на основании указания советского историка Н.Е. Носова на то, что большую часть функций государственного управления выполняли вплоть до середины XVI в. дворцовые ведомства (19). Как я уже отмечал ранее, Пайпс постоянно безбожно путает княжеское подсобное хозяйство и княжескую вотчину, вотчину и поместье, вотчину и удельное княжество, удельное княжество и централизованное государство. Теперь выясняется, что Пайпс еще к тому же путает и княжеское подсобное хозяйство с великокняжеским дворцом как административным учреждением. В результате он совершенно неверно понял и Н.Е. Носова. "Частное поместье удельного князя" (на самом деле, конечно, княжеское подсобное хозяйство) - это, выражаясь современным языком, сельскохозяйственное предприятие, задачей которого является обеспечение продуктами питания самого князя, его семьи и его приближенных. Как может такое невинное хозяйственное образование столь мощно и "непосредственно" влиять на управление государством, как полагает Пайпс, в чем тут секрет - вряд ли кто-то может понять, а сам Пайпс постоянно чего-то недоговаривает. А договорить, объяснить следовало бы. Ведь читатели, как вот я сейчас, без мудрого наставника не в состоянии уяснить себе мистическую связь между дойкой коров, выращиванием капусты и судьбами государства. Тем более что московские князья периода централизации постоянно пребывали либо в военных походах, либо в инспекционных поездках по стране и возле своих огородов находились лишь небольшую часть из отпущенного им жизненного срока. Поэтому властные импульсы в указанный период рассылались в гораздо большей степени из "мобильного княжеского двора", чем из "стационарного". Вернее сказать, "мобильный двор" рассылал более неотложные импульсы, а на долю "стационарного двора", который, конечно, тоже был, приходилась управленческая рутина. Однако дойкой коров и выращиванием капусты этот двор, переросший постепенно в "дворец", занимался лишь в очень ограниченной степени. У "частного поместья удельного князя" (термин Пайпса) и у двора-дворца задачи принципиально различные: у первого - физическое прокормление князя и его двора, у второго - управление государством. Точнее - той частью государства, которая составляет домен великого князя, в отличие от "черных" государственных земель (массив "черных" земель по мере роста Московского государства, разумеется, колоссально возрос).

Даже в удельных княжествах "частное поместье князя" и его же двор-дворец выполняли совершенно различные задачи. Тем более это относится к домену великого князя, называвшемуся "дворцовыми землями". Этими землями управляли так называемые "дворецкие". За те 150 - 200 лет, в течение которых Московское государство эволюционировало от удельного княжества к огромному централизованному государству, произошло полное качественное преобразование ничтожного удельного управленческого аппарата. "Черными" землями управляли наместники и волостели со своим аппаратом, великокняжескими - дворецкие и подведомственные им чиновники. В чем же здесь сходство с вотчиной, тем более понимаемой Пайпсом как "частное поместье", то есть ферма? Фермы и подсобные хозяйства тут вообще ни при чем, речь идет об изменениях в системе управления государством. Тем не менее Пайпс, захваченный своей навязчивой идеей фермы, перерастающей в государство, ничего этого, по-видимому, не понял и совершенно всерьез написал, будто до середины XVI в. государственные дела порой, по мере надобности, вершили те же самые бояре, которые в другое время надзирали за княжеской фермой (по смыслу получается так) (20). А ведь на самом деле "дворецкий" - это чисто административная, "аппаратная" должность! В структуре полномочий дворецкого хозяйственные дела составляли отнюдь не главную часть. В этом плане дворецкий и его аппарат не просто переросли хозяйственно-вотчинные масштабы, а стали качественно иным административным явлением, так что совершенно неверно притягивать его к вотчине или вотчину к нему. Н.Е. Носов имел в виду то, что домениальный ("дворцовый") административный аппарат, занимавшийся порой явными мелочами вроде княжеской фермы, вел и многие другие общегосударственные дела, и такое положение к середине XVI в. устарело. Ну а Пайпс это истолковал так (видимо, прицепившись к слову "дворец" и поняв его как место жительства князя), что государственное администрирование находилось в руках тех же людей, которые руководили княжескими доярками и огородниками и доставляли продукты князю во дворец. Пайпс воистину удивительный автор, своего рода волшебник: чего он ни коснется, всё превращается в полнейшую чепуху.

В своем излюбленном "вотчинном" смысле Пайпс толкует и понятие "приказ". Он знает о том, что даже самые первые московские приказы возникли лишь в XVI в. (что, кстати, лишний раз доказывает отсутствие преемственности между удельным и великокняжеским аппаратами управления). Однако желание натянуть сову на глобус (то есть вывести русский госаппарат из удельной вотчины) так велико, что на свет извлекается хоть и запрещенное, но очень удобное оружие под названием "бездоказательное утверждение". Вот как оно звучит: "Этимологию термина "приказ" следует искать в языке удельного княжества: как уже отмечалось, "приказные люди" были домашними рабами и княжескими служащими, выполнявшими функции управления в больших поместьях, как княжеских, так и частных. Приказ - это название учреждения, возглавлявшегося таким управителем" (21). Ссылки нет, откуда это взято - неизвестно, сам я ничего подобного нигде не читал, да и "приказные-рабы" - явная чушь. Статья в Википедии сообщает, что впервые термин "приказ", обозначающий орган управления, был употреблен в 1512 г. в грамоте великого князя Василия Ивановича Владимирскому Успенскому монастырю. Однако А.А. Зимин считает, что и эта датировка слишком ранняя (22). Как же приказы могут произрастать из уделов, если они впервые появляются тогда, когда уделы уже сходят на нет? При этом некоторые ранние приказы, как, например, Разрядный или Ямской, в уделах возникнуть просто не могли по самой сути деятельности этих приказов. Ни одно удельное княжество не обладало таким постоянным войском, чтобы для управления им потребовался специальный приказ (а Разрядный приказ как раз и вел такую работу). Ни в одном удельном княжестве не было таких развитых регулярных перевозок, чтобы создавать для упрвления ими целый Ямской приказ. Конечно, и холопы, и хлебные (житные) запасы, и разбойники, и конские табуны в удельных княжествах, несомненно, были. Однако Холопий, Житный, Разбойный, Конюшенный приказы в Москве ведали соответствующими делами принципиально иных масштабов. А значит, деятельность московских приказов имела качественно иной характер, чем деятельность княжеских управителей в удельный период. Поэтому приказы в Москве не "вырастали" из каких-то зачаточных удельных форм, а создавались уже в другое время и по сути своей с нуля, заново. Суть их деятельности была уже совершенно иной, а значит, им требовались более образованные работники (и в большем числе), другой объем документооборота и другие формы документов, другая организация труда, отделения на местах, и т.д. Поэтому попытки Пайпса придать государственному аппарату Московского государства удельно-вотчинную окраску выглядят совершенно нелепо (опять вспоминаются сова и глобус). Пусть, как мы уже видели, русская вотчина не заключала в себе ничего особенно жестокого и тоталитарного. Однако Пайпс другого мнения, и потому эту свою придуманную злую вотчину он непременно старается переместить туда, где никакой вотчине нет места в принципе, и, конечно же, вновь терпит фиаско.

Отмечать слабые познания нашего гарвардского профессора в русской истории, то есть в той самой области знания, в которой он специализировался - задача поистине наобъятная. Однако, учитывая то, что книги Пайпса до сих пор рекомендуют студентам и аспирантам, кто-то эту задачу должен выполнять. Степень деградации западной исторической мысли необходимо довести наконец до нашего общественного сознания, дабы мы прекратили приглашать западных имитаторов науки на наши ученые конференции. Вот и о происхождении приказной системы Пайпс рассказывает нам всякие чудеса: "По мере завоевания и присоединения к Москве других уделов дворы низложенных князей переносились в Москву и восстанавливались там как новые административные единицы; так появились там особые ведомства для управления Рязанью, Новгородом и прочими областями. Каждый из этих областных приказов представлял собою как бы отдельное правительство, имеющее всю полноту власти на вверенной ему территории. Подобным же образом распорядились в XVI в. с завоеванным Казанским царством, а в XVII в. с Сибирью" (23). Читатель, вероятно, согласится с тем, что очень странно завоевывать некие княжества лишь затем, чтобы пересадить их правительства в свою столицу и позволять им руководить своими княжествами оттуда. Возможно, такая химера в голове у Пайпса возникла из-за того, что с 1485 г., то есть со времени присоединения Твери к Московскому княжеству, в Москве какое-то время существовал так называемый "Тверской двор", при котором действительно состояли некоторые видные тверские бояре - кстати, не все, а именно сторонники Москвы. Тверской двор был создан в связи с тем, что Иван III предназначил Тверь уделом своему новорожденному сыну Ивану. Однако тот вскоре умер, и Тверью стали управлять наместники ("дворецкие"). Тверской двор еще просуществовал по инерции некоторое время, ничем не руководя, а потом тихо угас. Таким образом, с Тверью в итоге поступили как и с другими новоприсоединенными городами: в такие города посылались особые областные дворецкие с достаточным числом состоявших при них чиновников. Перемещение в столицу местных дворов - это фантазия Пайпса, порожденная, видимо, неправильным пониманием ситуации с Тверским двором. "Функции областных дворецких, - разъясняет А.А. Зимин, - были близки к компетенции дворецких Государева дворца. В их руках сосредоточивался надзор за судебно-административной властью наместников, волостелей и городчиков. Они осуществляли высшие судебные функции в отношении местных феодалов, черносошного и дворцового населения. Дворецкие контролировали выдачу иммунитетных грамот местным феодалам" (24). Из этого высказывания видно, сколь далеко ушли функции как областных дворецких, так и дворецких Государева дворца от всякой вотчинно-хозяйственной рутины. Да и сам институт областных дворецких возможен только в обширном государстве, а никак не в вотчине.

Итак, территориальное управление в годы становления централизованного Московского государства осуществлялось через наместников-дворецких. Дворецкий - это административная должность, княжеский дворец и вотчина тут ни при чем. Что касается центрального управления, то вновь обратимся к помощи специалиста: "В конце XV - начале XVI в. дьяки великокняжеской канцелярии (Казны) постепенно берут в свои руки все отрасли государственного управления. Под руководством казначея они ведают посольскими делами. <...> Дьяки Государевой казны начали вести делопроизводство и по военно-оперативным делам. "Разряды" за конец XV - первую половину XVI в., сохранившиеся в позднейших разрядных книгах, своей точностью свидетельствуют об их современной записи лицами, имевшими прямое отношение к государственной канцелярии. Дьяки начинают ведать и составление великокняжеского летописания, в текст которого проникают сведения, заимствованные из посольских и разрядных книг. Дьяки были реальными исполнителями предначертаний великокняжеской власти. Они образовывали аппарат Боярской думы, Казны и дворца. В их среде зарождался новый государственный аппарат, получивший во второй половине XVI в. название приказного. Специализируясь на выполнении определенных поручений (финансовых, дипломатических, военных и ямских), дьяки подготавливали создание органов управления с новым, функциональным, а не территориальным распределением дел" (25). И далее: "По Н.Е. Носову, приказы как определенные правительственные учреждения зародились в недрах княжеского дворца. Вопрос об отношении дворца к Казне до сих пор не может считаться решенным. Но в источниках конца XV - начала XVI в. заметно отделение "дворцовых" дьяков от остальных, т.е. великокняжеских, входивших в состав Казны. Формулировка Носова не только стирает разницу между дворцом и Казной, но и не учитывает роли Боярской думы в формировании приказной системы, которая создавалась за счет ограничения, а не расширения компетенции дворцовых ведомств. Если Казна и дворец давали основные кадры аппарата складывавшейся приказной системы, то Боярская дума была той средой, из которой выходили руководящие лица важнейших из центральных ведомств. Боярские комиссии образовывались по мере надобности для ведения внешнеполитических переговоров, суда по земельным и "разбойным" делам и т.п. Источниками зарождавшейся приказной системы были Боярская дума, Казна и дворец. При этом дворцовые и тем более ямские дьяки считались рангом ниже великокняжеских (казенных), хотя они часто и выполняли сходные поручения. Один и тот же дьяк в свою очередь мог исполнять всевозможные функции: участвовать в дипломатических приемах, скреплять своей подписью грамоты и т.п. Приобретенный дьяками опыт практической работы давал правительству возможность использовать их преимущественно в одной какой-либо области. С увеличением численности дьяков росла постепенно и их специализация" (26).

Приведенные высказывания А.А. Зимина показывают нам главные черты государственного аппарата Московского централизованного государства в процессе его становления. Уже из этого пунктирного очерка совершенно очевидно, что в государственном управлении того времени отсутствуют какие-либо "вотчинные" (в понимании Пайпса) черты. Вспомним, что "вотчинный" характер Московского (и Российского) государства Пайпс выводит из княжеского подсобного хозяйства (фермы) с ее особыми (преимущественно рабовладельческими) методами управления. Но мы уже видели, что рабовладельческое хозяйство на Руси стало архаизмом уже в домонгольские времена, чего Пайпс ухитрился не заметить. Мы видели, что Пайпс постоянно путает княжескую ферму с княжеской вотчиной, а так как большинство населения вотчины - свободные люди, то никакой особой психологии, основанной на самоуправстве, там возникнуть не может. Тем более это относится к удельному княжеству, которым никак нельзя управлять так же, как фермой. И уж тем более это справедливо для огромного великокняжеского домена размерами с целое государство, управление которым качественно отличается от управления и фермой, и вотчиной, и уделом. Что уж говорить о государстве в целом, в составе которого даже великокняжеский домен - лишь малая часть! Понятно, что управление доменом с его сравнительно узкими задачами отходит на второй план от общегосударственного, и то, что снижается престиж работников дворца, то есть домениального аппарата управления. Совершенно ясно, казалось бы, и то, что с ростом размера и сложности управляемого объекта количественный рост числа управленческих решений неизбежно должен переходить в качество, то есть в качественное изменение и самого управленческого аппарата, и его методов. Об этом переходе, состоявшемся вполне своевременно, свидетельствует и общая успешность русской государственности XV - XVI вв. Однако Пайпсу диалектики признавать не положено, и потому ему в любой русской власти постоянно видится то ли российское барское хозяйство эпохи позднего крепостничества, то ли американская рабовладельческая плантация XIX века. Обосновать такие химеры можно только с помощью безбожных передергиваний, и не случайно Пайпс утверждает, будто на Руси вся общегосударственная система управления по сравнению с княжеским двором носила рудиментарный характер (а вовсе не наоборот, что было бы в общем верно). Разумеется, подобные утверждения совершенно несовместимы с какой-либо аргументацией (ну как можно обосновать то, что более развитое явление носит по сравнению с менее развитым рудиментарный характер?). Поэтому Пайпс просто вещает, как оракул, резко упрощая свои задачи как теоретика. И в результате мы узнаем, что основой русской государственности была все то же княжеское подсобное хозяйство. Лишь постепенно к органам управления этой фермы механически добавлялись (в результате увеличения то ли государства, то ли фермы, то ли фермы-государства) различные рудиментарные новообразования (27). Качественная сторона процесса развития государственности сознанию Пайпса осталась совершенно недоступна.

Итак, приказная система управления государством, проработавшая полтораста лет, вышла из Казны, Боярской думы и "дворца" (беру в кавычки, дабы не путать управленческий термин с жилищем). Двух первых элементов не было и не могло быть ни в княжеском подсобном хозяйстве, ни в княжеской вотчине, ни в удельном княжестве. "Дворца" в подсобном хозяйстве и в вотчине тоже не было, да и примитивный аппарат управления уделом имел лишь поверхностное сходство с великокняжеским "дворцом", выполнявшим иные задачи (иные и качественно, и количественно - многих функций в уделах просто не было). Совершенно непонятно, как с учетом всего этого можно утверждать, будто московская административная (то есть приказная) система вышла непосредственно из управления частным поместьем (то есть фермой) удельного князя. Но если вспомнить о том, что перед нами не попытка адекватно отразить историческую действительность, а попытка натянуть сову на глобус, то тогда все встает на свои места.

Отмечу, что, помимо тоталитарной "вотчинности", Пайпс обвиняет приказную систему в тоталитаризме и по другой причине. Как известно, помимо отраслевых существовали приказы, построенные и по территориальному принципу - так называемые "чети", на которые делился массив исконных русских земель, Казанский приказ, Сибирский приказ и др. Ничего невиданного в этом нет - при особых обстоятельствах и до сих пор в разных странах создают временные аппараты управления теми или иными территориями из Центра. Иногда это называется "компанией" (Ост-Индской или Гудзонова залива), иногда "министерством по управлению (или по развитию)" той или иной территории, иногда "прямым президентским правлением", и т.д. Но Пайпсу наличие территориальных приказов очень не нравится. Он пишет следующее: "Такая система управления не давала ни одной области царства возможности создать органы самоуправления или хотя бы приобрести начатки политического самосознания. <...> Все это, разумеется, в значительной степени обусловило отсутствие в царской и императорской России каких-либо сильных местных средоточий власти, могущих потягаться со столичным правительством" (28). Как обычно, Пайпс строит свой текст таким образом, чтобы сделать вид, будто во всем мире одна только Русь-Россия отличалась неким особым тоталитаризмом, выражавшимся, в частности, в зажиме самостоятельности входивших в нее территорий. У малосведущего читателя создается впечатление, будто правители других стран постоянно стремились создать органы самоуправления на местах и нежно лелеяли политическое самосознание входивших в эти страны областей, - с похвальной целью создать местные средоточия власти, способные потягаться со столичным правительством. Увы, это не так. Регионы с "начатками политического самосознания" подвергались упорной, а порой и крайне жестокой ассимиляции, так что теперь Европу нередко именуют "кладбищем народов". Не имели никакого самоуправления, даже культурного, пруссы в Германии (уничтожены), славянские народы Германии (уничтожены или ассимилированы, если не считать крошечного остатка лужичан), славянские народы Австрии, кельты Британии (кельты Корнуэлла исчезли), каталонцы, галисийцы и баски в Испании, бретонцы, провансальцы и баски во Франции, ну и так далее. Если же где-то возникали "средоточия власти, способные потягаться со столичным правительством", то кровь лилась потоками. Читатель вспомнит, вероятно, яркий эпизод романа Дюма-старшего "Три мушкетера", рассказывающий о подвигах мушкетеров при осаде Ларошели. А ведь Ларошель осаждали как раз для того, чтобы подавить "политическое самосознание" протестантов, живших на юго-западе Франции. В свое время король Генрих IV, сам бывший протестант, издал эдикт о веротерпимости ("Нантский эдикт"), однако Людовик XIV его отменил, после чего французские протестанты были вынуждены массово эмигрировать в сопредельные страны и даже в Южную Африку, приняв там участие в формировании бурского этноса. Пайпс мог бы вспомнить и о том, как в Америке, ставшей его второй родиной, с колоссальными жертвами подавляли "сильное местное средоточие власти" под названием "Конфедеративные Штаты Америки". Или еще из англосаксонского прошлого: как известно, Ирландия была присоединена к Англии еще в XII в. С тех пор в Ирландии из-за беспощадного английского гнета постоянно возобновлялись попытки создать "сильное местное средоточие власти", однако центральное британское правительство почему-то подавляло их самым жестоким образом. Список подобных примеров можно было бы продолжать до бесконечности, однако двойственность стандартов, с которыми Пайпс подходит к Западу и к России, и так уже вполне очевидна. Я не стану здесь говорить о том, что требовать от средневекового государства соблюдения прав территорий и этносов - это совершенно неисторический подход к изучению событий прошлого. Ведь Пайпс вовсе не "изучает" события - он их ставит на службу своей задаче очернения России, не гнушаясь при этом и созданием всякой небывальщины. Скажу о другом: призывы к соблюдению прав регионов России - любимая песня всех русоедов. Понятно, что если бы к этим правам подходили в Средние века с современной меркой, то сейчас никакой России не было бы. Ну а гибель России Пайпсу настолько желанна, что при одной мысли о ней он утрачивает всякий здравый смысл и начинает предъявлять совершенно смехотворные требования и претензии предмету своей нелюбви. Как бы глупо ни выглядели такие выпады, но я благодаря им даже проникся к Пайпсу чем-то вроде уважения: похоже, он и впрямь болел душой за свое пропагандистское дело. Похоже, он ненавидел нас искренне, а не только за деньги.

Однако Пайпс по-прежнему подозревает, что свою "вотчинную теорию" ему доказать не удалось (и эти подозрения совершенно справедливы). Поэтому появляются очередные аргументы, призванные доказать прямую преемственность московской системы управления от княжеской фермы (буду употреблять этот термин, отражающий мысль Пайпса, дабы не путаться вместе с ним в поместьях-вотчинах-уделах). "Как и удельные пути [пути - отрасли княжеского подсобного хозяйства-фермы, возглавляемые т.наз. "путными боярами. - А.Д.], московские приказы были организованы в соответствии с источниками дохода, а не с какими-то принципами публичной ответственности. А причина этого лежала в том, что, как и поместное управление, они были созданы для извлечения товаров и услуг. И, как и прежде, каждому приказу были предоставлены собственные источники существования, и каждый из них чинил суд и расправу над людьми, оказавшимися в пределах его компетенции" (29). Пайпс настолько сжился со своей мертворожденной "вотчинной теорией", что с ходу уподобляет приказы отраслям княжеского сельскохозяйственного предприятия, не удосужившись даже заглянуть в список приказов. А это ему не мешало бы сделать. Иначе возникают неприятные вопросы: какие товары и услуги, пригодные для продажи на рынке (подобно зерну, мясу и т.п.) производил, например, Посольский приказ? Или Разрядный приказ? Или Поместный приказ? Или Казенный приказ? Чем торговали Разбойный приказ, Холопий приказ, Земский приказ, Челобитный приказ, судные приказы? Что за богатые "источники дохода" струились из этих приказов? И нельзя ли указать нам страну, в которой в XVI веке органы управления строились исходя из того, что им предстоит нести "публичную ответственность"? И что за "публика", или какие слои общества, должны были контролировать органы власти? Где в мире общество в то время дозрело до такого контроля, то есть где в то время установилась демократия? Постоянно придумывая все новые и новые обвинения в адрес исторической России, Пайпс так увлекается этим занятием, что перестает понимать, какую фантастическую чушь он пишет. А что означают таинственные слова: "как и прежде, каждому приказу были предоставлены собственные источники существования..."? "Как и прежде" - это когда? На княжеской ферме? Но на княжеской ферме не было приказов, делопроизводства, документооборота. И нельзя ли пояснить, что имеется в виду под "собственными источниками существования" приказов? Да, приказам (хотя и далеко не всем) предоставлялись для натуральной оплаты их работников земли и села, но разве при этом приказным людям не платили жалованья? И в чем здесь сходство с фермой - там ведь никаким работникам земля, кажется, для прокорма не предоставлялась? И зачем было всем приказам заниматься судом и расправой, когда имелась целая группа следственно-судебно-полицейских приказов: Разбойный, Земский, Холопий и Судные? Те лица, с кем действительно стоило расправиться, находились "в пределах компетенции" именно этих приказов. Конечно, доверчивый читатель не имеет понятия о такой сложной материи, как московские приказы, проглатывает текст Пайпса не вдумываясь и вынося из него лишь одно необходимое автору впечатление: что не только новая, но и старая Россия - очень нехорошее место. Но если в этот текст вдумываться, то он сразу же начинает расползаться, как нечто давно сгнившее (а точнее, изначально гнилое).

Продолжая навязывать России "вотчинность", Пайпс торжественно провозглашает: "Представление о том, что правитель и государство отнюдь не тождественны... появилось в России лишь в XVIII в. под влиянием западных теорий" (30). Ну конечно, западные теории, куда же нам без них. Надо, однако, заметить, что, во-первых, теоретики на Западе были разные, как я уже напоминал выше. А во-вторых, помимо теоретиков на Западе имелись и монархи-практики, такие, как Людовик XIV и Фридрих-Вильгельм I, на которых я тоже ссылался выше и которые как раз были убеждены, что государство - это они и есть. Мне почему-то кажется, что их мнение имело значительно больший вес, чем слова любых теоретиков. Но дело даже не в этом, а в том, что Пайпс своим излюбленным тоном оракула вновь сморозил чепуху. В России, кажется, и впрямь не стремились доказать, что правитель и государство - разные вещи, но вовсе не потому, что были убеждены в обратном, а потому, что никогда и не верили в такую нелепицу, как тождественность правителя и государства. Русская общественно-политическая литература периода формирования централизованного государства вообще-то весьма богата (хотя по тексту Пайпса об этом нипочем не догадаешься - таковы уж ведущие американские специалисты по России). И на протяжении всего этого периода едва ли не основным содержанием большинства русских общественно-политических сочинений были разного рода обращения к великому князю или к царю: советы, призывы, поучения и наставления, изображения образа идеального властителя и т.д. К монарху прямо или косвенно (то есть через обращение к абстрактному государю, к митрополиту Даниилу и т.д.) апеллируют такие известные фигуры, как Иосиф Волоцкий (31), старец Филофей (32), Ф.И. Карпов (33, 34), анонимный автор поучения "Тайная тайных" (35), И.С. Пересветов (36), Ермолай-Еразм (37), и этот перечень можно легко продолжить. Устремления авторов неодинаковы, хотя и преобладает желание возвеличить власть монарха, вплоть до наделения ее божественным происхождением (если вспомнить тех же французских легистов, то это явно общеевропейский "тренд". Для нас, однако, важен сам факт постоянного обращения писателей к правителю государства. Ведь если бы писатели считали, что правитель и государство тождественны, то какой смысл сочинять обращения? В таком случае сколько ни сочиняй - всё равно эта таинственная материя "правитель-государство" сделает по-своему, ее нельзя ни улучшить, ни ухудшить, она вне человеческих доводов и всегда сама по себе. Апелляции к монарху имеют смысл только в одном случае: если он в сознании авторов апелляций четко отделен от государства и может править как хорошо, так и плохо в зависимости от способности воспринимать разумные советы. Недаром старец Филофей сулил великому князю Василию III и его стране много светлого впереди, но при одном условии: "если хорошо урядишь свое царство" (38). Ничего похожего на отождествление правителя и государства здесь не просматривается. Да и не могли русские писатели того времени, с их искренней православной религиозностью и глубокими познаниями в богословии, делать из православного правителя какое-то языческое божество: "Правитель - Государство" или "Государство - Правитель" (остается только имя подобрать этому божку). Русская социальная мысль начиная с XII века охотно апеллировала к правителям, но с государством их никогда не отождествляла. Приписать русской общественно-политической мысли такой странный ход Пайпс мог только по причине полного незнакомства с древнерусской литературой. С чем я и поздравляю всех его ревностных поклонников.

"Вотчинность" русского централизованного государства Пайпс пытается обосновать наличием в нем системы так называемых "кормлений", когда областных чиновников должно было "кормить", то есть обеспечивать им денежное и натуральное довольствие, население управляемых этими чиновниками областей. Дескать, таков был порядок и в удельных княжествах, если чиновники этих княжеств выполняли какие-то поручения вне княжеского поместья-фермы. Иными словами Пайпс вновь валит в одну кучу удельное княжество, вотчину, поместье и ферму (39). До сих пор источником "вотчинности" у Пайпса являлось княжеское поместье-ферма (как рабовладельческое предприятие), но теперь вдруг оказывается, что таковым стало уже удельное княжество. И это после заявления самого Пайпса об удельных князьях: "За пределами своего поместья князь обладал ничтожно малой властью" (40). То есть "вотчинность" генерирует уже та территория, на которой (если не считать поместья-фермы) князь властью практически не обладает и должен со всеми полюбовно договариваться. Странно, как при этом наши князья не превратились в горячих поборников демократии и системы разделения властей, ведь, по мнению Пайпса, особенности управляемого объекта похожи на гены: они определяют психологию и поведение не только управляющего субъекта, но и его отдаленных потомков (или преемников). Но если стать на точку зрения Пайпса, то придется признать, что Западная Европа должна быть заражена "вотчинностью" и "вотчинной психологией" в гораздо большей степени, чем Россия. Дело в том, что количество фактически независимых политических единиц, однотипных нашим удельным княжествам, было в Европе в период развитого феодализма на единицу территории многократно больше, чем в России - в одной Франции количество таких политических образований, как говорилось выше, превосходило десять тысяч. Если считать на 100 тыс. населения, то получится все равно больше. Ну а если принять за "генератор вотчинности" не удельное княжество, а поместье-ферму, как Пайпс и делал ранее, то ничего не изменится. Ведь всякий мелкий удельный властитель в Западной Европе непременно должен был иметь свою ферму, точно так же, как и русский князь, недаром же феодализм признаётся эпохой натурального хозяйства. С подневольной рабочей силой в Европе тоже было всё в порядке - как я напоминал выше, крепостное право в Западной Европе возникло куда раньше, чем в России, и проводилось в жизнь с большой жестокостью. Почему же одинаковые причины на Западе не могли породить те же следствия, что и в России, то есть "вотчинную психологию"? Они и породили - недаром же в Западной Европе войны следовали за войнами и отдельный человек постоянно чувствовал себя на волосок от гибели. Почему бы не объяснить все эти безобразия разгулом вотчинной психологии? Предлагаю всем историкам Запада задуматься над этим.

Если же, оставив шутки (без которых Пайпса читать никак нельзя), вернуться к системе кормлений, то здесь надо вспомнить две вещи. Во-первых, кормления - вовсе не бесконтрольные пиршества алчных чиновников на местах, как вполне можно подумать, читая Пайпса. Давались кормления на весьма ограниченные сроки: полгода, год, два года, а после прекращения этого срока чиновникам часто приходилось служить даром. "Размеры кормов были строго определены доходными списками, нормы которых установились еще в середине XV в. и в начале XVI в. не менялись. Власть кормленщиков ограничивалась и регламентировалась уставными грамотами, выдававшимися местному населению, и доходными списками (их получали сами кормленщики). Ограничение шло и по линии изъятия из функций наместников все большего числа дел. "Городовое дело" переходило в руки городовых приказчиков, которые вместе с таможенниками, данщиками, мытниками и тому подобными агентами государевой казны собирали всевозможные подати в великокняжескую казну. Многочисленные писцы и специально посланные судьи решали поземельные споры, которые раньше были подведомственны исключительно наместникам и волостелям" (41). Исходя из сказанного, получается, что система кормлений являлась мерой вполне рациональной и отнюдь не походила на разгул чиновных хищников. Разумеется, ни на какие отношения внутри княжеского поместья-фермы она ничем не походила, ибо поместье-ферма должно было кормить князя и его окружение, а не кого-то еще. Что же касается удельных княжеств, то пожалования земель и разных доходных мест в них источниками отмечены, однако непонятно, почему такие пожалования свидетельствуют об основанной на самоуправстве "вотчинной психологии" - ведь речь идет, по сути дела, о соглашении двух свободных людей: князя и получателя пожалования за службу. И во-вторых: Пайпс, как обычно, пишет так, что можно подумать, будто кормления - явление чисто русское. Однако выше, говоря о торговле властными полномочиями, я писал о таких доверенных лицах западных королей, как шерифы в Англии и прево во Франции. Нетрудно заметить, что шерифы и прево, получавшие в свою пользу значительную часть доходов с тех территорий, которыми они управляли, по сути очень походили на русских кормленщиков. Однако была и разница, делавшая управление через шерифов и прево более тяжелым для населения, чем управление через кормленщиков. Дело в том, что и шерифы, и прево платили за свое назначение. Значит, им непременно нужно было выжать из подведомственного им населения затраченную сумму (очень немаленькую). А кроме того, сроки правления шерифов и прево не ограничивались, что делало денежные вложения во власть весьма выгодным бизнесом. Институты шерифов и прево неопровержимо доказывают мою гипотезу о том, что Западная Европа была обуреваема вотчинностью в гораздо большей степени, нежели Россия. Думаю, что Пайпс может гордиться таким смышленым учеником, как я.

Пытаясь как-то обосновать прямое происхождение русской государственности от княжеской фермы, Пайпс заявляет, что русские не умели "провести теоретическое и практическое различие между тремя типами собственности: собственностью, принадлежащей лично монарху, собственностью государства и собственностью частных лиц. В удельный период частная собственность на землю признавалась в форме вотчины. Но... в XV и XVI вв. московской монархии удалось ликвидировать аллоды [земельные владения на основе частной собственности (наследственные), в отличие от владений, полученных на условии несения службы. - А.Д.] и обусловить светское землевладение несением государственной службы. И лишь в 1785 г., при Екатерине II, когда русским землевладельцам удалось заручиться четко выраженными юридическими правами на свои поместья, в России снова появилась частная собственность на землю" (42). Далее Пайпс приводит цитату из русского историка В.И. Сергеевича, в которой сообщается, что "дворцовые" и "черные" земли управлялись почти одинаково - по мнению Пайпса, это подтверждает неумение различать разные виды собственности и говорит о "вотчинном", то есть тираническом характере государства. Ну а так как сходство управления коронными и государственными землями сохранялось и позднее, то, стало быть, в отношении Русского государства и русского социального мышления можно сделать самые мрачные выводы. "В своем качестве вотчинника всея Руси московский правитель обращался со своим царством примерно так, как его предки обходились со своими поместьями. Идея государства отсутствовала в России до середины XVII в. и даже после своего появления не была толком усвоена. А поскольку не было концепции государства, не было и следствия ее - концепции общества. То, что в современном русском языке выражается словом "общество" (неологизм XVIII в.), в словаре Московской Руси обозначалось словом "земля". В Средние века этим термином называлась доходная собственность. Иными словами, "земля" воспринималась главным образом не как противовес сеньору, царю, а как объект его эксплуатации. ...Целью вотчинного строя на Руси была выжимка из страны всего имевшегося в ней дохода и рабочей силы" (43). Одним словом, ГУЛАГ в России вечен, что и требовалось доказать.

Так как в этих рассуждениях Пайпса вновь прекрасно все, то начнем по порядку.

1. Не имея юридического образования, не берусь судить о том, насколько плохо обстояло на Руси дело с теоретическим разграничением различных видов собственности. А вот на практике царские земли от государственных различались вполне ощутимо. Управлением царскими землями занимался специально созданный приказ Большого дворца (Дворцовый, Большой Дворец). Он имел свои задачи, достаточно четко отграниченные от задач прочих приказов. С упразднением приказов при Петре I был упразднен и этот приказ - его функции перешли отчасти к Камер-коллегии, отчасти к Штатс-конторе. Однако самой отдельной царской собственности и царских земель никто не упразднял, никто не смешивал этой собственности с другими видами собственности. Именно поэтому в XIX в. возникло и благополучно просуществовало до 1917 г. Министерство императорского двора. Зачем потребовалось создавать приказ Большого дворца и Министерство императорского двора, если русские путали все типы собственности, Пайпс объяснить не смог. Что же касается схожести управления дворцовыми и государственными землями, то она вполне естественна. Речь ведь идет об одном и том же виде имущества - земельных владениях, причем уровень экономического и культурного развития царских (дворцовых) и государственных (черных) земель был примерно одинаков. Поэтому было бы странно придумывать какие-то особые подходы к управлению одними землями в противность другим. Кроме того, следует помнить о том, что царь (великий князь) являлся правителем всего государства, а не только земель определенного типа собственности. Ему приходилось проявлять себя верховным правителем как на дворцовых, так и на черных землях, поэтому странно было бы ждать больших различий в подходах к управлению теми и другими землями. Однако общие черты в управлении вовсе не отменяют различий в формах собственности. В свою очередь, эти различия влекли за собой различия в использовании доходов с означенных земель. Что же касается собственности частных лиц, то должен вновь указать на те плачевные последствия, к которым привело пренебрежение, проявленное Пайпсом к советской исторической литературе, среди которой имеется множество блестящих работ. Именно в советское время в научный оборот было введено огромное количество древних актов, из которых, в частности, видно, сколь сильно развились отношения собственности в России XV - XVII вв. Пайпс мог бы ознакомиться с множеством юридических документов того времени (с судебными решениями по земельным тяжбам, с межевыми книгами, с договорами о купле-продаже земель, с актами землеотвода, с жалобами в суды по земельным вопросам и т.д., и т.д.) по книгам С.Б. Веселовского, Н.П. Павлова-Сильванского, Л.В. Черепнина, В.И. Корецкого, Ю.Г. Алексеева, П.А. Хромова и многих других авторов. Изучив весь этот материал, уже очень трудно всерьез писать о том, будто в России позднего Средневековья люди не понимали, чем отличается их собственность от чужой, в том числе дворцовой или государственной. Кроме того, из средневековых актов видно огромное значение судов и судебных документов в русском обществе позднего Средневековья. Если верить Пайпсу на слово насчет извечной русской "вотчинности" и порожденного ею бесправия, то тогда совершенно непонятно, зачем существовали суды, для чего в них кипела вся эта разнообразная деятельность и почему уважение к судебным и прочим официальным бумагам было таким, что заставило создать архивы и позволило этим бумагам дожить до нашего времени, невзирая на частые пожары.

2. Когда Пайпс пишет о том, что московской монархии "удалось ликвидировать аллоды", то есть наследственные земельные владения, то это чистой воды передергивание. Дело подается так, будто целью московского правительства была борьба с вотчинами, то есть наследственными земельными владениями (аллодами), с идеологической целью: сделать всю землю вотчиной одного человека (монарха) и тем самым как бы вернуться в милые стародавние времена княжеской фермы (ферма теперь будет охватывать всё государство). Пайпс хочет убедить нас в том, что "вотчинная теория" или "вотчинная психология" сидела в головах московских правителей так же крепко, как и в его собственной голове. Борьба действительно шла, но не с вотчинами, а с опаснейшими врагами на западной, восточной и особенно южной границах. Ради успеха в этой борьбе правительство широко развернуло поместную систему, то есть раздачу земель в неполную собственность на условиях несения военной службы. В принципе, несмотря на поверхностные отличия, западная вассальная система тоже выросла из такого условного (служебного) землепользования и потому однотипна русской поместной системе. Система условных владений (феодов, фьефов, фиефов) сложилась и на Западе и в России первоначально скорее стихийно. Однако позднее по военным соображениям в России пришлось фактически развернуть вторую волну феодализации (развития условных владений), а именно поместную систему. В формировании поместной системы главную роль сыграла целенаправленная политика государства, однако эти различия не меняют принципиальной однотипности систем условной служебной земельной собственности в России и на Западе. Что же касается аллодов, то на большей части территории Европы они либо исчезли, либо превратились в редкую и маргинальную форму собственности, - иначе говоря, процессы в России и на Западе протекали в одном направлении, хотя и в разное время. Пайпсу следовало бы вспомнить об этом, прежде чем возлагать на московскую монархию некую особую историческую вину в уничтожении аллодов. Ну или ознакомиться с сочинениями западных историков: "Феодальный строй, распространяясь, уничтожал также мелкое и среднее свободное землевладение. На большей части Франции, в Рейнланде, Нидерландах, Англии, Италии и Испании свободные земельные владения, обычно носившие название аллод, поневоле были преобразованы в фиефы, поскольку крупному местному феодалу были не по душе такие земли, с которых он не имел права получить ни арендную плату, ни услуги живущих там людей, на которые не имел ни судебных, ни полицейских прав. Каждая такая свободная земля была неприкосновенным и независимым государством посреди поместий такого сеньора. Феодальные власти старались запугиванием, угрозами, убеждением и силой добиться, чтобы эти независимые владения исчезли, превратившись в феодальные фиефы. В Германии, Испании и Италии феодалы добились лишь частичной победы, но в Англии, Нидерландах и Франции действовали успешнее" (44).

Конечно, с течением времени вассальные владения в Европе, как и поместья в России, стали переходить по наследству и постепенно превратились практически в полную собственность. Однако надо помнить о том, что первоначально (и в течение достаточно долгого времени) служебные обязанности условного собственника были вполне реальны, и это относится не только к России, как пытается внушить читателю Пайпс, но и к Западной Европе. Но если в Западной Европе одним из главных средств утверждения вассальной системы являлось силовое давление, чисто силовое превосходство сюзерена над вассалом, то в России роль "вотчинности", а также самоуправства и правового нигилизма оказалась меньше. Пайпс создает у читателя впечатление, будто русские правители делали в стране все, что хотели, а значит, при нужде могли землю отбирать у одних (как Октавиан у Горация и Вергилия) и отдавать другим. На самом же деле всегдашний правовой беспредел на Руси - это выдумка Пайпса, а "вотчинная теория" призвана замаскировать эту выдумку и даже придать ей респектабельный характер. Россия позднего Средневековья находилась под мощным военным напором с востока, юга и запада, а потому остро нуждалась в воинах, которых, как и в Западной Европе, обеспечивали землей. Но если русские монархи относились к своим подданным как к рабам на княжеской ферме, то что же им мешало просто мобилизовать нужное количество народу, а не раздавать будущим воинам землю в поместья? Ни вассальная система в Европе, ни поместная система в России как-то не вяжутся с полным бесправием, которое Пайпс считает главным принципом русской действительности во все времена. При господстве бесправия и самоуправства (то есть если бы провозглашенный Пайпсом "вотчинный уклад" существовал в реальности) власти, очевидно, просто брали бы нужное для обеспечения воинов количество земли и раздавали бы этим воинам, не обращая внимания на то, частные это земли, дворцовые или государственные. На родине права, в Древнем Риме, именно так и поступали, а вот в охваченной самоуправством России власти почему-то стеснялись идти по стопам Октавиана. В результате их постоянно донимала проблема нехватки земель для раздачи в поместья. "... Уже в первой половине XVI в. стал обнаруживаться недостаток в подходящих для испомещения служилых людей землях. Первым следствием быстрого распространения поместной системы было расхождение поместных окладов и поместных дач [т.е. того, что было положено выделить, и того, что было реально выделено. - А.Д.]. С течением времени несоответствие окладов дачам всё возрастало и сделалось постоянным явлением до конца существования поместной системы при Петре I. В исторической литературе неопровержимо выяснено, что во второй половине XVI в. помещики, как общее правило, владели землей в одну треть, в четверть и даже в одну пятую своих окладов. Вторым следствием хронического недостатка жилых земель [т.е. населенных крестьянами, ведущими хозяйство. - А.Д.] было то, что желающим получить поместье все чаще и чаще приходилось брать не жилые земли, а частично или совсем пустые, на которые необходимо было призывать и поряжать крестьян и заводить хозяйство. Таким образом, поместное обеспечение служилого человека с течением времени ухудшалось и в количественном, и в качественном отношениях. Ясно, что при таких условиях для помещика оставался один выход: заняться вплотную сельским хозяйством, всеми средствами увеличить повинности крестьян и завести в своих поместьях барщину" (45).

Каковы же были источники земель для раздачи в поместья? Во-первых, это, как сказано, незаселенные земли. В лесном поясе освоение таких земель представлялось весьма затруднительным, однако в ходе постепенного продвижения русских форпостов в Степь (Дикое Поле) появлялось немало годных для раздачи плодородных участков, освоить которые было значительно легче. Во-вторых, мощным ресурсом для испомещения служилых людей служили дворцовые земли. Например, для испомещения в 1550 г. большого числа "избранных дворян" вокруг Москвы было использовано от 220 до 250 тыс. гектаров дворцовых земель, то есть царь употребил на обеспечение служивых людей землей свое личное имущество (46). Пайпс рисует московскую власть невиданно жадной и своекорыстной, однако такие ее действия не соответствуют образу, нарисованному Пайпсом. А ведь в то время, когда происходила раздача дворцовых земель, существовали огромные монастырские земельные владения. В полном соответствии с общеевропейской тенденцией, а также с интересами мелкого служилого дворянства в России началась дискуссия о том, правомерно ли церковное, прежде всего монастырское, землевладение. Проходила она в конце правления Ивана III и в начале царствования Василия III, причем оба эти монарха остро нуждались в земельных ресурсах, прежде всего для раздачи служилым людям. И тем не менее церковные земли не тронули - более того, рост монастырского землевладения продолжился. В-третьих, ресурсом для раздач служили конфискации, однако поклонникам Пайпса в ладоши хлопать рано. Речь идет прежде всего о землях, конфискованных на территории Великого Новгорода Иваном III у противников Москвы (причем здесь конфискации подверглись и церковные земли). Иными словами, земли конфисковали бы в любом случае, так как она служила базой могущества политических противников Москвы, а великий князь использовал эту акцию для перемещения на территорию Новгорода надежных людей (примерно 2000 московских дворян). При этом на территории Москвы было испомещено не менее 1000 лишившихся земли новгородских дворян (преимущественно на восточных окраинах, то есть, видимо, на вновь осваиваемых землях) (47). В правление Ивана Грозного конфискованные у опальных бояр и розданные помещикам земли тоже являлись побочным результатом политической борьбы, а не какого-то авторитарного перераспределения, как в Древнем Риме при Октавиане. При этом, несмотря на все конфискации и на острую нужду правительства в земле, крупные вотчины частью все-таки сохранились. Другое дело, что имелись ограничения на их продажу, дробление и т.п., дабы сохранить имущество знатного рода и тем самым позволить этому роду и далее нести службу. Те же вотчины, владельцы которых по разным причинам потеряли свой статус землевладельцев, на 99 % достались монастырям, то есть в любом случае в раздачу не попали, так как монастырское землевладение осталось нетронутым (48). Все вышесказанное убеждает нас в том, что земельная политика Московского государства в период централизации примерно повторяла более ранние европейские тенденции в сфере землевладения и не отличалась никаким особенным самоуправством, а лишь достаточно адекватно отвечала на вызовы времени.

3. Пайпс утверждает, что частная собственность на землю появилась в России только в 1785 г. при Екатерине II. Что же произошло в этом году? А произошло то, что Екатерина подтвердила (с некоторыми изменениями) изданный еще в 1762 г. ее покойным мужем Петром III "Указ о вольностях дворянства", который избавлял дворян от обязательной военной или гражданской службы. Но такая необязательность была возможна только при наличии у дворян собственности и доходов с нее. Поэтому то, что говорится в "Жалованной грамоте" 1785 г. о праве дворян иметь различную собственность, является констатацией уже сложившегося положения (то есть наличия собственности у дворян), а вовсе не разрешением иметь собственность, как неправильно пишет Пайпс. Собственность у дворян уже имелась - без нее не было бы ни самих дворян, ни возможности выходить в отставку и обходиться без службы, то есть без нее и "Указ", и "Жалованная грамота" выглядели бы сущим издевательством. Со времени создания поместной системы прошли уже сотни лет, и за этот период поместная система, будучи разновидностью вассалитета, эволюционировала точно так же, как вассальная система в Западной Европе, то есть поместные владения становились наследственными. Как я уже напоминал выше, неограниченная собственность - это лишь абстракция, на деле неограниченной собственности не бывает, и весь вопрос заключается в степени ее ограниченности. Понятно, что вассальная и поместная собственность ограничены в весьма сильной степени, так как первоначально не являются даже наследственными и после смерти временного владельца поступают обратно в распоряжение исконного "хозяина" (государства, олицетворяемого монархом или крупным феодалом). "Хозяин" может отдать собственность (землю) как наследнику умершего частичного собственника, так и кому-нибудь другому, более подходящему для службы. И, конечно, сильно ограничивает собственность в данном случае то, что она сохраняется лишь при условии службы, а при ее прекращении отнимается "хозяином". Очень скоро служилые люди начинают разрываться между двумя своими ипостасями - во-перых, воина, а во-вторых, землевладельца, стремящегося жить побогаче. Нетрудно понять, что в этом противостоянии победу одерживает ипостась землевладельца, как об этом пишет С.М. Соловьев (49). Однако впервые полную и четкую картину поместной системы, ее целей, правил, результатов и ее развития во времени дал В.О. Ключевский (50). Приведу его описание развития поместной системы как формы собственности (прошу прощения за длинную цитату, но она здесь уместна): "Во второй половине XVII в. уже завершался давно начавшийся двусторонний процесс превращения поместий в вотчины и слияния поместий с вотчинами. Во-первых, поместное владение постепенно прямо превращалось в вотчинное посредством выслуги. Важные государственные заслуги, оказанные служилым лицом, награждались тем, что известная доля его поместного оклада, обыкновенно 20%, жаловалась ему в вотчину. Кроме того, разрешалось помещикам покупать у казны поместные земли в вотчину. Рядом с этими отдельными переходами одного вида землевладения в другой шло постепенное общее слияние обоих видов. Если начала поместного владения проникали в вотчинное, то и поместье воспринимало особенности вотчины. Землю, недвижимость, заставляли исполнять роль денег, заменять денежное жалованье за службу. Потому поместье вопреки своей юридической природе личного и временного владения стремилось стать фактически наследственным. По устанавливавшемуся уже в XVI в. порядку верстания и испомещения поместье либо делилось между всеми сыновьями помещика, либо справлялось только за младшими, в службу поспевавшими, либо переходило к малолетним детям в виде прожитка. <...> Закон 1550 г., испомещая под Москвой известную тысячу служилых людей, установил, как правило, переход подмосковного поместья от отца к сыну, годному к службе. <...> С начала XVII в. поместья иногда прямо завещаются женам и детям, как вотчины, а при царе Михаиле был узаконен переход поместья в род в случае бездетной смерти помещика. Отсюда уже при Михаиле появляется в указах совсем не поместное выражение - родовые поместья. Кроме завещания постепенно входила в обычай и облегчалась законом мена поместий. Потом разрешена была сдача поместий зятьям в виде приданого или родичам и даже сторонним людям с обязательством кормить сдатчика или сдатчицу, а в 1674 г. отставные помещики получили право сдавать поместья и за деньги, т. е. продавать их. Так к праву пользования, которым первоначально ограничивалось поместное владение, присоединились и права распоряжения, и если к концу XVII в. закон тесно приблизил поместье к вотчине, то в понятиях и практике поместных владельцев между обоими видами землевладения исчезло всякое различие. Наконец, в XVIII в. по законам Петра Великого и императрицы Анны поместья стали собственностью владельцев, окончательно слились с вотчинами и самое слово помещик получило значение земельного собственника из дворян, заменив собою слово вотчинник; это также показывает, что поместье было преобладающим видом земельного владения в Московском государстве. Значит, без поместной системы, путем естественного народнохозяйственного оборота у нас не образовалось бы столько частных земельных собственников, сколько их оказалось в XVIII в." (51).

Нетрудно заметить, что Ключевский разбирался в структуре понятия "собственность" несравненно лучше, чем законник Пайпс. Именно поэтому Ключевский понимает (и доносит это понимание до читателя), что частная собственность на землю вполне сочетается с условным характером землевладения, но при этом обусловливает стремление собственника к постепенному снятию со своего имущества всяких ограничений и условностей. Мы видим, что уже в XVII в. отмерло одно из главных ограничений земельной собственности помещиков - невозможность наследовать поместье. Далее последовало устранение другого ограничения - невозможности распоряжаться своей недвижимостью. Оставалось только одно ограничение: необходимость служить. Я не буду говорить о том, что очень часто делались попытки преодолеть эту необходимость - о них пишет Соловьев (52), причем понятно, что на одну неудачную попытку приходилось несколько удачных, иначе такие действия просто прекратились бы. Скажу о другом: так как неограниченной собственности не бывает, то заявлять об отсутствии земельной собственности из-за того, что она ограничивается условием службы - это вопиющая натяжка. Правительство делало людей собственниками, а Пайпс, ослепленный своей "вотчинной теорией", вопреки очевидности (и даже вопреки теории права, рассматривающей структуру понятия "собственность") внушает читателю, будто правительство изо всех сил старалось этих людей от собственности отстранить. Царь раздавал людям собственные земли, чтобы создать прослойку воинов и защитить страну, а Пайпс убеждает нас в том, что целью царя при этом было выжать из страны и народа все соки. Вот это и называется "натягивать сову на глобус".

4. Этимология всегда являлась могучим оружием Пайпса. Вот и теперь он ее использует с обычным для себя триумфальным успехом. Действительно, в русском языке слова "земля" как общность людей (довольно архаичное значение) и "земля" как экономический ресурс и пишутся, и звучат одинаково. Ничего необычного в этом нет, в английском языке подобных казусов не меньше, чем в русском. Однако Пайпс сделал из двойного значения слова "земля" глубочайший вывод. Стремятся ли извлечь из земли (как ресурса) доход? Стремятся. А значит, и из "земли"-общности людей (раз она называется так же, как "земля"-недвижимость) тоже стремятся извлечь доход, рассматривают ее как объект эксплуатации. А если "земля" как недвижимость и "земля" как общество звучат одинаково именно по-русски, то, значит, эксплуатация людей властью есть неотъемлемая черта русского социума и русского сознания. Что ж, я готов привести другой пример в том же роде: возьмем слово "дерево". Оно в русском языке имеет два значения: "растение" и "материал для промышленности и строительства". Отсюда, по логике Пайпса, неопровержимо вытекает, что русские в природе видят только материал для промышленности и строительства, склонны к хищнической эксплуатации природы и, если у них не отобрать землю, на которой они живут, то они уничтожат там все леса, необходимые для снабжения кислородом нашей планеты (и, в частности, США). Собственно, таких примеров (конструкций) я мог бы привести (нагородить) сколько угодно. Аргументация Пайпса, ученого-историка, поистине впечатляет. И вот такие люди занимают в престижнейшем университете Западного полушария профессорские кафедры и возглавляют "группы" и "центры" по изучению России.

5. Пайпс бросает России тяжелейшее обвинение: русским не удалось до самого XVII в. создать концепцию государства и концепцию общества. Отсюда, мол, в России и бесправие, и волюнтаризм. Надо сказать, что произведений, проникнутых беспокойством о благе государства, русские писатели создали немало - на некоторых из этих авторов я ссылался выше. Вероятно, этим авторам, с точки зрения Пайпса, недостает четкости определений, - что ж, не буду спорить. Допустим, в четком формулировании понятий "государство" и "общество" Запад нас опередил. Насколько же определяли социальное бытие Запада якобы имевшиеся на Западе четкие формулировки указанных понятий? Помешали ли они Филиппу II Габсбургу истреблять восставших нидерландцев, Генриху VIII - уничтожать "избыточное население" в собственной стране (а заодно и казнить надоевших жен и подозрительных придворных), Карлу IX - резать гугенотов, немецким феодалам - тысячами казнить восставших крестьян, и т.д. (речь идет только о событиях XVI в.)? Это вопрос риторический - на ход событий никакие волшебные формулировки сколько-нибудь ощутимо повлиять не смогли ни тогда, ни позже (экономические интересы - дело другое). Увы, позиция Пайпса "сознание определяет бытие", а точнее - "правовые и социологические формулировки определяют бытие" с реальной действительностью никак не сопрягается. С этой позиции можно еще дать очередного пинка ненавистной России, но изучать историю с этой позиции нельзя. Об опасности такого подхода недвусмысленно предупреждал еще Маркс, но Пайпс, к сожалению, человек служивый и читать Маркса ему по уставу не положено.

Хочу задержаться еще на одном упреке Пайпса в адрес русской власти: она, мол, "как ей заблагорассудится" продавала или передавала частным лицам земли, населенные сотнями тысяч крестьян (53). Как уже говорилось выше, раздача земель, в том числе и населенных, являлась обычной практикой в Средние века и в России, и в Западной Европе, да и чуть ли не во всем известном мире. Видимо, Пайпс имел в виду уже русский XVIII век, действительно прославившийся раздачей казенных земель дворянам (а не просто "частным лицам", как неправильно выражается Пайпс). Но свидетельствуют ли такие земельные раздачи дворянству о "вотчинности", то есть бесконтрольности и самоуправстве русской власти? Не думаю. Власть, аналогичная власти на ферме-вотчине, отнюдь не склонна ничего раздавать, иначе ферма-вотчина вскоре разорится. Почему же вдруг такое транжирство в вотчинном государстве? Да потому, что государство - не ферма, не ферма-вотчина, не вотчина, не поместье, не удельное княжество: это совершенно другое качество организации общества. Власть монарха (частичного собственника государственного достояния) ограничивается тем классом, на который монарх опитается и интересы которого выражает. Монарх может быть деспотом по отношению к одному конкретно взятому дворянину (или даже группе дворян), но интересы всего дворянского класса ему волей-неволей приходится учитывать, сообразовываться с этими интересами и даже служить им. В России XVIII - начала XIX вв. дворянский класс заявлял о своих интересах настолько недвусмысленно, что несколько монархов в результате этих манифестаций лишились престола и даже жизни. А это послужило остальным уроком: те, кто хотел спокойно царствовать, должны были помнить о том, какой класс является ведущим, то есть так называемым "политическим классом", и соблюдать его интересы. Примеров жесткого контроля власти со стороны прежде всего "политического класса" в русской истории предостаточно: это и метания Ивана Грозного, и падения Годунова, Шуйского и Лжедимитрия, и уступки дворянству со стороны Алексея Михайловича, и дворцовые перевороты XVIII в., и убийство Павла I... Именно необходимостью сотрудничества с "политическим классом" была продиктована крайне осторожная политика Екатерины II и всех поздних Романовых в отношении дворянства. Призрак свергнутого Петра III и убитого Павла не давал им покоя. Увы, за этими призраками они позднее не заметили более грозную опасность... но об этом далее. А пока ясно одно: русская власть не была "вотчинной" в том смысле, какой вкладывает в это слово Пайпс. Она не была бесконтрольной и безграничной. Никаким неслыханным самоуправством или нигде не виданным деспотизмом она не отличалась. Всякая политическая власть во все времена обладает немалым числом неприятных черт. Россия не являлась исключением из этого правила, но и не более того. Попытки нашего автора натянуть сову на глобус следует признать неудачными.


Глава шестая. Ненавистная русская государственность и рабская доля русского феодала


Мы уже видели выше, какое значение г-н Пайпс придает своим этимологическим аргументам и как блистательно всякий раз садится в лужу при их использовании. Действительно, в данной области он - новатор: до него никто и не предполагал, сколь грандиозные выводы можно делать из простых созвучий. Вот Пайпс, бойко орудуя наперстком... то есть, извиняюсь, различными лингвистическими сведениями, начинает анализировать слова "государь", "государство" (1). Основная цель рассуждений Пайпса - привязать слова "государь" и "государство" к владению рабами и тем самым "доказать", что русские правители обращались со своими подданными как с рабами, а русское государство всегда было (и осталось) по сути рабовладельческим. Для придания наукообразия своим спекуляциям Пайпс приводит английские слова и ссылается на английских лингвистов, однако это чистейшее надувательство, ибо все свои утверждения насчет русских слов он изрекает без ссылок, совершенно бездоказательно. Вообще все эти лингвистические экскурсы требуются Пайпсу лишь для того, чтобы уйти от необходимости доказывать - ему гораздо удобнее не доказывать, а производить нужное впечатление. Ну а проверять этимологические выкладки, как полагал Пайпс, никто не будет - это даже и при наличии интернет-словарей нудное дело, а уж в пору сочинения рассматриваемого нами эпохального труда "Россия при старом режиме" и тем более. Ну так вот - после наукообразного бормотания об индоевропейских, латинских, английских словах, родственных нашим "государь" и "государство", вдруг выясняется, что рабовладелец на Руси обязательно назывался "государем". Вот так и создается нужное впечатление: слово, которое, как мы увидим ниже, означало владельца любого имущества, в том числе и рабов, благодаря ловкой словесной конструкции привязывается только к рабам. Имея дело с гарвардскими историками-теоретиками, очень важно "следить за руками".

Однако этимологический метод доказывания всего, что душа пожелает, постоянно дает сбои - как из-за невежества Пайпса, так и по причине идиотизма самого метода. Наш автор, беря разгон, пишет: "В документах Киевского и раннего удельного периодов слова "господин" и "государь" употреблялись..." (2) и так далее. Но вся неприятность в том, что слова "господин" и "государь" в указанные периоды вообще не употреблялись - вместо них использовалось слово "господарь". Это слово означает "хозяин", "владелец", "владыка". Форму "государь" оно приняло на Руси довольно поздно - лишь в XVI в. С XIV в. слово "господарь" стало использоваться как титул в Польше (3), в Литве (4), а потом и в Молдове, и в Венгрии (для титулования тамошних правителей в русскоязычных грамотах). Почему так важно это отметить? Да потому, что слово "господарь" - общеславянское, оно употреблялось во всех славянских странах для обозначения владельца любого имущества, в том числе и рабов, но вовсе не только их. Когда Пайпс утвеждает, что слово "государь" (измененное "господарь") обозначает прежде всего владельца рабов, он беспардонно лжет. Никакие словари, никакие исторические труды такого толкования не подтверждают - перед нами пример пропагандистской выдумки под маркой ученого исследования. Так что если бы правитель хотел подчеркнуть именно свое желание править всеми подданными как рабами, он должен был бы избрать другое слово, а не расплывчатое "государь", - к примеру, назвал бы себя "рабовладельцем всея Руси". Но такая титулатура вряд ли понравилась бы русскому "политическому классу" - даже в период самой высокой централизации монархической власти он умел отстаивать свои интересы и вовсе не собирался влачить жизнь на положении рабов, тем более что к этому времени никакого рабства на Руси давно уже не было. Следовательно, слово "господарь" ("государь") использовалось не потому, что отражало какое-то русское "дурное своеобразие" (склонность к порабощению), а потому, что указывало на облеченность некоего лица властью (в самом общем смысле слова, включая наличие богатства), и не более того. В этом смысле оно было удобно для разных стран и народов, а не только для Руси. Когда польский король или великий князь литовский, обращаясь к своим русским подданным, называли себя "господарями", ни о каким "рабстве" или "рабовладении" речь идти никак не могла, ибо их русские подданные занимали вовсе не рабское, а достаточно независимое положение (правда, постепенно многие права у русских были отобраны, но это уже другой вопрос). Титулатура "господарь" всех устраивала, так как говорила только о власти, а вовсе не о рабовладельческом, унижающем характере этой власти. Точно таким же смыслом обладал и русский титул "государь" (видимо, позаимствованный у литовцев). В заключение нашего очередного этимологического экскурса вновь дам совет последователям Пайпса: стоит обратить внимание на современные русские слова "работа", "работать", "рабочий". Они происходят от корня "раб", а что означает русское слово "раб"? То-то и оно. Отсюда легко выводится изначально рабский характер труда в Киевской Руси, Московском государстве, Российском государстве, в СССР и в новой, буржуазной России, ибо указанные зловещие слова имели и имеют хождение во всех этих государственных образованиях. Неполноценность русского народа доказывается таким образом с полной очевидностью. Можете меня не благодарить.

Хочу отметить то, что, устав доказывать свою "вотчинную теорию", Пайпс в какой-то момент вспоминает уроки таблоидов и идет по пути этих преуспевающих СМИ. А именно: он постоянно, чуть ли не в каждой фразе, долдонит "вотчинный", "вотчинное", "вотчинник", и т.д. То есть, не преуспев в аргументации, Пайпс берет читателя не мытьем, так катаньем, ибо все эти "вотчинные" слова всегда связаны с Русским государством и их повторение должно создать у читателя нужное впечатление об этом государстве даже без всякой аргументации. Так, например, расширение территории Московского княжества трактуется как проявление "вотчинной психологии" (5). Как это увязывается с теорией самого Пайпса, я понять не могу, потому что "вотчинная психология", как мы помним, происходит от психологии хозяина фермы-поместья или фермы-вотчины, а ферма, особенно в Средние века, имеет весьма ограниченные возможности для своего расширения. Однако ближе к середине своей книги Пайпс, как говорится, "потерял берега" и принялся совать свою "вотчинность" уже в совсем для нее неподходящие места - и в приказный аппарат управления, и в поместную систему, и в этимологию, и вот теперь в расширение государственной территории. Разумеется, на рост Московского государства Пайпс смотрит с недосягаемой этической высоты, завернувшись в белые ризы, и не находит для него других терминов, кроме как "захват", "аннексия", "поглощение чужой территории". С особенной горечью Пайпс пишет о включении в Русское государство земель, населенных неславянскими народами. Само собой, о росте Русского государства пишется таким образом, будто других государств на белом свете то ли не было, то ли они были, но совсем не росли. При таком угле зрения исторический путь России будет, пожалуй, выглядеть достаточно неблаговидно - такого впечатления Пайпс, собственно, и хочет добиться. Однако если встроить рост России в общемировой или хотя бы в общеевропейский исторический контекст, то картина волшебным образом меняется.

Во-первых, оказывается, что европейские государства проявляли стремление к росту уже очень давно - достаточно вспомнить Римскую империю или империю Карла Великого (не означает ли это очень давнего и глубокого внедрения вотчинности в европейский менталитет?).

Во-вторых, если даже не забираться так далеко в прошлое, то выясняется, что расширение европейских государств шло параллельно с расширением Русского государства и протекало значительно интенсивнее. Иными словами, правильнее рассматривать не площадь присоединенных земель (которые в случае с Россией часто были просто безлюдны), а численность населения присоединенных территорий. При таком подходе Россия сразу теряет лидерство в данном процессе, и за первые места начинают бороться Франция, Англия, Германия, Испания и империя Габсбургов. Та же Франция, если брать не показатель "присоединенной площади", а показатель "присоединенного населения", в XV веке опередила Россию в несколько раз. При этом иноэтничный состав населения присоединяемых территорий никого не смущал. Испанское государство вбирает в себя вместе с землями каталонцев, галисийцев, басков, не говоря уже о маврах и евреях. Сама Испания становится главной частью империи Габсбургов и как таковая играет главную роль в захвате значительной части Италии, в подавлении движения Нидерландов за независимость, в колонизации Америки. О расширении других европейских стран я с этой точки зрения уже говорил выше. Здесь лишь повторю, что проводилось оно решительно, интенсивно и весьма жесткими методами, особенно по отношению к иноэтничному или иноверному населению.

В-третьих, не только в Средние века, но и значительно позднее расширение государственной территории нигде в мире не считалось неправильным и аморальным делом. Оценивать действия государств Средневековья с точки зрения морали и международного права XX века - это для историка вопиюще непрофессионально (хотя если вспомнить, что Пайпс не просто историк, а историк-пропагандист, то всё становится на свои места). Кроме того, с каких бы позиций мы ни оценивали действия той или иной страны, мы не имеем права вырывать их из общемирового контекста, - другими словами, мы обязаны сравнивать действия разных стран. При таком сравнении очень возможно резкое ослабление отрицательных оценок и, наоборот, резкое усиление положительных. К примеру, Пайпс оценивает расширительную политику Московского государства как проявление "усвоенных у Орды понятий" (6). Если же применить сравнительный подход, то рост Московского государства можно оценить только как "поведение в духе передовых европейских государств". И это еще очень скромная оценка, ибо Русское государство присоединило к себе огромные территории и десятки народов, не проливая крови, чем не может похвастаться ни одно передовое европейское государство.

В-четвертых, Пайпс считает проявлением "вотчинной психологии" применение советской наукой термина "присоединение" по отношению к росту Русского государства. Мол, на самом деле в течение 1000 лет этого роста русские совершали сплошные захваты чужих земель, а называли это "присоединением". Хотя речь вроде бы идет о XV веке, Пайпс приводит в пример присоединение Туркестана. И сетует на двойные стандарты советской исторической науки: если, например, Туркестан "присоединили", то почему же советские ученые называют действия Англии по отношению к Египту во второй половине XIX в. "захватом"? Такая явная несправедливость возмущает гарвардского профессора (7). Конечно, предполагается, что она должна возмутить и его читателей. Мне, однако, думается, что даже самый лояльный читатель от этого сравнения придет в некоторое смущение. Как-никак Туркестан непосредственно граничил с Россией, а с юга с Туркестаном граничила Англия через захваченный ею после трех войн Афганистан (само собой, о ситуации с Афганистаном Пайпс умолчал, но порой встречаются и не совсем невежественные читатели). Более того, Туркестан не просто "граничил", а постоянно нападал на Россию (в лице отрядов кочевников) с целью захвата пленных и обращения их в рабство. Эта практика длилась десятки лет и являлась проявлением набеговой системы. Нападения происходили не только на Россию, но и на другие страны, преимущественно на Иран. В итоге к 1839 г., когда состоялся первый (неудачный) поход русских на Хиву, в этом городе находилось 2000 русских рабов. "Русские пленники находились под бдительным надзором, и пойманному на первом побеге разрезывали пятки и набивали в рану рубленой щетины или отрезывали нос и уши; за второй побег сажали на кол. Ввиду таких наказаний редко кому приходила охота бежать" (8). Когда Хиву все же удалось захватить, то общее число обнаруженных там рабов составило 40 тыс., из них большинство - персы, но были тысячи русских, а также представителей других народов. Таким образом, для движения в Туркестан у русских имелся не предлог, не повод, а вполне основательная причина, которую даже сейчас с правовой точки зрения невозможно было бы оспорить. А вот о действиях Англии в Египте этого сказать никак нельзя: Англия с Египтом не граничила, набегам египтян не подвергалась, и вся вина Египта заключалась в том, что он занимал выгоднейшее стратегическое положение, являлся обширным рынком сбыта и давал много хлобка и пшеницы. Поэтому, пытаясь приравнять события в Туркестане и события в Египте, уважаемый профессор просто "включает дурака". Теперь насчет того, как якобы относились к расширению России советские историки: на самом-то деле они, к сожалению, упрекали собственное Отечество в захватнической и колониальной политике куда чаще, чем следовало бы (особенно это относится к откровенно русофобской школе М.Н. Покровского, от которой историческую науку пришлось в 1930-х гг. буквально спасать). Но и после 30-х русских землепроходцев, чиновников, военных обзывали колонизаторами по делу и не по делу: все те, кто, в отличие от Пайпса, знаком с советской исторической литературой, особенно популярной, об этом прекрасно осведомлены.

В-пятых: Пайпсу неплохо было бы определиться с терминологией, так как называть все расширения Русского государства без разбору аннексией - это не ученый дискурс, а откровенное злобствование. В самом деле: разве присоединение к Москве территорий, входивших ранее в состав Киевской Руси - это аннексия? Согласно словарям, аннексией называется насильственное, причем юридически оформленное (в отличие от оккупации) присоединение части другого государства или всей его территории. Однако московские князья, прямые потомки великого князя Киевского, мономаховича Юрия Долгорукого, рассматривали свои действия не как расширение своего княжества, а как восстановление существовавшего прежде большого государства, правителем которого являлся их прямой предок. Я уже говорил о том, что в Средние века увеличение собственного государства считалось для правителя похвальным практически во всех случаях (если, конечно, он потом не терпел поражения). Что же касается собирания народа (нации) в одно сильное государство, то такие действия считаются правильными, похвальными, героическими и посейчас. Главными героями народов являются их собиратели: Ришелье во Франции, Фердинанд и Изабелла в Испании, Фридрих II, а затем Бисмарк в Германии, Гарибальди в Италии, и т.д. Осуждая русских "собирателей земель" и весьма неуклюже замалчивая аналогичные процессы на Западе, имеющие однозначно позитивную народную оценку, Пайпс ярко демонстрирует свою недопустимую для историка пристрастность. Впрочем, даже помимо всяких моральных оценок расширение Московского государства за счет русских земель нельзя считать аннексией уже по чисто формальным основаниям, ибо речь идет о подчинении земель их законным (с точки зрения принятого тогда наследственного права) властителям. Что касается неславянских земель, то многие из них на момент не имели государственности, а потому слово "аннексия" для их включения в Русское государство никак не подходит. В то же время известно множество случаев обращения элиты различных народов к московским властям с просьбой о принятии соответствующих народов и их территорий в состав Русского государства. Что же касается Казани, где на момент присоединения к Москве имелись и государственность, и неславянское население, то, собственно, у Москвы и не было другого выбора, кроме решения проблемы силой оружия. В Казани постоянно шла борьба властных группировок, одни из которых ориентировались на Москву, а точнее - на свои местные интересы, а другие - на Крым (причем представители этих группировок в большинстве и происходили из Крыма). При победе этих последних группировок Казанское ханство немедленно переходило к агрессивной политике в отношении Москвы, что выражалось в постоянных набегах и массовом угоне в плен русского населения. При бескровном взятии Казани Иваном III были освобождены десятки тысяч русских рабов, не меньше - после кровавого штурма 1552 г., а ведь освободить, разумеется, удавалось не всех. Некоторые, приняв ислам и прижившись на новом месте, и сами отказывались возвращаться домой. Такой сосед и в нынешнее время был бы нетерпим, а что уж говорить о Средних веках с их жесткой манерой решения международных проблем? Поэтому если даже говорить о тех редких случаях, когда к России присоединялись неславянские территории с развитой государственностью, то правильно говорить не об "аннексии", а о выигрыше войны, причем войны, оправданной действиями противостоящей стороны.

В-шестых: Пайпс уделяет особое внимание присоединению Новгорода, явно его не одобряя. Он заявляет даже, что, требуя упразднения веча, Иван III вел себя подобно монголам двумя столетиями ранее. Однако в главе четвертой я уже говорил о том, что борьбу монголов против вечевой демократии на Руси Пайпс просто придумал, пытаясь в очередной раз приравнять русских князей, по понятным причинам не любивших веча, к жутковатым монголам. Дело тут не в "монголоидности" русских правителей, а в общемировых тенденциях, требовавших централизации власти. Об этих тенденциях французские историки пишут так: "Когда феодальный строй победил, казалось, что Франция обречена была дробиться до бесконечности. Но, параллельно с разлагающими силами, в ней начнется работа сил, восстановляющих государственное единство. Известное число феодальных сеньоров сумеют распространить свою власть на обширные территории и сделать эту власть весьма прочной. По их примеру король, верховный сеньор, станет увеличивать и организовывать свой домен. Из него-то он и будет извлекать ресурсы, которые позволят ему сделать свою власть действительной на всем протяжении королевства Франции... и воссоздать единство Франции" (9). Конечно, несложно найти различия в развитии одинаковых тенденций на Западе и на Руси, но глубинное сходство совершенно очевидно. При этом западные историки не задаются вопросом о том, надо ли было восстанавливать государственное единство - положительный ответ на этот вопрос для них также совершенно очевиден. Оно и понятно: единство дает социуму такие выгоды, которые превозмогают всё множество отдельных эгоизмов мелких и крупных феодальных властителей. Это и обеспечение самозащиты страны, и облегчение концентрации ресурсов для решения общенациональных задач, и расширение внутреннего рынка, вызывающее в свою очередь рост производства, и развитие культуры, и уменьшение давления множества правителей и собственников на отдельного производителя... Однако Пайпс почему-то считает, что для России все эти объективные факторы, побуждающие к объединению, не имеют значения. Примерно в то самое время, когда был присоединен Новгород, Людовик XI, продолжая дело всей своей жизни, присоединил к своему королевству Прованс и Мен и тем самым завершил объединение Франции (за исключением Бретани и Наварры). Тогда же в Англии Генрих VII Тюдор вышел победителем из Войны Роз, в которой погибла большая часть английской аристократии, зато была создана сильная централизованная монархия. Тогда же в Испании католические короли Фердинанд и Изабелла взяли Гранаду и завершили отвоевание Испании у арабов и ее объединение. Сходные процессы, хотя и медленнее, шли и в других частях Европы. Однако для Пайпса, когда речь идет о России, исторического контекста не существует. Это позволяет ему смотреть на Россию как на уникальное по своей аморальности государство, не щадящее ничьих прав и свобод.

Взобравшись на свою любимую позицию - на пьедестал этического превосходства, - Пайпс впадает в своего рода экстаз в своем желании поразить читателя имморализмом русской власти: "... В 1570 г. Иван IV в припадке безумия ... велел сровнять Новгород с землей; резня его граждан длилась много недель. После этой дикой выходки Новгород раз и навсегда был низведен до положения заштатного городка" (10). Конечно, доверчивого читателя Пайпс, возможно, и поразил, а вот читателя более или менее подготовленного поражает его историческая безграмотность. Хочется спросить: если население Новгорода в упомянутом году составляло 25 - 30 тыс. чел., то зачем было его резать "много недель"? Крестоносцы при взятии Иерусалима вырезали куда больше народу за пару дней, счет жертвам резни в Париже за одну только Варфоломеевскую ночь пошел на десятки тысяч, а войска Католической лиги, взяв штурмом цветущий Магдебург в ходе Тридцатилетней войны, почти полностью уничтожили его население, превышавшее 20 тыс. чел., всего за день, еще до начавшегося вечером большого пожара (11). Приказ о разрушении Новгорода, якобы отданный Иваном Грозным, исполнили из рук вон плохо: множество зданий того и более раннего времени стоят и радуют туристов до сих пор. Да и совсем заштатным городком Новгород так и не стал: он как был, так и остался центром Новгородской земли, потом - губернским, а ныне - областным городом. Жаль, что Пайпс боялся ездить в страшный СССР: уверен, что созерцание старинных новгородских церквей и палат доставило бы ему немалое удовольствие. Спору нет, новгородская экспедиция Ивана Грозного является одной из черных страниц истории России, но все же это не повод писать чушь и запугивать читателя: на Западе в то время случались вещи и пострашнее. На самом деле Грозный с опричниками провел в Новгороде не более двух недель, и в ходе устроенного ими погрома погибло 2170 - 2180 чел. Если бы резня продлилась "много недель", как пишет Пайпс, в Новгороде просто никто не уцелел бы. Но на Западе, если речь идет о России, трупов никогда не жалели: читателя подталкивали к выводу, что хороших русских плохие русские давно уничтожили, и теперь неплохо бы уничтожить плохих русских, не то они, пожалуй, набросятся на Запад, ибо им нравится творить зло. А вот если бы Россия не объединилась и не разрослась, зла в мире было бы куда меньше. Таким образом, Пайпс делает Россию символом зла путем очень нехитрой манипуляции: вырвав ее из общеисторического контекста. С точки зрения исторической науки это безграмотно, но как пропаганда сойдет.

В книге Пайпса "Россия при старом режиме" есть глава с амбициозным названием "Анатомия вотчинного уклада". Не "Анатомия феодализма" или "Анатомия Средневековья", а именно "Анатомия вотчинного уклада". Ибо феодализмом или Средневековьем никого не удивишь, а вотчинный уклад был якобы только в России, в нем - ее дурное своеобразие и ее рок. Именно об этом должно напомнить название главы, посвященной анатомии того, чего никогда не было. В начале этой главы Пайпс развернуто повторяет свою "вотчинную теорию". До этого он уже повторял ее много раз - одной-двумя фразами по ходу изложения, дабы напомнить читателю, к чему, собственно, постоянно клонит автор. Однако одна-две фразы мимоходом - это не совсем солидно, особенно когда речь идет о такой серьезной вещи, как анатомия целого уклада. Пришлось излагать развернуто - опять про княжеское поместье-ферму, где работают исключительно рабы, и про то, что русские правители были одержимы маниакальной идеей устроить всю Русь, всё великое княжество, а потом и царство, по образу и подобию подсобной княжеской фермы, а стало быть, и всё население превратить в рабов. Зачем князьям и царям это потребовалось, Пайпс, как и ранее, не объясняет. На изложение всей мощной теории хватило одного абзаца, а дальше идут нешуточные следствия из теории (13).

Оказывается, например, что возникновение поместной системы было вызвано не потребностями обороны государства, - нет, она потребовалась лишь для того, чтобы превратить землевладельцев в послушных рабов московских правителей. Хочется спросить: а не слишком ли это сложный путь - сначала раздавать людям поместья, то есть делать из них землевладельцев, а потом стараться полностью подчинить полученных таким образом землевладельцев? Может, проще было бы сразу подчинить неимущих, и делу конец, - тем более, что, по Пайпсу, цель русских правителей состоит лишь в том, чтобы всех подчинить, и ни в чем ином. Далее: оказывается, что крепостное право тоже возникло благодаря козням русских князей, которым непременно хотелось привести всех жителей страны к рабскому состоянию. Все работы историков, выяснивших задолго до Пайпса тот факт, что крепостное право было вызвано многими причинами и формировалось разными путями, после Пайпса можно отправить в утиль. Согласно Пайпсу, всё гораздо проще: власть просто прикрепила рабов-крестьян к рабам-помещикам, вот и всё. Сословия возникли тоже не сами по себе, а по распоряжению властей, чтобы каждый делал свое дело (ну как на ферме - один пашет, другой доит, и т.д.). Административный аппарат (приказы) потребовался лишь для управления этой мега-фермой. Того факта, что многие приказы по своему назначению никак не вписывались в образ государства-фермы, Пайпс предпочитает не замечать. Равно как и того факта, что формирование крепостного права происходило в основном в рамках соглашений, пусть и неравноправных, крестьян с землевладельцами, в которые власть вмешивалась лишь при нарушении этих соглашений. Если реальность не соответствует "вотчинной теории", то тем хуже для реальности. Что касается землевладения, то тут у Пайпса тоже всё просто: "Полная собственность на землю (либо унаследованную, либо получившуюся расчисткой леса) должна была уступить место владению по царской милости" (14). Иными словами, царская власть отобрала землю у землевладельцев и потом отдала ее обратно землевладельцам, но уже, видимо, другим. Между тем мы видели, что основным затруднением при введении поместной системы был как раз недостаток земель - не всяких, а именно качественных, населенных и обрабатываемых, из-за чего помещики получали земель гораздо меньше против положенного земельного оклада. Иначе говоря, на самом деле землю у прежних владельцев не отбирали, и они продолжали владеть ею не по "царской милости", а на основе "полной собственности". Для наделения же землей служилых людей в рамках поместной системы ("помещиков") приходилось изыскивать различные резервы - прежде всего земли домена, или "дворца". Ну и, наконец, надо сказать, - точнее, повторить, - что все основные социальные процессы, протекавшие в средневековой России, имели место и на Западе - и закрепощение крестьян, и развитие условного землевладения, и централизация власти, и создание центрального административного аппарата, и т.д. Следовательно, все черты того, что Пайпс называет "вотчинностью", имели место и на Западе, а значит, они не могут составлять какое-то существенное своеобразие русской истории, и уж тем более ее "дурное своеобразие".

Однако для Пайпса "дурным своеобразием" на Руси является буквально всё. Объявив ее страной сплошного рабства, он, правда, не задумывается над кое-какими важными вещами. Например: кто же поддерживал жестокую власть, склонную всех порабощать, какие социальные группы? Может быть, власть все же опиралась, простите за марксистскую крамолу, на какой-то класс и даже действовала в его интересах? Может быть, она даже соотносила свои действия с интересами этого класса? Ведь именно провинциальные дворяне потребовали у власти создать специальный орган для принятия и разбора их жалоб, и такой орган - "Приказ, что на сильных бьют челом" - был в 1619 г. действительно создан и просуществовал 20 лет (15). Упразднили его потому, что надеялись на разрабатывавшееся "Соборное уложение": оно должно было прекратить все несогласия среди правящего класса. С другой стороны, другая часть этого класса, приказная бюрократия, добилась упразднения сильно мешавшего ей Счетного приказа (16). А духовенство, тоже часть правящего класса, долго требовала упразднения ненавистного ей Монастырского приказа и наконец добилась этого в 1677 г. (17).

С вопросом о классовом характере русской (да и всякой другой) власти связан и другой: почему Пайпсу так не нравится якобы существовавшая на Руси социальная стагнация, переходящая в кастовость? Не все ли равно рабам, в составе какой касты они рабствуют, помещики они, вотчинники или крестьяне, ведь рабы - они и есть рабы? И, может быть, на самом деле не было никакого "сплошного рабства", а были господствующие и подчиненные классы? Всё это, конечно, риторические вопросы. Цену "вотчинной теории" мы уже установили ранее, к реальной жизни она отношения практически не имеет. Но Пайпс, решив, видимо, что он сумел всех убедить в истинности своих теоретических построений, придает им, как видим, предельную жесткость и все социальные отношения в России сводит к простейшей схеме "царь - рабы" или "власть - рабы". Если для остальной Европы действительны такие понятия, как "развитие", "прогресс", "социальные взаимоотношения" и т.п., то в России всё происходит лишь по командам сверху. Зачем всё население повинуется командам одного человека или ничтожной кучки лиц, понять решительно невозможно. Ведь даже знать в России, оказывается, находится в таком положении, что на самом деле она вовсе не знать: она не имеет "сословных привилегий, на Западе отличавших знать от простых смертных" (18). Здесь вновь проявляется присущий всем пайпсовым писаниям примат права над реальной жизнью. По мнению Пайпса (и, увы, большинства западных авторов), привилегии создаются записями в геральдических актах, в геральдических книгах и справочниках и прочих подобных документах. Думается, что на самом деле привилегии есть плод реального экономического положения субъекта, и если говорить о Средневековье, то они порождаются прежде всего владением землей. Так обстояло дело на Западе, так оно обстояло и в России, недаром и там, и там субъекту, принимаемому на королевскую или царскую службу, непременно придавался, помимо того или иного служебного положения, еще и участок земли (и чем более высокое положение субъект со временем занимал, тем больше земли ему давалось). Но в любом случае, владел ли субъект поместьем (пожалованной с условием службы землей) или наследственной землей (вотчиной), знатность первоначально вытекала из наличия земельной собственности, а степень знатности зависела от размера этой собственности. Лица, отличившиеся на службе, вознаграждались земельными пожалованиями, дабы их знатность как собственников пришла в соответствие их знатности как служилых людей. Этот принцип связи знатности с владением землей действовал и на Западе, и в России, и в странах Востока. Без каких-то местных различий, конечно, не обходилось, но главного принципа они нисколько не нарушают.

Правда, Пайпс изо всех сил старается эти различия раздувать и даже выдумывать. К этим выдумкам относится и отсутствие в России сословных привилегий у знати. На самом же деле в средневековой России велись с целью фиксации привилегированных лиц различные документы: родословные книги (позднее стали составляться родословные легенды), различные синодики (списки знати, в том числе царские), известны Государев родословец 1555 г. и Государев разряд (краткая редакция разрядных книг) 1556 г. На положение в обществе тех или иных лиц указывали также постоянно составлявшиеся летописи, княжеские договорные и духовные грамоты, многообразный актовый материал (акты купли-продажи и дарения земель, вкладные книги монастырей и т.д.). Совершенно непонятно, для чего было вести разрядные и прочие списки знатных лиц (причем по поручению самого государя), если попадание в эти списки (благодаря знатности) не давало существенных привилегий? Установлением и фиксацией знатности в значительной мере занимался целый Разрядный приказ, один из самых влиятельных приказов. От установленной степени знатности затем зависел тот пост, на который субъект мог претендовать в войске или на гражданской службе. От высоты поста зависели, в свою очередь, награды в случае успешной службы - кормления и земельные пожалования. Основная же часть прав и привилегий субъекта зависела, повторяю, от владения земельной собственностью. После всего сказанного сложно понять, как может Пайпс отрицать наличие на Руси привилегированного сословия, если уж члены этого сословия даже фиксировались поименно. Возможно, Пайпсу не хватает на Руси каких-нибудь экзотических привилегий - вроде права испанских грандов носить при короле головные уборы, но на Руси подобным вещам не придавали большого значения.

В своем стремлении постоянно преувеличивать отличия России от Запада ("дурное своеобразие") Пайпс договаривается до явных глупостей: "И виднейшего московского служилого человека могли лишить жизни и имущества по прихоти государя" (19). Я уже говорил выше, что подобные "прихоти" для государей типа Калигулы или Нерона, слишком часто их практиковавших, как правило, оборачивались крайне плачевно. Если же такие "прихоти" случаются редко, то, видимо, и не следует писать о них как об обычном явлении. Но Пайпсу надо создать впечатление, и он пишет так, как пишет. Конечно же, такие сильные заявления требуют доказательств, то есть примеров. Примеров же спонтанных казней московские государи, за исключением Ивана Грозного, дали нам, к счастью, очень мало. И в любом случае надо решить, что же такое "прихоть". Возьмем того же Ивана Грозного (это любимый персонаж Пайпса - на него очень удобно ссылаться, когда пишешь об "исконном русском самоуправстве"). С одной стороны, доказано, что террор Грозного имел вполне рациональные причины и цели, а значит, "прихотью" не являлся. С другой стороны, доказано также, что обстановка в стране не требовала такого количества насилия и в таких формах, а значит, избыточность террора есть "прихоть" Ивана Грозного. И что же, легко ли было царю осуществлять эту прихоть? Отнюдь нет: ему пришлось ради нее разделить страну на две части, набрать специальное опричное войско включив в него немало весьма сомнительных типов, из страха перед ответным насилием запереться в укрепленной Александровой слободе, из-за постоянного стресса лишиться здоровья. А ведь это единственный русский царь, о котором можно сказать: "Казнил людей из прихоти", - но даже и по отношению к нему это будет вряд ли точно.

Если же не верить слепо Пайпсу, у которого русские всегда хуже всех, а попытаться сравнить "прихоти" русских правителей и "прихоти" западных, то вновь, в который уже раз, становится понятным, что Пайпс при сочинении своей книжки рассчитывал исключительно на невежество своей читательской аудитории. В противном случае неясно, о каких неслыханных злодейских "прихотях", о каком невиданном самоуправстве русских правителей можно говорить на фоне таких, например, правителей Запада, как Генрих VIII Английский. Трудно объяснить, какой государственной необходимостью была вызвана казнь Анны Болейн, второй жены этого монарха, поскольку в ее супружескую измену никто не верил. Для правдоподобия казнили также пять ее мнимых любовников и брата Джорджа, который непочтительно отозвался о литературных трудах короля. А сам король через пять дней после казни Болейн женился на другой. Трудно также объяснить какой-то необходимостью казнь видного сановника Томаса Кромвеля: причиной казни послужило то, что Генриху не понравилась сосватанная Кромвелем жена - Анна Клевская. Более того: не секрет, что разрыв Генриха VIII с католической церковью был вызван тем, что ему захотелось развестись со своей первой женой Екатериной Арагонской, а вовсе не какими-то идейными соображениями. А так как незадолго до того ушедший в отставку лорд-канцлер королевства Томас Мор и кардинал Рочестерский Джон Фишер не признали самочинного, без санкции Рима, развода короля и не захотели отречься от католицизма, то король казнил обоих. Конечно, в Средние века русская власть грешила самоуправством, но когда Пайпс пытается уверить читателя в том, будто это самоуправство являлось уникальным, неслыханным и единственным в мире, то это ложь. И если Генрих VIII имел обыкновение свои кровавые "прихоти" протаскивать через суд и тем самым успокаивать свою совесть, то жертвам его самоуправства от этого не легче. Мы, кстати, можем видеть на этом примере, насколько мало западные правовые институты могли сдерживать абсолютную королевскую власть. Генрих VIII, по крайней мере, никогда не сомневался в том, что все его "прихоти" судом будут одобрены. Правовые институты лишь обслуживают те силы и отношения, которые господствуют в обществе. Вряд ли Пайпс согласится признать правомерными все те казни, которые совершались в нашей стране в период культа личности Сталина, а ведь все они проводились через тот или иной судебный орган. Поэтому само по себе наличие суда еще не дает повода считать общество поистине правовым. Я говорю именно о Генрихе VIII лишь потому, что его приведенные выше действия совершенно очевидно являются именно "прихотями", причем никакая правовая система остановить их не смогла. Вообще Пайпс постоянно намекает на эту самую правовую систему, будто бы определявшую всю жизнь на Западе и в Средние века, и в Новое время, однако упорно не желает рассказать нам, как же именно - какими учреждениями, какими способами, какими правовыми актами и с каким успехом - ограничивалась на Западе монархическая власть.

Надо подчеркнуть, что, говоря о Генрихе VIII, я выделил именно те казни, которые он осуществил по "прихоти", тогда как этот король многих видных лиц казнил и "по необходимости". На плаху отправились изменявшая королю (действительно изменявшая) жена Екатерина Говард и два ее любовника, но это как-никак оскорбление величества. Были казнены вельможа Эдмунд де ла Поль и знаменитый поэт Генри Говард, граф Суррей, но и это понятно - они заявляли о своих правах на престол. Казнили даже очень старую для того времени - 71 года от роду - графиню Солсбери, но и это можно понять - она принадлежала к свергнутой династии Йорков и могла сплести заговор. Ну и так далее - казней в верхах было много. А о низах и говорить нечего: из-за "огораживаний" (сгона крестьян с земли с целью расширения овечьих пастбищ), а также в результате закрытия Генрихом VIII монастырей и лишения монахов прибежища Англия была полна бродяг. Бродяги могли взбунтоваться, поэтому обычным наказанием за бродяжничество и нищенство являлась смертная казнь. Только повешению в царствование Генриха VIII было подвергнуто, по разным оценкам, от 12 тыс. до 72 тыс. чел., причем если вторая цифра завышена, то первая - явно занижена. По доле казненных от населения страны эпоха Генриха VIII значительно превосходит Россию периода сталинизма (а ведь помимо повешения в Англии тогда существовали и другие наказания - тюремное заключение, принудительный набор во флот, и т.д.). Впрочем, и "огораживания", и казни за бродяжничество продолжались и после смерти Генриха VIII - так расчищалась дорога капитализму. Что же касается казней "по необходимости" в других европейских странах, то в конце Средневековья (в объединительный период) и в начале Нового времени они - настолько обычное дело, что составить их подробный перечень вряд ли возможно. Можно только назвать несколько монархов, особенно отличившихся на этом поприще: Педро Жестокий в Испании, Людовик XI во Франции, Кристиан II (король Дании и Швеции), Филипп II (король Австрии, Испании, Нидерландов и т.д.), Карл IX Французский, наш Иван Грозный... Казни совершались как в индивидуальном, так и в массовом порядке, как по суду, так и в форме политических убийств (например, убийство Генрихом III Французским братьев Гизов), как за прямые покушения на власть (заговоры или восстания), так и за оскорбление величества либо религиозные ереси, подрывающие стабильность государства. На этом фоне слова Пайпса о том, что казни "по прихоти" властителя являлись характерной чертой именно русской жизни, выглядят очевидной русофобской натяжкой. Эти слова выглядят натяжкой даже для царствования Ивана Грозного, так как первая половина этого царствования в отношении применения насилия очень отличается от второй, да и террор второй половины голой "прихотью" счесть очень трудно. В любом случае если Пайпс имел в виду террор Грозного, то так и следовало говорить, а не распространять характер действий Грозного чуть ли не на всю русскую историю. Это первая подтасовка Пайпса в данном вопросе. А вторая - это его обычное вырывание России из общего исторического контекста. Без этого построить "вотчинную теорию", которая приписывает России исконное, изначальное и вечное "дурное своеобразие" никак невозможно: как только мы начинаем рассматривать Россию не каким-то уникумом, а частью общего исторического процесса, так построения Пайпса сразу рассыпаются, подобно карточному домику.

Далее в "Анатомии вотчинного уклада" Пайпс сообщает доверчивому читателю мимоходом и без всяких доказательств (то есть привычным таблоидным методом) весьма важную вещь: что Московское государство интересовалось, мол, "лишь службой и доходами" (20). Это очередное обвинение, брошенное Пайпсом русской государственности. Но если Московское государство интересовалось лишь этим, то, очевидно, какие-то другие государства живо интересовались, духовным развитием низших классов (о высших говорить не стоит - они о своем развитии могли и сами порадеть). Что же это за государства и как они поднимали к свету низшие классы? Каков был результат их стараний? Пайпс об этом молчит, и такое умолчание делает его высказывание очень похожим на обычную русофобскую брань. Впрочем, на данное высказывание можно посмотреть и с другой стороны: интерес государства к службе вполне понятен, так как иначе нападет враг и отберет доходы; интерес к доходам тоже вполне естествен, так как без них не на что будет обороняться от врагов и содержать управленческий аппарат. "Служба" (оборона, казна, управление) и доходы (налоговая система, надзор за хозяйством и транспортной системой, финансы, пошлины и т.д.) - главные детали государственного устройства, а потому совершенно непонятно, почему Пайпс пишет о них столь пренебрежительно: "лишь службой и доходами". Ну ничего себе "лишь"! И тем не менее, интересуясь-таки, по свидетельству Пайпса, "службой и доходами", Московское государство интересовалось и еще кое-чем. Это хорошо видно по структуре его аппарата управления, то есть приказной системы. Разрядный приказ, помимо всего прочего, занимался еще и социальным обеспечением семей служилых людей: жен, детей, братьев и сестер. На обеспечение семей умерших и погибших служилых людей выделялись так называемые "прожитки", то есть доли поместий. Были разработаны правила выделения этих долей (21). Юстицией, соблюдением справедливости занимались Судный приказ и "Приказ, что на сильных бьют челом" (судьей в нем состоял знаменитый князь Д.М. Пожарский) (22). Печатный приказ следил за правильным оформлением различных документов: земельных, наследственных, исковых, заемных, закладных и т.д., и т.п. (а ведь покойный Пайпс так любил представлять Россию страной бесправия). Аптекарский приказ занимался развитием здравоохранения в стране (конечно, в меру тогдашнего состояния науки). Полоняничный приказ занимался выкупом людей из крымского и казанского плена и сбором специального налога на эти цели. Житный приказ следил, в частности, за наличием хлебных запасов на случай голода. Земский приказ, в числе прочего, занимался городским благоустройством и борьбой с пожарами. Приказ Каменных дел руководил строительством городских укреплений (что, несомненно, является заботой о гражданах), а также постройкой каменных зданий, прежде всего храмов. Вообще на церковное строительство и на украшение храмов государство тратило немалые средства, что, пожалуй, можно счесть за заботу о духовном росте народа. То есть Пайпс, говоря об интересах Московского государства, бесспорно, сморозил вопиющую глупость. Но глупость не простую: она позволяет нам понять, какие примитивные представления о России были у покойного гарвардского профессора. И вот эти нелепые представления он, Господь его прости, усердно пытался насаждать в студенческой и читательской среде.

Вернемся, однако, к рассуждениям Пайпса о русских сословиях. Они, как и вообще всё русское, Пайпсу не нравятся - прежде всего из-за своей замкнутости, якобы переходившей в кастовость. Наш автор утверждает: "Пересечь разделявшую эти два сословия [дворян и "мужиков. - А.Д.] границу было практически невозможно" (23). Сразу же возникает вопрос: а почему сословий только два? Были ведь дворяне, духовенство, купечество, посадские люди, крестьяне крепостные и государственные, казачество, инородцы... Но дело в том, что Пайпс вновь стремится "произвести впечатление": ему хочется представить Россию таким примитивным обществом, где есть лишь два сословия и множество драконовских законов с целью помешать перетеканию людей из одного сословия в другое. На самом деле сословная структура русского общества была, как видим, неизмеримо сложнее, чем убогая схема, нарисованная Пайпсом. Что касается замкнутости сословий, то ведь простой здравый смысл говорит о том, что сословия во всем мире и возникали именно затем, чтобы отграничить одну группу населения от другой, чтобы сделать границы между группами менее расплывчатыми. Служилые сословия и в России, и в Европе сначала довольно активно подпитываются снизу, но потом приобретают благодаря и обычаям, и законам четкие и трудно проницаемые границы.

Например, западное рыцарство в X - XII веках пополнялось за счет сервов-министериалов, то есть несвободных людей, служивших при феодальных дворах и монастырях. Сервы "обогащаются благодаря этой интендантской службе и при этом умеют приобрести внешность и образ жизни рыцарей, а значит знати. Мы видим, как некоторых из них разоблачают, им угрожают, но в целом их терпят. Все они вошли в состав рыцарства снизу, постепенно, совсем не путем торжественного посвящения. Они усвоили внешние признаки знати и рыцарства, чтобы окружающие забыли об их реальном статусе". Но когда служилое сословие сделалось достаточно многочисленным, оно стало "перекрывать дорогу людям такого типа, устраивать против них процессы, добиваясь, чтобы всплыла истина об их происхождении от сервов..." Что касается известного всем по художественным книгам и фильмам обряда посвящения в рыцари, то на самом деле он не делал новых рыцарей, а в абсолютном большинстве случаев означал лишь совершеннолетие знатного человека, его прием в число взрослых рыцарей-феодалов (24). Таким образом, препоны для перетекания из одного сословия в другое имелись на Западе уже в очень давние времена. Однако в Новое время они отнюдь не исчезли. Рост правительственного аппарата и чиновничества, а также появление постоянных армий обусловили рост спроса на образованных, "благородных" людей. Возникла опасность резкого роста "благородного сословия". Однако само сословие расширяться, то есть делиться привилегиями с новыми членами отнюдь не желало. Это лучше всего видно на примере армий, то есть того института, где число служилых людей наиболее велико. Во Франции "уже в XVI столетии стали стремиться к тому, чтобы офицерские должности занимали... лица, принадлежавшие к традиционному воинскому званию - дворянству..." (25). Требования для офицеров с годами мягче не становились: "Еще незадолго до революции выпущен был поэтому эдикт (1781 г.), требующий доказательства дворянства четырех последовательных поколений по отцовской линии" (26). "Этот процесс... наблюдается во всех европейских странах, но, пожалуй, ни в одной стране он не оказался так резко выраженным, как в Пруссии. Фридрих-Вильгельм тотчас по вступлении на престол приказал, чтобы никого не производить в портупей-юнкера (ефрейтор, капрал, подпрапорщик) кроме дворян, и устранил по окончании войны за Испанское наследство всех офицеров из буржуазии. Фридрих Великий при представлении ему молодых кандидатов на офицерский чин, когда он среди них замечал недворянина, собственноручно выгонял его из рядов своей клюкой" (27). Таким образом, на Западе границы между сословиями вовсе не были такими прозрачными, как может показаться при чтении Пайпса.

То же самое, что происходило с сервами-министериалами на Западе, происходило и в Средние века на Руси с княжеским служилым людом, вплоть до холопов: усердные слуги получали землю и постепенно врастали в состав правящего класса. Следующая и гораздо более мощная волна пополнения правящего класса поднялась на Руси в XV веке и была связана с обострением степной опасности и созданием поместной системы. После краткого периода дружбы с Крымом, связанного с именем хана Менгли- Гирея, последовало страшное вторжение 1521 г., а затем вторжения с юга и с востока стали происходить почти ежегодно. В такой ситуации власть просто не могла цепляться за сословные ограничения: требовалось ускоренное расширение служилого сословия (или, если угодно, служилой военной прослойки внутри класса феодалов). Поэтому Пайпс лжет, пытаясь убедить читателя в какой-то особой замкнутости русского дворянского сословия. Сами по себе сословия по определению не могут быть открытыми, их назначение - отграничивать, а не объединять. Однако в истории России был длительный период, когда военная ситуация, и прежде всего противостояние со Степью, угрожала самому существованию народа, чего на Западе не было. Поэтому и граница сословий по необходимости оставалась более открытой, нежели на Западе.

Как говорилось выше, присоединение Новгорода к Москве вызвало появление значительных земельных ресурсов для испомещивания служилых людей за счет конфискации земель у новгородских бояр и монастырей. К тому же много новгородских землевладельцев было переселено на восток государства, получив там поместья, и освободило свои новгородские имения. При этом Иван III, подвергая в разное время, по разным поводам, своих бояр и слуг опале, распускал их дворы и принимал к себе на службу лучших, в боевом отношении, боярских послужильцев холопов" (28). При подробном исследовании документов об испомещивании служилых людей в новгородских землях С.Б. Веселовскому удалось "сделать интересные выводы. Следует предварительно сказать, что наделение поместьями всегда находилось в зависимости от двух обстоятельств - от происхождения, "породы", как тогда говорили, в смысле заслуг и служебного положения прямых предков человека, и от личной служебной годности и от дальнейшей службы человека. Естественно, что при такой постановке дела представители старослужилых родов имели в отношении поместных окладов и первоначальных дач большие преимущества перед недавними холопами, послужильцами опальных бояр. Дорогие в то время доспехи и оружие передавались по нследству от отца к сыну, как самые ценные предметы имущества. Но разница между поместными дачами послужильцев и детей боярских и княжат не настолько значительна, чтобы лишить нас права сказать, что правительство вел. кн. Ивана при испомещении... весьма мало считалось с родовитостью людей" (29). Надо заметить, что упомянутые здесь дети боярские сами далеко не являлись образцом знатности и сплошь и рядом сами в недалеком прошлом происходили от простых послужильцев, если не от холопов. Худородных помещиков было так много, что более родовитые сочли необходимым составить весьма своеобразный документ - "Поганую книгу", в которой указывалось, сколько в Новгородской земле имеется помещиков холопского происхождения и кто именно (30, 31).

Новгородский земельный ресурс вскоре оказался исчерпан, однако еще больший ресурс открывался при продвижении возделываемых земель на юг за Оку, в Дикое Поле. В этих же местах также имелась и особенно острая нужда в служилых помещиках, так как быстрая татарская и ногайская конница атаковала именно с юга. "...Свойства врагов, с которыми приходилось бороться Московскому государству, особенно татар, требовали быстрой мобилизации, постоянной готовности встретить неприятеля на границах. Отсюда естественно возникала мысль рассыпать служилых людей по внутренним, особенно по окрайным, областям с большей или меньшей густотой, смотря по степени их нужды в обороне, сделать из землевладельцев живую изгородь против степных набегов" (32). По логике вещей понятно, что заселить огромные степные пространства вдоль продвигающейся на юг условной границы одними детьми старослужилых родов было невозможно. И действительно, при наделении землей степных помещиков родовитость учитывалась еще меньше, чем при новгородских поместных раздачах. Так, исследуя списки лиц, получивших землю в Каширском уезде в XVI в., историки обнаружили в них целый ряд послужильцев и холопов князя И.Ю. Патрикеева. Позднее эти выходцы из простонародья вошли в число детей боярских, то есть низов феодального класса (33). Похожая картина имела место и в других уездах. "Очевидно, что в подверженный постоянным татарским набегам Тульский уезд было не слишком целесообразно переводить представителей знати из центральных уездов. Формирование местной элиты производилось за счет перевода в число дворовых ["дворовых детей боярских", более "благородной" группы по сравнению с "городовыми детьми боярскими". - А.Д.] наиболее видных из местных служилых людей" (34). Очевидно, что такая логика вещей сохранялась и позднее, при освоении более южных территорий. Но кем же были эти "местные служилые люди"? "Чем дальше на юг, тем более мелкопоместным в своем большинстве было дворянство, приближаясь по своему положению к служилому казачеству, из числа которого оно зачастую и вербовалось" (35). "Служилые казаки" Московского государства - это, разумеется, не те казаки, что известны нам по романам и фильмам, происходившие в подавляющем большинстве из вольных крестьян-переселенцев и из беглых крепостных. Служилые казаки - это не стихийные переселенцы, а государевы люди на жалованье, охранявшие границы страны еще до появления казачьего сословия. Вербовались служилые казаки из нетяглого, то есть вольного простонародья, почему и назывались казаками ("казак" (тюркск.) - вольный человек). К нетягловому населению принадлежали младшие сыновья владельцев тягловых дворов, которые не могли унаследовать двор и землю, а значит, и тягловый статус; послужильцы и холопы из распущенных боярских дворов; освобожденные холопы; дети (младшие) торговцев и духовенства, и т.д. "Массированное развитие поместной системы достигалось здесь [в новых южных уездах. - А.Д.] за счет существенной демократизации личного состава этих [уездных дворянских. - А.Д.] корпораций. <...> Подавляющее большинство служилых людей этих уездов отличалось худородным происхождением". В 1585 г. в дети боярские было поверстано сразу 300 епифанских казаков. В Белеве и Болхове верстали стрельцов. Ряжские дети боярские с недовольством писали: "В тех новых городах верстаны люди [холопы. - А.Д.] и крестьяне наши, и стрелецкие, и казачьи, пушкарские и всяких неслужилых отцов дети"" (36). Таким образом, перед нами постоянно действующий канал перетекания представителей низшего сословия в число представителей высшего. При этом со временем фамилии выходцев из простонародья порой приобретали известность и входили в историю. Например, из "людей" князя Патрикеева происходили Страховы и Архаровы (37), из кабальных холопов - Лихаревы и Бибиковы, из служилых холопов - Растопчины (38). Для знатоков русской истории все эти фамилии говорят о многом. Но помимо выходивших из простонародья помещиков, то есть "дворян шпаги", было еще и выходившее оттуда же "дворянство мантии". Речь идет, разумеется, о дьячестве. "А.М. Курбский писал о происхождении "писарей" (дьяков) Ивана IV: царь "избирает их не от шляхетского роду, ни от благородства, но паче от поповичов или от простаго всенародства". Эта характеристика полностью подходит и к составу дьяков предшествующего периода" (39). На службе многие дьяки приобретали вотчины и тем самым де факто входили в состав феодального класса. Из их числа также вышло немало именитых фамилий: представителем одной из них был великий драматург Грибоедов, а потомками другой (находившейся даже в свойстве с Романовыми) являются представители современной творческой династии Михалковых (40).

Подытоживая сказанное по данному вопросу, мы можем с уверенностью сказать, что, в противность нелепым утверждениям Пайпса, подпитка высшего сословия снизу в России была более интенсивной и долговременной, чем на Западе. Разумеется, вызывалось это необходимостью, а не повышенным демократизмом российского правящего класса. Когда угроза со стороны Степи ослабла, то проницаемость сословных границ резко уменьшилась (41). Однако затем появилась "Табель о рангах" Петра Великого, и начался новый период массового пополнения дворянства выходцами из низов. Таким образом, утверждения Пайпса о наглухо замкнутых русских сословиях - это очередная ложь, а его изображение социальной структуры русского общества периода позднего Средневековья схематизировано до идиотизма и совершенно никуда не годится. Воистину: заставлять кого-либо изучать русскую историю по Пайпсу - это самое настоящее преступление.

Я уже отмечал ранее крайне неприятную черту Пайпса как автора: его любовь к повторам. Любовь эта далеко не случайна: чувствуя свою неспособность доказать собственные теоретические построения, Пайпс просто повторяет их вновь и вновь, полагая (возможно, и не без оснований), что такая практика, применяемая к доверчивому читателю, с успехом заменит аргументацию. Ну а раз уж такой подход принят, то почему бы тогда от раза к разу не заострять и не усиливать собственные положения? Когда аргументация заменяется психологическим давлением, то так, конечно, и надо поступать. Вот пример: "Введение обязательной службы для всех землевладельцев имело далеко идущие последствия для дальнейшей истории России. Оно означало не более и не менее как упразднение частной собственности на землю, а поскольку земля в России оставалась основным источником богатства, конкретным результатом этой меры явилось практическое исчезновение частной собственности на средства производства. Это произошло как раз в то время, когда Западная Европа двигалась в противоположном направлении. С упадком вассалитета после 1300 г. западный лен превратился в прямую собственность своего держателя, а развитие торговли и промышленности создало дополнительный источник богатства в форме капитала. В начале нового времени большая часть богатства на Западе постепенно сосредоточилась в руках общества, что сильно придало ему весомости в отношениях с короной; в России же корона, так сказать, экспроприировала общество. Именно это сочетание самодержавной политической власти с почти полным контролем над производительными ресурсами страны сделало московскую монархию столь могущественным учреждением" (42). Тот же самый постулат о том, что частная собственность под условием службы не есть частная собственность, Пайпс уже высказывал ранее, и мне (см. с. 122 и далее) без особого труда удалось его опровергнуть. Пришлось напомнить, что условная собственность и на Западе имела полное преобладание, причем на заре вассальной системы за землю приходилось реально служить из опасения ее лишиться. Пайпс всячески смазывает долговременность процесса превращения условного (вассального, ленного) владения на Западе в "прямую собственность держателя". Чтобы это превращение произошло, вассалам сначала пришлось пролить немало пота и крови на службе у своих сеньоров.

То же было и на Руси, где вассальные обязательства мы впервые видим в завещании Калиты в XIV в., а к правлению Ивана III вассальные держания времен Калиты уже успели превратиться в вотчины, то есть владения на наследственном праве. Однако степная опасность конца XV - начала XVI вв. привела к новой, более мощной волне раздачи вассальных владений, которая гораздо лучше документирована и известна под названием "поместной системы". Пайпс, как мы видели уже не раз, русскую историю знает поверхностно, а потому считает, что русское условное землевладение началось с поместной системы. Это, конечно, не так, но зато по эволюции поместной системы можно наглядно проследить, как меняются со временем отношения условной собственности. Как хорошо показал В.О. Ключевский, поместная система стала не упразднением частной собственности, а, наоборот, ее распространением среди лиц, ее не имевших, и созданием огромного числа новых собственников, со временем, как и на Западе, из условных собственников превратившихся в безусловных. Обязанность служить за землю сохранялась, но прочие ограничения по распоряжению землей были постепенно (как и на Западе) отменены, поместья превратились в вотчины. В такой ситуации обязанность служить мешала заниматься землей, становилась явным анахронизмом, все чаще так или иначе обходилась и наконец в 1762 г. была и формально отменена (отмена была подтвеждена в 1785 г.). О каком же уничтожении частной собственности тут можно вести речь? Я бы даже поставил вопрос иначе: зачем Пайпс рискует своей репутацией, повторяя этот нелепый тезис? Тут надо снова вспомнить о том, что работа, которую я разбираю, научная только с виду, а на самом деле чисто пропагандистская. Пайпсу важно произвести определенное впечатление на читателя, и эту задачу выполняет грозное словосочетание "исчезновение частной собственности на средства производства". Важно показать, что ужасы коммунизма коренятся уже в русском Средневековье, что ГУЛАГ в России вечен и что русского человека исправит только благодетельное насилие со стороны цивилизованных народов.

Произведя это нужное впечатление, далее Пайпс может уже смело заявлять, что от московского служилого класса по прямой линии произошел коммунистический аппарат Советской России (43), и еще усиливать тем самым желанное впечатление. Пайпса, конечно, бесполезно спрашивать о том, куда делось экспроприированное русской властью богатство (земля), как им управляла власть-экспроприатор: может быть, учила помещиков, когда пахать и сеять, как порой бывало при господстве государственной собственности в недавние времена? Может быть, к помещикам приставили государственных управляющих? Нет? Так в чем же тогда проявлялся контроль российской власти над земельными ресурсами страны? Когда ставишь конкретные вопросы, то сразу становится ясна вся бессодержательность болтовни Пайпса на исторические темы. Насчет "господства права" и "весомости общества" в западных абсолютных монархиях мы тоже выше уже говорили, - здесь хотелось бы попросить Пайпса назвать какие-нибудь примеры "весомости общества" в отношениях этого общества, например, с Генрихом VIII в Англии, или с Филиппом II в Испании, или с Людовиком XIV во Франции? С другой стороны, "общество" в России порой весьма весомо заявляло короне о своих нуждах, ведь были же и Смутное время, и Болотников, и Разин, и Булавин, и Пугачев. Попытки приукрасить западный абсолютизм до состояния "правового" и "демократического" и потом тыкать России этим "хорошим абсолютизмом" в нос вызывают только смех. Русская монархия контролировала ситуацию в стране прежде всего потому, что в финансовом плане сводила концы с концами (привлекая при необходимости земельные ресурсы вместо денежных). Точно так же и те западные монархи, которые не транжирили деньги и были способны оплачивать наемные армии, не давали "обществу" ни малейших шансов на участие в управлении страной.

Крупнейшим экспроприатором собственности, если верить Пайпсу, был Иван Грозный (44). Но выше (на стр. 125) я уже делал ссылку на С.Б. Веселовского, который выяснил, что при Грозном сокращение числа вотчин было вызвано не конфискациями, а передачей самими вотчинниками своих земель монастырям (монастырям перешло абсолютное большинство "сокращенных" вотчин). Получается, что Грозный ничего не экспроприировал. Что же он делал? Пайпс сначала пишет, что он был сумасшедшим, но буквально на следующей странице излагает меры Грозного по сокращению вотчинного землевладения, выглядящие весьма толково. Конечно, довольно странно читать про яростную борьбу царя с крупными собственниками в середине XVI в. после того, как мы перед этим постоянно слышали от Пайпса про вотчинные (рабовладельческие, волюнтаристские и т.п.) тенденции русской власти начиная с Рюрика. Тенденции были, а крупные собственники никуда не девались. Выходит, что вотчинная психология и вотчинные тенденции - это одно, а воплощение их в жизнь - совершенно другое. Как ни старались носители вотчинной психологии многие сотни лет, а сделать ничего существенного так и не сделали - деспотизм насаждать пришлось сумасшедшему Ивану IV. Другими словами, сколько ни впихивает Пайпс свою "вотчинность" в русскую историю, а она все равно из нее упорно вылетает. На самом же деле Грозный хоть и был психопатом, но соображал очень неплохо (эти свойства, согласно современной психиатрии, очень часто прекрасно сочетаются). Именно поэтому столь разумно выглядит перечень его мер по борьбе с крупными вотчинниками. Целью этих мер, разумеется, не являлась некая "экспроприация" с параноидальной целью свести государство к ферме, в чем пытается нас убедить Пайпс. Грозный, в противность мнению Пайпса, мыслил вполне рационально и, как и положено правителю, учился на историческом опыте. А история последнего столетия являла Грозному феодальную войну князей против Василия Темного в середине XV в.; мятеж братьев (удельных князей) против Ивана III во время нашествия на Русь хана Ахмата; дерзкое своеволие бояр во время правления матери Грозного Елены Глинской... Высокий интеллект Грозного неоспорим, царь, несомненно, знал и анализировал все вышеперечисленные факты. Трудно сомневаться и в том, что он анализировал внутреннее политическое положение России. По крайней мере, рациональность такой меры, как введение опричнины историками признается: "Целью введения опричнины, на наш взгляд, была борьба с пережитками политической децентрализации (удельным княжеством Владимира Старицкого и его сторонников, обособленностью Великого Новгорода и прерогативами "князей церкви"" (45). Таким образом, Грозный хотел решить вполне конкретные политические задачи, а не сделать из государства ферму рабовладельческих времен. Здесь ключевое слово - "политические": с вотчинной формой собственности бороться никто не думал. Современный исследователь О.А. Шватченко на основе изучения огромного массива документов XVI - XVII вв. убедительно доказал, что вотчинная форма земельной собственности в России не только сохранилась, несмотря на развитие поместной системы, но и являлась материальной основой могущества старинных родовитых семейств (46). Таким образом, Иван Грозный боролся не с экономическими или правовыми явлениями или институтами, а с конкретными политическими противниками (или с теми, кого он принимал за таковых). Конечно, трудно отрицать избыточность, а порой и бесцельность террора Ивана Грозного. Думается, что это связано с зацикленностью Грозного на идее самодержавия, а эта зацикленность, в свою очередь, была вызвана патологической жаждой власти, которой и объясняются многие действия этого царя. Однако жажда личной власти - это вовсе не "вотчинность" в понимании Пайпса. На том уровне развития общества, который был достигнут во времена Грозного, ни о каком возврате к схеме фермы не могло быть и речи. Если же говорить о "вотчинной психологии", главной чертой которой является самоуправство и отношение к согражданам как к рабам, то, возможно, Грозный и является типичным представителем этой придуманной Пайпсом психологии. Но тогда все прочие русские правители от этой психологии очень далеки. Иными словами, вотчинность, которую с трудом втащили в дверь, сразу же вылетает в окно.

Вызывают улыбку старания Пайпса убедить читателя в том, что в России всегда был казарменный коммунизм. "После опричнины частная собственность на землю больше не играла в Московской Руси сколько-нибудь значительной роли..." (47). Таким образом Пайпс потихоньку подбирается к своему блестящему объяснению причин русской революции: да просто русские вернулись к своим порочным истокам! Как волка ни корми, а он всё в лес глядит. Некоторые теории базируются исключительно на химерах сознания: выдумав, в полном противоречии и с теорией собственности, и с жизнью, что условная (частичная) собственность - это не собственность вовсе, Пайпс провозглашает полное отсутствие собственности в России начиная с XVI в. и до конца XVIII-го. О том, что собственность в подавляющем большинстве случаев бывает не абсолютной (с правом злоупотребления и уничтожения), а предоставляется на различных условиях, знаток права Пайпс предпочитает забыть. В частности, он забыл о полном преобладании условного землевладения на Западе в течение нескольких веков. Оно и понятно - если поднатужиться, то "вотчинностью власти", "отсутствием частной собственности" и прочей подобной чушью можно объяснить и социальные потрясения на Западе. Но тогда получится, что социальная история России не отличалась никаким особенным "дурным своеобразием", а это уже полный провал, банкротство теоретика-русофоба. Именно поэтому про общеевропейский контекст Пайпс просто вынужден постоянно забывать и устремлять осуждающий взор на Россию. Ну как это так - "частная собственность на землю не играла значительной роли"! Вот ведь горе-то! А как было бы хорошо, если бы земля принадлежала независимым владельцам, Россия оставалась бы раздробленной, и со временем в ней повторился бы сценарий завоевания англичанами Индии в XVIII в., когда иноземцы покоряли одно гордое независимое княжество за другим.

А вот процесс "собирания земель" и появления сильных государств на Западе Пайпса ничуть не огорчает. Между тем этот процесс включал в себя и аспект отношений собственности - как теоретический, так и практический. В стране классического феодализма - Франции ученые юристы, так называемые легисты, вооружили королей, объединявших страну под своей властью, довольно стройной теорией, трактовавшей в первую очередь именно вопросы условной собственности. Определенное решение этих вопросов позволяло в свою очередь установить в стране определенные отношения господства и подчинения. Данная теория являлась, по сути, "служебной", то есть подкрепляла своим авторитетом вполне реальные устремления королей, а значит, настойчиво и успешно проводилась в жизнь. "В силу этой теории, на вершине здания стоит верховный феодальный сеньор... сюзерен сюзеренов, сеньор - король. Он является "ключом свода постройки". Он имеет два рода непосредственных прямых вассалов. Это, во-первых, вассалы его домена и, во-вторых, герцоги и графы, стоящие во главе больших феодов. Они должны принести ему покорность, hommage, и клятву верности. Она обязывает их доставлять ему auxilium, т.е. личную и денежную помощь, и consilium, т.е. помощь советом. Вассалы герцогов и графов являются арьер-вассалами короля. Находясь под началом своего прямого сеньора, они также имеют обязательства относительно короля, смотря по весьма разнообразно варьировавшимся положениям феодального договора. Теоретически - все домены вассалов идут от короля непосредственно; домены арьер-вассалов идут от него же опосредованно, и король является, таким образом, верховным собственником королевства, от которого исходят все феоды и все земли. Феодисты провозглашают далее, что королю должен быть уплачен выкуп всякий раз, как положение феода изменяется, т.е. когда он продается, передается по наследству, дается Церкви, приобретается человеком неблагородного звания. Они провозглашают, что ни один феод не может быть "уменьшен" без согласия сюзерена, что без его согласия не может быть создана коммуна в ущерб феоду. По мере того, как определяются принципы феодализма, растет могущество короля-сюзерена. Феодализм, рождаясь, лишил короля его прерогатив; формируясь - он даст ему новые" (48). Французские ученые - авторы приведенного отрывка подчеркивают далее, что теория отнюдь не осталась на бумаге, а воплотилась в действительность (а можно сказать и по-другому: что теория отражала те меры, которые либо задумывались, либо уже предпринимались королями). Применительно к вопросу о собственности мы можем сделать вывод, что "абсолютной" частной собственности, то есть частной собственности в понимании Пайпса, на феодальном Западе не существовало точно так же, как и в феодальной России. В этом плане Запад превзошел Россию лишь тем, что там под данное обстоятельство еще и подвели теоретическую базу. Но условная, ограниченная частная собственность (а она ограничена практически везде) - тем не менее все равно частная собственность со многими ее привлекательными чертами. Именно этим и объясняется тот факт, что множество людей готово было стеснять свою свободу, налагая на себя весьма обременительные и даже опасные для жизни служебные обязательства, лишь бы завладеть этой самой условной собственностью. А с точки зрения Пайпса она - вовсе не собственность, а значит, она лишь тяготит, ничего не давая взамен, и стремление людей к ней совершенно необъяснимо. Впрочем, пропагандист, каковым является Пайпс, не может, да и не должен ничего объяснять, ибо находится полностью в плену заранее заданной цели (в нашем случае - обосновать неполноценность России и русского народа). Именно поэтому при серьезном рассмотрении мнений, положений, утверждений Пайпса эти мнения, положения, утверждения почти всегда оказываются полностью несостоятельными. Работа Пайпса явно не рассчитана на серьезное рассмотрение, при котором, в частности, оказывается, что отношения собственности при феодализме в России принципиально не отличались от тех же отношений на Западе. Пайпс вновь пытается ввести в заблуждение читателя, и я буду рад, если читатель от меня об этом узнает.


Глава седьмая. Засечная черта и ее значение в русской истории


Впрочем, не бывает полного тождества политической, экономической, социальной ситуации в различных странах. Какие-то различия имеются всегда. Вот и в России условное землевладение развивалось двумя волнами, и вторая волна (развитие поместной системы) катилась по стране при активной помощи государства. Раздаваемую властью землю (поместья) служилые люди брали охотно - ведь тогда не было Пайпса, который объяснил бы им, что эта земля на самом деле никакая не собственность и что они, приняв эту самую не-собственность, станут рабами. Однако населенная и возделываемая земля была уже ранее занята служилыми людьми первой волны, чьи земли уже успели превратиться в вотчины. Новые поместья предстояло заселить и возделать, а средств на это у новых помещиков обычно не было - многие из них, как мы видели выше, являлись до своего испомещивания либо неродовитыми детьми боярскими, либо так называемыми служилыми казаками и прочими рядовыми военными, чем-то вроде современных контрактников. Иногда говорят, что наделение землей множества незнатных людей было частью политики, направленной на ограничение могущества крупных вотчинников. Конечно, новые помещики, всем обязанные великому князю или царю, становились дополнительной опорой престола. Однако московская власть и до введения поместной системы проводила свою линию на централизацию и единовластие достаточно успешно. Для проведения своей внутренней политики она и так обладала достаточными силами. Пополнение класса землевладельцев при этом могло бы происходить постепенно, естественным путем. Однако поместная система развивалась форсированно, вплоть до слома сословных и классовых перегородок. А так как одними земельными пожалованиями обеспечить "новых дворян" было невозможно (из-за незаселенности и необработанности раздаваемых земель), то требовались и денежные пожалования. Об этой стороне вопроса нередко забывают, между тем денег требовалось много, ибо одновременно решались две стратегические задачи: 1) освоение новых земель и 2) создание нового войска.

Финансовую деятельность московского правительства по освоению новых земель впервые подробно исследовал В.О. Ключевский. Он же показал, как эти деньги влияли на создание новой служилой помещичьей прослойки, ее обустройство на землях бывшего Дикого Поля, а также на развитие крепостной зависимости крестьян (дело было прежде всего в денежных отношениях, а не в насилии и не в царских указах). Лучше Ключевского изложить тему трудно, так что приведу пространную цитату: "Итак, в указанные 45 лет [с 1555 по 1600 гг. - А.Д.] казна перевела на среднюю Оку и далее на юг в поместные усадьбы до 43 миллионов рублей (на наши деньги), а если взять в расчет заселявшиеся тогда же уезды за второй линией, в губерниях Курской, Тамбовской, Воронежской, Симбирской, то эту сумму можно увеличить по крайней мере еще наполовину. Из этого денежного фонда, столь значительного для тогдашнего московского бюджета, заокские помещики устрояли на диком поле свои усады с 20, 30, 60, 75, 80 десятинами усадебной земли, на которой сажали и обзаводили деревни пришлых крестьян из людей "неписьменных и нетяглых". Как дело хозяйственных, колонизаторских усилий помещиков, эти усады приобретали характер наследственных имений, обыкновенно целиком переходили ко вдовам с малолетними сыновьями своих устроителей, а если последние были убиты на службе, то и с мужниным денежным окладом; сын-недоросль по достижении служебного возраста обязан был с "поместья отцовы усады службу служить и мать кормить". В этих заокских поместьях особенно явственно проявились две характерные черты поместной системы: решительное преобладание мелкого землевладения и стремление закрепить поземельные обязательства крестьян личной долговой зависимостью. Захребетник большого крестьянского двора, превращенный в самостоятельного дворовладельца посредством неоплатной барской ссуды, оказывался на степной нови в безвыходном положении [речь идет о младших сыновьях, уходящих со двора на новые земли, чтобы хозяйствовать самостоятельно. - А.Д.]. Поблизости не было крупных имений, ни церковных, ни боярских, владельцам которых выгодно было поддерживать крестьянское право выхода, перезывая к себе чужих крестьян; переселенца, задолжавшего мелкому помещику, выкупить было некому, а сойти "на поле", в степь, в "вольные казаки" не с чем по неимению оружия и навыка к нему. Можно думать, что в заокских помещичьих усадах раньше, чем где-либо, встретились условия, завязавшие первый узел крепостной неволи крестьян..." (1). Понятно, что миллионы рублей, о которых говорит Ключевский - это золотые рубли начала XX века. Понятно также, что речь идет о стране, население и территория которой в десятки раз меньше, чем население и территория нынешней России. Для такой страны 43 млн. царских рублей - цифра астрономическая. И тем не менее московское правительство (скупость которого постоянно подчеркивает Пайпс) не только выпускает из своих рук новоприобретенные земли, наделяя ими множество вояк-голодранцев, но и идет на эти самые астрономические денежные расходы. Что же заставило московскую власть развить такую лихорадочную и такую затратную деятельность? У Пайпса мы не найдем ответа на этот вопрос - он занимается только забрасыванием грязью русской государственности, и помимо этого его ничего не интересует.

Ускоренное развитие поместной системы диктовалось, конечно, не тонкими расчетами на создание некоего противовеса боярам-вотчинникам, а гораздо более острыми и срочными требованиями времени. Ранее уже говорилось в общих чертах о необходимости защищаться от внешней угрозы. При этом и необходимость вести активную внешнюю политику никто не отменял. "Если в Средние века кто-то не расширялся, то за его счет расширялись другие" - для России это общее правило эпохи, может быть, и верно, но несколько общо, так как у нее имелись собственные особые причины для внешнеполитической активности. На Западе перед ней стояла задача собирания в свое лоно русских и православных земель. Если и с нынешней точки зрения такая задача выглядит вполне почтенной (особенно с учетом несомненной дискриминации православия в Литве и Польше), то уж в те времена в ее святости никто не сомневался. Впрочем, активность России на западных границах вполне можно рассматривать и как превентивную, если учесть тот факт, что после польско-литовской унии огромная масса русских, проживавшая в Литве, автоматически перешла в подданство объединенного католического королевства (династии Ягеллонов), имевшего большие завоевательные амбиции. Для идеологического обслуживания этих амбиций была предпринята мощнейшая русофобская кампания не только в польской, но и в европейской печати. В рамках этой кампании подчеркивалось, что московиты - это лишь часть тех русских, которые уже состоят в подданстве Ягеллонов, и должны быть также подчинены последним. Оказалось, что польские короли имеют неоспоримые права на все русские земли. Ну а в незавоеванном виде "москали" являются варварами и разрушителями по самой своей природе и угрозой для всего цивилизованного мира. С этой угрозой должна справиться Речь Посполитая... ну и так далее, Пайпс, как видим, далеко не оригинален (2). Ответная российская пропаганда, как и в наши времена, полностью "провалилась", ибо свелась лишь к довольно нелепым претензиям Ивана Грозного на родство с древним правителем Польши и Прибалтики по имени Прус (3).

Впрочем, собирание земель вполне могло бы и подождать - экономические проблемы были гораздо острее. "Ливонские города, входившие в состав так называемой Ганзы (торгового объединения северонемецких городов) и считавшие своим сюзереном (верховным владетелем) немецкого императора, занимали двойственную позицию по отношению к своему восточному соседу. Торговля с Россией была основным источником доходов городов, в течение трех столетий удерживавших ведущее положение в посреднической торговле России с дугими странами севера и запада Европы и упорно подавлявших попытки английского и голландского купечества установить непосредственные отношения с Россией. Ради сохранения своей монополии они готовы были идти на установление торговой блокады России, которую они, как правило, проводили совместно с Ливонским орденом..." (4). Отнюдь не случайны попытки наладить в то время торговлю с Европой, прежде всего с Англией, через Белое море, хотя этот путь по понятным причинам был гораздо неудобнее балтийского. Показателен тот факт, что после захвата Нарвы русскими в 1558 г. нарвская торговля пережила мощный подъем, длившийся до 1581 г. - года захвата Нарвы шведами (5). Этот расцвет крайне раздражал Ганзу, ее сюзерена - императора Священной Римской империи, польского короля. Возник общеевропейского масштаба скандал о поставках Англией оружия России (6). Поставлялось на самом деле не оружие, а "товары двойного назначения", но уже сам тот факт, что Англия не прекратила торговли и даже поставляла России то, что могло быть использовано для войны, говорил о насущности прорыва торговой блокады на Балтике. К сожалению, из-за проигрыша Ливонской войны прорыва пришлось ждать еще более сотни лет, но это уже другой вопрос. А для нас важно то, что дела на Западе весьма настоятельным образом требовали роста военной мощи России. В то время главным средством указанного роста считали увеличение военно-служилого сословия, которое, в свою очередь, обеспечивалось развитием поместной системы.

Здесь мне, к сожалению, придется на некоторое время прервать последовательность изложения темы данной главы. Однако я останусь при этом в общем русле темы всей книги. Дело в том, что, как то ни странно, г-н Пайпс находит поддержку среди вполне профессиональных русских историков. Это можно наблюдать, в частности, при рассмотрении темы Ливонской войны. Сейчас, вероятно, ни один политик и ни один историк не станут восхвалять войну. Однако следует помнить о том, что в XVI веке дело обстояло совершенно иначе: война считалась делом благородных людей и вообще благородным делом. Властитель не мог рассчитывать на славу и долгую память, если он не вел войн. Иначе говоря, этика того времени сильно отличалась от современной, и историк не вправе этого не учитывать. Тем не менее некоторые современные историки вслед за Пайпсом облачаются в одежды незапятнанной этики (разумеется, современной) и принимаются осуждать с этих позиций посмевшую воевать Россию. Так, Р.С. Скрынников заявляет, что военные планы Москвы носили откровенно захватнический характер (7). А.Л. Хорошкевич пошла еще дальше: объективных причин Ливонской войны для России она вообще не замечает и почему-то делает вид, будто Москву заботило в этой войне прежде всего насаждение православия в Ливонии (8). Она перечисляет жестокости русских в Ливонии, приплетая к ним также и жестокости опричников в Новгороде, после чего делает изумительный вывод: "Думается, Ливонской войне принадлежит если не решающая, то весьма существенная роль в формировании ксенофобии и в первую очередь - юдофобии, в глубоком нравственном падении сознания русского народа" (9). Характерно то, что в 1982 г. г-жа Хорошкевич прекрасно знала истинные причины Ливонской войны и весьма убедительно излагала их вместе с А.А. Зиминым в их совместной книге (см. примечание 4 к данной главе). Но к 2010 г. ученая дама прозрела и поняла, что в Ливонской войне была только одна виновная сторона: жестокая, жадная и безнравственная Россия.

Что можно сказать по этому поводу? Ну, во-первых, выразить удивление внезапной утратой профессионализма достаточно грамотными людьми - оба названных историка в профессиональном отношении далеко не чета Пайпсу, а вот поди ж ты: вдруг забыли, что с современными этическими мерками подходить к действиям людей XVI в. совершенно недопустимо. А согласно этике XVI века одно только наличие сил для расширения собственной территории сплошь и рядом являлось достаточным и вполне почтенным поводом к войне, несмотря на все неизбежные жестокости, с нею связанные. Однако для Пайпса и его последователей весь мир может делать что угодно, однако если Россия сделает что-то хоть отдаленно похожее, безнравственной будет объявлена только Россия. Собственно, только указания на недопустимость применения современного аршина к событиям XVI века уже было бы достаточно для опровержения пайпсианских подходов к русской истории и, в частности, к Ливонской войне. Но есть и другие соображения. Например, то, что поляки и литовцы были захватчиками на землях Киевской Руси, в томчисле и бывшего Полоцкого княжества, на территории которого разворачивались многие события Ливонской войны. Можно упомянуть и о том, что немцы - ганзейцы и Ливонский орден - были также захватчиками на территории Восточной Прибалтики. Именно они уничтожили в XIII в. русское Герсикское княжество, контролировавшее торговлю на Западной Двине (и русский царь как правопреемник Киевской Руси имел полное право напомнить ливонцам о данном историческом факте). Ну а главное - в том, что Ганза и Ливонский орден проводили торговую блокаду России на Балтике. Потенциал русско-европейской торговли был огромен, а торговать приходилось через Архангельск, что многократно увеличивало торговые издержки. Правда, Р.С. Скрынников утверждает, что Россия могла бы обойтись без войны, торгуя через Нарву или построив новые порты в том же регионе. Однако это утверждение несерьезно: порт Нарва дольше скован льдом, чем порты тогдашней Ливонии, не может принимать крупных кораблей с большой осадкой, да и просто находится гораздо дальше с точки зрения торговых партнеров России. Что касается постройки новых портов, то это дело очень долгого времени, а недостатки у них были бы те же, что и у Нарвы. Между тем некоторые порты, расположенные западнее, например нынешние Клайпеда, Вентспилс или Лиепая, либо замерзают на краткое время, либо не замерзают вообще (в отличие от 105 - 165 ледовых дней в Финском заливе).

В книге 1982 г. А.Л. Хорошкевич правдиво писала о том, что ремесло России задыхалось без торговли с Западом, блокированной ливонцами (9), а в статье 2010 г., полностью "сменив вехи", говорит уже о стремлении России к гегемонии, а главную причину войны, торговую блокаду, так и не называет. Поэтому в новой статье можно говорить и о ксенофобии русских: ведь если не скрывать факта блокады, то такие разговоры покажутся глупыми, поскольку ксенофобией, очевидно, страдают те, кто установил блокаду, а не те, кто пытается ее прорвать. Что касается развившейся у русских юдофобии (куда же без нее?), то такая беда с русскими приключилась, по мнению ученой дамы, из-за еврейского погрома, который произошел в Полоцке после его взятия русскими войсками. Но данный погром был отдельным актом, этого не отрицает и А.Л. Хорошкевич. Такой инцидент может породить только чувство вины у тех, кто его учинил, и желание наказать виновных - у тех, кто ему подвергся, но настоящая, стойкая национальная неприязнь порождается другими, не единичными причинами. Для того чтобы она возникла, нужно как минимум длительное совместное проживание, между тем как евреев в Московской Руси не было как до взятия Полоцка, так и после оного. Что же до общего падения морали на Руси, то война, конечно, не улучшает моральный облик народа (хотя бывают и исключения из этого правила). Но, говоря о падении нравов народа, не стоит забывать о том, что это весьма серьезное обвинение, а потому оно требует доказательств. Мне же вспоминается, что и Пайпс уверял читателя в крайнем падении морали русского народа в результате монголо-татарского ига, и тоже никаких доказательств тому не приводил. Если все эти уверения принимать на веру, то получается, что русские до монголов были сущими ангелами, раз пережили два таких моральных упадка - из-за ига и в результате Ливонской войны - и сохранили тем не менее человеческий облик. Если же рассматривать моральный облик русских не в отрыве от исторического контекста, а в сравнении с другими странами и народами, то вряд ли тут можно будет говорить о каком-то особенном российском упадке. XVI век - век беспощадного режима Генриха VIII в Англии, век кровопролитной борьбы Нидерландов за независимость, век религиозных войн и Варфоломеевской ночи во Франции, век свирепого подавления Крестьянской войны в Германии... Все указанные потрясения стоили народам огромных жертв - никак не меньших, чем жертвы Ливонской войны (даже если прибавить к ним жертвы режима Ивана Грозного). Каким же, следовательно, было падение нравов в Европе? И как на этом фоне историк может писать о каком-то особенном падении нравов в России, да еще конструировать фразу таким образом, чтобы выходило, будто моральный упадок, ксенофобия и юдофобия правят бал в России и доселе? Складывается такое ощущение, что ради данного вывода вся статья и была написана. Что ж, в таком случае я должен напомнить, что русофобия, которой напичкана статья ученой дамы, нисколько не почетнее ни ксенофобии, ни юдофобии, и тоже является свидетельством морального упадка, как и умение указанной дамы резко менять соответственно конъюнктуре свои научные позиции. Если рассматривать этот упадок в историческом контексте, то периодом его усиления являются девяностые - нулевые годы. Именно в это время выдавалось множество русофобских грантов, а русофобские выступления как в СМИ, так и в почтенных научных изданиях приобрели отличный сбыт. За русофобию выдавались стипендии, гранты, гонорары и ученые степени, она служила тараном при проталкивании книг в печать. Поэтому не надо говорить мне о том, что я трачу слишком много времени и бумаги на псевдоисторика Пайпса. Историк-то он, конечно, никакой (он вообще не по этой части), зато явление собой он знаменует большое. Россия с нетерпением ждет исследователей этого явления. Я же пока скажу, что чваниться перед Америкой нам особенно нечем. Как видим, и свои пайпсы у нас имеются, и с моральным упадком тоже все в порядке.

Итак, мы видели, что на западных рубежах Россия выполняла свои национальные задачи (возвращение отторгнутых ранее русских земель и прорыв торговой блокады), а потому на этих рубежах ей требовалось много ратных людей. "В 1492 - 1595 гг. было три войны со Швецией и семь войн с Литвой - Польшей совместно с Ливонией. Эти войны поглотили не менее 50 лет, следовательно, на западе в эти 103 года мы круглым счетом год воевали и год отдыхали" (10). Потребность в подготовленных и материально обеспеченных ратниках обеспечивала поместная система, которая свое первоначальное развитие получила как раз на северо-западе Руси, на новгородских территориях, где у сепаратистской верхушки отобрали и пустили в поместную раздачу большие площади обрабатываемых земель. Борьба России на Северо-Западе получила достаточно подробное освещение в исторической литературе (прежде всего как пролог к грядущим свершениям Петра Великого на этом же направлении). И все же куда более тяжелая и грозная борьба происходила на южных и юго-восточных рубежах России. Ни Куликовская битва, ни изгнание Тохтамыша не прервали цепи татарских вторжений на Русь: до 1480 года, считающегося годом окончательного падения ордынского ига, их произошли десятки, и это если считать только такие, которые были отмечены в летописях. После поражения татар на реке Угре в 1480 г. и гибели хана Ахмата начался довольно длительный мирный период. Золотая орда и ее преемница Большая орда погибли, Казань после успешного похода на нее Ивана III состояла в вассальных отношениях с Москвой. Крым находился с Москвой в союзе, направленном против Литвы. Однако с приходом к власти в Казани в 1502 г. Мухаммед-Эмина все изменилось, хотя и не сразу, поскольку этот хан воцарился как-никак с помощью Москвы. Однако в 1505 г. Мухаммед-Эмин устроил предательскую резню русских купцов и работных людей в Казани (которая с 1487 г., напомню, не считалась заграницей), истребив, по сообщениям источников, не менее 15 тыс. чел. (11). Авторы, упрекающие Москву в постоянной агрессивности, разумеется, склонны забывать о подобных акциях ее соседей. Однако Мухаммед-Эмин и этим не удовольствовался, а в союзе с ногаями начал поход на Москву, перешел Волгу и осадил Нижний Новгород. Лишь ссора с ногаями заставила его уйти восвояси. Ответный поход русских на Казань в 1506 г. кончился полным провалом. Тем не менее этот поход испортил отношения Крыма с Москвой. Собственно, не устроить похода Москва не могла, но крымцев это мало волновало - подчиненная им Казань была для них слишком желанным выигрышем. Поэтому уже в 1507 г. крымцы в союзе с Литвой напали на Русь, но были разбиты. Зато набег 1516 г. увенчался успехом. Возможно, поэтому, а может быть, и по внушениям Литвы в августе 1517 г. крымцы предприняли еще более масштабный набег. Но тут сыграли свою роль те самые "украинные люди", которых сажало по южной границе русское правительство. Когда татары решили отступить перед большой русской ратью, "украинные люди", зайдя им в тыл, перерезали пути отхода, и в результате почти все 20000 татар были уничтожены. Именно в связи с этим набегом источники впервые упоминают о Засечной черте. Затем вновь наступило недолгое улучшение русско-крымских отношений.

Но в 1521 г. период дипломатических колебаний кончился. В Казани в начале года произошел переворот, ставленник Москвы Шигалей, сменивший Мухаммед-Эмина, был свергнут, к власти пришла враждебная Москве крымская партия, на престол взошел брат крымского хана Мухаммед-Гирея Сагиб-Гирей. Таким образом, на восточном фланге у крымцев появился союзник, и летом они предприняли мощный набег. Русская разведка проморгала их приближение, татары внезапно перешли Оку под Коломной, разбили отряды, прикрывавшие реку, и прорвались в центральные районы Руси. В результате этого набега татары вывели в Крым огромный полон. В Крыму резко выросла работорговля, бурно заработали невольничьи рынки, оживились портовые города, у татар появилось много денег и заморских товаров, а вместе с ними появился и мощный стимул к продолжению нападений на Русь. С этого момента спокойных лет на южной границе уже не выдавалось. Мелких нападений и ранее случалось немало, поскольку и крымцы, и ногаи, и прочие степняки жили по набеговой системе и жизни без набегов, грабежей и захвата пленных себе просто не представляли. Однако теперь набеги были возведены в ранг государственной политики Крымского ханства, а также союзной ему Казани и других степных народов, дружественных Крыму. Тогдашнюю ситуацию на юге и юго-востоке Руси хорошо описал В.О. Ключевский: "Крымское ханство представляло огромную шайку разбойников, хорошо приспособленную для набегов на Польшу, Литву и Московию. Эти набеги были ее главным жизненным промыслом. Тот же Флетчер пишет, что татары крымские обыкновенно нападают на пределы Московского государства раз или дважды в год, иногда около троицына дня, чаще во время жатвы, когда легче было ловить людей, рассеянных по полям. Но нередки были и зимние набеги, когда мороз облегчал переправу через реки и топи. В начале XVI в. южная степь, лежавшая между Московским государством и Крымом, начиналась скоро за Старой Рязанью на Оке и за Ельцом на Быстрой Сосне, притоке Дона. Татары, кое-как вооруженные луками, кривыми саблями и ножами, редко пиками, на своих малорослых, но сильных и выносливых степных лошадях, без обоза, питаясь небольшим запасом сушеного пшена или сыра да кобылиной, легко переносились через эту необъятную степь, пробегая чуть не тысячу верст пустынного пути. Частыми набегами они прекрасно изучили эту степь, приспособились к ее особенностям, высмотрели удобнейшие дороги, сакмы, или шляхи, и выработали превосходную тактику степных набегов; избегая речных переправ, они выбирали пути по водоразделам; главным из их путей к Москве был Муравский шлях, шедший от Перекопа до Тулы между верховьями рек двух бассейнов, Днепра и Северного Донца. Скрывая свое движение от московских степных разъездов, татары крались по лощинам и оврагам, ночью не разводили огней и во все стороны рассылали ловких разведчиков. Так им удавалось незаметно подкрадываться к русским границам и делать страшные опустошения. Углубившись густой массой в населенную страну верст на 100, они поворачивали назад и, развернув от главного корпуса широкие крылья, сметали все на пути, сопровождая свое движение грабежом и пожарами, захватывая людей, скот, всякое ценное и удобопереносное имущество. Это были обычные ежегодные набеги, когда татары налетали на Русь внезапно, отдельными стаями в несколько сотен или тысяч человек, кружась около границ, подобно диким гусям, по выражению Флетчера, бросаясь туда, где чуялась добыча. Полон - главная добыча, которой они искали, особенно мальчики и девочки. Для этого они брали с собой ременные веревки, чтобы связывать пленников, и даже большие корзины, в которые сажали забранных детей. Пленники продавались в Турцию и другие страны. Кафа была главным невольничьим рынком, где всегда можно было найти десятки тысяч пленников и пленниц из Польши, Литвы и Московии. Здесь их грузили на корабли и развозили в Константинополь, Анатолию и в другие края Европы, Азии и Африки. В XVI в. в городах по берегам морей Черного и Средиземного можно было встретить немало рабынь, которые укачивали хозяйских ребят польской или русской колыбельной песней. Во всем Крыму не было другой прислуги, кроме пленников. Московские полоняники за свое уменье бегать [из плена. - А.Д.] ценились на крымских рынках дешевле польских и литовских; выводя живой товар на рынок гуськом, целыми десятками, скованными за шею, продавцы громко кричали, что это рабы, самые свежие, простые, нехитрые, только что приведенные из народа королевского, польского, а не московского. Пленные прибывали в Крым в таком количестве, что один еврей-меняла, по рассказу Михалона [литовского публициста. - А.Д.], сидя у единственных ворот перекопи, которые вели в Крым, и видя нескончаемые вереницы пленных, туда проводимых из Польши, Литвы и Московии, спрашивал у Михалона, есть ли еще люди в тех странах, или уж не осталось никого". (12).

К сказанному Ключевским надо сделать несколько замечаний. Во-первых, земли Дикого Поля и вообще степи Восточной Европы дикими были не всегда: значительная их часть когда-то населялась славянами и входила в состав различных русских княжеств. Это относится не только к землям древних уличей и тиверцев по среднему течению Днестра, и не только к территории Переяславского и Черниговского княжеств, которые запустели еще во времена половцев и монголов. Курское, Рыльское, Липецкое, Елецкое княжества в результате набегов различных кочевников запустели и одичали уже в XIII - XIV вв., так что в XV - XVII вв. их пришлось осваивать заново, и заново строить все вышеуказанные и многие другие города. При этом запустелые, покинутые населением земли самими кочевниками не использовались. Степи требовались кочевникам именно в качестве того пустынного пространства, на котором должны иссякнуть силы любого войска, пытающегося совершить на них ответный набег. И при тогдашнем состоянии военной техники Дикое Поле свою функцию прикрытия успешно выполняло триста лет. Об этом стоит напоминать тем, кто абсолютно во всех исторических событиях склонен видеть русскую агрессию и захват русскими чужих земель. На самом же деле Дикое Поле являлось именно диким, ничейным, и сознательно поддерживалось кочевниками в таком состоянии. При этом значительная его часть подверглась опустошению и одичанию сравнительно недавно, а до того входила в состав различных русских княжеств - наследников Киевской Руси. Эти земли следовало "собирать" (а процесс "собирания земель" тех или иных народов протекал в то время, как мы видели, по всей Европе).

Во-вторых, сообщение о том, что татары были вооружены "кое-как", следует поправить. Дело в том, что татарская конница состояла из нескольких групп всадников. Среди них были ат-огланы (юноши, ухаживающие за лошадьми); чоры (слуги, сторожа для пленных и добычи); добытчики (плохо вооруженные воины, способные только захватывать в плен мирных людей). Эти три группы давали тогдашним писателям повод утверждать, будто татары вооружены плохо. Однако основную силу татарского войска составляли ханская гвардия; нукеры крымской знати; рядовые воины с обычным вооружением. Наиболее многочисленные рядовые воины непременно имели лук и стрелы, которыми отлично владели (очень грозное оружие в конном бою), саблю и копье, а в качестве защиты стеганые шлем и куртку наподобие русских тегилеев. Что же касается ханской гвардии и нукеров знати, то они имели кольчуги и панцыри, и их вооружение было подобно вооружению тяжелых турецких кавалеристов-спахи. Иначе говоря, пользу защитного вооружения татары прекрасно понимали и пользовались как трофейным, так и изготовленным пленными ремесленниками, которых в Крыму постепенно становилось все больше (13). Проблема здесь состояла лишь в том, чтобы не перегрузить доспехами быстрых, но маломощных крымских коней. А так как крымское войско по своему назначению было разбойничьим, то все же подавляющее большинство его всадников использовало крымских лошадок и представляло собой легкую конницу. При этом для легкой конницы они были вооружены (учитывая луки) очень хорошо. Но и всадников в металлических доспехах и на крупных конях среди крымцев было немало. Кроме того, для защиты собственной территории от ответных ударов ханство имело пехоту янычарского типа (набираемую из христианских мальчиков) и артиллерию, также укомплектованную в основном христианами (14). Поэтому прорыв в Крым через Перекоп или захват крымских городов составил бы нелегкую задачу даже в том случае, если бы "армии возмездия" и удалось дойти до Крыма. Русские, однако, понимали, что конница в Крым не проникнет, а пехота и артиллерия с их обозами до Крыма не дойдут, и долгое время, до 1687 - 1689 гг., ответных походов (если не считать казачьих экспедиций) не предпринимали. Вместо этого все дальше в степь продвигали линии крепостей и укреплений, под защитой которых проживало вооруженное "украинное население". Тем самым у татарских армий оставалось все меньше шансов незамеченными дойти до Оки и центральных районов России, а на обратном пути сохранить в целости полон и не подвергнуться ударам с флангов и тыла.

В-третьих, следует иметь в виду, что, даже задавшись целью задавить крымского агрессора в его логове и предприняв для этого все необходимые усилия, Россия скорее всего не преуспела бы потому, что Крымское ханство являлось вассалом Турции - сильнейшего государства тогдашней Европы. Любые наступательные действия против Крыма неизбежно привели бы к войне с турками, для которой у России было недостаточно сил. Получалось, что условием прекращения непрерывной войны на южных рубежах становился предварительный разгром Турции - только после него можно было всерьез ставить задачу по полному замирению Крыма. Собственно, в XVIII в., когда Крым стал российским, события развивались именно так. Но до тех далеких еще времен оборона южных рубежей продолжала оставаться насущной задачей и отвлекать на себя огромные людские и материальные ресурсы.

Оборона южных и юго-восточных рубежей России включала в себя три основных элемента. Во-первых, это так называемая "береговая служба", на которую, помимо гарнизонов Коломны, Серпухова и других крепостей по Оке, привлекались большие массы дворянской конницы - городовых и дворовых детей боярских с их вооруженными дворовыми людьми. Речь шла о легкой кавалерии - другая за татарами просто не угналась бы. Кстати, именно этим влиянием борьбы с татарами и объясняется военное отставание русского воинства от европейских войск того времени: вооружение и тактика, пригодные для борьбы со степняками, не годились для европейской войны. Численность береговых войск в обычное время составляла 15 - 20 тыс. чел., но при непосредственной угрозе набега к Оке подтягивалось 60 - 65 тыс. чел. (15). Во-вторых, на крайнем юге, в глубине степи, развивалась сторожевая и станичная служба. Это были удаленные от городов на несколько дней пути наблюдательные пункты. Друг от друга они были отдалены на день или полдня пути, чтобы возможно было сообщение между ними. Задачей сторожевой службы являлось раннее оповещение о набегах. В 70-х гг. XVI в. сторожевых пунктов было 73, и служившие на них люди постоянно объезжали округу по 10 - 15 верст в разные стороны от своего сторожевого пункта. Такие наблюдательные точки тянулись цепью на огромном расстоянии от реки Суры до реки Сейм. А между Окой и сторожевой линией располагалась главная составная часть противонабеговой системы - Черта, или Засечная черта, находившаяся в постоянном, хотя и медленном, движении и развитии. Вот что пишет о ней В.О. Ключевский: "Другим средством обороны было построение на опасных границах укрепленных линий, которые не давали бы татарам врываться внутрь страны до сбора полков. Такие линии, черты, как они тогда назывались, состояли из цепи городов, острогов и острожков, обнесенных рублеными стенами либо тыном, стоячими, остроганными сверху бревнами, со рвами, валами, лесными засеками, завалами из подсеченных деревьев в заповедных лесах - все это с целью затруднить движение степных конных полчищ. На юго-восточной стороне древнейшая из таких линий и ближайшая к Москве шла по Оке от Нижнего Новгорода до Серпухова, отсюда поворачивала на юг до Тулы и продолжалась до Козельска. Впереди этой линии тянулась верст на 400 от Оки под Рязанью мимо Венёва, Тулы, Одоева, Лихвина до реки Жиздры под Козельском цепь засек со рвами и валами в безлесных промежутках, с острожками и укрепленными воротами. Вторая линия, построенная в царствование Грозного, шла от города Алатыря на реке Суре, захватывая в свою цепь Темников, Шацк, Ряжск, Данков, Новосиль, Орел, продолжалась к юго-западу на Новгород-Северский и отсюда круто поворачивала на Рыльск и Путивль, также имея впереди, где было можно, засеки, рвы, острожки. При царе Федоре в исходе XVI в. возникла третья линия, чрезвычайно ломаная, точнее - представлявшая три ряда городов, постепенно углублявшиеся в степь: Кромы, Ливны и Елец, Курск, Оскол и Воронеж, Белгород и Валуйки - два последних в южных частях нынешних губерний Курской и Воронежской. С построением города Борисова в 1600 г. цепь укрепленных украинских городов подошла к среднему течению Северного Донца, в какие-нибудь 15 лет продвинулась к югу с верхней Оки и Тихой Сосны верст на 500 - 600 до черты, за которой неподалеку начинались уже татарские кочевья. Первоначальное, коренное население этих городов и острогов составлялось из военного люда, казаков, стрельцов, детей боярских, разных служеб служилых людей, но к ним присоединялись и простые обыватели из ближних городов" (16). Безусловно, Засечная черта представляет собой редкий в мировой истории памятник военно-инженерного искусства, да и вообще человеческой деятельности. Она являлась сложным комплексом, состоявшим из мощных каменных крепостей на наиболее вероятных направлениях набегов; небольших укрепленных городов; длинных земляных валов с башнями и воротами; засек, то есть искусственных лесных завалов, во всех лесах и перелесках; других препятствий (рвов, волчьих ям, плотин); наблюдательных пунктов на курганах, башнях, деревьях. Кроме того, осваивавшие степь крестьяне и помещики по мере сил укрепляли свои деревни. Вся эта система была тесно привязана к местности: использовались реки, овраги, холмы, леса, болота. Общая протяженность Черты превышала 1000 километров, ее обороняли многие тысячи воинов (причем береговая рать на Оке в это число не входит).

В Крыму зорко следили за международным положением России. За 24 года Ливонской войны лишь три обошлись без крымских набегов, и эти вторжения, несомненно, оказали значительное влияние на исход Ливонской войны. Некоторые из них отличались гигантскими масштабами, когда к крымцам присоединялись ногаи, другие степняки, черкесы, турки. "Страшные бедствия принес России 1571 год. Крымскому хану удалось прорваться через укрепленные линии по реке Оке и вторгнуться в центральные уезды государства. Татары сожгли предместья столицы и Земляной город. Во время этого нашествия было разорено 36 русских городов, уведено в плен множество людей. Крымский посол впоследствии хвастался в Литве, что ордынцы перебили на Руси 60 тысяч человек да еще столько же увели в плен. Война с крымским ханом вступила в решающую стадию. Хан Девлет-Гирей уже не ограничивался разорением "украины", а думал о завоевании России, об отторжении от нее Нижнего и Среднего Поволжья, хвастливо заявляя, что "едет в Москву на царство". В июле 1572 г. огромная крымско-турецкая армия прорвалась через Оку и снова двинулась к Москве. Однако на этот раз московское правительство успело подготовиться к отпору. В упорной битве при Молодях, в 45 верстах от столицы, Девлет-Гирей был разбит. Но эту победу Россия одержала ценой огромного напряжения - Ливонская война продолжалась" (17). Гибель большей части вторгшейся орды в битве при Молодях и после нее хищников, однако, не образумила. На какое-то время набеги утихли (хотя совсем не прекращались никогда), но стоило в России начаться Смутному времени, как они возобновились с прежней силой. Гражданская война, а также война с Польшей и Швецией резко ослабили Засечную черту, и хищники сразу на это отреагировали. Особенно выделяются из множества набегов два мощных похода 1632 и 1633 гг. Во многом именно из-за них русские проиграли Смоленскую войну с Польшей, шедшую в это же время, так как ратники массами уходили из-под Смоленска на защиту своих степных деревень (18). В результате только в первой половине XVII в. татары увели из России в плен от 150 до 200 тысяч человек. С не меньшей интенсивностью татары истребляли и уводили в плен русское население Польши, так как ничего напоминающего Засечную черту польское государство на своих юго-восточных рубежах построить так и не смогло (или не захотело, так как на этих рубежах жили все-таки не-поляки и не-католики). "Огромные суммы уходили ежегодно в Крым в качестве "поминок" хану и мурзам, расходов на содержание крымских послов и т.д. Только за первую половину XVII в. на эти цели было израсходовано из московской казны около миллиона рублей, т.е. в среднем по 26 тысяч рублей в год - по тем временам весьма крупная сумма: на нее можно было построить 4 новых города" (19). Однако после окончания Смуты и Смоленской войны Россия приступила к восстановлению и дальнейшему развитию Черты. В 30-е гг. XVII в. было построено 10 новых городов в степи, в 40-е гг. - 18, при этом "береговую рать" переместили с Оки в Белгород. В результате со второй половины 40-х гг. даже крупные татарские набеги уже не могли достичь Оки. Крымцы переключили свое внимание на почти беззащитную Правобережную Украину. А в России началось прочное освоение новых черноземных земель, надежно прикрытых продвинутой к югу Чертой. Правда, полностью набеги татар не прекращались вплоть до самого присоединения Крыма к России, но это были уже лишь местные вылазки немногочисленных банд, ущерб от которых не шел ни в какое сравнение с массовыми вторжениями XVI - начала XVII вв.

Одержанная стратегическая победа над Степью не должна, однако, заслонять той исторической цены, которую пришлось за нее заплатить. Прекрасно сказал об этом В.О. Ключевский: "Так шаг за шагом отвоевывали степь у степных разбойников. ...Из года в год тысячи пограничного населения пропадали для страны, а десятки тысяч лучшего народа страны выступали на южную границу, чтобы прикрыть от плена и разорения обывателей центральных областей. Если представить себе, сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, в науках и искусствах" (20).

Ключевский, несомненно, прав, но с одной оговоркой: он сильно идеализирует наших западных друзей, которые в лживости и лицемерии преуспели едва ли не больше, чем в науках и искусствах. Британский ученый Феннел написал о монгольском нашествии на Русь книгу (21), в которой утверждал, что никакой катастрофы на Руси в это время не случилось и описания перенесенных Русью бедствий сильно преувеличены. Разумеется, и документами, и археологическими данными довольно убогая книга Феннела была полностью опровергнута почти сразу же после ее выхода в России. Однако опровергалась она в ученых изданиях, а волна победных реляций насчет появления нового великого исторического труда прокатилась в СМИ, охват аудитории у которых тысячекратно шире. Радостно провозглашалось, что претензии России на спасение Запада от степной опасности наконец развеяны. Собственно, и писалась-то книга Феннела не ради установления истины, а с заранее заданной целью: отвергнуть упомянутые претензии России, лишить ее ореола спасительницы. Кроме того, следовало нанести удар по русскому национальному самосознанию, в котором образ России-спасительницы занимает почетное место. А так как спасение волею судеб действительно произошло - данные о сопротивлении русских монголам и о потерях монголов на Руси не позволяют в этом сомневаться, - то заданная себе г-ном Феннелом цель являлась изначально фальшивой и позволила создать лишь второсортный, чисто пропагандистский продукт. Точно такая же история произошла и с книгой Пайпса "Россия при старом режиме". Как и труд Феннела, она появилась в России в такое время, когда возражать западным русоведам-русоедам можно было лишь после долгих расшаркиваний и признания нешуточной научной новизны их пропагандистских опусов. Образованные люди, конечно, быстро поняли цену писаниям Пайпса, но выступить в те годы с их развернутой критикой было весьма проблематично. Пайпса защищали не только историки-грантополучатели: за ним стояла вся пропагандистская машина новорусского государства. В такой ситуации Пайпс мог совершенно не церемониться с исторической правдой. Например, он мог себе позволить "не заметить" того факта, что Россия продолжала прикрывать Запад от кочевников и их прямых потомков - турок и после краха монголо-татарского ига. Без России оборона Европы от турецкой агрессии лишилась бы восточного фланга, крымские, ногайские и прочие орды ворвались бы в Центральную Европу. Они зашли бы в тыл ее южным противотурецким рубежам, и эти рубежи скорее всего не устояли бы. Кроме того, были бы разорены огромные территории, а на невольничьи рынки Крыма гнали бы уже не русских, а представителей других народов. Вероятно, Европа в конечном счете смогла бы отразить восточную угрозу, но как сказались бы на ее благополучии разорения в ходе набегов и угон миллионов людей в рабство? Думается, многие научные, технические и прочие достижения Европы отодвинулись бы в результате на долгие годы в будущее (как то и произошло со многими достижениями русского народа).

Дело, впрочем, не только и не столько в признании исторической роли России - бог с ним, мы от Запада давно уже ничего такого не ждем. Дело в той концепции русской истории, которую пытается продвигать Пайпс. Согласно Пайпсу, поместная система являлась способом порабощения служилого (дворянского) класса России, лишения его частной собственности, да и вообще упразднения в России частной собственности на землю. Все это было нужно будто бы для того, чтобы воплотить в жизнь навязчивое стремление русских властителей к ничем не ограниченной власти над всеми людьми и вещами в стране (по уверениям Пайпса, такое маниакальное стремление было присуще русским князьям с незапамятных времен и определяло все их действия). На самом же деле, как мы убедились, поместная система решала совершенно иные задачи, прежде всего - обороны страны и выживания народа. С этими задачами были тесно связаны стратегические задачи прорыва торговой блокады на Северо-Западе и освоения новых земель на Юге и Юго-Востоке. Поместная система позволяла занятому всеми указанными делами государству обеспечить себя достаточным количеством кадров - воинов и чиновников. В.О. Ключевский, как мы видели, рассматривал развитие класса земельных собственников в России в тесной взаимосвязи с реальными потребностями времени, с нуждами обороны страны, а значит, с такими конкретными явлениями, как образование поместной системы и создание Засечной черты. В противность этому Пайпс, загипнотизированный своими теоретическими построениями, вообще отрицает наличие частной земельной собственности в России, а русский дворянский класс в его изображении - это лишенные собственности рабы, вынужденные повиноваться своим жестоким господам. Выдвинув столь неубедительную историческую схему, Пайпс, естественно, вынужден всячески обходить вопрос о том, кто же были эти самые господа, как им удавалось держать в рабском повиновении огромную массу вооруженных и привычных к военному делу людей. Ответ довольно прост: все дело в том, что классовые интересы государственной власти и дворянства в общем и целом совпадали, а значит, никакого насильственного порабощения тут и не требовалось. Увы, такой простой ответ Пайпсу не под силу, ибо он как огня боится классового подхода к истории. В результате он вынужден убеждать нас в том, что рабы в России успешно воевали, успешно расширяли границы страны, успешно управляли государством... Если Пайпс всерьез рассчитывал на успех подобных бредней у читательской аудитории, то это может означать лишь одно: в обществе, где процветают пайпсы, деградирует не только историческая наука, но и те, к кому она обращается, то есть читатели.


Глава восьмая. Еще о русских сословиях и о кошмаре российской действительности


Объявив о том, что русское привилегированное сословие в конце Средневековья впало в рабское состояние, Пайпс переходит к низшим сословиям, к которым проявляет не меньшее сочувствие. Особое возмущение у него вызывает налоговая политика московских властей. Тоном сугубого осуждения Пайпс пишет о круговой поруке при уплате налогов, которая, по его мнению, вызывала необходимость создания общин и общинного строя в деревне (1). Думается, однако, что это крайне упрощенный взгляд на причины существования общины. Крестьяне издревле сталкивались в своей жизни и с множеством других проблем и трудностей помимо уплаты налогов. Сам же Пайпс пишет в начале своей книги (2) о природных факторах, понуждающих крестьян к развитию взаимопомощи. Короткое лето, в которое приходилось уложить все необходимые сельскохозяйственные работы, и сильные климатические колебания от года к году (рискованность земледелия) вызывали как привычку к совместному труду, так и понимание необходимости периодических переделов земли "по едокам". Практически при такой системе выигрывали вовсе не более ленивые (лениться в русской деревне было нельзя), а те, кому не повезло - из-за потери кормильцев в результате болезней или несчастных случаев, из-за пожаров, из-за татарских набегов и т.д. Ясно, что потребность в сохранении общины выше там, где суровее обстоятельства жизни. Таким образом становится понятной и длительная консервация общины в России с ее беспримерно трудными и для хозяйствования, и вообще для жизни климатическими условиями. Необходимость платить подати в таких условиях могла быть лишь дополнительным, но отнюдь не главным аргументом в пользу сохранения общины. Надо заметить, что община была распространена на большей части территории Европы, но разрушилась с развитием феодализма и крепостного права (3). Другими словами, производственные причины для общинного хозяйствования имелись и в Европе, однако частному владельцу-крепостнику было удобнее иметь дело с индивидуальными крестьянами-хозяевами, нежели с общиной, и воля феодала победила. Но в русском климате предпочтения феодала не смогли пересилить объективных природных причин существования общины. В дальнейшем количество причин, вынуждавших крестьян держаться друг за друга, только возрастало. Если свести эти новые причины в одну, то имя ей будет - "обнищание крестьянства". Оно в России прогрессировало, и спасти крестьян от окончательной деградации и физической гибели могла только взаимовыручка.

Однако Пайпс не хочет этого понимать. Он обвиняет общину (прежде всего как фискальную единицу) в том, что она задерживала "развитие индивидуального земледелия и крупного частного предпринимательства в России" (4). Конечно, очень трогательна детская вера в то, что крупные капиталы для бизнеса родятся в индивидуальном сельском хозяйстве, на пашне и в хлеву. Действительность же состоит в том, что если там и зарождаются хоть какие-то капиталы, достойные этого названия, то лишь в самую последнюю очередь. Да, из села выходили буржуа, но исходные капиталы, достойные этого названия, они зарабатывали извозом, содержанием постоялых дворов и кабаков, ростовщичеством, взятием подрядов, торговлей и т.д. Образцовое фермерское хозяйствование как генератор капиталов - это либеральная легенда. Конечно, будь у крестьянина больше денег - кабатчик или ростовщик скорее нажили бы свои капиталы. Однако не стоит их наживу отождествлять с благополучием крестьянина. В равной степени нелепо восставать против любой фискальной деятельности государства. В самом деле, какие налоги возмущают нашего автора? На выкуп пленников из Крыма, на создание стрелецких отрядов, на поддержание ямской службы (5). Казалось бы, речь идет о совершенно необходимых вещах. Однако эти налоги создают у Пайпса впечатление, будто правительство сознательно стремилось выкачать из села зарождающиеся там капиталы. Такое впечатление понятно: как уже говорилось выше, Пайпс умудрился не заметить такое колоссальное явление, как противостояние России со Степью. Поэтому и все налоги, вызванные реальными потребностями этого противостояния, кажутся Пайпсу плодами чьего-то злого умысла. Совершенно очевидно, что Пайпс приступал к своей книге не как к историческому исследованию. Нет, его целью было убедить доверчивого читатель в том, что любая русская государственность непременно продуцирует зло, любая русская власть лелеет злой умысел против своих сограждан. Дабы обосновать указанные параноидальные тезисы, Пайпс придумал "вотчинную теорию", согласно которой русская власть всегда стремится превратить государство в рабовладельческую ферму, а население - в рабов. Мы уже видели, как Пайпс приспособил к этой теории русское дворянство, а теперь видим, как он проделывает то же самое с русским крестьянством (его коварная власть тоже якобы хочет поработить). Проделывает он это крайне неубедительно, не замечая (а вернее - не желая замечать) тех реальных причин, которые вызвали и особую жизнеспособность русской общины, и появление особых налогов, и вообще непростую жизнь всех русских сословий в годы борьбы со Степью.

Между тем эти самые реальные проблемы порой весьма властно вторгались в жизнь населения. Если острых экономических проблем, связанных с отсутствием у России полноценного выхода к морю и с торговой блокадой простой люд мог еще не понимать, то уж татарские набеги он видел воочию. Поэтому в обществе складывалась некая гармония: служилые люди воюют и за это владеют землей, крестьяне же на этой земле работают, обеспечивают благосостояние постоянно рискующего жизнью землевладельца, а также платят подати государству, которое обеспечивает общее руководство как военными, так и мирными делами. Возможно, не каждый доволен своим местом в данной системе, но сама система проста и понятна каждому. Поэтому не случайно отсутствие на Руси в течение долгого времени крупных крестьянских возмущений. Даже в Смутное время, несмотря на правительственные постановления, затруднявшие крестьянский "выход", сельские массы в целом не поддержали Смуту. Ее кадрами стали низшие слои служилых людей, обиженные тем, что во время развития поместной системы им не хватило земли и они не смогли стать помещиками, разорившиеся помещики, а также деклассированные элементы. На начало XVII в. к таковым можно было смело отнести принявших активное участие в Смуте казаков донских, казаков запорожских (польских подданных) и просто "казаков", то есть вольных людей самого разного происхождения. В России, переживавшей благодаря раздаче земли в поместья, "вторую волну феодализма", сложилось то своеобразное "разделение труда", которое было характерно и для других феодальных стран. Так, в англосаксонской Англии (т.е. до норманнов) все "категории людей, обязанных лично отбывать военную повинность государству, не были уже землевладельцами, жившими трудами рук своих. Они лишь жили трудом земледельцев, которые или были их держателями, или же вовсе не были связаны с ними узами земельной зависимости, но обязаны были по требованию государственной власти содержать их доходами с своей собственной, собственными руками возделываемой земли, чтобы они могли отправлять для них уже непосльную натуральную государственную повинность. Крестьянская масса, таким образом, постепенно освобождается от военной повинности и из воинов-земледельцев превращается в крестьянское сословие, обязанное своим трудом содержать и себя, и организованное государством военное сословие. Таким образом, между общественными группами, на которые расчленилось общество, происходит разделение труда, необходимое для существования политического целого" (6). И далее: "Этим были определенно намечены границы хозяйственной эксплуатации основной массы крестьянского сословия, сохранявшей экономическую независимость и лишь политически зависимой от военного и правящего сословия: эксплуатация эта, как и в значительной мере оттесненная ею на задний план чисто фискальная эксплуатация, должна была давать сеньорам средства, необходимые для существования их в качестве служилого сословия государства" (7). Возможно, крестьянин и не прочь был бы поменяться местами с феодалом-военным, однако в англосаксонской Англии это желание вряд ли было особенно острым, так как англосаксонская Англия, и в первую очередь ее служилое сословие, отчаянно отбивалась от постоянных нападений викингов. Поэтому крестьянин видел, что его сеньор честно, порой ценой собственной шкуры, оплачивает свой кусок хлеба с маслом. Не случайно в англосаксонской Англии и не возникало серьезных волнений на классовой почве. Однако в течение столетия после норманнского завоевания английские крестьяне оказались повсеместно обращены в крепостных-сервов, а их сеньоры из феодалов-военных, служилых феодалов, превратились в "чистых феодалов", повелителей в своих крепостных имениях. Вместе с этим рухнули и все границы эксплуатации: сеньор стал выжимать из крестьянина столько, сколько мог. А вместе с этим и крестьянин перестал видеть разумные черты в феодальном социальном устройстве, что постепенно привело к таким мощным социальным потрясениям, как восстания Уота Тайлера и Джека Кэда.

Францию также терзали набеги арабов, викингов, собственные внутренние смуты. В этих условиях Адальберт, епископ города Лан, сформулировал основной принцип структуры раннефеодального общества: "Дом Божий, который люди считают единым, состоит из трех частей: некоторые в нем молятся, некоторые сражаются, а некоторые работают". "Чтобы два первых сословия - духовенство и воины - могли выполнять свой благородный труд, они должны были быть единственными владельцами единственного существовавшего тогда капитала - земли, которая только и могла обеспечить им господство, которое они обязаны иметь согласно своему естественному предназначению, и обеспечить им экономическую независимость. Остальные сословия должны считать счастьем для себя, что те, кто защищает их духовно и материально, разрешают им хотя бы пользоваться продуктами этого капитала. Их труд - только законная плата за покровительство, которое оказывают им владельцы земли" (8). Крестьяне, возможно, какое-то время и были счастливы от того, что было кому сражаться с норманнами, с англичанами и с бандами наемников. Однако когда их прежние защитники стали допекать их непосильными податями, грабежами и насилиями (в XIV в., стало быть, уже после формальной отмены крепостного права), то во Франции почти одновременно разразились два громадных восстания: Жакерия на севере страны и восстание тюшенов в Центре и на Юге. Таким образом, социальная гармония феодализма была весьма хрупка. Она явно зависела от того, насколько служилый класс выполняет свою главную функцию: защищать от внешнего врага все общество в целом и невооруженный трудящийся класс в особенности. Когда же служилые люди резко противопоставляли себя трудящемуся классу и начинали посвящать больше времени усилению эксплуатации крестьян, чем борьбе с внешним врагом, социальной гармонии приходил конец.

В России крестьяне тоже заметили момент, когда нарушилась феодальная гармония. Вряд ли случаен тот факт, "что никогда в истории феодальной России классовые противоречия не достигали такого накала, как в XVIII в." (9). Ведь именно в этом веке дворяне-феодалы массово обратились от службы к занятию хозяйством, то есть к усилению эксплуатации крестьян. Юридически дворяне опирались при этом на указ Петра III от 1762 г., дававший им право не служить, и подтвержденный Екатериной II в 1785 г. Этими указами дворяне из защитников общества, и в том числе крестьян, превращались в праздный класс, а их право на землю, полученную в качестве обеспечения затрат на военную деятельность, теряло свою легитимность, поскольку дворянин мог не служить даже и в военное время (по указу от 1785 г.). Государство из некоего верховного арбитра, верховного координатора усилий нации превращается в чисто дворянский социальный институт, защищающий интересы одного лишь класса феодалов. Об этом свидетельствовали, в частности, драконовские указы о праве помещиков без суда отправлять неугодных им крестьян в ссылку (1760 г.) и на каторгу (1765), о каторжных работах для крестьян за составление жалоб на помещиков (1767), и т.д., и т.п. Не стоит думать, что темное крестьянство никак не отреагировало на изменение характера государства, которое вместо "условно общенародного" стало чисто феодальным. "Особенно сильное волнение среди крепостных началось после издания Петром III "Манифеста о вольности дворянства", которым высшее сословие освобождалось от обязательной службы и вообще всех обременительных обязанностей с сохранением прежних и приобретением, сверх того, новых привилегий. В народе стали распространяться слухи о том, что скоро последует новый закон о свободе для помещичьих людей, хотя текст петровского манифеста не оставлял для подобных надежд никаких оснований" (10). Правда, разочарование в "общенародном государстве" наступило не сразу. Крестьянский "государственный инстинкт" давал себя знать даже в ходе пугачевского восстания, в ходе которого "отчетливо проявилось очень важное обстоятельство: вооруженное выступление было направлено не против государственности, а исключительно против конкретных лиц и режима, доказавших свою враждебность простому народу. Это был не анархический бунт, а сознательное восстание в защиту своих гражданских прав и справедливого государственного устройства. Заблоцкий-Десятовский [государственный деятель и экономист, 1807 - 1881. - А.Д.] писал: "Сила понятия о правительстве весьма замечательна как в помещичьих крестьянах, так и в государственных; если случаются неповиновения, или даже оскорбления правительственных властей, то это всегда относится собственно к лицам; все казенное почитается ими неприкосновенным"" (11). Тот же самый "государственный инстинкт" позволял крестьянам понять, что социальная сущность тех дворян, которые находятся на государственной службе, и тех, которые проводят жизнь в праздности, совершенно различна. Благополучие первых до известной степени заслуженно, тогда как благополучие вторых не имеет под собой никакого морального обоснования. Крепостной Ф.И. Подшивалов, сочинивший хоть и утопический, но во многих аспектах и весьма дельный труд о том, как следовало бы перестроить российское общество на началах социальной справедливости, считал, что в будущей России отношение к дворянам трудящимся и нетрудящимся должно быть очень различным. Дворяне, не находящиеся на государственной службе, получают среднюю по стране норму земли плюс пенсию (видимо, для ослабления сопротивления дворян такой реформе). А дворяне, состоящие на государственной службе, должны получить серьезные преимущества: земельный надел, пусть урезанный, но превышающий среднедушевую норму, и денежное возмещение за изъятые земельные излишки. Таким трудящимся дворянам, разумеется, сохраняется жалованье за службу из казны (12). Значит, в низших слоях общества имелось понимание того факта, что разрешение дворянам не служить лишает их собственнический статус всякого оправдания и противоречит социальной справедливости.

Таким образом, мы видим, что во взаимоотношениях классов в России не было ничего уникального, а значит, не было и ничего уникально дурного. И у нас, и на Западе до определенного исторического момента существовала условная феодальная гармония классов, когда каждый класс выполнял свою социальную функцию. Однако гармония эта являлась условной именно потому, что феодальный класс имел гораздо больше возможностей извратить эту гармонию в свою пользу. Употребив эти возможности, бывшие служилые феодалы превратились в добровольно-служилых, а по большей части - в праздный класс. На Западе они понастроили себе замков и мини-государств, из которых их потом пришлось долго выковыривать. На Руси данный процесс имел ту особенность, что протекал при постоянном давлении извне, при наличии внешней агрессии. Поэтому у нас служилое сословие не смогло так массово обособиться и замкнуться в своих земельных владениях, как то произошло на Западе. Обособления и государственного статуса достигли только удельные княжества, которых хотя и было немало, но все же во много раз меньше, чем микрогосударств на Западе. Тем не менее сам процесс феодализации и развития вассальных отношений первоначально протекал в России в целом подобно западному и почти синхронно с ним - во время русского "удельного периода". Можно напомнить пресловутого Воркова из завещания Калиты (а таких ворковых было, несомненно, много), а можно вспомнить и то, что к началу создания поместной системы свободных обжитых земель в стране имелось крайне недостаточно - все они были заняты крупными и мелкими вотчинниками (условная собственность ворковых успела превратиться в безусловную вотчинную, как то произойдет в XVII в. и с землями, розданными в рамках поместной системы). Поместная система стала в России второй волной феодализации, инспирированной государством под влиянием огромной потребности в служилых людях, способных противостоять грозной внешней опасности. Этой "двухволновости" русского феодализма Пайпс не видит (или не хочет видеть) и потому считает, что ленные отношения и ленное поместье возникли на Руси только в разгар монархической централизации (13). Интересно, как в таком случае собирались великокняжеские войска до создания поместной системы: уж не образцу ли раннего Средневековья, когда дружина жила при князе и получала пищу и подарки из его рук? А раз вассальные отношения по поводу населенных земель имели место на Руси еще в удельный период, то, значит, имела место и зависимость крестьян от землевладельца, пусть не крепостная, но достаточно прочная для того, чтобы наделять вассалов не просто землями, а именно населенными землями, каковые и ценились в первую очередь.

Но поскольку Пайпс развитие русского феодализма относит лишь к XVI веку (что было до этого, бог его знает), то и закрепощение крестьян он решительно относит именно к этому времени и плотно увязывает его с поместной системой и действиями государства, эту систему оберегавшего. Справедливости ради скажу, что по вопросу возникновения крепостного права Пайпс обнаруживает знакомство с русской исторической литературой и признает, что причиной закрепощения не в последнюю очередь являлись долги крестьян помещикам. Однако основной упор он делает на различные государственные акты, прикреплявшие крестьян к земле и регламентировавшие сыск беглых крестьян (14). И это не случайно, ибо Пайпс - своего рода "русский государственник": за всеми историческими процессами он видит руку маниакально злобной вотчинной русской власти. Так и крепостное право у него вытекает не из потребностей обороны страны (из необходимости насытить рабочей силой важную для обороны поместную систему), а из стремления превратить Россию в "царское поместье" (15) (невольно вспоминается грубоватая поговорка про вшивого и баню). С позиций сегодняшнего дня это, возможно, звучит странно: крепостное право порождено потребностями обороны страны, как же так? Но, увы, получается именно так: потребностями обороны была порождена поместная система, а она вызвала усиление той зависимости крестьян от землевладельцев, которая на тот момент уже имелась. Но так как Пайпс занимается не историческими событиями, а лишь сбором доказательств в пользу своей русофобской теории, то от него реальные связи событий ускользают. Конечно, я здесь говорю о той роли в процессе закрепощения крестьян, которую сыграло государство, его указы, его служба по сыску беглых крестьян. Были еще и экономические отношения между землевладельцем и крестьянином, которые вели к росту крестьянской задолженности и опять же к постепенному закрепощению. Однако военно-служилое сословие, которое, пребывая на войне или на охране границ, не могло удержать крестьян в своих поместьях, и потому жестко, порой с угрозами, требовало от государства продления сроков сыска беглых, создания сыскной службы, наказания тех, кто принимает беглых крестьян, и других подобных мер (16). Результатом этих требований и являлись государственные акты по закрепощению крестьян. Крупные вотчинники, близкие к власти, могли удержать крестьян у себя и без подобных актов, однако государство слишком зависело от военно-служилого сословия и вынуждено было идти ему навстречу. При этом надо заметить, что закрепостительные действия государства интересам крупных собственников также не противоречили: наступление на права крестьян, таким образом, консолидировало правящий класс землевладельцев и превращало государство из "условно-общенародного" в чисто феодальное.

В связи с исторической проблемой возникновения, развития и отмирания крепостного права Пайпс неожиданно вспоминает о том, что Россия в мире не одна и что крепостное право существовало также и в остальной Европе. Однако он с гордостью сообщает, что крепостное право в Европе исчезло в XIII - XIV вв., а бывшие крепостные сделались арендаторами. На малообразованного читателя этот пассаж должен произвести впечатление: вот ведь с каких давних пор в Европе воцарилась свобода, а дикая Россия, наоборот, лишь подбиралась к закрепощению крестьян. Произведенное впечатление тем сильнее, что, согласно Пайпсу, отмена крепостного права произошла вместе с ликвидацией феодального строя (17). Ну, мы помним, что феодализм, по Пайпсу, сводится к трем элементам: политической раздробленности, вассалитету и условному землевладению (понятно, что два последних элемента на самом деле легко сводятся в один). Экономической основы, по мнению Пайпса, феодализм под собой не имеет. Конечно, с датами Пайпс, как обычно, выдал желаемое за действительное: ни в XIII, ни даже в XIV вв. ни условное землевладение, ни тем более политическую раздробленность в Западной Европе преодолеть еще не удалось. Но не будем придираться - спросим о другом: к чему прикреплены крепостные-сервы? Разве не к земле, которая является собственностью другого лица? А становясь арендаторами, у кого они арендуют землю - разве не у того лица, чьим собственником она является? Таким образом, получается, что и барщинное хозяйство, и хозяйство арендаторов одинаково базируются на том обстоятельстве, что и серв, и арендатор отчуждены от главного средства производства - земли, и должны отдавать собственнику земли за пользование ею изрядную часть созданного ими продукта. В этом отчуждении земли от непосредственного производителя и состоит основа феодализма, а не в совершенно поверхностных по отношению к основе политических или юридических явлениях. А раз сохраняется основа, то и феодализм продолжает прекрасно существовать и без раздробленности, и без вассалитета, и даже без крепостного права. Был же он до крепостного права, почему же ему не быть и после оного? Ведь Пайпс хоть и сообщает нам о ликвидации феодализма, но на всякий случай молчит о том, какой же строй пришел ему на смену в XIII - XIV вв. Такие неудобства возникают всегда, когда пытаются поверхностные отношения выдать за основополагающие. Неудобно ведь говорить о капитализме в XIV в., вот и приходится сконфуженно молчать.

Конечно, Пайпс не озадачивает читателя вопросом, для чего в Европе отменили крепостное право и как эта отмена стала возможна. Читатель должен думать, будто причиной отмены стало генетическое свободолюбие европейцев (в противность генетическому холопству русских). Правда, крепостничество существовало в Европе гораздо дольше, чем в России, так что еще большой вопрос, в чью генетику оно въелось глубже. Ну а отменено оно было по чисто экономическим причинам: землевладельцам стало выгоднее оплачивать деньгами наемных работников, нежели кормить в страдную пору работающих на барщине прожорливых сервов (которые, как и положено подневольным людям, трудились с прохладцей). Разбежаться, как в России, по новым землям освобожденные европейские сервы тоже не могли, какие бы арендные платежи с них ни драли, потому что никаких новых свободных земель в европейских странах уже не осталось. Не случайно во Франции самые мощные крестьянские восстания разразились именно вскоре после отмены крепостного права, в том самом любезном Пайпсу XIV в., и всё потому, что норма эксплуатации формально свободного крестьянина превышала норму эксплуатации серва. Восстания были хоть и с большим трудом, но подавлены, и норма эксплуатации продолжала постепенно расти (при этом на севере Франции крепостное право сохранялось до конца XVIII века). Можно сказать, что в конечном итоге из свободного европейского крестьянина удавалось выжать куда больше денег и продуктов, чем из крепостного. В доказательство считаю уместным привести кое-какие сведения, хорошо знакомые французским историкам, но в России теперь почти забытые, поскольку у нас стало модно повторять, что стабильность - непременно благо, а любая революция - непременно зло.

Итак: "...Земля - главное условие земледельческого труда - принадлежала помещику-феодалу, крестьянин же был лишь пользователем земли, на которой он сидел, и за пользование ею платил помещику деньгами, продуктами, работой. За каждый свой поступок, за всякое происшествие в своей жизни крестьянин был обязан платить. Когда умирала какая-нибудь нищая старуха, завещая например своей дочери "черную ватную юбку", то и этот акт не избегал зоркого глаза помещичьего фиска, и "ватная юбка" подлежала обложению в пользу помещика. Наиболее распространенным платежом был денежный платеж - чинш, вследствие чего феодально обязанные крестьяне назывались чиншевиками. Иногда вместо чинша платили натурой, такой платеж натурой назывался шампаром. Шампар составлял от 1/10 до ¼ всей жатвы. Помимо этого крестьяне платили за переход пользования землей от одного к другому, за пользование дорогами и мостами, за зажигание огня в избе, за право держать собаку во дворе и т.д. Наряду с этим помещик устанавливал ряд монополий. Крестьянин обязан был молоть хлеб на помещичьей мельнице и давить виноград господским прессом. Когда же на барском дворе господствовала мерзость запустения и крестьянин производил эти хозяйственные операции у себя дома, то и тогда он был обязан вносить помещику соответствующую сумму денег, точно так же, как он платил за проезд через реку, на которой не было ни лодки, ни лодочника. Помещики имели право разведения голубей и охоты на крестьянских полях. Если крестьянин прогонял дичь со своего поля, то он платил за это штраф. <...> В довершение всего феодал-помещик сохранял право феодальной юстиции, т.е. крестьяне были подсудны его суду. Конечно, крестьянин в этом помещичьем суде не мог найти управу на своего господина.Зато господин находил в суде дополнительные источники дохода, собирая пошлины и штрафы. Народная мудрость сформулировала это положение в следующей пословице: "Будь крестьянин из стали, а феодал из соломы, все равно в их тяжбе победителем будет феодал".

Помимо дани помещику крестьянство платило прямые и косвенные налоги государству. Важнейший прямой налог назывался тальей и раскладывался чрезвычайно произвольно. Налоги взимались откупщиками, которые были заинтересованы в перевыполнении в свою пользу суммы налога. <...> Из множества косвенных налогов наиболее тяжелым был соляной налог. Специальная армия шпионов следила за тем, чтобы каждый крестьянин старше 7 лет от роду покупал полагающееся ему количество соли; за недостаточное потребление соли взимались колоссальные штрафы, и в связи с этим налогом ежегодно происходило свыше 3500 арестов. При этом крестьянин не имел права тратить соль, покупаемую для супа, например на засолку мяса. Такой поступок карался штрафом и конфискацией имущества" (19). Советский историк, автор данного отрывка, ничего не преувеличил - в доказательство можно обратиться к тем книжкам наполеоновских времен, в которых описывались беды крестьянства до Великой Французской революции, завоевания которой во многом сохранила Империя. Подобные издания хоть и являлись агитационными, однако не всегда врали, поскольку крестьяне прекрасно помнили, как было дело до Революции. Одну из таких книжек читают крестьяне - герои романа Э. Золя "Земля". В ней говорится о налогах, тяготевших над крестьянином. "Не было никакой возможности перечислить их все, они сыпались отовсюду - от короля, от епископа, от сеньора. Три хищника рвали одно и то же тело: король брал поземельный налог и подушную подать, епископ - десятину, сеньор же брал все, что мог, наживаясь на всем. Крестьянину не принадлежало ничего: ни земля, ни вода, ни огонь, ни даже воздух, которым он дышал. Он платил, платил без конца, - за жизнь, за смерть, за свои контракты, за свой скот, за свою торговлю, за свои удовольствия. Он платил за право отводить дождевую воду на свой участок, за пыль, поднимаемую его овцами в засуху. А тот, кто не мог платить деньгами, расплачивался своим горбом и своим временем, изнемогал от барщины, вынужден был пахать, жать, косить, возделывать виноградники, очищать рвы вокруг замка и чинить дороги. А натуральные повинности; а поборы за принудительное пользование мельницей, пекарней и давильным прессом, на которые уходила четвертая часть урожая; а дозорная и караульная службы, замененные денежным налогом, когда замковые башни были разрушены; а разорительные постои во время проезда короля или сеньора, когда постояльцы опустошали хижины, тащили одеяла и матрасы, выгоняли из дома хозяина, а если он не убирался немедленно - выбивали окна и двери. Но самым ненавистным налогом был возмутительный соляной налог, соляные лавки, обязательство покупать у короля определенное количество соли, налагавшееся на каждую семью, - целая система, произвол которой вызывал кровавые бунты по всей Франции". Далее книжка (или чтец, или Золя) напоминает о тройном правосудии в дореволюционной Франции - "правосудии короля, епископа и сеньора, рвавшем на клочки изнуренного трудом бедняка. Было право обычая, было писаное право, а над всеми правами господствовал произвол, право сильного". Далее - о рекрутчине (а то ведь Пайпс намекает на то, что рекрутчина и прочие принудительные наборы имели место только в России [20]): "Еще хуже обстояло с набором в армию, с этим налогом крови, который долгое время падал только на поселян. Они спасались от него в леса, их гнали на службу в кандалах, ударами прикладов, как на каторгу. Доступа к чинам для них не было. Какой-нибудь молокосос из знатной семьи торговал полком, точно товаром, купленным на собственные деньги, продавал чины с молотка и гнал свой человеческий скот на бойню". В книжке приводится также исторический очерк страданий французского крестьянства вплоть до Революции и Империи, причем ни один век, ни один исторический период нельзя назвать не то что счастливым, но даже хотя бы спокойным. Более того, выясняется, что и во время действия романа, во второй половине XIX в., крестьянину живется по-прежнему очень несладко (21). Тем не менее по сравнению с концом XVIII в. облегчение было бесспорным - хотя бы потому, что большая часть земель в стране перешла в руки крестьянства и тем самым налоги и поборы в пользу паразитов-сеньоров ушли в прошлое.

Но перед революцией крестьянство находилось в историческом тупике, из которого, казалось, не было выхода. Сверхэксплуатация, масса налогов и поборов (а вовсе не тупость крестьян) порождали бедность, а бедность не позволяла приобретать новые орудия труда, вводить новые сорта растений и новые породы скота, проводить улучшение почв, внедрять плодосменную систему агротехники и севообороты вместо трехполья, когда треть земли остается под паром. "На крестьянских полях редко применялся железный плуг, чаще по ним ковыляла деревянная соха. Молотьбу производили большею частью цепом, и поэтому она происходила очень медленно и непродуктивно. При таких условиях из 51 млн. га всей пахотной земли во Франции обрабатывалось всего 35 млн., причем 1/7 территории составляли уделы принцев королевской крови. <...> Однако крестьянское малоземелье вызывалось отнюдь не только низкой сельскохозяйственной техникой, при которой недостаточно осваивались новые земли, но главным образом тем, что дворянство, втягиваясь в товарно-денежные отношения, присваивало себе, при помощи дворянских судов и при помощи прямого насилия, земли, на которых сидели крестьяне. Как ни слабо относительно было перерастание простых товарно-денежных отношений в капиталистические во французской деревне, все же в XVIII веке помещики часто объединяли несколько сдававшихся в аренду мелких участков, укрупняли их и тем самым сгоняли крестьян. Укрупненные участки сдавались в аренду капиталистам. В то же время усилилось и прикарманивание общинных земель [пастбищ, сенокосов, лесов и т.д., принадлежавших общине в целом. - А.Д.], которые по закону 1667 г. расхищались помещиками. К тому же государство налагало на общинные земли те же налоги, что и на обычные крестьянские земли, и община в целом была за них ответственна. Крестьянским малоземельем, низкою техникою сельского хозяйства, всей феодальной рутиной объяснялись чрезвычайно частые недороды, во время которых "крестьяне ели траву точно овцы и мерли как мухи". В некоторых провинциях в течение десятилетий голодные бунты повторялись почти ежегодно" (22).

Весь этот экскурс в жизнь западноевропейского крестьянства понадобился мне, во-первых, для того, чтобы поколебать присущее некоторым нашим читателям убеждение в том, что Россия - страна вечного гнета и страданий, а на Западе испокон веков - молочные реки и кисельные берега. Во-вторых, следовало показать, отмена крепостного права сама по себе не несет для непосредственного производителя ни благополучия, ни подлинной свободы. Так, отмена крепостного права в России была проведена при главенстве тех же мотивов, что некогда на Западе, а именно с целью в полной мере сохранить крестьянина как объект эксплуатации и максимально соблюсти интересы феодалов. Данная цель оказалась достигнутой настолько полно, что крестьянство было загнано в такой же исторический тупик, как и французское крестьянство к 1789 году, и выйти из него оказалось возможно лишь тем же кровавым путем, что и во Франции. В-третьих же, и это главное, требовалось показать, что историей управляют вовсе не юридические отношения и не государственные указы, и уж тем более не какие-то параноидальные замыслы облеченных властью "вотчинников". Развитие общества, в хорошую или в плохую сторону, всегда определяется классовыми интересами, перед которыми все правовые отношения, все указы и все замыслы власть имущих есть лишь нечто легковесное и скоропреходящее.

Поговорив о крепостном праве в России (как всегда - тоном сурового морального осуждения), Пайпс вновь переходит к своей любимой теме: исконной русской несвободе. Согласно Пайпсу, русская "вотчинная" власть сначала закабаляет служилых людей государственной службой, для этого ловко всучив им поместья. Затем власть провозглашает крепостное право, тем самым всучив служилым людям еще и крепостных (коварство русской власти, как видим, очень велико). Вероятно, многие и сейчас не отказались бы так закабалиться - получив угодья, деревеньку-другую и некоторое количество крепостных. Всё вроде бы выглядит так, будто маниакально властолюбивое государство вдруг отказалось от власти над крестьянами, доверив их помещикам. Однако Пайпс мыслит по-другому: раз помещик обязан служить, то он повинуется государству; раз крестьянин - крепостной данного помещика, то он повинуется помещику; тем самым крестьянин одновременно повинуется и государству. Тем самым в систему "государства-фермы" вместе с дворянами оказываются втянуты и крестьяне, и "вотчинная" власть может ликовать. Мне же думается, что столь примитивную формулу можно было высказать и без углубления в историю вплоть до Рюрика. Этот убогий схематизм ровно ничего не объясняет. Мы видим лишь фанатическую приверженность Пайпса к его "вотчинной теории", но мы не видим ни интересов дворян (а якобы порабощенные дворяне, как мы видели, неплохо умели добиваться от государства соблюдения своих интересов), ни интересов крестьян (подавляемых дворянами и государством, полностью ставшим на сторону дворян), а следовательно, мы не видим никакой подлинной истории, никакого исторического развития. Всё подменяется хитрыми кознями власти, постоянно желающей еще большей власти. Из всех событий русской истории Пайпса интересуют лишь те, которые как-нибудь ограничивают свободу российских граждан. В итоге Пайпс с большим удовлетворением констатирует, что все россияне без исключения влачили несвободное существование (23). Думается, что со свободой у Пайпса произошел тот же казус, что и ранее с собственностью: как не бывает полной и безраздельной собственности, так не бывает и полной свободы. В этом смысле можно смело утверждать, что во все без исключения эпохи (включая нынешнюю) граждане всех без исключения государств влачили и продолжают влачить несвободное существование - вопрос может ставиться лишь о мере свободы или несвободы. Замечу, что Пайпс не утверждает прямо, будто Россия была единственным полностью несвободным обществом в Европе, ибо догадывается о крайней уязвимости такого утверждения. Поэтому он вновь, как обычно, вырывает Россию из исторического контекста и таким образом старается, ничего не утверждая, создать впечатление некой особой, ни на что не похожей, "дурно-своеобразной" российской несвободы. Наряду с российской тотальной несвободой в Европе XVI - XVII вв., по-видимому, существовала свобода - такое впечатление Пайпс усердно пытается создать.

Я уже говорил ранее о том, что в процессе становления государственности и "собирания земель" европейских монархов волновали совершенно другие задачи, чем соблюдение или несоблюдение чьей-то свободы. Чьи-то интересы им порой (чаще вынужденно) приходилось соблюдать, а чаще - попирать, однако вопрос о свободе если и ставился, то лишь как о форме, в которой выступали интересы. Между тем Пайпс постоянно намекает на то, что западная власть то ли не хотела никого ни к чему принуждать, то ли не имела такой возможности. Оба варианта вызывают скепсис, но скепсис - еще не доказательство, поэтому пора рассмотреть данный вопрос несколько подробнее, чем раньше, - как обычно, с помощью специалистов. Итак, для раннего европейского Средневековья характерна феодальная раздробленность, причем гораздо большая, чем в России. Г. Аното о ее происхождении пишет следующее: "Среди различных дезорганизующих факторов, которые все вместе привели к разрушению древнего общества, было злоупотребление иммунитетом, бенефицием, привилегией. Этими различными выражениями обозначается в сущности одно действие, состоящее в передаче известным лицам или известной группе лишь какой-нибудь части государственной власти. Слабый государь вынужден склониться перед своими сильными подданными. Чтобы сохранить власть, хотя бы номинальную, над второстепенными властями, которые создаются вокруг него, он признает их и узаконяет. Последние императоры из дома Каролингов заключают договоры с графами, епископами, аббатами и независимыми владетелями совершенно так же, как они договаривались с норманнами" (24). Конечно, исходным пунктом были не эти правовые акты, а реальное усиление местных правителей. При господстве натурального хозяйства, крайней неразвитости рыночных отношений, плохих путях сообщения небольшие квази-государственные образования лучше поддавались контролю и были жизнеспособнее, чем крупные государства. А чтобы избежать конфликтов с местными правителями и сохранить хотя бы призрак большой страны, ее короли своими актами признавали легитимность возникающих политических образований, - то есть, сохраняя страну, они в то же время признавали законность ее дизинтеграции.

"Вначале такое расхищение государственной власти представляло собой явление исключительное и противозаконное, но мало-помалу владение становится юридической основой власти, и то, что было злоупотреблением, превращается в право. Когда исчезает правило, исключения становятся правилом. Итак, в разгар Средних веков не было высшей власти, не было государственного права, не было законодательства. Каждое из маленьких отдельных обществ привыкает к полной фактической независимости" (25). Правители этих обществ не могли управлять единолично и потому заводили вассалов, причем вассалитет в своем классическом виде выглядел вовсе не так благостно, как думает Пайпс: "Вассала заставляли точно и неукоснительно исполнять свои обязательства по отношению к сеньору; последний же не всегда защищал своего вассала от угрожавших ему бедствий" (26). Но, как мы видели, постепенно условные вассальные владения становятся наследственными, дробление идет еще дальше, служилое сословие, по сути дела, исчезает, потому что бывшие вассальные ратники начинают служить лишь самим себе. Если состоящее из этих микро-правителей вассальное воинство и удается собрать, то боеспособность его очень невысока. "Феодальное войско было так же неспособно защитить страну, как феодальные учреждения были бессильны обеспечить ей внутренний мир и порядок" (27). После уверений Пайпса в какой-то особой культурности западного Средневековья читать историков этой эпохи (настоящих историков, а не пропагандистов, как Пайпс) поистине удивительно. "Раздробленность, нестерпимые бедствия, бесплодная трата общественных сил, истощение внутри и слабость по отношению к внешнему миру, бездействие и бессилие - таковы были гибельные последствия этого порядка, которым отмечены Средние века и который состоял в бесконечном дроблении общества на мелкие группы. ...Единодушные желания страны требовали возврата к прежнему порядку. Со всех сторон они молили о государственной власти, способной овладеть общественным организмом, умиротворить и излечить этот организм, который бился в конвульсиях беспорядка и анархии" (28). В восторге от того, что эти темные времена остались позади, французский историк восклицает: "Да, чувство единства очевидно коренится в душах французов, так как оно восторжествовало, несмотря на столько препятствий!" (29). Г-ну Аното повезло, что этот его крамольный возглас не попался на глаза Пайпсу, иначе тот его наверняка беспощадно раскритиковал бы. По крайней мере, русским Пайпс решительно отказывал в праве на "чувство единства" и о процессе собирания русских земель писал с горечью и гневом, находя для него только такие слова, как "захват", "завоевание", "аннексия". А тут вдруг оказывается, что и перед западными странами (и не перед одной только Францией) проблема собирания земель также стояла во всей остроте. Знал ли об этом Пайпс? Видимо, нет, иначе он рассорил бы своих патронов-президентов не только с Россией, но и с Западной Европой (шутка, шутка, дорогой читатель).

Мы видим и во Франции, и в других европейских странах объединительный процесс, исходящий из какого-то одного политического образования. Во Франции это королевский домен. Указанный процесс совершается посредством браков, сделок, покупок, но в подавляющем большинстве случаев - военным путем (в России соотношение было обратным). Не стоит забывать о том, что около половины территории нынешней Франции в XIV в. принадлежало англичанам, и потребовалась Столетняя война, чтобы придать Франции ее естественные границы. Замечу, что Столетнюю войну как-то не принято рассматривать с этических позиций и рисовать Францию в виде агрессора. Что же касается России, вытеснившей Польшу в результате первого раздела с исконно русских земель, то истерика по этому поводу не стихает и по сей день. Краткий, но вполне внятный очерк собирания французских земель, можно найти в капитальном труде Г. Аното (30). Какие же инструменты потребовались для успешного проведения этого процесса и в каком соотношении они находились с восхваляемой Пайпсом свободой средневекового Запада? Ну, для начала напомним, как выглядела эта самая свобода: "Частные войны все чаще и чаще происходили по всей стране. Подобно тому, как политическая власть локализировалась, так и право собирать войска [феодальные ополчения вассалов. - А.Д.] принадлежало каждой провинции, каждой сеньории, каждому отдельному феодальному роду. Сведенная к таким размерам, война стала представлять собой не что иное, как бесконечный разбой" (31). К сожалению, следует признать, что средства, которые приходилось применять для обуздания этой стихии, со свободой сочетаются плохо. "Первой заботой королевской власти, в чем ей помогала и церковь, было, как известно, положить конец частной войне. Единственным средством для нее достигнуть этой цели было сделаться самой сильной; война могла быть уничтожена только войной. Таким образом власть должна была отделаться от представления феодальной военной организации [т.е. перестать надеяться на вассальные ополчения (погрешность перевода). - А.Д.] и постараться соединить в своих руках армию более постоянную, более верную и, следовательно, более дорогую. Мы видим таким образом, как вытекает из одного зла, невыносимого, другое зло, которое терпит еще до сих пор современное общество: постоянные войска" (32). Не вдаваясь в историю постепенного развития постоянной армии во Франции, достаточно сказать, что феодальное ополчение вассалов так неохотно собиралось на призывы своего всеобщего сюзерена - короля, что его в конце концов перестали созывать. Зато постоянная наемная армия, состоявшая из французов и иностранцев, в известные моменты XVI в. достигала огромной цифры в 100000 человек (33). Содержание этих войск "отягощало государство таким тяжелым бременем, что королевская власть должна была напрягать все силы абсолютизма, чтобы выжать из государства суммы, необходимые для уплаты им. Наемные войска являлись, таким образом, причиной и орудием деспотизма. Показания всех современников согласны в том, что во Франции не давали оружия народу из боязни, чтобы он не восстал против своих притеснителей" (34). Как то ни удивительно, но западные историки в противность пропагандисту Пайпсу считают, что на Западе имели место и абсолютизм, и деспотизм, и постоянное желание народа восстать против этого деспотизма. А мы-то столько лет доверчиво читали байки Пайпса о России как уникальной стране тотальной несвободы! При этом короли Запада, в частности король французский, упорно создают и пестуют постоянную армию как силу, способную заставить все провинции страны подчиниться любому решению центральной власти. Поэтому если бы мы не знали, что Пайпс - человек служивый, мы бы вряд ли поняли, почему он взял именно Россию как поле для строительства своей "вотчинной теории", - Франция для иллюстрации этой теории подходит ничуть не хуже.

Обладание мощной военной силой делает для центральной власти возможным и насаждение в стране своей юрисдикции. "За солдатами немедленно является судья" (35). Увеличивается число "королевских случаев", то есть преступлений, подсудных только королевскому суду; духовные владыки и общины переходят под юрисдикцию трибуналов королевского совета; учреждается право апелляции в королевском суде на приговоры феодальных судов; королевские суды конкурируют с местными феодальными и духовными судами на местах. "Все это продолжалось в течение многих веков, после чего оказался совершившимся великий переворот. Судебная власть, связанная прежде с землей и составлявшая право землевладельца, теперь принадлежит лично государю: суд от него нисходит сверху на тяжущихся" (36). Главным органом королевской юстиции был Парижский парламент. Благодаря такому названию неосведомленные люди считают его органом демократии, как и появившиеся позже парламенты на местах, тогда как на самом деле это королевские суды, и не более того. Правда, огромные полномочия Парижского парламента подталкивали его членов к проявлению самостоятельности, однако власть умела с этим бороться. "Парламент является... для королевской власти и орудием усиления, и орудием умиротворения. Он должен быть силен, но лишь до тех пор, пока он верен. Эта формула и определяет границы его компетенции и ведомства. Они простираются на всё, когда нужно помочь государственной власти; они вдруг ограничиваются, когда дело идет о сопротивлении ей" (37). Места в парламентах продавались, и недешево, а потому члены парламента дрожали за эти места и за свое высокое жалованье, да и то, что члены парламентов происходили из определенного узкого круга богатых фамилий, способствовало их управляемости. "Таким образом, Парламент был достаточно силен только для того, чтобы поражать противников королевской власти. Если же он обращал свое оружие против государя, то оно тотчас же оказывалось тупым". И далее: "Во всеобщем стремлении к единству и подчинению роль парламента состоит в том, чтобы требовать для государя права разбирать все несогласия и столкновения, возникающие в мирное время. Парламент приучает народ преклоняться пред высшим на земле разумом, перед словом короля. Король, или скорее государство, является олицетворением общих интересов, олицетворением, издающим указы и действующим, - такова парламентская доктрина, которую это учреждение выражает в своих решениях, в созданном им праве, в своих "замечаниях" на королевские указы... Парламент был самым могущественным орудием единства и централизации, которое только знала умиротворенная Франция" (38). Итак мы видим, что в полном распоряжении западноевропейского абсолютизма (или "вотчинности", если угодно), помимо такого мощного инструмента, как армия, имелась еще и правовая система. Можно признать, что она, в особенности писанное право, была разработана лучше, чем в России, но сути дела это не меняет: то была чисто абсолютистская система, и служила она той же самой тотальной несвободе, которая так не нравится Пайпсу в России той же самой эпохи. Две эти силы, армия и юстиция, могли легко сломить любые ростки той свободы, которую Пайпс хотел бы видеть в России, а именно ростки местного сепаратизма, которые в те времена пробивались так легко. В результате посылаемые короной уполномоченные чиновники, так называемые интенданты, постоянно подменяли собой местные органы управления и с успехом заменяли местную администрацию (хотя до создания всеохватывающей правильной администрации было еще далеко).

Королевская власть дольше всего не была абсолютной в финансовой сфере, так как Генеральные Штаты (собрание сословий) обладало правом вотировать новые налоги. Кроме того, сохранялись независимые от центральной власти местные административные органы. Но: "История Франции представляет не что иное, как долгое паломничество, цель которого - объединение. И, конечно, она уж не остановится в тот самый момент, когда цель эта уже почти достигнута. Средневековые вольности, ненавистные благодаря принципу неравенства, на который они опираются, теперь окончательно падут перед смелым натиском королевской власти. Эта последняя чувствует поддержку в инстинктивном стремлении массы. Самое могущественное из либеральных учреждений, Генеральные Штаты, - накануне отречения от своих прав; потом наступит очередь местных вольностей - провинциальных штатов и муниципальных городов, имеющих коммунальные хартии или просто обладающих свободными учреждениями" (39). Генеральные Штаты официально отреклись от своих прав в 1614 году. Историк, таким образом, может сделать вполне обоснованный вывод: "В отношении армии, суда, администрации, финансов король был в 1614 году неоспоримый владыка французского государства" (40). Правда, в 1648 - 1653 гг. Франция пережила период протестов против этой "тотальной несвободы" - это французское Смутное время получило название Фронды. Протестовали принцы крови и аристократы против ограничения своих прав; протестовали горожане против роста налогов; протестовали парламенты против обложения налогами судейских чиновников... Именно чиновники Парижского парламента выступили во главе восставших парижских масс в 1648 году. Однако, как сказал выше Г.Аното, история страны не могла остановиться и пойти вспять на пороге достижения общенациональной цели. Фронда не получила народной поддержки и в начале 1653 г. была полностью подавлена. Происходила она на глазах юного короля Людовика XIV, который извлек из увиденного вполне определенные уроки: "Нет для короля большего унижения, чем ограничение его власти его же подданными. Королевская власть, имеющая исключительно божественное происхождение, может быть только абсолютной, безраздельной. Никакой оппозиции и никакому инакомыслию во Франции нет и не может быть места. Один только Божьей милостью христианнейший король способен понимать, в чем состоит благо государства и его подданных, и лишь перед Богом он вправе держать ответ за свои действия. "Государство - это я!" Эту фразу приписывают Людовику XIV, хотя никому не удалось доказать ее подлинность. Тем не менее эта формула предельно четко отражает суть политического режима, построенного Людовиком XIV" (41).

Я бы все же поправил нашего знаменитого франковеда П.П. Черкасова: режим был построен не только Людовиком XIV, но также и целым рядом его предшественников на троне, начиная с Филиппа Августа. Деятельную помощь королям в этом деле оказали их вассалы, их военачальники (например, подавивший Фронду Тюренн), их философы (прежде всего легисты), их священнослужители-администраторы (Ришелье, дю Трамбле, Мазарини). Направление политических изменений с давних времен прослеживается достаточно четко, этой тенденции к централизации власти и к абсолютизму не заметить никак нельзя. Пайпс выразился бы иначе: "К тотальной несвободе" или "К вотчинному государству". Впрочем, о чем это я? Такие вещи можно провозглашать только по отношению к России. В других странах они могут происходить, но с моральными оценками к этим странам никто не лезет. И только рассмотрение истории России почти неизбежно приобретает морализирующий характер. Сейчас уже кажется забавной наша уверенность в том, что на Западе таким образом рассматривают лишь историю СССР. Оно и понятно: в 1970 - 1980-х о Пайпсе и о русофобии на наших просторах еще не слышали. Стоило, однако, СССР развалиться, как вскоре оказалось, что и вся русская история с моральной точки зрения никуда не годится. Из этого напрашивались столь далеко идущие выводы, что просто жуть брала - приходится благодарить судьбу за появление в России национально ориентированного буржуазного руководства в лице Путина и части его окружения. А при сохранении прежнего руководства дело очень скоро дошло бы до "перевоспитания" исторически неполноценного населения России, - по крайней мере, идеологическое обеспечение для этого было уже готово. Пайпс и его сотрудники недвусмысленно указали всему цивилизованному миру на давнишний рассадник "тотальной несвободы" (к тому же владеющий, что немаловажно, огромными природными богатствами). Задачи демонизации русской истории и расчеловечивания русского народа были в целом выполнены - дело оставалось только за введением внешнего управления. С этим, однако, пока случилась заминка, так что мы можем спокойно вернуться к рассмотрению ситуации в крупнейшей стране Запада XVII - XVIII вв. - Франции Людовика XIV, причем режим этого монарха оказал сильнейшее влияние и на другие европейские страны.

Итак: "С самого начала самостоятельного царствования молодой король четко дал понять, что намерен следовать тем принципам, которые в свое время заложил кардинал Ришелье и с переменным успехом пытался применять Мазарини. Важнейший из них - вся власть в государстве должна концентрироваться в одном центре, точнее, в одних руках, в руках Божьей милостью короля Франции. Рабочим органом управления страной стал Королевский совет, которому подчинялись другие Советы - финансовый, торговый, почтовый, духовных дел и др. Никто, включая аристократические кланы и Парижский парламент, не вправе был вмешиваться в принятие решений, обсуждаемых в Совете и утверждаемых королем. Все попытки заявить о каких-либо политических правах, кто бы ни выступал с подобными претензиями, в корне пресекались. Подобное предупреждение адресовалось прежде всего парламентам. Своими ордонансами 1667 и 1673 годов король лишил парламенты, включая Парижский, традиционного политического значения, а их судебные функции существенно урезал и передал вновь созданным чрезвычайным судам. Тогда же были приняты гражданский, уголовный и ряд других административных кодексов, которые регулировали внутреннюю жизнь королевства и его экономическое развитие. Один из кодексов ("Code noir" - Черный кодекс) законодательно утверждал работорговлю в колониях. В провинциях вся власть наряду с назначаемыми королем губернаторами сосредоточивалась у интендантов - правительственных чиновников, которые рекрутировались преимущественно из среды незнатного дворянства и представителей третьего сословия. Существовавшее с незапамятных времен муниципальное самоуправление Людовик XIV поставил под жесткую административную опеку. В отдельных городах, включая столицу, он даже упразднил органы самоуправления. <...> Неприязненное отношение короля к столице Франции [из-за Фронды. - А.Д.] распространилось и на Парижский парламент, который король постарался превратить в заурядную регистрационную палату, штамповавшую подписанные им эдикты. Всю реальную власть в полумиллионной столице... он передал в руки специального наместника, который отчитывался только перед королем. <...> Как символы утверждения абсолютной власти короля над неверным Парижем в самом его центре... были воздвигнуты два памятника, прославлявшие "короля-солнце"... <...> Широкое применение в царствование Людовика XIV получили так называемые "lettres de cachet" (дословно - "письма с печатью") - тайные приказы за подписью короля об аресте и тюремном заключении без суда и следствия. Нередко такие ордеры на арест выписывались без указания имени и фамилии задерживаемого. Уполномоченные чиновники могли внести любую фамилию в пустующую графу этого документа, что открывало широкий простор для административного произвола и сведения личных счетов. Как правило, lettres de cachet выписывались в отношении тех лиц, которых по тем или иным причинам трудно было привлечь к обычному суду. Разумеется, подобные внесудебные преследования затрагивали прежде всего критиков и оппонентов власти. За первые тридцать лет правления Людовика XIV, включая время регентства королевы-матери, было выписано около 20 тыс. таких ордеров. Практика lettres de cachet продержалась до конца существования Старого порядка и была признана незаконной после его падения в 1789 году. Тогда же был положен конец и пыткам арестованных, которые существовали еще в Средние века, но официально были узаконены только при Людовике XIV" (42).

Прошу у читателя прощения за столь пространную цитату, однако сам я вряд ли смог бы столь сжато и внятно изложить наиболее яркие черты французского (а значит, и европейского) абсолютизма. Не надо быть глубоким знатоком русской истории, чтобы заметить сходство абсолютизма во Франции и в России: центральная власть берет под свой контроль (а скорее создает заново) армию, правовую систему, администрацию, налоговую систему и финансы; власть подавляет конкурирующие политические институты (в России - остатки вечевого строя в Новгороде и Пскове, а также последние уделы); постепенно теряют значение органы представительства сословий (в России - Боярская дума и земские соборы, во Франции - парламенты и Генеральные штаты); власть концентрируется в едином центре, что обеспечивается, помимо прочего, и насаждением абсолютистской (самодержавной) идеологии; убираются и реальные, и даже возможные политические противники; власть становится подчеркнуто "продворянской", дворянство получает все новые привилегии. Разительное сходство имеется и в религиозной политике. Русская власть борется с избыточными претензиями церковных лидеров (Вассиан Косой, Никон), а затем с расколом, тогда как французская - с избыточными претензиями Рима и с протестантами (гугенотами). Возникает независимая от римской курии, зато зависимая от короля галликанская церковь. Вместе с тем в 1685 г. отменяется свобода вероисповедания для гугенотов, сотням тысяч которых приходится эмигрировать (вспоминается борьба с расколом в России). Думается, что указанные сходные черты являются сущностными и отражают глубинное родство русских и западноевропейских социальных процессов.

Имелись, однако, и заметные различия. Например, России в XVII в. было еще очень далеко до создания академий, тогда как во Франции при Людовике XIV их возникло целых пять: наук, живописи и скульптуры, изящной словесности, музыки и архитектуры. Россия тогда еще и мечтать не могла о национальном театре, тогда как во Франции уже работали Корнель, Расин и Мольер. Оно и понятно: в России еще не было общеупотребительного литературного языка. Литература в России уже возникла, но на церковнославянском языке (или близком к нему старорусском), а потому обслуживала в основном духовное сословие. Языковая ситуация и недостаток грамотных людей не позволяли создать те хорошо разработанные кодексы по различным отраслям права и те четкие административные регламенты, которые уже имелись в Европе. Полагаю, что эти и другие подобные различия, несмотря на то, что они чрезвычайно заметны и даже бросаются в глаза, сущностными все же не являются. Они обусловлены (как указывал Ключевский) тем непрерывным состоянием войны, в котором сотни лет находилась Россия. Даже сильно милитаризованная при Людовике XIV Франция имела для своего развития немалые мирные промежутки, которых не имела Россия. Даже в огромной армии Людовика XIV состояла значительно меньшая доля мужского населения страны, чем в войске России на ее южных и западных границах. Именно по этой вполне очевидной причине Запад в культурном отношении и вырвался вперед. Через некоторое время культурное опережение закономерно превратилось в научно-техническое, а там и в социально-экономическое. Не отрицая культурного опережения Запада, я тем не менее никак не могу на этом основании признать какие-то принципиальные различия в устройстве русского и западноевропейского социумов в XVII веке. Более того, с учетом всего изложенного в данной главе, мне совершенно непонятно, почему Пайпс для иллюстрации придуманного им явления "вотчинности", то есть маниакального стремления ко всеохватывающей и неограниченной власти, избрал именно Россию. Самая передовая страна Западной Европы XVII века для этой цели подходит куда лучше.

На фоне столь ярко выраженной западной "вотчинности" (или абсолютизма, выражаясь языком настоящих историков) противопоставление Пайпсом западных социальных институтов российским выглядит очень забавно. Пайпс уверяет читателя: "Основное различие между западными Генеральными Штатами и русскими Соборами [имеются в виду земские соборы. - А.Д.] проистекает из того, что в России не было ничего подобного трем западноевропейским "сословиям", являвшимся юридически признанными корпоративными объединениями, каждый член которых обладал правами и привилегиями, соответствующими своему положению" (43). Данное великое открытие - из той же серии, что и открытие отсутствия в средневековой России вассальных отношений, и оно столь же лживо. Пайпс откровенно лжет, потому что он вряд ли мог не знать, что на Руси постепенно сложилась целая система документов (списки детей боярских, родословные списки, писцовые книги), согласно которой можно было выяснить сословную принадлежность и сословные права чуть ли не каждого взрослого мужчины. Отсутствие сословий и сословных прав (возможности служить, возможности владеть недвижимостью, налогового иммунитета и т.д.) делало всю эту весьма трудоемкую и терпеливо продолжаемую документацию совершенно бессмысленной. Сословные права достаточно подробно отражены и в русских законодательных документах - в Судебнике 1550 г. и в Соборном уложении 1649 г. Таким образом, сословия и на Руси были "юридически признанными", и каждый их член обладал "правами и привилегиями, соответствующими своему положению". Если бы в России не было четко оформленных сословий, то непонятно, как мог достаточно часто собираться такой сословный орган, как Земский собор. Не будь сословий, царь мог бы созвать Собор из одних своих придворных, и дело с концом. Если же у одних сословий по сравнению с другими прав было маловато, то это ведь совсем другой вопрос. В этой главе мы видели, что и у французских крестьян, составлявших основную массу "третьего сословия", прав было с гулькин нос, зато обязанностей, в основном налогового свойства - хоть отбавляй. При формальном отсутствии крепостного права французский крестьянин никуда не мог уйти от своего помещика, так как постоянно был в долгах и недоимках. В XVIII веке этот гордый представитель "корпоративного объединения" (умеет же Пайпс придумывать словесные погремушки!) жил значительно хуже русского крепостного крестьянина, на что обратил внимание Петр I, путешествуя по Франции в 1717 г. (44), и даже предсказал, основываясь на бедности крестьян, потрясения во французском обществе (45). Да и представителям других "корпоративных объединений" от своих "корпоративных объединений" порой было мало толку. Читатель наверняка помнит роман Дюма "Три мушкетера" и довольно бесславный въезд Д"Артаньяна в Париж. Помнится, гасконца от нищеты и безвестности спасли лишь счастливые обстоятельства, а вовсе не факт его принадлежности к "корпоративному объединению". При обычных же обстоятельствах Д"Артаньяну пришлось бы наниматься солдатом в какой-нибудь полк и там тянуть лямку в ожидании возможности совершить подвиг на глазах у начальства. В случае совершения подвига он мог как дворянин претендовать на офицерское звание (если бы смог доказать свое дворянство). А вот если бы он был выходцем из других "корпоративных объединений", то даже выдающееся геройство не сделало бы его офицером: офицерами могли быть только дворяне. Вообще сословные права в Средневековье, да и в Новое время имелись прежде всего у дворян, а у других сословий они носили, так сказать, отрицательный характер, то есть представляли собой нечто вроде реестра невозможных для данного сословия вещей (хотя для дворян все эти вещи были возможны). Говоря о "юридически оформленных корпоративных объединениях", Пайпс просто обманывает читателя, пытаясь в очередной раз всучить ему юридическую пустышку и создать впечатление, будто на Западе каждый носил при себе удостоверение члена того или иного сословия: покажешь - и все сословные права тебе поднесут как на блюдечке. В реальности же бесправие и бедность третьего сословия были таковы, что ради обеспечения его прав (включая право на жизнь) пришлось устроить Великую французскую революцию и пройтись революционной метлой по всей Европе. Что касается двух других сословий, то если они пробовали заявлять о своих правах, то на сей случай имелись lettres de cachet, надежные тюрьмы и послушные суды. Если же представители высших сословий не пробовали этого делать, то королевская власть не скупилась на пенсионы, субсидии и прочие пожалования. В результате дворянство и духовенство оказались так тесно привязаны к дворянской монархии, что это обернулось для них в годы Революции огромными человеческими потерями (подобная же ситуация повторилась и во время русской революции). Одним словом, пытаясь на примере положения сословий показать убожество русского общества по сравнению с западным, Пайпс в очередной раз садится в лужу. Сущностное сходство роли и положения сословий на Западе и в России не подлежит никакому сомнению. Что же касается упорных попыток Пайпса принизить значение русской боярской Думы и земских соборов, то здесь он ломится в открытую дверь: централизация власти и построение абсолютизма неизбежно уменьшали значение подобных органов и даже вовсе сводили их на нет. Это случилось (постепенно, не сразу) и с Думой, и с земскими соборами. Тенденциозность Пайпса ярко проявляется в том, что он не пишет о сходной судьбе подобных органов на Западе - в частности, тех же Генеральных Штатов, о которых он упоминает как о неком образце средневековой свободы. Увы, этот образец приказал долго жить в 1614 году (а в России земские соборы собирались еще 35 лет после этой даты). Если Штаты и воскресли перед Революцией, то лишь на погибель королевской власти.

Вроде бы уже доказав "дурное своеобразие" России по сравнению с Европой в смысле "тотальной несвободы", Пайпс тем не менее не желает успокаиваться. Оно и понятно: стоит, как мы видели, рассмотреть положение со свободами в Европе XVII века, как все построения Пайпса превращаются в дым (в который раз). Несомненно, "советник двух президентов" чувствует неладное и потому громоздит все новые аргументы на ту же тему. На сей раз он, как за соломинку, хватается за крепостное право, пытаясь поразить неискушенного читателя своим разоблачительным тоном. Однако знающего читателя ему поразить вряд ли удастся, ибо такой читатель хорошо знает и о том, что крепостное право на Руси было, и о том, что оно носило для власти вынужденный характер. Власть очень опасалась крестьянских возмущений, но тем не менее шла на прикрепление крестьян (это проявлялось и в Уложении 1649 г., и в удлинении сроков сыска беглых, и в ужесточении наказаний для тех, кто беглых принимает, и в развитии службы сыска и своза беглых крестьян). Надо сказать, что меры по сыску и свозу беглых противоречили интересам аристократии и монастырей (крупных землевладельцев), к которым очень часто и уходили крестьяне от мелких служилых помещиков, ибо находили в крупных имениях гораздо более мягкие условия жизни, нежели у поместной мелкоты, выжимавшей из крестьян все соки. И тем не менее государство шло против интересов как низов, так и верхов общества. Вызвано это было военной необходимостью, ситуацией на границах, острейшей потребностью в служилых людях, которые, воюя, в то же время кормили себя сами за счет своих поместий. Чтобы крестьяне, взявшие у помещиков ссуду, не уходили потом еще дальше (такая ситуация была особенно типична для южных и юго-восточных земель), их требовалось прикрепить к поместьям. Однако крестьяне все же искали лучшей доли и старались уйти если не на вовсе неосвоенные земли, то хотя бы к тем землевладельцам, которые предоставляли им лучшие условия для жизни и хозяйствования. Дабы прикрепление не осталось пустым звуком и земли военно-служилого класса (прослойки) не обезлюдели, беглых следовало, во-первых, отыскивать, а во-вторых, возвращать ("свозить") на прежнее место обитания. Всё это вещи, возможно, и неизвестные неискушенному читателю, но хорошо известные читателю знающему. Что же нового тут мог сказать Пайпс?

В пространном пассаже (46) он обрушивает на доверчивого читателя свежее утверждение, что едва ли не самым главным проявлением общественной активности в России XVII века являлся донос. Логика проста: в самом деле, как обнаружить беглых крестьян? Только по доносу. Как сделать гадость своим соседям? Только донеся властям на то, что они принимают беглых крестьян. Вот поэтому, как уверяет доверчивого читателя Пайпс, и расцвел донос пышным цветом. В полном соответствии со своей обычной методологией Пайпс не приводит никаких документов эпохи (тех же доносов или ответов на них), никаких ссылок на других авторов (которые как-то не догадывались о столь мощной роли доносов в русской истории), ни даже принятых в тогдашней России приемов сыска беглых. Более того: Пайпс не объясняет, как мелкие помещики узнавали о приеме беглых своими богатыми соседями, чтобы на этих соседей донести (а беглые стремились только к богатым), и какой резон мелким помещикам был ссориться с богатыми и весьма влиятельными людьми из-за чужих крестьян. Иначе говоря, утверждение Пайпса о массовости доносов мы должны (как и многие другие его утверждения) принять на веру, причем вопреки очевиднейшим возражениям здравого смысла. Мало того: говоря вроде бы о беглых крестьянах, Пайпс совершенно неожиданно меняет тему и перескакивает на "антиправительственную деятельность", на преступления против государства и против царя. Чем же подтверждается большое число доносов на такие преступления? А тем, что в Уложении 1649 г.имелась статья с карой за недонесение о подобных преступлениях. Раз есть такая статья, считает законопослушный американец, значит, все должны были стучать друг на друга, иное просто немыслимо. При этом о данной статье Уложения пишется, как обычно, с большим этическим пафосом, делая параллель со сталинскими временами, и таким образом, будто подобных статей в западных законодательствах не существовало и недонесение об антиправительственных заговорах не каралось, - что, разумеется, не так. Данных о количестве доносов на антиправительственные действия в России, самих доносов, приказных дел, открытых по доносам, и прочего подобного Пайпс опять-таки не приводит, но мы к этому уже привыкли. Зачем же он перескочил на тему антиправительственной деятельности и доносов на нее, ведь речь шла вроде бы совсем о другом? Да всё затем же, зачем он доказывал, что в России в XVI веке отменили частную собственность, что в России имела место невиданная нигде в мире тотальная несвобода, что наказание за недонесение о заговорах существовало только в России, что в России люди доносили друг на друга испокон веков, - одним словом, что ГУЛАГ в России был всегда, такая уж это страна и такой народ. Учитывая такую направленность мышления Пайпса, становится понятной и его приплетение практики культа личности туда, где это совершенно не к месту. У русофобии своя логика, и если для подлинного ученого ссылки на сталинский произвол при рассмотрении генезиса крепостного права совершенно невозможны, то для пайпсов это нормально, так как "производит нужное впечатление". Какое? А такое, что мы - искони страна доносов, жить по-другому мы не можем, и привести нас в божеский вид способно только внешнее управление.

Мы видели, что Пайпс долго пытался подменить реальную русскую историю, состоящую из реальных событий и реальных тенденций, своей "вотчинной теорией". Мы видели также, что Пайпс подбирал для этой подмены новые и новые аргументы или же повторял старые, однако все эти усилия ни к чему не привели, так как его аргументы не выдерживают никакой критики (даже такой непрофессиональной, как моя). Трудно усомниться в том, что Пайпс и сам ощущал свою неудачу - если и не благодаря подсказкам интеллекта, то хотя бы интуитивно. Он не мог не ощущать разницы между положениями обоснованными и положениями бездоказательными либо полученными с помощью передергиваний, подтасовок и прямой лжи, а именно положения этого второго рода в книге Пайпса решительно преобладают. Он вновь и вновь берется за обоснование "вотчинной теории", но достойных аргументов придумать не может. Это его раздражает, а раздражение - плохой советчик. Оно толкает его уже на совершенно откровенные русофобские выходки, одновременно и отвратительные, и смехотворные. Говоря о придуманных им массовых доносах и их органичнгости для русского этноса, Пайпс не находит ничего лучшего, как в подтверждение своей выдумки сослаться - на кого бы вы думали? - на норманиста г-на Амальрика и его мнение о русском народе.

Понятно, что Пайпс, как черт ладана боявшийся СССР, никаких настоящих русских отродясь не видал и на собственный опыт общения с ними сослаться не мог. Амальрик же все-таки родился в Москве и, стало быть, имеет право выносить вердикты о русском народе и его свойствах. А так как этот народ не поддержал призывы Амальрика и его немногочисленных друзей "валить власть", то вердикты Амальрик мог выносить только оскорбительные, то есть именно такие, какие и требовались Пайпсу. Смысл приводимой Пайпсом цитаты из одного ныне забытого сочинения Амальрика (47) сводится к тому, что основная черта русского характера - это зависть и желание насолить ближнему, особенно преуспевающему. Жаль, сейчас уже никак нельзя объяснить г-ну Пайпсу, что если ты незнаком с каким-либо народом, то делать заявления о его национальном характере ты просто не имеешь права, как бы там ни изощрялись в писаниях другие люди. Допустим, Пайпс был от природы лишен чувства такта и вдобавок плохо воспитан, - и все же даже это его не извиняет, ведь мозгов-то он не был лишен. Он, несомненно, понимал, что высказывание Амальрика носит весьма рискованный характер, а точнее - рассчитанно-скандальный. Следовательно, Пайпс должен был проверить автора цитаты на беспристрастность, вменяемость и т.п. Однако Пайпс этого не сделал. Почему? Да потому, что для его русофобской натуры всякая дрянь о русском народе - словно мед и млеко, а тут еще накопившееся раздражение от ощущения собственной творческой неудачи. Потому и махнул наш автор рукой на все советы здравого смысла и одним ударом (одной цитатой) нанес своей книжке немалый вред, а именно сделал ее интересной для одних русофобов и совершенно неинтересной для всех разумных людей. Ведь даже при своем, мягко говоря, пристрастном отношении к русскому народу Пайпс должен был бы воспользоваться методом аналогии и сообразить, как отнеслись бы американцы (ну или поляки) к книге, в которой бы всерьез утверждалось, будто исконная национальная черта американцев (поляков) - это завистливый нрав, побуждающий вредить ближнему. Но ничего соображать Пайпс не стал - раздражение и желание сказать гадость (пусть и чужими устами) оказалось сильнее.

Если же Пайпс решил бы проверить автора цитаты на указанные выше свойства, то оказалось бы, что изучать русский народ г-ну Амальрику было решительно некогда, так как за всю свою жизнь работал он только в ссылке, где провел меньше года (за распространение порнографии), - даже из МГУ беднягу выгнали за неуспеваемость. Всю остальную жизнь Амальрик общался только с такими же, как он сам, "временно неработающими". А ведь людскую психологию можно успешно изучать лишь в процессе совместной трудовой деятельности, другого способа пока не придумано. Изучать русскую психологию по самому себе Амальрик тоже не мог, так как не являлся русским по национальности. Что касается пристрастности, то вот с этим у Амальрика было все в порядке: во-первых, его отец сидел за "антисоветские высказывания", получив в 1941 г. 8 лет (и тем самым избежав фронта - так совпало). Среди родственников имелись и другие "пострадавшие от сталинизма" (здесь речь не об их вине, а о способности г-на Амальрика объективно высказываться о русском народе). Во-вторых, беспомощный труд Амальрика "Русь и норманны", о котором мы выше уже упоминали как о ярком примере исторической безграмотности, не получил должного, по мнению автора, признания - тот же академик Зимин рекомендации в издательство не дал, а лишь посоветовал автору "учиться". Амбициозные люди такого не прощают. В-третьих, "компетентные органы" постоянно мешали г-ну Амальрику жить: сначала - на какие-то таинственные доходы порхать в кругах "золотой молодежи", потом - "валить власть" (правда, срок "за политику" Амальрику дали настолько маленький, что мучеником его никак не назовешь). И вот такого архинадежного свидетеля Пайпс призывает на помощь, когда ему хочется вынести вердикт о моральном облике целого народа! Причем призывает только его одного - слово Амальрика является для Пайпса настолько веским, что других свидетелей ему уже не надо.

Вообще-то о моральном облике русского народа написано очень много, и большей частью такого, что никак не согласуется с неизвестно откуда взятым мнением Амальрика. Однако весомым для Пайпса является только одно это мнение. Почему? Из-за научных либо публицистических заслуг Амальрика? Но хотя в 70-х гг. прошлого века шумели об Амальрике много, но его дилетантские писания уже тогда никого не интересовали, и в СССР, даже в диссидентских кругах, он как историк и публицист совсем не гремел. Дело, конечно, в другом: во-первых, в совпадении методологии. Мы уже видели, что Пайпс, рассматривая Россию с точки зрения ее исторической греховности, не интересуется общемировым историческим контекстом, то есть тем, имеют ли место аналогичные "грехи" в других странах. Точно так же поступал и Амальрик со товарищи: отстаивая права человека, он собирался изучать нарушения прав человека исключительно в СССР. Нарушения прав человека в других странах этого прекрасного человека не интересовали абсолютно - предполагалось, что в "хороших странах" и с правами человека всё по определению хорошо. Понятно, что такая уродливая методология может вырасти только на почве самой оголтелой русофобии, - вот эта самая русофобия и является, во-вторых, главной причиной, обусловившей полнейшее доверие Пайпса к Амальрику: "свой своему поневоле брат". Рассуждая объективно, Пайпс, конечно, сделал глупость, цитируя дурно пахнущие высказывания Амальрика. Но для тех, кто внимательно читал книжку Пайпса, а значит, и для меня лично, она настолько плоха, что никакие дополнительные глупости либо оплошности нравственного характера ее уже не могут испортить.

Своей нелепой ссылкой на Амальрика Пайпс показал, к какой части русских читателей он адресует свои исторические опусы. Впрочем, вдумчивому читателю и раньше было ясно, что позитивно воспринимать писания Пайпса могла только одна группа читателей - это диссиденты и их окружение, так называемые "диссидентствующие". Про этих людей А.А. Зиновьев как-то сказал, что они "целились в коммунизм, а попали в Россию". Думается, что Зиновьев недостаточно хорошо знал своих товарищей по диссидентскому движению: с годами выяснилось, что большинство из них с самого начала целились именно в Россию, а коммунизм был только удобным предлогом для обстрела. Этот обстрел продолжается до сих пор, хотя коммунизма уже давно нет: живы и трудятся, отрабатывая гранты, и сами диссиденты, и их последователи. Судя по книге Пайпса, ее автор неплохо знал эту среду и стремился потрафить прежде всего именно ей, поскольку только для этой среды ненависть автора к России являлась столь выдающимся достоинством книги, что затмевала все ее недостатки. А что больше всего волновало диссидентов и диссидентствующих 70-х годов? Конечно же, заграничная жизнь и возможность регулярно ездить за границу, не прекращая при этом борьбы с "ненавистным режимом", так как именно за эту борьбу диссиденты и получали средства к существованию. Именно в расчете на данную аудиторию Пайпс, продолжая тему "Россия - вечный ГУЛАГ", и пишет про массовые доносы в XVII веке, и - далее - про полицейскую идеологию, укоренившуюся в русском народе, из-за которого он был неспособен "на совместное сопротивление властям" (48). По тексту Пайпса выходит, что "совместное сопротивление властям" - это самое обычное дело, рутинное развлечение всех "правильных народов", и только русский народ, не всегда сопротивлявшийся властям, выбивался, по своей полицейской психологии, из этого общемирового прогрессивного тренда. И неважно, что мы знаем и о крупных восстаниях угнетенных масс в России, и о множестве локальных выступлений этих масс: главное - прокукарекать, а там хоть не рассветай. Именно этот принцип, "принцип первого плевка", всегда исповедовал один из самых известных диссидентов А.И. Солженицын (и очень разумно: оппонент еще только собирает данные для обоснованного возражения, а ты уже плюнул снова, ну и так далее). Что же касается сношений с заграницей, то Пайпс рисует для своих читателей "железный занавес" XVII века, когда, оказывается, ни въехать в Россию, ни выехать из нее было "абсолютно невозможно" под угрозой ужасных казней. Разумеется, эта жуткая картина была очень близка диссидентам, мечтавшим свободно разъезжать на Запад и обратно, и вызывала у них сочувствие к автору, открывающему всему цивилизованному миру исконную, закоснелую низость "этой страны".

Как аудитория диссиденты были для Пайпса тем и хороши, что не вдумывались в его хромые аргументы и не смущались даже полным их отсутствием: человек не любит Россию - и этого достаточно. Однако этого недостаточно вдумчивому читателю. Вдумчивый читатель непременно спросит: а не было ли у тогдашней России разумных причин для ограничения перемещений через границу? Это ведь Пайпс спокойно объясняет все психической неполноценностью русских (то маниакальной "вотчинностью", то вот теперь "полицейской психологией", желанием закрыть границу просто ради самого закрытия, ради удовольствия делать зло). Вдумчивому же читателю хочется знать причину стеснений. Стеснения, разумеется, были - в те времена перемещения по свету были вообще делом непростым. Россия же значительную часть XVII века находилась в состоянии войны со своими западными соседями. В 1604 г. в Россию вторглись навербованные в Польше отряды Лжедимитрия, и с этого времени польские подданные принимают самое активное участие в русской Смуте. Правда, официально война с Польшей еще не объявлена, но в 1609 г. происходит и это. Война кончается в 1618 г., Польша в результате оккупирует Смоленск и еще огромный массив русских земель. Одновременно (в 1610 - 1617) приходится воевать и со Швецией, которая также отнимает у России большие территории. Далее следуют войны с Польшей 1632 - 1634 гг. и 1654 - 1667 гг. и со Швецией в 1656 - 1658 гг. Южным и юго-западным европейским соседом России в те времена являлась Турция (со своим союзником - Крымским ханством), с которой пришлось воевать в 1672 - 1681 гг. и в 1686 - 1700 гг. Помимо непосредственно военного времени противники еще значительную часть XVII века оккупировали огромные территории на западе России, что делало мир весьма условным, а ситуацию на западе России - очень напряженной. Напомню, что Россия на западе граничила только с Польшей, Швецией и Турцией, других соседей на западе у нее не было. Возникает вопрос: каких прозрачных границ, какого свободного перемещения людей хочет от России Пайпс в такой ситуации? Почему, говоря о пограничных стеснениях, он умалчивает о реальном положении на русской западной границе - разве такое умолчание не граничит с ложью? А ведь были еще и многочисленные сочинения, ходившие по Европе, в той или иной степени оскорбительные для русского народа, русской власти, русской религии. Об этих опусах, несомненно, знали в Москве - их писали и те, кто побывал в России (Герберштейн, Поссевино, Горсей, Флетчер, Тербервиль), и те, кто в ней не бывал (Гваньини, Петрей, Рудбек). Вряд ли вся эта антирусская пропаганда могла способствовать облегчению пограничного режима на границе России с Европой. Неужели Пайпс не знал об этой беспрецедентной для тех времен информационной кампании? А если знал, то почему не сообщил о ней читателям? Я понимаю, что читателям диссидентского закала правда и не нужна, но книгу ведь читают и обычные (чуть не написал - "нормальные") читатели, а их обманывать очень нехорошо.

И все же, как то ни удивительно, Россия в XVII веке избежала соблазна установить на границе с беспокойными соседями железный занавес. А ведь были страны, которые такой занавес перед Европой поставили. Например, Япония, ныне ориентированная на Запад (не потому ли Пайпс ее, в отличие от России, ни в чем не упрекает?). В 1587 г. правитель Японии Тоётоми Хидэёси запретил в стране христианство и проводил показательные казни христиан, а в 1614 г. его преемник Токугава Иэясу не только подтвердил запрет христианства, но и запретил пребывание в стране всех европейцев. Здесь вряд ли уместно вдаваться в причины проведения японцами такой политики, но причины, разумеется, были. Такие причины, как мы видели, имелись и у России, однако XVII век как раз стал веком быстрого развития связей России с Европой. Факты не подтверждают страшилок Пайпса насчет наличия железного занавеса между Россией и Европой. Многие путешественники благополучно посетили Россию и оставили об этом дошедшие до нас воспоминания и даже стихи (Олеарий, де ла Невилль, крупный немецкий поэт Флеминг, а также названные выше). Можно вспомнить многочисленных европейских военных, служивших в России на протяжении всего XVII столетия. Командир такого отряда наемников Жак Маржерет в начале века написал о своей службе в России достаточно объективные мемуары. Ближе к концу века на русскую службу поступил знаменитый Патрик Гордон, успевший послужить уже Петру Первому и написавший многотомные воспоминания. Полки "иноземного строя", как пешие, так и конные, появились в России еще в первой трети XVII века, а обучали эти полки и служили в них офицерами многочисленные иностранцы. В России жили и работали прибывшие из Европы артиллеристы, рудознатцы и металлурги, врачи и фармацевты, судостроители, архитекторы, ремесленники самых разных специальностей. Подмосковная Немецкая слобода была весьма многолюдна - Петр I ее не создал, а застал именно такой. Как подобный город в городе мог получиться при герметически, если верить Пайпсу, закупоренной границе - полная загадка. Русскому сознанию ксенофобия была вообще органически чужда - об этом ярко свидетельствуют хотя бы русские родословные легенды. Русских никогда не смущало, например, то, что значительная часть их высшей знати имеет литовские корни (Хованские, Голицыны, Куракины и др.). В ряды аристократии влились и потомки татарской знати Юсуповы, Урусовы, Кугушевы и др. - все эти аристократы не имели никакой нужды скрывать свое происхождение. Не столь знатными были Шейдяковы, Кулунчаковы, Енгалычевы, Девлет-Кильдеевы, Казым-Беки, Дондуковы-Корсаковы и др., однако в большинстве эти потомки пришельцев с Востока носили княжеский титул. Заметный след в русской истории оставили и потомки давних выходцев с Запада, такие, как Фонвизины или Козодавлевы. Всё это фамилии, иноземное происхождение которых надежно установлено. Однако огромное количество русских дворянских родов просто придумывало себе иностранных предков. Делалось это затем, чтобы забыть о своем зачастую простонародно-служилом происхождении, а также чтобы придать своей службе царю вид сделки двух равноправных и чуть ли не равных по знатности сторон (выезд на Русь из такой-то земли с таким-то количеством воинов, и т.д.). Массовое приписывание себе русскими дворянами иностранных предков никак не вяжется с той клинической ксенофобией, которую пытается приписать русским Пайпс. Зато этот миф о русской ксенофобии был с восторгом подхвачен всеми теми, для кого пределом желаний было свободное посещение заграницы. В целом можно сказать, что Пайпс, описывая торжество на Руси "вотчинного уклада", начал с новых судорожных попыток обосновать свою "вотчинную теорию", а закончил совершенно откровенными русофобскими выпадами. Такими выпадами, конечно, наполнена вся его книга, но тут они приняли уже какой-то базарный характер. Да, случается, что сочинитель ощущает свое бессилие, понимает, что шел по неправильному пути и что это хорошо видно со стороны. Однако это не повод для беснования и забвения элементарных приличий.


Часть вторая. Метаморфозы вотчинности


Глава первая. В России - перемены, а Пайпс - все такой же молодец


Глава пятая мощной книги Пайпса "Россия при старом режиме" обогащает нас свежей мыслью о том, что русское государство в начале XVIII века перешло в другое качество. Произошло, по Пайпсу, частичное свертывание "вотчинного государства" и ликвидация основных элементов придуманного Пайпсом "вотчинного порядка". Хочется облегченно вздохнуть, так как этот "вотчинный порядок", в реальности которого Пайпс тщетно пытается убедить читателя, смертельно надоел уже в предыдущих главах. Однако радость от очередного открытия Пайпса несколько смазывается тем обстоятельством, что рассуждения Пайпса в начале его 5-й главы подозрительно напоминают известную работу А.Е. Преснякова "Московское царство", а именно -мысли русского историка о качественном изменении российского государства в начале XVIII века (1). Насторожившись, я заглянул в упомянутую работу и обнаружил, что именно на ней базируется весь эпохальный труд Пайпса: и описание вотчинного хозяйства - эта основа "вотчинной теории", и сами термины "вотчинное государство" и "вотчинная монархия", и много других моментов, затронутых у Пайпса, и даже слог, - всё оттуда, всё отдает плагиатом. И все же это не плагиат, причем именно в самом главном, то есть в методологии: если Пресняков идет от фактов, то Пайпс - от имеющейся в его голове "теории", создать которую ему невольно помог русский ученый. В угоду этой теории Пайпс из всех фактов выбирает только нужные, недостаточно подходящие факты беспощадно перевирает, а то и придумывает новые. Есть и другие важные моменты, защищающие Пайпса от обвинения в плагиате. Так, термин "вотчинный" Пайпс однозначно трактует как "рабовладельческий", а "вотчинное государство" - как рабовладельческое государство. Тот факт, что его "вотчинное государство" процветает в те годы, когда рабства давно уже нет, Пайпса не смущает, поскольку под рабов он подводит абсолютно всё население Руси, кроме самого царя (великого князя). У Преснякова же термин "вотчинный" употребляется в значении "наследственно-единовластный" или "исконно-единовластный", приближаясь к термину "самодержавный", но не совпадая с ним.

Помимо этого фундаментального различия в глаза бросается и другое, не менее фундаментальное. Я уже писал о том, что Пайпс постоянно смешивает очень разные вещи: 1) княжеское подсобное хозяйство-ферму; 2) княжескую (или боярскую) вотчину; 3) удельное княжество, в котором есть и подсобное хозяйство (может быть, и не одно), и вотчины разных лиц (родственников князя, его бояр и т.д.). Не берусь судить, нарочно ли Пайпс устривает такую путаницу, но дело в том, что именно она позволяет ему контрабандой протащить рабство и рабовладение из древней, Киевской Руси, где оно действительно было (хотя уже тогда быстро теряло свое значение), в значительно более поздние эпохи, где рабства как такового уже не было. Забавно сравнить описание удельного княжества у Преснякова (2) с таковым же у Пайпса (3). Хорошо видно, как Пресняков спокойно излагает факты, фактическое устройство удельного княжеского управления, а Пайпс изо всех сил старается сделать удельное княжество с его весьма сложной социальной структурой как можно более похожим в глазах читателя на древнерусское княжеское подсобное поместье-ферму. Почему Пайпсу надо создать такое впечатление? Да потому, что в древней Руси на княжеских фермах трудились также и рабы. В удельной Руси рабов уже практически не было, но Пайпсу надо, чтобы они были, ибо Россия - это вечный ГУЛАГ. Конечно, книжка Пайпса - не плагиат, ибо всё то, что в ней взято у Преснякова, густо замешено автором на русофобии, а значит, никаких претензий к Пайпсу быть не может. Креатива там, как мы видим, вполне достаточно, начиная с самых методологических основ.

Итак, Пайпсов "вотчинный строй" изменяется ("частично свертывается"). Но изменяется ли сам Пайпс? Нимало: он остается таким же мастером бездоказательных утверждений. Этот ловкий уроженец польского захолустья на протяжении одной страницы уверенно изгоняет Россию из Европы (используя для этого термин "незападная страна"); потом как бы мимоходом сообщает нам о том, что в Европе в XVII веке была какая-то особая "система", а не такие же абсолютные феодальные монархии, как в России; потом он, само собой, подводит читателя к мысли о том, что вся тяга русских той эпохи к переменам была порождена созерцанием огромных успехов Запада, а не будь Запада, русские так и коснели бы вечно в своем застое (4). Мысль о том, что русские могли самостоятельно додуматься до необходимости решать свои проблемы и только средства для решения искать в чужом опыте, Пайпсу, конечно же, в голову не приходит (так уж устроены эти русофобские и западоцентристские головы). Как бы ни относиться к проводившимся в России в XVIII веке реформам, они были порождены вовсе не стремлением походить на Запад (от этого стремления тот же Петр Первый, например, был очень далек, в противность укоренившимся представлениям), - нет, всё делалось ради решения собственных самобытных проблем, и если какие-то средства для этого пытались брать на Западе, то это лишь, как говорится, "рабочие моменты". Тем более никто не собирался бороться с каким-то неведомым "вотчинным строем", существовавшим лишь в голове Пайпса. Власть не могла отказаться "от своих притязаний на владение всеми хозяйственными богатствами страны", как пишет Пайпс (5), потому что таких бредовых притязаний она никогда и не имела (а если бы имела - не раздавала бы земли и крестьян служилым людям). Пайпс, говоря об этом "отказе", прежде всего имеет в виду освобождение дворян от обязательной службы, состоявшееся в 1762 г. и подтвержденное в 1785 г. Для Пайпса это освобождение - акт безусловно положительный, потому что он сделал дворянскую собственность на землю более полной, точнее - менее условной, не обусловленной службой. Такая позиция Пайпса понятна, ибо он человек служивый (судя по его текстам), то есть рьяный пропагандист американского образа жизни, главным столпом коего является частная собственность на средства производства. Но разве в США частная собственность безусловна? Нет, она обусловлена уплатой налогов, причем порой весьма высоких. Безусловной частной собственности, поскольку речь идет о земных государствах, а не о либеральных сказках, никогда не существовало и не существует. Прежде чем насаждать любыми средствами неограниченную частную собственность по всему миру, США следовало бы сначала ликвидировать свои внутренние ограничения частной собственности, ее вопиющую условность, которая, конечно, ограничивается не только налогами. Если же вернуться к освобождению русских дворян от службы, то мера эта весьма неоднозначная и может оцениваться очень по-разному. Частную собственность она, конечно, сделала менее условной, за что Пайпс ей аплодирует. Но в то же время она резко углубила разделение общества на классы, его (общества) внутренний антагонизм. Если ранее русское государство могло считаться надклассовым арбитром, поддерживающим баланс между сословиями, каждое из которых выполняет свою строго определенную функцию в социуме, то вышеназванными актами освобождения государство дало понять, что становится полностью классовым, под влиянием этой классовости забывает о справедливости и отныне во всех социальных конфликтах намерено соблюдать только интересы землевладельцев. В подтверждение такой своей новой роли государство во второй половине XVIII века выпускает, как мы видели, целую серию вопиюще антикрестьянских, крепостнических актов. Таким образом, развитие частной собственности, столь любезное Пайпсу, обернулось вовсе не развитием каких-то прогрессивных общественных отношений, а развитием самого оголтелого крепостнического феодализма. Поэтому вполне предсказуемо состоявшееся в России уже через несколько лет после екатерининского продворянского акта зарождение освободительного движения - как в лице умеренных фигур вроде Новикова или Крылова, так и в лице такого радикала, как Радищев. Ну а через сорок лет после упомянутого акта в России чуть было не произошел антидворянский и антимонархический военный переворот.

В то же время надо отдавать себе отчет в тогдашнем значении дворянства для власти и вообще для страны. Оно, безусловно, являлось главной организующей, военной, культурной силой в России, и переход власти на его сторону был совершенно естественным и неизбежным. Промедление с этим переходом было бы для власти просто опасным, учитывая реальную военную мощь дворянства и военную слабость остальных классов (проявившуюся, в частности, в военном ничтожестве пугачевских мятежников). Да и в хозяйственном отношении дворянство являлось еще вполне дееспособным: имения еще не раздробились так, как раздробятся в недалеком будущем, и могли развиваться, а освобожденные от службы дворяне горели желанием попытать свои силы в сельском хозяйстве и в предпринимательстве. Поэтому вызывает улыбку то наивное осуждение, которому Пайпс подвергает тогдашнюю русскую монархию: она, мол,, "не желала поступиться своей монополией политической власти" (6). Ну а кто же и когда желал поступиться властью? Европейские феодальные монархии тоже, помниться, этого не желали - власть у них приходилось насильственно отбирать. Но происходило это только тогда, когда вырастали общественные силы (классы), способные сразиться с монархией, с феодализмом, с дворянством. А то по всей Европе еще целы, несмотря на развитие буржуазии, феодальные монархии, а российская монархия, где феодализм на подъеме, вдруг должна почему-то захотеть поделиться властью. С какой стати? Власть выбрала себе опору в лице развивающегося дворянского класса, состоит с этим классом в гармонии, классовые антагонизмы еще только зреют в глубине социума, а потому государство даже в своей феодальной ипостаси еще способно добиваться значительных успехов, что и выявилось при Екатерине и при Александре Первом. Но русская "вотчинность" (то есть централизация власти) засела у Пайпса в голове как гвоздь, и он осуждает ее даже тогда, когда это осуждение антиисторично и совершенно неуместно.

Этот гвоздь приводит Пайпса к совершенно бредовым выводам. "Освобождение" дворян, которое он ошибочно счел исключительно прогрессивным актом, не привело, по его мнению, к выработке "государственного сознания" у "населения", потому что правящий режим, дескать, не предоставлял этому "населению" должных политических прав. Чтобы отвлечь "население" от политики, монархия будто бы отказалась от своего "права собственности на страну" и "отдала ее на откуп" дворянам и чиновникам, которые должны были всего-навсего платить налоги, поставлять рекрутов и не соваться в политику, а в остальном делать что угодно. "Произошло "размывание царской власти", по утверждению Пайпса (7). Из этой вопиющей чепухи прекрасно видно, сколь плодотворна пресловутая "вотчинная теория". Во-первых, она не делает различий между правящим классом и "населением", которое, как известно, куда многочисленнее правящего класса. "Населению" действительно никто не собирался предоставлять политических прав (собственно, так было и во всем тогдашнем мире). Дворянству же предоставили свободу от службы - то, в чем оно действительно нуждалось, чего хотело и требовало. Правда, Пайпс постоянно намекает на недостаток каких-то других прав. Видимо, он имеет в виду что-то вроде американской демократии в России XVIII века, но напрямик об этом не говорит, понимая, что для тогдашней российской действительности такое требование выглядело бы глупо. Говорить не говорит, но на "тотальную российскую несвободу" намекает постоянно - таков его долг пропагандиста. Если же оставить в стороне эти навязчивые намеки, то приходится признать, что в целом в то время у российского дворянства с правами было все в порядке. Освобождение от обязательной службы сделало значительно более полным (менее условным) его право на землю; стала полнее власть дворян над крепостными; исключительное право дворян на государственные должности и связанные с ними доходы стало гораздо лучше защищено от конкуренции с выходцами из других сословий. В условиях такого полного торжества дворянских интересов было бы странно, если бы дворяне запросили бы себе еще каких-то бумажных прав и свобод. Зачем? Их права как класса были прекрасно обеспечены ролью дворян во всех силовых структурах и в государственном аппарате. Если отдельный представитель дворянства ссорился с монархией, то им можно было пожертвовать, но если монархия начинала ущемлять интересы дворянства в целом (основной его массы), то в возникавшем конфликте поражение всегда терпела монархия (вспомним судьбы Меншикова, "верховников", Бирона, Петра III, Павла I, вспомним судьбы реформаторских начинаний Екатерины и Александра I). И это естественно, поскольку государство не может конфликтовать с тем классом, на который опирается и интересы которого выражает.

Во-вторых, у русской монархии никогда не было "права собственности на страну". Декларации абсолютных монархов (а таких деклараций и на Западе хватало) - это только декларации, а на практике отношения собственности были гораздо богаче и сложнее, нежели мифическая собственность монарха на все национальное достояние. Незаметно и стремление русской монархии к этой абсолютной собственности (к единовластию - другое дело, но эти вещи не надо путать). Какие-то вопросы собственности монархия всегда могла решить, опираясь на свою власть, но претендуя на абсолютную собственность и посягая тем самым на собственность элиты, она рисковала утратить опору и самую власть. Не случайно русская монархия круто вмешивалась в вопросы собственности лишь в строго определенных, как бы ничейных регионах (земли недавно подчиненного Новгорода, дворцовые земли близ Москвы, заселяемые земли Дикого Поля). А при борьбе Ивана Грозного с богатыми землевладельцами царю пришлось экстренно выдвигать против них новую элиту, новых землевладельцев (прежде всего опричников и других новых помещиков). Стремление русской монархии к всеобъемлющей собственности - это лишь другое выражение Пайпсовой "вотчинной теории", то есть это лишь химера, порожденная русоедским сознанием "советника двух президентов".

В-третьих, "безвластие" русских самодержцев, о котором пишет Пайпс (8) - это точно такая же химера. Да, господствующий класс, взятый в целом, имел все возможности для того, чтобы успешно противостоять посягательствам на свои права со стороны монарха, его временщиков, части придворных, части госаппарата. И эти возможности, как уже говорилось, господствующий класс неоднократно и успешно использовал. Монархи извлекли урок из этих акций дворянства, чем и объясняется реформаторская робость Екатерины II, Александра I, Николая I. Хотя все эти государи вообще-то понимали необходимость реформ и хотели бы их провести, но к самой насущной реформе, отмене крепостного права, отношение большей части дворянства было резко отрицательным, а потому реформаторская деятельность монархов и застопорилась, лишенная своего центрального звена. Однако дворянство в то же время само остро нуждалось в монархии, обслуживавшей и защищавшей их интересы, а потому делегировало ей те важнейшие функции, о которых пишет Пайпс - сбор налогов и поставку рекрутов, да и еще множество других функций. Задам риторический вопрос: можно ли употреблять термин "безвластные" по отношению к тем монархам, госаппарат которых контролировал финансы страны и ее силовые структуры? Имея такие ресурсы, "безвластные" русские монархи могли выигрывать одну войну за другой, расширять империю (причем не за счет тундры, а за счет населенных европейских земель) и обуздывать всех тех, кто покушался на привилегии землевладельческого класса, будь то даже выходцы из самого этого класса. На самом деле власти у русских монархов было очень много, но она была ограничена классовой природой этой власти. Но это лишь для меня классовый характер государства - очевидность. Для Пайпса это - лютая крамола, он и все классы старается слить в каком-то безличном "населении". В результате же его исторический текст представляет собой целый набор небылиц: то "право собственности на страну", то "безвластие русских самодержцев", ну и тому подобные чудеса.

Разобрав общие рассуждения Пайпса об истории России начала Нового времени и увидев беспомощность этих рассуждений, можно, казалось бы, уже и не касаться того, что он пишет о более конкретных вопросах. Однако Пайпс - такой автор, который от конкретных тем с необычайной легкостью взмывает к широким русофобским обобщениям, а потому и мне приходится следовать за полетом его мысли. Весьма интересно, например, объяснение Пайпсом того факта, что среди русских реформ XVIII века одно из важнейших мест занимало реформирование армии и создание военного флота. Начинает Пайпс с того, что русские войска всегда проигрывали войскам Польши, Швеции и даже Турции. Казалось бы, напиши, что Россия отстала в военном отношении - материально, организационно, тактически, - и это будет правда, и никто тебя ни в чем не упрекнет, и ход изложения никак не нарушится. Однако русоеды не таковы - признание любых успехов России причиняет им такую душевную боль, что приходится врать и утверждать, что русские войска "никак не могли тягаться" со своими противниками (9). Что ж, военной отсталости России конца XVI - XVII вв. никто не отрицает, но даже несмотря на это русским порой удавалось добиваться успеха на поле боя. Пайпс приводит в пример Ливонскую войну, - что ж, намечавшегося успеха России удержать не удалось, но как-никак в начале войны она разгромила военные силы и Великого княжества Литовского, и Ливонской конфедерации, а ведь в составе этих сил имелись офицеры и солдаты, сведущие в новых европейских тактических веяниях.

Началась война со взятия русскими важнейшей крепости Полоцк, то есть с крупной русской победы. Не буду говорить о русских поражениях в ходе Ливонской войны (любителей писать об этом и без меня сколько угодно), - моя задача лишь ответить на вопрос, могли отсталые русские войска порой тягаться с западными или никак не могли, соврал Пайпс или нет. Итак, в ходе войны русские взяли сильные крепости Нарву, Нейгаузен, Дерпт, Вейсенштейн, Пернов (а ведь для взятия крепостей необходимы знание артиллерии, минного и инженерного дела, то есть немалая военная культура). Русскими были взяты также десятки не столь крупных укрепленных пунктов. Если говорить о полевых сражениях, то ливонцев русские разгромили при Тирзене и при Эрмесе, поляков и литовцев - при Настасьино и при Шклове. Война с Речью Посполитой кончилась полным провалом осады Пскова, предпринятой польским королем Стефаном Баторием с привлечением большого числа опытных наемников из разных стран Европы. Шведы потерпели от русских тяжелые поражения при осаде Орешка и в полевом сражении у деревни Лялицы. В целом дела у противников России в Ливонскую войну складывались далеко не столь радужно, как об этом пишет Пайпс. И это несмотря на отсталость русской армии! Кроме того, антироссийская коалиция была просто объективно сильнее России - хотя бы по количеству населения (напомню, что в состав Речи Посполитой входили тогда нынешние территории Украины и Белоруссии, а также часть Прибалтики, а в состав Швеции - Финляндия). Пайпс не забыл, разумеется, упомянуть о борьбе Польши со Швецией, происходившей как раз в годы Ливонской войны, но почему-то забыл о проходившей в те же годы смертельной схватке России со Степью, когда в 1571 г. сгорела Москва, погибли и были угнаны в плен сотни тысяч человек, а в 1572 г. произошла одна из крупнейших битв этого столетия - сражение при Молодях, в результате которого вторгшаяся в Россию крымско-турецкая армия была полностью разгромлена. Пайпс, разумеется, не забыл сообщить читателю о поражении России в Смоленской войне 1632 - 1634 гг., однако то, что через 20 лет Россия вернула себе не только Смоленск, но и Левобережную Украину, из его изложения как-то выпало. Не попали в его текст и русско-шведские войны - война 1590 - 1595 гг., которую Швеция вчистую проиграла и вернула России часть территорий, захваченных в ходе Ливонской войны, и война 1656 - 1658 гг., в ходе которой шведские войска потерпели ряд серьезных неудач. Я мог бы и далее иллюстрировать объективность и добросовестность Пайпса, но, наверное, и этого хватит. Трудно не содрогнуться при мысли о том, что вот такой честнейший автор долгие годы считался в США крупнейшим специалистом по русской истории, учил студентов и консультировал президентов. Странно, как еще мировая война не началась при наличии таких консультантов...

Впрочем, продолжу. Конечно, неспособность русских тягаться на поле боя с западными соседями и тем более с турками - это русофобская ложь, одна из многих. Однако те победы, которые одерживались русскими войсками в начале Нового времени, являлись в большей степени следствием героизма бойцов, чем высокой материальной и тактической подготовки войск. Русская военная отсталость признается всеми историками того периода (хотя им и в голову не приходит так бессмысленно лгать, как это делает Пайпс). С учетом того, что тогдашняя Европа постоянно кипела войнами, отсталость следовало срочно преодолевать - это казалось бы, понятно само собой. Однако не надо забывать, что мы имеем дело с Пайпсом, то есть с клиническим русофобом. У таких людей любое усиление России, даже вызванное самыми объективными, самыми неоспоримыми причинами, вызывает желание разоблачать и обличать. Оказывается, что стремление России иметь сильную армию одобрить нельзя, хотя такое стремление вполне разделяли с Россией все страны тогдашней Европы. Отчего же именно к России такая немилость, чем она обосновывается? Ведь перед Россией стояли в то время важнейшие национальные задачи: во-первых, выход к морям, и, во-вторых, собирание в едином государстве всех русских земель, некогда захваченных Литвой, Польшей и Швецией. Через исторический этап "собирания земель" прошли все крупные западные страны, и историки этих стран рассматривают все действия по "собиранию земель", в том числе и силовые, как необходимое и святое дело (выше мы видели такой подход у французских историков, но французы в этом отношении не отличаются от историков из других стран). Видимо, поэтому Пайпс не решился отрицать значимость для России указанных национальных задач (но от мелкой пакости все же не удержался, взяв слово "задачи" в кавычки) (10). Однако затем он обрушил на Россию упреки в ненасытности и привел примеры захвата Россией территорий уже после выполнения указанных задач. Правда, здесь у Пайпса какая-то неувязка: вроде бы важности "собирания земель" он не отрицает, но при этом горько упрекает Россию в присвоении земель, принадлежавших Польше, после первого раздела этой страны. Но ведь после первого раздела Россия, как известно, взяла себе только русские земли, да и после всех трех разделов в состав России, за исключением части нынешних Литвы и Латвии, вошли только западнорусские земли с подавляющим преобладанием православного и греко-католического (униатского, т.е. бывшего православного) населения. Эта акция получила церковнославянский девиз "Отторженная возвратих", точно отражающий ее смысл. Не совсем понятно, как можно упрекать в "ненасытности" страну, возвращающую себе часть своей исторической территории, населенную своими единоверцами? Ну а далее упреки сыплются градом: зачем, например, Россия присоединила к себе герцогство Варшавское в 1815 году? Думаю, что Пайпс прекрасно знает ответ на этот вопрос, однако напомню: в этом герцогстве была сформирована стотысячная польская армия, которая приняла участие во вторжении в Россию в 1812 году под лозунгами возврата Польше западнорусских земель, а также захвата Смоленска и вообще создания "Польши от моря до моря" за счет России. Скажу кстати, что под такими же лозунгами происходили и польские восстания 1831 и 1863 гг., то есть разумный лозунг "Свободная Польша на польской земле" польскую элиту никогда не удовлетворял. Поэтому Россия стояла перед выбором: или сохранить польскую государственность и обеспечить таким образом очаг агрессии против себя на западной границе, или уничтожить эту государственность. Была сделана попытка пойти по третьему пути: дать Польше автономию в составе России, со своим сеймом, своей конституцией (которой в России еще не было) и даже своей армией. Увы, третий путь оказался невозможен, ибо автономия поляков не устроила, и после разгрома восстания 1831 - 1832 гг. государственность Польши была упразднена (а вовсе не в 1815 г.).

Пайпс упрекает Россию также в захвате Финляндии, состоявшемся после очередной из множества русско-шведских войн в 1809 году. Важно заметить: эта страна была захвачена не как самостоятельное государство, а как часть Швеции. В состав Швеции она попала в свое время тоже в результате захвата, но этот факт Пайпса не беспокоит. Это только Россия у него "одержима" (да, именно так!) военной мощью и территориальной экспансией (11), а Швеции Финляндия досталась, видимо, путем опроса населения. Кроме того, в начале Нового времени равнодушная к экспансии Швеция захватила еще немалую часть Северной Германии, Эстляндию, Лифляндию, Ингрию и Карелию, а позднее захватит и Норвегию. И при всем этом "одержима экспансией" именно Россия. Если вернуться к разделам Польши, то совершенно непонятно, как Пайпс умудрился, говоря о них, ни единым словом не упомянуть о двух других участниках разделов, то есть о Пруссии и об Австрии. А ведь эти страны, в отличие от России, не соотечественников возвращали в свое лоно, а присоединяли к себе иноэтничные и большей частью иноконфессиональные территории. Коренные польские земли целиком достались именно этим участникам разделов, но "одержима экспансией" все же именно Россия. И это при том, что территория собственно Австрии составляла лишь малую часть территории Австрийской империи, разросшейся преимущественно путем захватов. Не меньший аппетит к захватам был у Пруссии, благодаря аннексиям Силезии, Западной Польши и части Литвы увеличившейся вдвое. Речь идет о приобретении (обычно путем кровопролитных войн) густонаселенных, давно обжитых территорий. Россия же разрасталась преимущественно путем освоения пространств Дикого Поля, тайги и тундры Урала и Сибири, но от диагноза "одержимости экспансией" ее это не спасло. Я не буду много говорить о колониальных империях европейских стран - ограничусь лишь простым напоминанием о них: об испанской, португальской, голландской, английской, французской, датской, о возникших позднее бельгийской и германской. По сравнению с метрополиями все эти империи были огромны, порой даже колоссальны, и возникали путем военных захватов населенных земель (по крайней мере на большей части захваченных территорий дело обстояло именно так). Экспансия России происходила обычно путем заселения и трудового освоения пустующих земель, и тем не менее оказывается, что военной мощью и территориальной экспансией "одержима" именно Россия. Да, беспристрастие и порядочность гарвардских историков если еще не вошли в поговорку, так скоро войдут.

Придумав "одержимость России военной мощью и территориальной экспансией", Пайпс начинает объяснять эту самую одержимость (видимо, для того, чтобы эта выдумка прочнее засела в голове у доверчивого читателя). Хочу привести дословно "объяснение первое" - для иллюстрации самого стиля Пайпса, его великолепной манеры объяснять и доказывать свои утверждения. "Поскольку в борьбе за абсолютную власть московским правителям надо было приобрести не только самодержавный, но и единодержавный статус, с тех пор они инстинктивно отождествляли державную власть с приобретением территории. Экспансия вширь, по земной поверхности, шла в их умах рука об руку с экспансией вглубь, в смысле установления над подданными политической власти, которая была для них неотъемлемой составной частью суверенитета" (12). Спрашивается, что это еще за "единодержавный статус"? Откуда взялось это терминологическое новшество и что оно означает? Почему этот таинственный статус заставляет "инстинктивно"(!) отождествлять державную власть с приобретением территории - какова связь? И каким образом Пайпс научился проникать в область инстинктивного и бессознательного политических деятелей? Таким опытом следовало поделиться, ибо он мог бы ответить на множество вопросов, стоящих перед исторической наукой. Увы, поделиться Пайпс не захотел, и поэтому "вотчинная психология", "инстинктивное отождествление" и прочие примеры проникновения в умы давно умерших людей так и не приобрели характера непреложных научных истин - непочтительные люди даже считают, что это на самом деле примеры безответственной болтовни, призванной заморочить голову доверчивому читателю.

Далее: понятно, что "экспансия вглубь" здесь лишь иное выражение для навязшей в зубах "вотчинной теории", согласно которой русская власть всегда почему-то стремится ко все большему порабощению подданных. Но затем возникает вопрос по смыслу текста: если подданные - это подданные, то зачем же над ними устанавливать политическую власть? Подданные - это те, кто под упомянутой властью уже состоит. Далее: для кого "для них" политическая власть есть неотъемлемая часть суверенитета - для "московских правителей" или для "подданных"? И если для "московских правителей", то неужели политическая власть требуется для суверенитета только в Москве, а во всех прочих местах Земли суверенитет бывает и без политической власти? И почему только в Москве стремились к экспансии вширь и вглубь, хотя за абсолютную власть правители боролись повсюду? Таким образом, несмотря на непререкаемый тон процитированного маленького абзаца, серьезные вопросы в нем порождает чуть ли не каждое слово. Если же говорить менее толерантно, то перед нами - образцовая псевдонаучная галиматья, яркий пример мещанской имитации исторических текстов. За такой "исторический дискурс" следует гнать из профессии, - впрочем, это уж дело американцев, они, хочется верить, сами наконец разберутся, какие знания, какое образование и от кого они хотят получать. А вот зачем наши издательства издают подобных корифеев исторической науки - этот вопрос до сих пор мучает тех, кто имел несчастье читать Пайпса на русском языке.

Подивившись в порядке отдыха стилистическому мастерству Пайпса, вернемся к смысловой стороне его текста. Пайпс забрасывает читателя цифрами тех земельных пожалований, которые произвела Екатерина из состава возвращенных западнорусских земель. Получается, что, раздавая имения, Екатерина раздала русским чиновникам и военным более 400 тыс. душ. По меркам сегодняшнего дня раздача крепостных душ - явление возмутительное, ну а по меркам того времени, когда и в Польше, и в России господствовало крепостное право и правящим классом там и там были феодалы-землевладельцы? Увы, по меркам того времени это явление совершенно нормальное и освященное обычаем: в той же Польше короли регулярно раздавали дворянам коронные земли. Пайпс почему-то не задается вопросом о том, откуда на русских землях с русским населением (термины "украинцы" и "белорусы" тогда еще не употреблялись) возник слой помещиков-поляков, дополняя крепостное угнетение национальным и религиозным. А задуматься над этим стоило бы, так как при естественном развитии западнорусских земель помещиками там тоже были бы русские. Помимо ополячивания (самыми разными методами) русской знати, корона Речи Посполитой раздала или продала за бесценок своему дворянству, прежде всего крупным магнатам, огромные территории на захваченных русских землях, большей частью на нынешней Украине. Раздача происходила вместе с крестьянским населением, которое вскоре из свободного состояния переводилось в такое же, как в остальной Польше, то есть в крепостное. Насильственное закрепощение, дополненное национальным и религиозным гнетом, быстро привело к восстаниям, переросшим затем в освободительную войну под руководством Хмельницкого. В результате Левобережная Украина отошла к России, а на Правобережной Украине и в Белоруссии восстания с тех пор никогда и не прекращались. Таким образом, для коренного крестьянского населения переход из-под власти польских помещиков под власть русских никак не мог быть отрицательным явлением: во-первых, польское крепостничество на момент раздела Польши было более жестоким, чем российское; во-вторых, крестьяне избавлялись от весьма недешево им стоившей административной прослойки, созданной польскими панами из евреев; в-третьих, устранялись национальный и религиозный гнет.

Социальные, политические и культурные процессы, протекавшие в Западной Руси, хорошо документированы и изучены, о них можно прочесть у Соловьева, Костомарова, Иловайского, Любавского и других историков, касавшихся в своих работах западнорусских дел. Поэтому Пайпс вряд ли мог не знать об истинной подоплеке того, что происходило с "возвращенными землями": обычным захватом с последовавшим затем дележом добычи это назвать никак нельзя. Собственно, захват с дележом добычи по тем временам не представлял бы собой ничего из ряду вон выходящего: таким образом прирастала, к примеру, территория американского государства, гражданином которого был покойный Пайпс. Тем не менее на западнорусских землях дело обстояло совершенно по-другому. Фонд для раздач бывших польских земель русским дворянам образовался, действительно, в значительной степени из имений бежавших польских землевладельцев. Однако бежали лишь крупные магнаты, владельцы многих тысяч душ, которые (души) и составили фонд раздач. Таких богачей-беглецов было совсем немного, а основная масса польских помещиков - что крайне удивительно - и после присоединения Западной Руси к России продолжила владеть русскими землями и русскими крепостными, хотя многие из этих помещиков воевали против русских. Ни как человек, занимавшийся русской историей, ни как человек, выросший в Польше, Пайпс не мог этого не знать, однако скрыл эти сведения от доверчивого читателя. Екатерина правила дворянским государством и выражала интересы феодального русского дворянства. С помощью этого дворянства она вернула в состав отечества ранее утраченные им земли. В результате возврата в ее распоряжении оказались бесхозные имения бежавших польских магнатов, а также владения польской короны и враждебной православию католической церкви. В этой ситуации глупо судить Екатерину (или даже Россию, как это делает Пайпс) с точки зрения сегодняшней этики. Правомернее будет задаться вопросом: а могла ли Екатерина не раздавать свободные западные земли? Я бы ответил на этот вопрос отрицательно, - по крайней мере, с учетом всего вышесказанного никаких причин воздерживаться от раздач у императрицы не имелось. А если судить ее действия с точки зрения тогдашней этики, то по отношению к польскому дворянству их следует признать удивительно мягкими и гуманными. Правда, по отношению к русским крестьянам их вряд ли можно назвать таковыми, ибо продолжились и навязывание польского языка, и навязывание католической или по крайней мере униатской религии.

Кроме того, в политическом отношении избыточно гуманный подход к польскому дворянству себя не оправдал, так как применявшие его русские власти рассчитывали на благодарность, а на нее в политике рассчитывать вряд ли стоит (Россия множество раз наступала на эти грабли). Во время похода Наполеона на Россию в состав польского контингента французской армии особенно активно вступали именно российские поляки, однако этот факт репрессий со стороны российской власти не вызвал. И даже после восстаний 1831 и 1863 гг., когда многие повстанцы-дворяне отправились в Сибирь (крестьяне восстание не поддержали), типичная социальная ситуация на западнорусских землях по-прежнему выглядела как эксплуатация паном-поляком русских крепостных крестьян. Да, пан мог, конечно, доказать свою лояльность царской власти, но его экономическое и социальное господство позволяло ему по-прежнему оказывать на крестьян культурное и языковое давление. Вся эта странная и вряд ли где-либо еще виданная политика по отношению к непримиримому противнику объяснялась не столько гуманизмом, сколько классовой солидарностью правивших в России дворян по отношению к дворянам-полякам. Однако при столкновении этнических интересов на классовую солидарность в политике рассчитывать столь же наивно, сколь и на "простую человеческую благодарность". Консервация русской властью польского господства на землях Западной Руси обернулась тем, что для интеграции этих земель в Отечество было потеряно целое столетие, и теперь неизвестно, произойдет ли эта интеграция вообще. Вот так на самом деле выглядело "ненасытное стремление России к захватам чужих земель". А как на этом фоне выглядит Пайпс - обвинитель России, предлагаю судить читателю.

Но в рукаве у Пайпса есть и другой убийственный аргумент, якобы доказывающий ненасытную тягу России и русских к захвату чужой земли. Речь идет об изменении структуры населения Прибалтики после Второй мировой войны, когда с 1940 по 1970 гг. доля русских в составе населения прибалтийских республик выросла с 10,8 % до 28 %. Согласно Пайпсу, причиной такого положения стали послевоенные депортации коренного населения "вглубь России" (13). Подозреваю, что даже самых оголтелых диссидентов такой аргумент своей глупостью несколько огорошил. Они ведь прекрасно знали, что "в глуби России" с послевоенных времен не осталось никаких прибалтов, по крайней мере в заметных количествах - все очень скоро вернулись обратно. Затем сразу же возникал вопрос: а при чем здесь собственно земля? Прибалтийские республики до войны были полностью аграрными, и после войны в их сельском хозяйстве (на земле) продолжало работать именно коренное население, а вовсе не понаехавшие русские. Кроме того, даже самый упертый диссидент понимал, что обвинять Россию (здесь у Пайпса Россия = СССР) в массовых депортациях надо не полностью голословно, как это делает Пайпс, а с приведением цифр депортаций. Впрочем, диссиденты быстро успокоились, так как радио "Свобода" и прочие столь же почтенные СМИ быстро сварганили полностью фальшивые, но зато пугающие цифры. Советский агитпроп отличался крайней беззубостью и категорически не умел оспаривать русофобские и советофобские мифы. И лишь совсем недавно российские историки изучили подлинные документы о депортациях.

Из них выясняется, во-первых, неточность самого термина "депортация". Ведь в "глуби России" многие жители Прибалтики оказались вовсе не потому, что принадлежали к нерусским этносам, от которых следовало освободить вожделенные прибалтийские земли. Увы, все гораздо проще и прозаичнее: эти страдальцы на самом деле являлись активными гитлеровцами и были не депортированы, а наказаны за конкретную вину. Дело в том, что "в составе вермахта, ваффен-СС, полиции и военизированных формированиях служило до 300 тысяч прибалтов (6,3 % от общего числа проживавших в Прибалтике эстонцев, латышей и литовцев). Для сравнения: численность коллаборационистов-славян оценивается историками в 700 тысяч человек, что составляет 0,5 % от общего числа проживавших в СССР русских, украинцев и белорусов. Прибалтийский коллаборационизм отличался не только массовым характером, но и своей мотивацией. Для жителей России, Украины и Белоруссии сотрудничество с оккупантами было одним из способов выживания в условиях реализуемой нацистами политики геноцида. На территории Прибалтики нацистская политика была существенно более мягкой и о вынужденности сотрудничества прибалтийских коллаборационистов с нацистами говорить не приходится. Так, например, батальоны "вспомогательной полиции" в Прибалтике формировались не из военнопленных, вынужденных выбирать между нацистской формой и голодной смертью, а из добровольцев" (14). Добавлю две вещи: 1) прибалтийские карательные батальоны затмевали своей дикой жестокостью даже немецких карателей, и 2) в приведенной цитате автор делает акцент на военном коллаборационизме, но надо помнить о том, что существовал также гражданский, "мягкий" коллаборационизм. Партизанское движение в Прибалтике было развито слабо, партизанами были в основном русские. В целом же вся Прибалтика являлась для германской армии громадным "домом отдыха", где все гитлеровские военные, как немецкого, так и местного происхождения, лечились, отдыхали, тренировались и т.д. Соответственно местное население предоставляло им транспортные, бытовые, жилищные, развлекательные и прочие услуги, продавало им продукты сельского хозяйства и морского промысла и т.д. И все эти услуги можно было получать, не опасаясь получить пулю в спину или погибнуть от заложенной мины, как то частенько случалось на славянских землях, оккупированных немцами. После войны на этих землях даже за "мягкое", "невоенное" и вынужденное сотрудничество с противником зачастую следовало то или иное наказание.

Что же было в Прибалтике, где с немцами сотрудничала большая часть населения, причем многие - с оружием в руках? Начну с того, что депортация в близком к истинному смысле слова в Прибалтике действительно произошла - в июне 1941 г., когда, по данным гитлеровской разведки, в прибалтийских республиках было уже подготовлено антисоветское восстание (15). Ввиду понятной остроты момента упор приходилось делать на превентивные действия, дознание вести было некогда. Вместе с арестованными "социально-опасными" гражданами, на которых имелись компрометирующие материалы, "вглубь России" отправлялись и члены их семей, поэтому число выселенных превосходило число арестованных, и это позволяет говорить не только о "разгроме подполья", но и о депортации (16). Не беру на себя смелость рассуждать об этической стороне данной операции. Скажу только, что в общемировом контексте (превентивное заключение в концлагеря испанских эмигрантов во Франции, немецких эмигрантов - в Англии, собственных граждан японского происхождения - в США и т.д.) прибалтийская депортация выделяется только тем, что была гораздо лучше обоснована конкретными обстоятельствами, прешествовавшими ее проведению. Ничего особенного и тем более неслыханного в ней не было. Всего накануне войны было арестовано и выселено 40178 человек - это менее 1 % населения прибалтийских республик. Таким образом, эта депортация никак не могла освободить землю для "ненасытных русских", тем более что касалась в основном городского населения - буржуа, чиновников, уголовников и т.д.

Учитывая масштаб сотрудничества с нацистами в Прибалтике, можно было бы ожидать разгула репрессий сразу после войны. На самом же деле "мягкий коллаборационизм" в Прибалтике вообще никак не наказывался, а что касается "вооруженного коллаборационизма", то, согласно директиве НКВД ╧ 494/ 94, наказанию подвергались только те, кто особенно рьяно служил оккупантам, чье участие в преступлениях против мирного населения было доказано. Лица, которые "просто служили", наказанию не подвергались. В итоге "вглубь России" поехало около 25 тыс. чел. по всем трем республикам (17), что, конечно, мало соответствует общей численности прибалтов, выступавших на стороне Гитлера с оружием в руках. К тому же степень участия в военных преступлениях доказать было крайне сложно, и потому применялось коллективное наказание: всем (за крайне редким исключением) - шесть лет ссылки. Понятно, что депортацией такую ссылку назвать никак нельзя, поскольку людей не переселяли, а отправляли отбывать наказание за конкретную вину (хотя степень вины обычно до конца выяснить не удавалось). Число ссыльных воинов фюрера составило полпроцента населения Прибалтики. Можно ли было так освободить землю Прибалтики для русских?

Для Пайпса характерно то, что, проливая слезы над судьбой прибалтов - жертв "ненасытной России", он даже словечка не проронил о том, что от "цивилизованных европейцев" прибалтам досталось куда больше (и как раз в плане депортаций и переселений). Так, из Литвы на принудительные работы в Германию было угнано 67 тыс. чел., из Латвии - 160 тыс., из Эстонии - 74 тыс. В свою очередь, в одну только Литву за первое полугодие 1942 г. было прислано 16300 немецких колонистов, а к 1 ноября 1943 г. их было уже более 30 тыс. (18). С учетом того, что в составе обнаруженных в Германии в 1945 г. прибалтов преобладали насильственно угнанные (хотя и добровольно ушедших с немцами тоже хватало), репатриированные с Запада жители прибалтийских республик были освобождены советскими властями из ссылки уже в 1946 г. (19).

Куда более серьезное перемещение жителей Прибалтики "вглубь России" состоялось в 1949 году с целью подрыва базы вооруженного антисоветского сопротивления (так называемых "лесных братьев") (20). Разумеется, единомышленники Пайпса, СМИ типа "Свободы", еще в то время, когда писалась книга Пайпса, называли эту акцию "геноцидом". Разумеется, в бывших советских республиках эту версию событий повторяют с особым азартом. Что и говорить, депортация была многолюдной - 94779 человек согласно статье в Википедии под названием "Большая мартовская депортация". Выселяли "пособников бандитов", кулаков и прочих "социально опасных", в результате чего антисоветское сопротивление в 1952 г. резко пошло на спад и в 1956 г. окончательно прекратилось (21). Однако попытки прибалтов официально, на международном уровне провозгласить данную акцию (и акцию 1941 г.) геноцидом провалились. Во-первых, по чисто количественным параметрам: в 1949 г. выселено было 2 % представителей прибалтийских народов, вместе с депортацией 1941 г. - 2,5 %. До геноцида эти цифры никак не дотягивают.

Во-вторых, переселение - это не уничтожение. В начале 50-х гг. ссыльные и репатриированные прибалты уже вернулись домой, а к 1960 году вернулись и все депортированные в марте 1949 г. Смертность среди переселенцев 1949 г. за все время их пребывания "в глуби России" составила 15 % (см. упоминавшуюся выше статью в Википедии), то есть около 15 чел. на тысячу в среднем за год в 1949 - 1959 гг. Много это или мало? Больше, чем в среднем по СССР в 1951 г. (9,5 на тысячу). Но, для сравнения: в 1951 г. тот же показатель во Франции составил 13,7 на тысячу, то есть депортированные в Восточную Сибирь мигранты умирали немногим чаще, чем жители прекрасной Франции без всяких депортаций. Да, можно признать, что депортация повысила средний уровень смертности среди тех, кто ей подвергся. Но, с другой стороны, один Бог знает, сколько из депортированных погибло бы, останься они дома в условиях интенсивной партизанской войны (кстати, Пайпс, конечно же, не пишет о том, что без широкой западной помощи "лесные братья" сдались бы гораздо раньше, и, возможно, не потребовалось бы никаких депортаций). В любом случае показатель смертности среди депортированных никак не говорит о геноциде (особенно если вспомнить, что среди депортированных имела место не только смертность, но и рождаемость, а через 10 лет они получили возможность вернуться). Скажем прямо: такой показатель смертности свидетельствует не о геноциде, а, наоборот, о хорошей организации переселения и о стремлении сохранить жизни переселенцев.

В-третьих, как уже говорилось выше, переселения и депортации в 1940-х в мире были не в диковинку. Гораздо масштабнее (и гораздо жестче) были, например, переселения немцев из Чехословакии и Польши в Германию сразу после войны или переселение украинцев с юго-востока Польши в переданные Советским Союзом Польше районы Германии (знаменитая операция "Висла" в 1946 г.). В случае с польскими украинцами можно говорить если не о геноциде, то об этноциде, так как в результате переселения (без возможности возвращения в родные места) украинцы были ассимилированы поляками и исчезли как национальное меньшинство. Но говорить об этом не принято, так как Польша - страна "правильная", в отличие от России. Если же вернуться к тезису Пайпса о том, что депортации выражали ненасытную тягу России к чужим землям, то теперь мы видим, что тезис этот насквозь фальшив: если бы шла речь о стремлении заграбастать чужие земельные богатства, то двумя с половиной процентами населения дело не ограничилось бы, тем более что и эти два с половиной процента (с учетом вновь родившихся) довольно скоро вернулись восвояси. Те же немцы не скрывали своего стремления колонизировать оккупированные территории СССР - так они и уничтожили на этой территории почти каждого четвертого жителя, не считая угнанных в рабство (кстати, об этих действиях Германии Пайпс даже не упоминает - примером ненасытной тяги к захвату чужих земель у него является только Россия с ее "дурным своеобразием").

Ну а если рассмотреть данные о росте доли русского населения в Прибалтике, то и это легко объяснимо, хотя и не в духе Пайпса. Никакого стремления к земельным захватам сей факт не выражает - в нем отразилась лишь принципиальная установка на равное развитие всех территорий СССР. С этих позиций руководство КПСС решило преодолеть чисто аграрный характер экономики прибалтийских республик и преуспело в этом: в Прибалтике было построено множество промышленных предприятий. А так как местное население не имело ни квалификации, ни, по правде говоря, и особого желания работать в промышленности, то кадры для новых прибалтийских фабрик и заводов набирались в основном из славян. Поэтому речь шла о разбавлении славянами населения городов - в сельское хозяйство, на землю они не шли. В Прибалтику русские переселялись охотно, уровень жизни там был выше. Однако вовсе не из-за особого трудолюбия местного населения - все объясняется не такими чудесами, а гораздо проще. Дело в том, что в целях развития советского патриотизма среди прибалтов бюджеты Литвы, Латвии и Эстонии в советское время полностью исполнялись внутри республик (проще говоря, все то, что Прибалтика зарабатывала, она сама же и потребляла, плюс получала огромные капиталовложения из Центра на развитие своей промышленности, транспорта и социальной сферы). Ну а бюджет России (РСФСР) исполнялся внутри РСФСР менее чем наполовину. Этим и объясняется то советское прибалтийское благополучие, которое притягивало русских рабочих и инженеров. "Угнетенные", "лишенные земли" жители титульных наций не стремились надрываться на фабриках и заводах, предпочитая работу в торговле, в сфере обслуживания, туризма и культуры (например, тиражи книг прибалтийских литераторов достигли во времена "российской оккупации" заоблачных высот). Такое этническое "разделение труда" видел каждый, кто в советское время бывал в Прибалтике - например, я. Поэтому рассуждения Пайпса на тему "русских земельных захватов в Прибалтике" я читаю и со смехом, и с чувством брезгливости.

И все же опровергать подобные рассуждения необходимо, сколь нелепыми они ни казались бы сведущему человеку. Книга Пайпса писалась вовсе не для установления истины, а для того, чтобы под прикрытием "серьезности" и "научности" ("вотчинной теории") выпустить в мир своего рода банк русофобских измышлений. Так как книга должна была получить пиар как "серьезный теоретический труд", то все русофобы мира после ее выхода получали источник, на который они могли ссылаться и утверждения которого они могли передавать из уст в уста вплоть до того времени, когда эти утверждения от бесконечного повторения уже станут восприниматься как стопроцентно доказанная и общепринятая истина. В значительной мере эти расчеты, увы, оправдались - многие российские историки и доселе ничтоже сумняшеся ссылаются на Пайпса, хотя в подавляющем большинстве его положения, как было показано выше и будет показано ниже, либо вообще бездоказательны, либо снабжены фальшивыми обоснованиями. Поэтому я и опровергаю Пайпса последовательно, страницу за страницей, утверждение за утверждением. Задача его лжи изначально состояла в том, чтобы постоянно распространять по свету ядовитые споры в несметном количестве (великих исторических открытий у Пайпса на каждой странице по нескольку штук), и остановить это распространение можно только одним способом: не пожалеть труда на обезвреживание самих грибов... то есть книг. Ни в коем случае не призываю к цензуре и запретам, в отличие от либералов, которые, приходя к власти, вскоре непременно вводят цензуру. Механические запреты в наше время работают плохо, да и не хочется запретами унижать собственную правоту, да никто запретов и не введет, так как нынешние хозяева жизни в большинстве своем единомышленники Пайпса. Если даже их и коробит слегка от его оголтелой русофобии, то его общее правоверно-либерально-буржуазное миросозерцание сильным мира сего импонирует, будь то в Америке или в России. А значит, надо не бояться труда и терпеливо разгребать всю ту гигантскую груду токсичного идейного хлама, которую нагромоздил Пайпс. Духовное очищение от скверны прошлого ни в одну эпоху без труда не достигалось.

Деятельность Петра Великого, как мы знаем, была в значительной степени направлена на обновление русской армии и создание русского флота, в первую очередь военного. Сей бесспорный факт Пайпс подает как подтверждение своей глубокой мысли о том, что Россия на протяжении всей своей истории "одержима территориальной экспансией": сначала у него идут рассуждения об этой самой "одержимости", а потом - рассказ о военных реформах Петра. Мы видим, что к навязчивой тяге русских правителей к максимальному порабощению всех своих подданных Пайпс добавляет еще одну навязчивую тягу: к территориальным захватам. История России, таким образом, приобретает в изображении Пайпса отчетливо психопатический характер. Но, может быть, внимание Петра к военным проблемам - это не "одержимость", а просто попытка решить некоторые реальные проблемы, стоявшие перед страной? Если бы Пайпс был беспристрастен, то он прежде всего перечислил бы эти проблемы. Впрочем, о военной отсталости и о громадной протяженности границ с враждебными странами он написал, но тут же завалил написанное своими рассуждениями об "одержимости" России территориальными захватами (правда, эта одержимость плохо сочетается с невниманием тогдашних русских властей к военному делу и проистекшей отсюда военной отсталостью, но Пайпса такие парадоксы никогда не смущали). А я бы начал даже не с военной отсталости и не с протяженности границ, а с напоминания о том, какое государство досталось Петру в наследство. Властителем он поначалу был чисто номинальным - реально правили регентша Софья, пришедшая к власти при поддержке стрелецкого войска, и само это войско, всегда готовое вмешаться в государственные дела, если затрагивались его интересы. Стрелецкое войско создавалось для того, чтобы заполнить вакуум, который имелся в Российском государстве на месте обученной пехоты. Образцом при его создании послужил, видимо, турецкий янычарский корпус, так же как при создании поместной системы имели, вероятно, в виду турецкую военно-ленную систему, позволившую создать многочисленную конницу - так называемых спаги или спахи. Сочинения Пересветова и других русских писателей говорят о том, что Турцию на Руси долго считали преуспевающим государством и пристально следили за ее военными и политическими достижениями. Стрелецкое войско, однако, сошло на нет куда быстрее, чем янычарское, хотя и по схожим причинам: осело в городах, где стояло гарнизонами (большей частью в Москве), обзавелось семьями, лавками и промыслами и стало с большим недовольством воспринимать военные учения, войну и военные походы, - словом, свои прямые обязанности. Даже если часть стрельцов удавалось отправить в поход, то приходилось постоянно иметь в виду возможность их неподчинения и бунта. А после стрелецких мятежей в самой Москве эту возможность приходилось иметь в виду и на самом верху государственной власти. Таким образом, стрельцы перестали быть родом войск и сделались социальной прослойкой, яростно защищавшей свои интересы. Более того, интересы этой прослойки на какое-то время приобрели в государстве даже доминирующее значение. Пребывая большей своей частью в Москве, она могла быстро блокировать любые действия власти, - в том числе, например, и сбор дворянского ополчения, если бы сочла это мероприятие направленным против себя. Таким образом, на какое-то время Россия оказалась в состоянии военного коллапса: пехота большей частью вышла из повиновения и держала власти едва ли не на положении заложников, а дворянская конница собиралась лишь по инерции для охраны южных и юго-восточных границ, то есть, по сути, своих же поместий. Трудно понять, как такое положение могло сложиться в стране, "одержимой территориальными захватами", но тем не менее оно сложилось.

К счастью, соседи России, Польша и Швеция, были в это время истощены войнами, Турция потерпела тяжелое поражение под Веной, а Западная Европа с трудом сдерживала натиск Франции, король которой Людовик XIV был одержим территориальными захватами не по словам сомнительных историков, а на самом деле. С точки зрения международной обстановки России в тот период (и в период Северной войны) крупно повезло. Но долго рассчитывать на везение разоруженной, по сути, России не приходилось. Видимо, это смолоду понял и Петр I. Конечно, все отроки любят играть в войну, но в том-то и дело, что Петр очень скоро прекратил в нее играть и стал работать - работать над созданием армии и флота. Ранний интерес Петра к военным делам Пайпс склонен считать просто свойством его личности, которое прекрасно вписывается в концепцию "одержимости захватами", тогда как мне этот интерес представляется одним из проявлений гениальности Петра. Нынешний мир тоже жесток, но он все же мягче тогдашнего. Сегодня государство, не обладающее большой военной мощью, может рассчитывать в качестве защиты на союзы, договоры, общественное мнение. Во времена же Петра недостаток военной силы обычно оборачивался даже не грабительским миром, а просто утратой независимости и гибелью страны (да, потом зачастую происходило возрождение, но оно требовало тяжелейшей борьбы и огромных жертв). Такая судьба в Европе постигла Италию, многие страны Центральной и Южной Европы, Португалию, Польшу, Германию, а частичных захватов и унижений просто не счесть. Еще более тяжелая участь выпала на долю многих народов Азии, Африки, Латинской Америки, вошедших в состав колониальных империй. Причем важно заметить, что колониями становились не обязательно экономически отсталые и маломощные страны, - скорее наоборот.

Конечно, успех в войне зависит от экономического развития страны, но зависимость здесь не прямая, не механическая: порой передовая военная машина оказывалась сильнее более развитой в целом экономики. Например, Индия и Китай до середины XVIII века отличались более высоким уровнем промышленного развития, чем страны Западной Европы, их сельскохозяйственный и промышленный потенциал был многократно выше. В индийской промышленности уже в XVI - XVII вв. возникли элементы мануфактуры, имели место развитое разделение труда при производстве отдельных товаров, специализация работников на производстве отдельных операций, наемный труд (22). До начала европейского завоевания, то есть в XVII - первой половине XVIII вв., индийская промышленность в техническом отношении была вполне сопоставима с европейской (23) Индийские текстильщики успешно конкурировали с английскими (24), из Индии в Европу и страны Среднего Востока вывозили огромное количество высококачественных тканей, красителей, лаков, украшений и т.д., благодаря чему Индия в торговле с Европой имела активный торговый баланс и постоянно, в уплату за свои товары, ввозила из Европы золото и серебро. Последнее способствовало тому, что в Индии, несмотря на политическую раздробленность, сложился национальный рынок (25). Индия обеспечивала себя продовольствием, так как урожайность зерновых вплоть до XIX в. там была выше европейской, а климат позволял снимать два урожая в год (26). И вот такую экономически мощную страну с многомиллионным населением удалось превратить в колонию. Почему? Прежде всего из-за сложившегося в Индии политического коллапса, из-за ее разделения на множество малых государств, постоянно враждовавших друг с другом. Все эти государства имели и артиллерию, и огнестрельное оружие, однако их армии при этом никуда не годились из-за устарелой организации, а значимого военного флота не имело ни одно из индийских государств. Вдобавок уже перед лицом активного европейского проникновения индийские правители продолжали яростно сражаться друг с другом. Например, султанат Майсур, оказавший наиболее серьезное сопротивление англичанам (он один среди всех индийских государств имел европейски организованную армию), в ходе этой борьбы должен был параллельно отбиваться и от своих индийских соседей. Для войны на два и более фронтов сил Майсура не хватило, и в результате четвертой англо-майсурской войны он был уничтожен (27). При этом надо заметить, что и такие трудные, как над Майсуром, и гораздо более многочисленные легкие победы европейцы в Индии одерживали руками в основном местных же солдат, выученных по-европейски. В условиях крайней политической, религиозной и кастовой раздробленности индийского общества у индийцев не существовало каких-то серьезных идеологических преград при их вербовке чужеземцами. Солдат-сипаев всегда хватало, но, кроме того, на европейцев работали (конечно, не без выгоды для себя) многочисленные местные купцы, банкиры (они в Индии уже были), подрядчики, моряки и т.д. Это обстоятельство и дало Ф. Броделю основание сказать, что Индия была завоевана самой Индией (28).

Трудно, сказать, примерял ли юный Петр I к России печальную судьбу колониальных стран. Судя по его обостренному вниманию к флоту и дальним путешествиям - возможно, что и примерял. В любом случае политическое положение в Индии в начале XVIII века во многом схоже с политическим положением в России того же времени. Правда, Россия вроде бы политически едина, индийской раздробленности пока нет, однако центральная власть слаба, она контролируется разложившимся стрелецким войском. В феодальной стране с большим количеством земельных собственников (каждый из которых является - в зародыше - местным суверенным властителем) слабая центральная власть несет в себе опасность полной дезинтеграции даже без внешнего вмешательства. А при внешнем вмешательстве такое развитие событий приобретает еще большую вероятность (такая вероятность уже претворилась в реальность в годы Смуты). К счастью, в то время западным странам, как уже отмечалось, было не до России, но вечно так продолжаться не могло. Россия, имевшая, как и Индия, слабую власть и отсталую армию, вполне могла, как и Индия, стать колонией. Могло ли такое случиться с европейской страной? А почему бы и нет - стали же балканские страны колонией Турции, восточная Прибалтика - колонией Ливонского ордена, западнорусские земли - колонией Польши, Ирландия - колонией Англии. А судьба колонии всегда крайне печальна. Правда, авторы III тома "Истории Востока", судя по всему, были поклонниками Пайпса, поскольку в 38-й главе указанного тома они пылко защищают колониализм, утверждают, что больших состояний благодаря грабежу колоний не возникло, да и страны, у которых не было колоний, развивались успешнее, чем страны, обладавшие колониями. Но вряд ли народам колоний было легче от того, что вывезенные из них богатства были промотаны, раздроблены между наследниками, сменили юридических владельцев. Дело ведь не в фамилиях обладателей тех богатств, корни которых лежат в колониальных захватах, а в самом факте ограбления захваченных стран. Этого факта авторы тома III "Истории Востока" стараются не касаться, хотя и приводят, слава богу, отдельные факты колониального грабежа. Главное же в том, что авторы III тома, оправдывая колониализм, приводят данные по XVI - XVII вв., когда система колониального грабежа была еще не отлажена, основные захваты еще не состоялись и страны Востока еще являлись конкурентами - причем успешными конкурентами! - европейских стран.

Авторы III тома сообщают нам, что отставание стран Востока от стран Европы произошло не благодаря насильственным действиям колонизаторов, а благодаря особой идейной и этической атмосфере Запада, благодаря тому, что всё население Европы верило в идеалы труда, "соработничества" и трудилось как один человек (!!!). Важнейшим подспорьем для победы Европы в международной конкурентной борьбе авторы III тома считают введение в Европе обязательной исповеди, что не позволяло европейцам отлынивать от работы и заставляло трудиться не за страх, а за совесть, далеко опережая азиатов - видимо, по смыслу дискурса наших либеральных историков, азиаты склонны к лени и морально неполноценны (29). Если читатель усомнится в том, что дипломированные историки могут нести такую позорную расистскую чепуху, то ссылку я привел - можно всё проверить. На самом-то деле удивляться особенно нечему: III том вышел в 2000-м году, а писался в 90-х, когда пайпсианство в России являлось господствующей точкой зрения (чуть не написал - "религией") и не церемонилось со своими противниками. Однако даже вполне буржуазным российским издателям не нравится ситуация, когда книги не продаются. Ну а слащавые пайпсианские бредни насчет чудотворной этики капитализма, при котором все работают "как один человек", стали вызывать нарекания потребителей книжной продукции, еще не успевших в большинстве своем стать такими идиотами, как это требуется для безропотного приятия истории в версии Пайпса и его адептов. Поэтому издателям пришлось в начале 2000-х слегка "поменять вехи". В частности, в книге первой тома IV "Истории Востока", вышедшей в 2004 г., где рассматривается становление колониальной системы в настоящем значении этого слова, к колониализму отношение уже куда более адекватное (попытки оправдать имеются, но чисто ритуальные, вроде ссылок на решения партийных съездов в советское время). Например, при рассмотрении английского колониализма в Индии толково перечисляются те конкретные меры, которые имели целью, во-первых, разрушить индийскую ремесленную промышленность и индийский внутренний рынок, а во-вторых, наладить прямое фискальное выкачивание богатств из покоренной страны (30). Свои дополнения в картину колониального ограбления Индии внесли и другие ученые - например, Е.В. Тарле (31) и Ф. Бродель (32). Дабы у читателя не сложилось превратного впечатления, будто колониализм - это одно сплошное насилие, приведу лишь одну умную ненасильственную меру англичан: стимуляцию (путем повышения цен и снижения вывозных пошлин) вывоза хлопка-сырца в Англию (33). Эта гениальная мера, во-первых, крепче привязала к англичанам богатевших индийских помещиков-хлопководов, во-вторых, снабдила сырьем английскую текстильную промышленность, и, в третьих, уничтожила из-за отсутствия сырья великую индийскую ремесленно-мануфактурную текстильную промышленность. И все это было сделано в целом мирно - оружие пришлось применять лишь местами против умиравших сотнями тысяч от голода индийских прядильщиков и ткачей. В результате с 1814 по 1835 гг. ввоз тканей из Англии в Индию увеличился в 65 раз (34)! Индия стала не только плательщицей грабительских налогов, как и положено завоеванной стране, но и гигантским рынком сбыта. Теперь уже драгоценные металлы в звонкой монете шли не из Европы в Индию, а из Индии в Англию (38 млн. ф. ст. только за 1757 - 1780 гг.) (35). Для понимания сути этой цифры: в указанное время в Англии человек мог скромно, но безбедно жить на 100 ф.ст. в год. Таким образом, уже в начале эпохи грабежа Индия ежегодно кормила 16,5 тыс. английских леди и джентльменов.

Возникает вопрос: а разве Петр I, много общавшийся с иностранцами и особенно много - с моряками, бывавшими в колониях, не мог предвидеть развития вышеописанных процессов в России? Россия была богата и, подобно Индии, много вывозила в Европу, прежде всего в Англию: лес, пеньку, сало, смолу, металлы, то есть товары, необходимые для кораблестроения, составлявшего основу английского могущества. Подобно Индии, Россия имела слабую власть и слабые вооруженные силы, а флота не имела вовсе. В таких обстоятельствах, учитывая все особенности исторического момента, лишь крайне тенденциозный автор может утверждать, будто особое внимание Петра к армии и флоту являлось проявлением какой-то навязчивой тяги к территориальным захватам. Поначалу Петр ставил себе целью лишь вытеснить шведов с захваченных ими ранее русских земель по течению Невы (из так называемой Ингрии). Но и применительно к остальной Прибалтике русских очень трудно назвать завоевателями, поскольку сначала немцы, а потом шведы завоевали эти земли гораздо раньше. Коренное население, обращенное в бесправных крепостных, никакого голоса в делах Прибалтики не имело еще со времен немецкого завоевания в XIII веке. Собственно, вытеснять иноземных хищников из Прибалтики русским пришлось не из тяги к захватам, а исключительно по причине торговой блокады, которую ввели против России просвещенные европейцы по всему балтийскому побережью еще до Ивана Грозного и Ливонской войны. Удивительно, но при всем этом одержимость войной и захватами Пайпс приписывает Петру I, а не тем же шведам, которые во всех регионах, за которые шла борьба, являлись захватчиками. При этом захватническая деятельность была доминантой шведской внешней политики отнюдь не только при сопернике Петра Карле XII, которого Пайпс именует "сумасбродным королем". С Пайпсом надо быть всегда готовым к постоянным передергиваниям: мол, у шведов появился король-сумасброд, а вместе с ним - временно - и тяга к захватам, тогда как у русских эта тяга заложена в генах. Но ведь и Финляндию, и немецкую Померанию, и Восточную Прибалтику шведы захватили до Карла XII-го! Поэтому и попытка Карла XII захватить Украину выглядит на этом фоне не сумасбродством, а вполне логичным продолжением общего тренда.

Повествуя о событиях Северной войны, Пайпс как историк выглядит очень бледно, потому что не может сдержать своей бурной русофобской тенденциозности. С явным наслаждением описав поражение русских под Нарвой, он затем сообщает доверчивому читателю, что, мол, битва под Полтавой не была таким уж триумфом, ибо шведы ко дню битвы были вконец истощены "и имели дело с более многочисленным и лучше вооруженным противником" (36). Если бы Пайпс не умер, стоило бы ему напомнить, что война и военная стратегия - это не бокс, где бойцов подбирают по весовым категориям. Наоборот, вершиной стратегии является создание максимального количественного и качественного (прежде всего технического) преимущества над противником - как в момент непосредственного столкновения армий, так и в ходе всей войны. Вместо того чтобы признать очевидный факт интеллектуального превосходства Петра и его штаба над Карлом и его штабом, Пайпс начинает изворачиваться, применяя к войне критерии спортивных залов. Если же погрузиться в реалии той войны чуть глубже, то оказывается, что даже с точки зрения спортивных критериев русские оказались выше шведов. Ведь писать об "истощении" шведов ко дню Полтавский битвы можно лишь потому, что перед этим в битве под Лесной русскими под командованием Меншикова была разбита армия Левенгаупта, задачей которой было доставить под Полтаву колоссальный транспорт с припасами. В этой битве шведы имели численный перевес и отнюдь не страдали от истощения, однако это им не помогло. Печальное событие, о котором почему-то умолчал "консультант двух президентов"... А в самый день Полтавской битвы шведы имели налицо против 43 тыс. русских примерно 32 тыс. своих солдат плюс многотысячный корпус казаков-запорожцев, которых привел к шведам гетман-предатель Мазепа. Основной задачей этого корпуса являлись реквизиции у населения фуража и продовольствия, что делает утверждения о "крайнем истощении" шведов довольно неубедительными. Крайне истощенное воинство, потерпев поражение, не смогло бы за день пробежать много верст до Днепра, как это сделали разбитые шведы, и не слишком при этом поредеть. Итак, численное соотношение армий перед Полтавской битвой не выглядит для шведов катастрофическим: в таком же и даже более серьзном меньшинстве одерживали победы Ганнибал, Наполеон, Фридрих II и другие великие полководцы. Беда шведов состояла в том, что под Полтавой великий полководец был не на их стороне.

Подробности битвы должны были бы впечатлить Пайпса, раз уж он такой любитель спорта и спортивной справедливости, однако о подробностях Пайпс умолчал. Оно и понятно: эти подробности никак не вяжутся с утверждением Пайпса о том, будто Полтавская битва - не слишком славный триумф. "...Выходило, что в те два часа сражения от 9 до 11 утра, которые в русских документах часто называются по преимуществу "генеральной баталией", русские разгромили шведов, пустив в бой всего 10 тыс. человек против значительно большего количества стоявших в начале боя против них в шведской линии. А, с другой стороны, в резерве у Петра были тут же наготове еще около 30 тыс. человек пехоты, кавалерии и артиллерии. Эта громадная резервная сила в русском стане была свежа, прекрасно вооружена, готова к бою, потери ее, понесенные в утренние часы боев за редуты и при ликвидации отрядов Шлиппенбаха и Рооса, были совсем незначительны. Оба эти факта - 10 тыс. в бою и наличность громадного резерва - неопровержимо доказывали, во-первых, моральное и материальное боевое превосходство, какого достигла русская армия после тяжкой почти десятилетней борьбы, а во-вторых, как большое военное искусство русского командования, которое сумело в решающей битве собрать в кулак у Полтавы крупнейшие силы, так и полное, блестящее оправдавшееся доверие Петра к стойкости и одушевлению солдат, к тому, что 10 тыс. русских бойцов хватит, чтобы справиться на поле боя с 16 тыс. шведов, стоявших непосредственно перед этими 10 тыс. Наличие же могучей резервной, совсем не принимавшей участия в бою, армии делало конечный разгром шведов неотвратимым, даже если бы почему-либо выставленные Петром 10 тыс. бойцов потерпели поражение. И надо быть таким безмятежно и бессовестно лгущим трубадуром славы Карла XII, как его духовник Нордберг, чтобы писать о "спокойном отступлении" короля, когда был дан "приказ" отступать. Более полный, уничтожающий разгром очень редко переживала где-либо какая-нибудь армия" (37). Действительно: шведы потеряли убитыми вдесятеро больше, чем русские, в панике бежали, оторвались от преследования, но, будучи затем настигнуты на берегу Днепра Меншиковым с крошечным отрядом, все (около 20 тыс. чел.) сдались в плен - по сути, одному человеку. Вот так подействовал на шведов (отличных, вообще говоря, солдат) "небольшой", "преувеличенный" триумф русских под Полтавой. Пайпс оболгал его точно так же, как и русский триумф на Куликовом поле. Тенденция, однако.

Не совсем понятно, для чего Пайпс упомянул про ту неприятную ситуацию, в которую Петр I попал на реке Прут в ходе войны с турками, когда те окружили царя вместе с его армией. К теме российского милитаризма это вроде бы никак не относится, но что поделаешь - уж так радуют Пайпса все наши неудачи. Однако утверждать, будто Петра и армию выручило из прутского окружения лишь дипломатическое искусство П.П. Шафирова - это, конечно, явная чушь. Будь русские на пороге поражения, их не спасли бы никакие дипломаты. Кстати, интересно, зачем Пайпс упоминает о том, что Шафиров происходил из крещеных евреев - вроде бы к теме это уж совсем не имеет никакого отношения. Видимо, даже мудрый Пайпс не чужд наших маленьких слабостей, а именно любви к собственному народу. Это, конечно, прекрасно, но было бы еще прекраснее, если бы Пайпс почаще вспоминал, что русские тоже любят свой народ и свою страну и не любят, когда то и другое пытаются принизить при всяком удобном и неудобном случае, - как, например, в случае с Полтавской битвой. Да и с Прутским походом получается то же самое, потому что на самом деле спас русских не столько Шафиров, сколько те огромные потери, которые понесли турки при попытках атаковать русский лагерь. Янычары отказались повторять атаки и угрожали собственному командованию. А если бы армии, стоящие на пороге разгрома, могли всякий раз спасаться с помощью хитроумных дипломатов, то военное искусство сильно упростилось бы: вози с собой в обозе несколько ловких говорунов, и никакой враг тебе не страшен.

Милитаристскую сущность и Петра, и России Пайпс пытается подтвердить цифрами. Он сообщает нам следующее: "К моменту смерти Петра Россия располагала мощным войском, состоявшим из 210 тысяч регулярных и 110 тысяч вспомогательных солдат (казаков, иноземцев и т.д.), а также 24 тысяч моряков. В отношении к населению России того времени (10 - 12 миллионов) военная машина такого размера почти втрое превышала пропорцию, которая считалась в Европе XVIII в. нормой того, что способна содержать страна, а именно одного солдата на каждую сотню жителей" (38). Но при внимательном чтении в данном пассаже сразу видно передергивание, ибо казаки и "иноземцы" (правильно - "инородцы") - это вовсе не "солдаты". Они содержат себя сами (и не только себя, но и своих коней, образуя в военное время легкую иррегулярную конницу). Кроме того, невозможно поверить в огромное значение каких-то надуманных пропорций для принятия решений военно-политического характера. Иначе говоря, численность армии всегда определялась не тем, какое количество войск было бы комфортно содержать, а реальными задачами, стоящими перед страной. Не случайно Франция, ставившая перед собой весьма амбициозные задачи по расширению своей территории, имела регулярную армию почти вдвое больше российской - 380 тыс. чел. в 1710 г. (39), хотя протяженность угрожаемых границ России была значительно больше. Население Франции было в это время тоже почти вдвое больше, чем население России (21 млн.), то есть пропорция "армия - население" получается одинаковая. Правда, казачьих войск Франция не имела, но ведь содержание этих войск обходилось России сравнительно недорого. Зато Франция имела многочисленные инородческие контингенты: в Северной Америке это были целые индейские племена, которым приходилось платить, чтобы они воевали против англичан, а в Индии - наемные солдаты, так называемые сипаи, в создании которых Франция явилась первооткрывателем (40). Но более важно то, что французская армия была почто полностью наемной, то есть требовала огромных затрат на жалованье солдатам и офицерам, тогда как в русской армии, формировавшейся по рекрутской системе, данная статья расходов не имела большого значения. Таким образом, с учетом наемного характера французской армии, Франция тратила на военные нужды больше, чем Россия, при любом исчислении: больше - на душу населения, и намного больше - по абсолютной величине военных расходов. А так как сравнительно небольшие по численности населения противники Франции в войне за Испанское наследство сумели остановить ее экспансию, то, думается, военные расходы в расчете на одного жителя и в этих странах были сопоставимы с французскими. Одним словом, Пайпс опять соврал. Неслыханный милитаризм России - это химера его снедаемого русофобией ума.

Причины, которые заставили Петра возродить (именно возродить) военную мощь России, мы видели. При этом, так как и в Новое время враг часто приходил по морю, надо было не только возрождать армию, но и с нуля создавать флот. Задолго до Маркса и до Кейнса Петр считал, что решающую роль в создании современной промышленности должно играть государство, - следовательно, требовалось аккумулировать в казне деньги для капиталовложений, а также для кредитования международной торговли. Была задумана широкая градостроительная программа, а также различные меры по ускоренному культурному развитию страны. Поэтому когда Пайпс связывает острую нужду царя-реформатора в деньгах только с военными расходами (41), он жульничает, причем довольно топорно. Если в документах петровского времени знаменитая податная реформа (введение подушной подати) связывается лишь с расходами на армию, то это не значит, что Петр I был таким упертым милитаристом, каким его изображает Пайпс, и не интересовался ни флотом, ни торговлей, ни промышленностью, ни строительством, ни культурой. Полученные от реформы дополнительные доходы должны были в первую очередь пойти на армию (даже ставки налога исчислялись путем деления общей суммы расходов на армию на число душ). Однако это не значит, что весь бюджет тратился только на армию. Получалось, что прочие доходы бюджета, помимо полученных от подушного налога, отныне можно было тратить на флот и на гражданские нужды (важно отметить, что деньги на эти нужды правительство не стало прибавлять к ставке налога, что доказывает определенную гуманность правительства). Вкратце суть податной реформы состояла в том, что архаичное подворное обложение (в древней Руси это называлось "с дыма") ликвидировалось. Дело в том, что при подворном обложении тяглым человеком (налогоплательщиком) считался лишь хозяин двора, а остальные жившие там взрослые мужчины считались бестяглыми. В государственных селах такие "задворные люди" работали только на себя, ничего не платя в казну, а в помещичьих селах - на помещика, платя подати (деньгами, натурой, работой) только помещику. Бестяглыми были и многочисленные дворовые слуги помещиков (или те, кого помещики включали в число дворовых), хотя они могли выполнять самые разные сельскохозяйственные работы и приносить доход (в разных формах). Имелись и другие категории бестяглого населения. В результате мимо казны проходили гигантские деньги, большая часть которых оседала в руках помещиков (так как большинство крестьян принадлежало помещикам). При всех проблемах, связанных со сбором подушного налога, реформа все же быстро дала самые блестящие результаты: сумма доходов бюджета многократно возросла. Правда, в своем навязчивом желании очернить любую русскую власть, и в частности, Петра I, Пайпс пишет следующее: "Новые налоги привели к трехкратному увеличению государственного дохода. Если после 1724 г. правительство выжимало из крестьян и торговцев в три раза больше денег, чем раньше, то, очевидно, налоговое бремя податного населения утроилось" (42). На самом деле это далеко не очевидно: если бы каждого тяглеца обязали платить втрое больше, чем прежде, он бы этого просто не выдержал. Между тем главной проблемой реформы было вовсе не недовольство несчастного населения, а утайка "душ", совершавшаяся в основном помещиками (43). Оно и понятно: те доходы, которые приносили помещикам "задворные люди", теперь приходилось в значительной степени отдавать сборщикам налогов. Таким образом, на государственных землях налоговое бремя увеличилось только для тех, кто раньше ничего в казну не платил. Реформа могла отразиться на крестьянском мире в целом лишь в том случае, если новые плательщики не справлялись с платежом подати и миру приходилось им помогать. Но прежде всего налоговое бремя возросло для дворян-крепостников - в том смысле, что у них частично отняли те доходы, которые им ранее приносили их холопы и "задворные люди", причем, поскольку помещичьи холопы и дворовые в крестьянскую общину не входили, та и не обязана была им помогать.

Попытки приписать Петру какой-то особый милитаризм легко опровергаются теми требованиями, которые он в начале Северной войны предъявлял Швеции: он был готов ограничиться Ингрией, то есть выходом в Балтийское море в районе теперешнего Санкт-Петербурга. Что касается его податной реформы, то она тоже не носит характера воинственности. В указе 15 ноября 1717 г. "сохранено декларированное в более ранних документах обещание не увеличивать ставку налога после ее установления в фиксированном размере. Это обстоятельство свидетельствует о мирном характере военного бюджета, существенной чертой которого как раз и является стабильная сумма расходов на армию. Об этом же свидетельствует и замысел поселить армию среди крестьян на территории всей страны, что в военных условиях осуществить, естественно, было невозможно" (44). Следует отметить, что Петр I не гнался в своих реформах за оригинальностью и постоянно использовал чужой опыт. Так, при сравнении налоговых систем разных стран и указов Петра видно, "что Петр, как и многие европейские государственные деятели того времени, мечтал об универсальном характере вводимого налога, который должен был бы заменить все другие прямые налоги и тем самым облегчить функционирование податного аппарата и отправление повинностей населением" (45). Иначе говоря, при введении подушной подати царь думал не только об армии, но о благе государства в целом, и ради этого блага изучал иностранный опыт. План размещения армии по разным губерниям среди крестьян явно заимствован у Швеции, в которой в то время такое размещение практиковалось. Рекрутская система, введенная Петром (принудительный набор в армию по определенной квоте на каждую тысячу жителей) также применялась в различных странах, хотя и временно. Можно спорить об эффективности этих мер, но ни о какой особой воинственности России они не говорят, так как не являются оригинальными. Война в то время была делом совершенно обычным, и меры по подготовке к войне, принимавшиеся различными странами, свидетельствуют не о милитаризме, не о большей или меньшей жестокости власти, а только о стремлении наилучшим образом решить проблему обороноспособности (или проблему роста государства). Рассматривать указанные меры с этической точки зрения, как это пытается делать Пайпс, совершенно неуместно, поскольку к ним с такой меркой в реальности никто не подходил. В частности, Пайпс остро переживает горькую долю крестьянских парней, попадавших в рекруты, - настолько остро, что даже сильно преувеличивает горечь этой доли. Конечно, отрываться от семьи на 25 лет несладко, но все же это не "на всю жизнь", как пишет Пайпс (46). Будучи призван в 20 лет, солдат заканчивал службу в 45, а это еще не старость. При этом рекрут в момент призыва выходил из крепостного состояния, а так как рекрутов требовалось немало, то отчасти этим и объясняется постепенное снижение доли крепостных в структуре населения России. Конечно, семья рекрута горевала - не в последнюю очередь из-за потери работника. Однако сами рекруты, наоборот, зачастую смотрели в будущее с надеждой. Получив благодаря службе свободу, они вместе с нею получали и шанс устроиться в жизни получше, чем простые крестьяне. Более того, в соответствии с петровской Табелью о рангах солдаты за отличия по службе могли получить чин, дававший право на наследственное дворянство. Крестьяне были, конечно, людьми темными, но не настолько, чтобы не знать о возможностях, предоставляемых военной службой, а потому не стоит и делать из рекрутчины некое абсолютное зло. Конечно, при призыве применялся, фигурально выражаясь, кнут, но и пряники можно было получить весомые.

Однако Пайпс не был бы Пайпсом, если бы стал применительно к России говорить о каких-то там пряниках. Видеть в русской истории что-либо светлое, какие-либо попытки решить проблемы страны и улучшить ее жизнь Пайпс решительно не в состоянии. Так и петровские реформы он оценивает в терминах своей "вотчинной теории" - лишь как попытку "выжать из страны больше денег и работы" (47). Если верить Пайпсу, то всякая русская власть во все времена была одержима идеей этого "выжимания". Пайпс говорил об этом применительно к русскому средневековью и к этому же утверждению вернулся, говоря о Петре I. На Русь нападали половцы, монголы, литва, немцы, крымские и казанские татары, ее отрезали от моря и устраивали ей торговую блокаду, но власть, если верить Пайпсу, ничего этого не замечала, предаваясь лишь одному занятию - "выжимать деньги и работу". Однако сам факт существования России и преодоления ею всех указанных угроз ясно говорит о том, что власть занималась отнюдь не только "выжиманием". До сих пор существуют города, храмы, дворцы, крепости, порты, каналы и т.д., созданные в те времена, когда власть будто бы только "выжимала деньги и работу", - впрочем, согласно Пайпсу, такие времена у нас были всегда. Задачей Пайпса является опорочить всякую русскую государственность всех времен - в этом он солидарен с Гитлером. Конечно, Гитлер говорил о необходимости введения в России внешнего (германского) управления прямо и недвусмысленно, а Пайпс лишь подводит читателя к этой мысли. Зато подводит настолько упорно, что разница с Гитлером как-то исчезает. Вот и наиболее успешный русский монарх всех времен Петр I в изображении Пайпса предстает заурядным милитаристом, поскольку Пайпс, говоря о нем, говорит почти исключительно о его военных реформах. "Заурядным" - поскольку об эффективности даже военных реформ Петра мы получаем от Пайпса лишь крайне скудную и вдобавок предельно искаженную информацию (вспомним его ложь о Полтавской битве и о Прутском походе Петра). О других выигранных у шведов сражениях, о создании флота, о морских победах, о взятии городов, о победе в Северной войне наш автор не пишет ни слова.

В широчайшей созидательной, хозяйственной деятельности Петра внимание Пайпса привлек лишь один аспект: проявления деспотизма ("вотчинности") при строительстве Петербурга. Возмутительно "вотчинными" нашему автору представляются такие, в частности, меры, как приказ Петра о переселении дворян, купцов и ремесленников в новую столицу, а также необходимость согласовывать строительство домов переселенцев с главным архитектором города. Насчет этой последней меры скажу, что считаю ее весьма разумной и полностью одобряю - не случайно Петербург в итоге стал красивейшим городом мира. Что же касается переселения людей в Петербург, то речь идет о зажиточных людях, которые были способны оплатить постройку в новом городе собственного жилья, причем стройматериалы и рабочую силу предоставляло государство. Думаю, что здесь мы видим проявление присущего Петру стремления к справедливости: если простонародье приходит на строительство города поневоле, по разнарядке, то справедливость требует привлечь к участию в строительстве и зажиточных людей, вплоть до самых высокопоставленных. Напомню: дворяне к тому же были тогда еще обязаны служить, и переселение являлось одним из проявлений их "государевой службы". А вообще насильственные перемещения народных масс в европейской истории Нового времени вовсе не редкость - просто Пайпс, как всегда, рассматривает российские внутренние дела, вырвав их из общеевропейского контекста. Таким нехитрым способом довольно заурядным событиям придается характер исключительности, что позволяет затем рассматривать их с позиции этического превосходства и абсолютной моральной чистоты. А ведь было и выселение морисков из Испании, и бегство гугенотов из Франции, и переселение протестантов из центральных районов Австрии в Трансильванию (на турецкую границу), и, конечно, английские огораживания... Во всех этих случаях "перемещенным лицам" никто никакой помощи не оказывал, - напротив, что касается Англии, то согнанных с земли людей всеми способами старались поскорее отправить в мир иной.

На этом фоне принудительный набор рабочей силы для строительства Петербурга не выглядит чем-то исключительным. Правда, Пайпс уверяет, будто очень многие из собранных строителей умирали от голода и болезней, однако это старый миф, давно разоблаченный историками Петербурга. Конечно, в то время эпидемии являлись обычными спутниками всех людских скоплений, будь то военные части, корабли или крупные стройки. Но применительно к строительству Петербурга называют уж очень крупные цифры: 25, 30 и даже 100 тыс. умерших, а Петербург именуют "городом, построенным на костях". Тот неоспоримый факт, что в ходе строительства города сколько-то строителей умерло (иначе просто и быть не могло), подается как свидетельство жестокости Петра. В какой мере верны вышеназванные цифры и из каких источников они взяты?

Оказывается, что, во-первых, общее число мобилизованных строителей Петербурга с 1703 по 1717 гг. не превышало, согласно найденным архивным документам, 300 тыс. человек, то есть 20 тыс. в год. Такое количество получалось не из-за массовых побегов, как утверждает Пайпс, а потому, что людей с мест высылалось меньше, чем требовала центральная власть (запрос поступал на 30 - 32 тыс.). Бегать же от этого призыва, как увидим ниже, у людей, жизнь которых в родных деревнях была достаточно нелегкой, особых оснований не имелось.

Во-вторых, сообщения о массовой гибели строителей исходили исключительно от иностранцев, вряд ли радовавшихся успехам России. Правда, позднее жару поддавали и советские историки, стремившиеся показать во всей красе ужасы самодержавия. Но Н.И. Павленко верно заметил: "Если верить приведенным свидетельствам, хотя сами свидетели снимают с себя ответственность за правильность приведенных ими данных ("говорят", "будто бы", "как говорят"), то подавляющее большинство мобилизованных работников, отправляясь в Петербург, шло на верную гибель. Между тем, если бы данные иностранцев соответствовали реальным, слух о гибели десятков и даже сотен тысяч людей стал бы достоянием всего населения страны и мобилизованные, зная об ожидавшей их участи, повели бы борьбу за свое выживание бегством либо с места жительства, либо с дороги в Петербург, либо из самого Петербурга. Мрачная репутация Петербурга как кладбища людей исключила бы всякую возможность перевода работ в городе на наемный труд, совершенного в 1720 г.". (48).

В-третьих, массовая гибель людей не могла не оставить следов, и потому советские археологи в 1950-х гг. уже пытались обнаружить захоронения погибших строителей. Однако вместо захоронений людей удалось обнаружить только большое количество костей скота, пошедшего на питание "работных людей".

В-четвертых, существуют труды историков, изучавших проблему смертности на строительстве Петербурга не по письмам иностранных представителей, а по русской отчетности тех лет. По мнению этих историков, смертность среди первых строителей Петербурга не превышала уровня естественной смертности, обычного для XVIII века (49). Впору спрашивать не о том, почему жертв при строительстве было так много, а о том, почему их было так мало. Конечно, свою роль сыграла и исконная выносливость русского крестьянина, но ведь и властям нужны были строители живые, а не мертвые, и потому власти проявляли о строителях кое-какую заботу. 1) Каждая очередная партия строителей работала только два, позднее - три месяца, затем ее сменяла другая партия. 2) Мобилизованные работали только в теплое время года (шесть месяцев, то есть лишь две-три партии за полгода), а на время холодов распускались по домам. О том, что люди работали всего два или три месяца в теплое время года, в популярной литературе почему-то не пишут. 3) Мобилизованным выплачивали среднюю по России месячную зарплату наемного работника, по 1 руб. в месяц. Из-за дороговизны питания в Петербурге казна выдавала половину жалованья продуктами по сниженным ценам. 4) В строящемся городе были организованы госпитали и приюты для инвалидов (51).

Ну и обратимся вновь к общеевропейскому контексту. Вот, например, что известно о строительстве Версальского дворца во Франции (который, напомним, не был ни стратегической крепостью, ни портом общенационального значения): "Смертность среди рабочих была высока. Каждую ночь фургоны увозили мертвых - кто сорвался с лесов, кого придавило неожиданно сплзшей каменной плитой. В наскоро сколоченных бараках, где жили рабочие, свирепствовала болотная лихорадка, десятками косившая людей из недели в неделю" (50). Повторюсь: и в те времена, и много позже любые скопления людей были чреваты ураганной смертностью именно из-за эпидемий, против которых у тогдашней медицины не имелось действенных средств, кроме карантинов. Известно, например, об эпидемии во время строительства Ораниенбаума - сообщение об этом событии до нас дошло, а вот эпидемий при строительстве Петербурга, судя по всему, удалось избежать. Известно об эпидемиях, косивших в Крымскую войну союзные войска под Севастополем не хуже русского оружия, и т.д. Поэтому можно не сомневаться, что смертность при строительстве Версаля, где отмечена эпидемия, была куда больше, чем при постройке Петербурга, где эпидемий не отмечено, тем более что Версаль строило гораздо больше людей - единовременно 36 тыс. человек. Особенно пикантно плач Пайпса по страданиям строителей Петербурга (работавшим, напомню, всего два, а потом три месяца) звучит в свете того, что как раз в это время почти все европейские страны, обладавшие значительным флотом (Англия, Франция, Испания, Португалия, Голландия, Дания) принимали участие в торговле рабами и в последующей пожизненной эксплуатации рабов на американских плантациях. Впрочем, первыми рабскую долю на английских плантациях испытали на себе вполне белые люди - бродяги и мелкие воришки, скитавшиеся по стране после огораживаний, а также различные рода политические преступники. Думается, что в свете всего вышеизложенного утверждение Пайпса о том, что русское "окно в Европу" было прорублено будто бы "азиатскими методами" (52), выглядит как-то двусмысленно: получается, что русские "азиатские методы" хозяйствования оказывались порой значительно мягче европейских. Не буду в сотый раз констатировать лживость Пайпса - читатель всё видел сам.

Читатель, наверное, удивляется: Пайпс провозгласил нечто новое, "частичное свертывание вотчинного государства", а в чем же это новое? Как он поливал помоями Россию, русскую государственность, российских государственных деятелей, так и продолжает поливать, причем с позиций все той же "вотчинной теории". Как и раньше, автор настоящего труда продолжает двигаться вслед за Пайпсом, постоянно ловя того на вранье, - одним словом, ничего не изменилось. Но вот, всласть покуражившись над Петром и его реформами, Пайпс наконец принимает торжественную позу и провозглашает ту новизну, которая должна оживить его нудную книгу. Почему нудную? Ну а как еще назвать текст, состоящий из нападок на все события русской истории с позиций какого-то инопланетянина, случайно упавшего в России и не ведающего ни о каких других местах Земли? Инопланетянину в стране под названием "Россия" ничего не нравится, потому что в его Галактике вроде бы все другое и много лучше, и мы должны инопланетянину верить, потому что он в другой Галактике сделал прекрасную карьеру. Но когда мы понимаем, что у инопланетянина просто не все в порядке с головой (а понимание приходит очень скоро), то мы теряем интерес к его утверждениям, даже если он пытается их обосновывать наскоро сляпанными теоретическими построениями. Разумеется, мое сравнение хромает: хотя бы потому, что инопланетяне среди нас обосновались давно и для них бормотание Пайпса как раз весьма интересно - лишь бы только он ругал нашу планету и восхвалял родную, правильную Галактику. Так что простите меня за отклонение от темы и давайте посмотрим, в чем же, по мнению Пайпса, особенность времени Петра Великого и в чем новизна взгляда Пайпса на это время.

Итак: "Истинно революционный аспект петровских реформ был сокрыт от современников, да и сам Петр едва ли понимал его. Он заключался в идее государства как организации, служащей высшему идеалу, - общественному благу - и в сопутствующей ей идее общества как партнера государства. До середины XVII в. у россиян не было концепции "государства" или "общества". "Государство", если они вообще о нем задумывались, обозначало государя, или dominus"а, то есть лично царя, его штат и вотчину" (53). Ну а Петр благодаря влиянию Запада догадался, что кроме монарха, то есть его самого, существуют еще государство, общество и общественное благо. В этом - новое, так как, согласно "вотчинной теории", прежние русские правители думали исключительно о собственном благе, а также о способах максимального порабощения собственных подданных.

Так и вижу, как на лице читателя появляется кислая гримаса. "Позвольте, - скажет он, - об этом мы уже сто раз говорили". Что ж, я предупреждал, что Пайпс - автор вполне западного склада: если он чего-то не может доказать, то он постарается просто вдолбить это в голову читателю путем многократного повторения. В главе 5 настоящего труда я уже показал, что утверждение Пайпса насчет отождествления на Руси государства и общества с персоной царя ни на чем не основаны: даже поверхностное ознакомление с русской литературой Средневековья и раннего Нового времени говорит об обратном. Точно так же лживо и утверждение Пайпса о том, что русские будто бы воспринимали свое общество раздробленным на чины, а единым его видеть не умели. Не случайно Пайпс не ссылается ни на какие русские источники, хотя столь важные утверждения непременно должны хоть чем-нибудь подтверждаться. А вот опровергаются слова Пайпса ссылками на русские источники, или на действия русской власти, или на структуру этой власти очень легко, как мы уже видели в главах 5 и 6 настоящей работы. Стало быть, и многословные рассуждения Пайпса о том, откуда Петр набрался ума-разума, нас вряд ли могут заинтересовать (54). То, что вся мудрость (в том числе и насчет общественного блага) сосредоточена на Западе - такая точка зрения могла бы получить признание у многих мыслителей, например у Гитлера или Геббельса, но не у нас. Ну а далее Пайпс напоминает о практике Петра объяснять народу собственные указы, о том, что Петр стал выпускать первую русскую газету, и по этому поводу пишет следующее: "Этими и другими подобными мерами постулировалось общество, действующее в содружестве с государством. Однако предпосылки эти не были доведены до своего логического завершения, и здесь-то заключена центральная трагедия русской политики Нового времени. У Петра и его преемников не было необходимости относиться к россиянам доверительно, обращаться с ними как с партнерами, а не просто как с подданными, и внушать им сознание общей судьбы" (54), ну и так далее в том же духе. Мы все это уже видели, "Россия - страна тотальной несвободы" - это любимейшее утверждение Пайпса, из которого выросла его "вотчинная теория", ничего нового тут опять-таки нет. По смыслу высказывания получается (хотя говорится будто бы лишь о России), что в мире есть немало "правильных" стран, в которых во времена Петра и его преемников обращались с населением "как с партнерами" и "внушали ему сознание общей судьбы". Такое построение текста тоже совершенно обычно для Пайпса, недобросовестность автора и его расчет на глупость и невежество читателя здесь настолько очевидны, что могут вызывать лишь улыбку.

Конечно, назвать прямо страны, где население считали "партнерами", Пайпс не может, поскольку таких стран не было и быть не могло. Абсолютные монархи если и признавали партнерство с какой-либо социальной группой, то лишь с высшими классами (дворянством и духовенством), интересы которых обслуживали. При этом речь идет лишь о классах в целом, отдельные же представители классов политических прав не имели (не путать с сословными правами). Абсолютные монархи могли проводить некоторые меры в пользу горожан и даже крестьян, но лишь затем, чтобы составить из низших классов политический противовес для высших. При этом низшие классы не имели политических прав, а крестьяне не имели и прав сословных. Абсолютные монархии не только не собирались никого признавать "партнерами", но и решительно покончили с политическими правами классов и сословий: фуэросами, правами городов, правами Генеральных штатов, правами вассалов и прочим устарелым юридическим хламом. Слащавые намеки Пайпса на господство прав и свобод на Западе - это настолько явный пропагандистский штамп, что просто скулы сводит. Глуповатая советская пропаганда порой пыталась нам, комсомольцам, всучивать подобные же штампы, но мы им не верили. Видимо, в Америке удалось воспитать гораздо более доверчивых "комсомольцев", фанатиков американизма и капитализма, раз уж г-н Пайпс смог долгое время преподавать в самом престижном американском университете и не был уволен за профнепригодность. Этой молодежи не надо даже приводить примеров "политического партнерства" в Европе XVIII века - она, эта молодежь, настолько хорошо воспитана, что принимает все на веру, без примеров и ссылок на источники. Были, правда, на периферии тогдашней Европы и олигархические республики - Голландия, Венеция, Польша, но они потому и называются олигархическими, что политические права там имеет лишь один класс, точнее - лишь верхушка одного класса. Особенно впечатляет положение с "партнерством" в Польше, где на одном социальном полюсе находились фактически независимые магнаты, владетели десятков тысяч душ крепостных крестьян, а на другом - вконец разоренные поборами крепостные полурабы, положение которых ужасало даже русских дворян-крепостников.

Размышляя над всем тем, что Пайпс наговорил о Петре Великом и его времени, приходится признать, что он и в этой главе остался "мастером намека". Совершенно неожиданно он из всего океана созидательной деятельности Петра выдергивает так называемый Преображенский приказ (создан в 1686 г., политическими делами стал заниматься с 1702 г.). Вновь, как и применительно к XVII веку, Пайпс указывает на важное значение доносов и политического сыска в петровские времена (55). С доказательствами по-прежнему плохо: утверждается, будто в Преображенском приказе были замучены тысячи людей, это очень серьезное утверждение, но мы должны принимать его на веру, так как ссылок никаких нет. А как принять его на веру, если названный приказ имел в своем составе меньше десятка сотрудников? Как эта кучка людей, которая должна была вести следствие и составлять документы по каждому делу, могла замучить столько народу? Об этом надо бы спросить Пайпса, но сейчас, увы, уже не спросишь. Сейчас можно только любоваться тем искусством, с которым Пайпс намекает на исключительность России в сфере политического сыска и доносительства (на неразрывность понятий "Россия" и "ГУЛАГ" Пайпс намекает постоянно, о какой бы эпохе ни шла речь). Конечно, прямо заявить о том, что Россия в давно минувшие времена одна-единственная в мире практиковала политический сыск, вряд ли возможно. Точно так же и не скажешь прямо, что лишь в России было много доносов. Тебе сразу напомнят фемические суды в Германии, инквизицию в Испании и в Италии, lettres de cachet во Франции, тайный трибунал и тайную тюрьму в Венеции - и много чего еще, и все это держалось на доносах. Вспоминая о доносах, нельзя не вспомнить и о ведовских процессах, охвативших всю Европу и добравшихся даже до США: это безумие длилось больше двухсот лет, погубило сотни тысяч людей, в основном женщин, и почти полностью основывалось на доносах. Все эти печальные строки "общеевропейского исторического контекста" живут в сознании хотя бы мало-мальски образованных людей, поэтому впрямую называть Россию уникумом в смысле тайной юстиции, тайного сыска и доносов довольно опасно - может возникнуть скандал. Ну а намекать можно сколько угодно - "американские комсомольцы" и русские диссиденты всё поймут с полуслова и непременно одобрят.

Далее Пайпс быстро проходится по русскому XVIII веку. Никаких новых фактов он не приводит, но некоторые его высказывания стоит отметить. Например, он пишет: "Разложение вотчинного строя происходило с замечательной скоростью. К сожалению, историки уделили гораздо меньше внимания его упадку, чем истокам, и поэтому в истории его разложения много неясного" (56). С помощью этой цитаты Пайпс ловко создает у читателя впечатление, будто "вотчинная теория" признана всеми историками мира (ну, может быть, кроме тоталитарной России). На самом же деле Пайпс стал заметной величиной вовсе не благодаря своему авторитету среди ученых-историков, а исключительно благодаря поддержке буржуазного агитпропа. Что до историков, то в большинстве своем цену Пайпсу они прекрасно знают и не уделяют "вотчинному строю" внимания лишь потому, что такого строя никогда не было. Строй в России при Петре I был хорошо нам знакомым феодализмом, и царь-реформатор прекрасно это понимал (хоть и не употреблял термина "феодализм"), даже в разгаре реформ не забывая об интересах господствующего класса. Это хорошо прослеживается, в частности, в истории с введением подушной подати. Сам же Пайпс приводит величину этой подати с крепостного крестьянина и с государственного: соответственно 74 копейки и один рубль четырнадцать копеек (59). Понятно, что разница в сорок копеек с души поступала в карман к владельцу крепостных крестьян. И Петр, несмотря на все "вотчинные" традиции, а точнее - на свои самодержавные прерогативы, несмотря на свою отчаянную нужду в деньгах, не посмел полностью изъять доход феодалов-крепостников в форме подати. Да и вряд ли его кто-то может всерьез за это упрекнуть, ибо он был сыном своего времени. Но надо, конечно, отметить, что, будучи классовым, "дворянским" монархом, Петр в то же время был в известной степени монархом общенародным, поскольку жестко принуждал дворян оплачивать свои привилегии службой, военной или гражданской. Однако такая "общенародность" была присуща и другим русским правителям до Петра, поскольку они точно так же заставляли правящий класс отрабатывать свои привилегии весьма нелегкой службой на общее благо. И лишь после того, как Петр III и Екатерина II освободили дворян от обязанности служить, классовый характер российского общества сделался законченным и очевидным.

Отмену служебных обязательств дворян Пайпс считает "разложением вотчинного строя", полностью игнорируя тот факт, что подобный процесс несколько ранее развернулся на Западе. Да, на Западе вассальные обязательства дворян относились к крупным феодалам, а на Руси - преимущественно к государству, но сути дела это не меняет: речь идет о развитии одного и того же строя, который называется феодализмом. Однородность строя определяет однородность процессов. По мнению Пайпса, "разложение вотчинного строя так животворно повлияло на дворянство, что оно увеличилось в числе - внимание! - со 108 тыс. в 1782 г. до 4464 тыс. в 1858 г.(57). В 45 раз за 75 лет! Свободное обращение Пайпса с источниками мы уже видели не раз, но редакции издательства "Захаров", напечатавшего его эпохальный труд, следовало бы быть повнимательнее. В данном случае Пайпс, к счастью, дает ссылку на советский источник (такое для него редкость), однако мне кажется, что его советские референты снова, как и в случае с книгой С.Б. Веселовского, подшутили над своим патроном и пририсовали к искомой общей численности лишнюю четверку впереди. В работе, на которую ссылается Пайпс (58), общая численность российского дворянства в 1858 г. определяется в 464 тыс. чел. Допустим, что это всего лишь опечатка (хотя скорее всего редакторы просто не посмели усомниться в той чудовищной цифре, которую дал им маститый автор). Но Пайпс допустил и другую ошибку, не менее серьезную, занизив численность российского дворянства примерно наполовину. Дело в том, что в источнике дана раскладка численности дворян по регионам и общий итог, однако в число регионов не включено Царство Польское. Там доля дворян в составе населения с давних пор была вдесятеро выше, чем в России (соответственно 8 - 10 % и 1 %). Общая численность населения Царства Польского в 1858 г. составляла 4,8 млн. чел., значит, количество дворян в этом регионе можно определить примерно в 450 тыс. чел. С их учетом общая численность дворян в России возрастает вдвое. Можно возразить, что речь шла только о русском дворянстве. Но почему же тогда Пайпс включил в общую численность русских дворян также и численность дворян региона "Литва и Белоруссия", показанную в таблице источника? Ведь абсолютное большинство дворян данного региона составляли поляки, а сам регион точно так же вошел в состав России в результате разделов Польши, как и Царство Польское. Доля дворян в составе населения региона "Литва и Белоруссия" столь же огромна, как и в Царстве Польском: число дворян там в 1858 г. было 176205 чел., что почти в шесть раз больше численности дворян в таком густонаселенном русском регионе, как Центрально-Промышленный с его традиционно высокой концентрацией дворянства в городах. Вычитая из общего числа дворян литовскую и белорусскую шляхту (464 тыс. - 176 тыс.), получим корректную цифру численности дворян на 1858 г. - 288 тыс. чел. - по России как таковой, без присоединенных земель с их огромным количеством неимущей деклассированной шляхты. Рост с 1782 г. большой, но не такой огромный, каким нас пытался потрясти Пайпс. Все эти цифровые выкладки я привел не из врожденного занудства, а с единственной благой целью показать доверчивому читателю, насколько беспомощны в работе с источниками гарвардские профессора и насколько глупо проявлять к ним то почтение, которое мы доселе проявляли.

Применительно к русскому XVIII веку Пайпс под номерами, с первого по шестой, излагает ряд довольно сомнительных утверждений, называя их "гипотезами". Чего стоит, например, гипотеза ╧ 3: будто бы в России XVIII века происходили не перевороты, а выборы: выбирали на царство специально наиболее распутных женщин, поскольку такие не слишком интересуются государственными делами. Ну что тут скажешь? Любой человек, знакомый с литературой по данному вопросу, захочет узнать, какие у г-на Пайпса основания всё это изрекать. Я тоже хотел было задать такой вопрос, но вовремя вспомнил, что передо мной лишь "гипотеза": этим удобным словом Пайпс защитился от критики. Тогда возникают два других вопроса: 1) зачем помещать в работе, претендующей на серьезность, утверждения, в которых автор не уверен и за которые не готов нести ответственность? 2) в чем разница между научной гипотезой и обычной безответственной болтовней?

И завершает Пайпс главу о свертывании вотчинного государства очередным своим повтором: "Начиная с 1760-х гг. в России, которою до того времени управляли строго иерархически из одного центра, возникает своего рода двоевластие. Самодержец продолжал распоряжаться неограниченной властью в сфере внешней политики и мог делать что ему заблагорассудится с той частью собранных налогов, которая доходила до казны. В управлении страной, однако, он был сильно стеснен властью своих высших слуг - дворян и чиновников. Население России было, по сути дела, отдано в эксплуатацию этим двум группам" (60). Пайпс, видимо, очень дорожит этой своей мыслью, раз уж так беззастенчиво раз за разом ее повторяет. Она кажется ему свежей, но при более пристальном рассмотрении оказывается, что она не подкреплена никаким анализом. Не показано, в чем же принципиальное своеобразие России в данном отношении. Разве в других странах не имелось дворян-землевладельцев, обладавших сословными привилегиями и властью собственников? Разве чиновники в других странах не располагали теми же привилегиями и той властью, которая была им необходима для выполнения своих функций? Из текста Пайпса мы не видим оснований для его странного вывода: "После 1762 г. русская монархия сделалась в немалой степени пленницей тех групп, которые она сама создала когда-то. Фасад императорского могущества прикрывал всего-навсего бесконечную слабость самодержавия и в то же время скрывал настоящую силу, которой обладали дворяне и чиновники" (61). Дело, однако, в том, что любая власть является пленницей тех общественных сил, интересы которых она выражает. Ничего особенно оригинального в данной мысли нет. Оригинальность Пайпса лишь в том, что, согласно его тексту, в России господствующие социальные группы обладали будто бы какой-то особой властью, а центральная власть отличалась какой-то особой слабостью. Но пока не будет доказано то, что власть русских дворян и чиновников лишала их собственное государство большей части силы, власти, влияния, - до тех пор я имею полное право и эти рассуждения Пайпса считать лишь безответственной болтовней. Все эти странные разговоры о "слабом самодержавии" потребовались лишь потому, что Пайпс как огня боится слова "класс", однако это, как говорится, "его личные трудности". Я же полагаю, что если смотреть на русское (да и любое) общество с классовой точки зрения, то становится понятной и сила самодержавия (потому что у него есть опора в лице развивающегося класса землевладельцев), и его слабость (потому что с определенного момента класс феодалов слабеет, а враждебные ему классы набирают силу). Классовый подход в данном случае не означает какой-то избыточной идеологизации - он просто единственно разумен. И если мы его применим, то нам уже не потребуется сочинять какие-то невероятные истории о "бесконечной слабости самодержавия".


Глава вторая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Крестьянство

Надеюсь, читатель простит меня за то, что раздел книги Пайпса под названием "Общество", занимающий в ней едва ли не половину объема, я буду рассматривать лишь фрагментарно. Дело в том, что здесь вновь вступают в дело знаменитые пайпсовы повторы: очень многое из сказанного в данном разделе автором уже говорилось выше и мною было тогда же рассмотрено. Я буду останавливаться лишь на том, чем Пайпс нас радует впервые. Ну, например, о суровом русском климате Пайпс уже писал, но лишь в главе "Крестьянство" с полной определенностью подводит читателя к мысли о том, что русский - не такой же человек, как европеец или американец. "Краткость периода полевых работ вызывает необходимость предельного напряжения сил в течение нескольких месяцев, за которыми наступает длительная полоса безделья" (1). Запомним это слово - "безделье". Мысль Пайпса, которую он позаимствовал у Ключевского (2), очень проста: лето в России короткое, надо успеть сделать всё то, что европейцы не спеша делают за свое долгое лето. Зато зима в России долгая, и можно всласть отдохнуть. В итоге русский становится неспособен к систематическому, дисциплинированному труду (хотя он и способен на краткое время развивать даже чрезмерное напряжение всех своих сил). Рисуется, согласитесь, не слишком привлекательная двуногая особь, вряд ли нужная в цивилизованном обществе. Но, к сожалению, данное умозаключение основано на самом банальном незнании темы. Понятно, что еврей-горожанин Пайпс имел крайне смутное понятие о жизни крестьян, тем более русских. Но дело в том, что и Ключевский тоже происходил не из крестьян: он родился в семье сельского священника и не видел в детстве мужицкого труда, а в девятилетнем возрасте переехал в Пензу и с тех пор жил только в городах. Лишь поэтому он и смог снабдить Пайпса удобной цитаткой насчет непривычки русского человека к размеренному, постоянному труду. На самом же деле русская зима - это вовсе не период безделья для крестьянина. Начнем с того, что он и вся его семья должны во что-то одеваться и обуваться, так что надо изготовить веретена для производства пряжи и ткацкий станок для выделки материи, из которой затем сшить одежду. Надо изготовить или починить все сельскохозяйственные орудия: летом заниматься этим будет некогда. До зимы надо заготовить топливо. Часть урожая и часть своих ремесленных произведений надо продать для внесения податей и для покупки каких-то промышленных товаров у разносчиков или на ярмарке. Но, помимо всего этого, нужно расчищать от снега дорожки к хлеву, к гумну, свою часть улицы, а это нелегкий труд. Надо несколько раз в день доить и кормить скотину (коров - трижды в сутки, причем один раз - ночью). Надо постоянно чистить хлев и складывать навоз в определенном месте (навоз - крестьянское богатство). Надо ежедневно колоть дрова, топить печь и готовить пищу. Нужно приносить воду. Периодически надо топить баню. Надо изготовить мебель, посуду, прочую утварь, починить избу и другие постройки. Еще раз напомню: почти всё то, что мы сегодня покупаем для пропитания и домашнего обихода, крестьянин должен был производить сам. Таким образом, представление о холодной части года как о периоде крестьянского безделья очень далеко от реальности - наоборот, это как раз период того самого размеренного, постоянного труда, который так нравится Пайпсу. Следовательно, все психологические рассуждения об отношении русского человека к труду не стоят и ломаного гроша.

Этнографические штудии Пайпса тоже не относятся к числу его творческих удач. Например, его утверждение: "Труб, как правило, не далали и топили по-черному" звучит как-то странно, потому что дымоходы (первоначально деревянные) появились только в начале XVI века, а до этого времени топили по-черному всегда, а не "как правило". Но зато с начала XVIII века наличие кирпичного дымохода в избе стало уже правилом, а отопление по-черному стало считаться дикостью. С удивлением узнаем от всеведущего Пайпса, что русская баня, оказывается, скопирована с финской сауны (3). Видимо, Пайпс не был любителем банного отдыха, иначе он вряд ли сделал бы такое нелепое заявление. На примере данного высказывания видно: если уж ничего не смыслишь в каком-то деле, то вряд ли стоит о нем рассуждать. Но если уж ты русофоб, то очень трудно удержаться и не сказать про русских хоть какую-нибудь гадость. Этнографы, несомненно, крякнули, прочитав о том, что одежда русских крестьян являла собой сочетание славянского и финского стилей. А я не удивлен: вспомним, как Пайпс сладострастно подчеркивал "метисность", "беспородность" русских. Вот и тут: "финский стиль", покупная одежда - восточного покроя (непонятно, что имеется в виду, но ясно, что русские далеки от Европы), а женские платки - "поздний отголосок чадры" (4). Мало доказать, что у русских не было разумной истории - надо еще доказать, что у них нет и сколько-нибудь ясного происхождения. Ну то есть доказать ни то, ни другое не удается, однако создать впечатление у доверчивого читателя Пайпсу вполне по силам.

Когда Пайпс начинает писать о российском крепостном праве, то с самого начала делает ошибку, заявляя, что основная область русского земледелия решительно сдвинулась в черноземный пояс лишь в начале XIX века. На самом деле это произошло уже в XIV веке. Так, Кашира на правобережье Оки была основана в 1356 г., Тула (это уже черноземная зона) - в 1382 г., тяготеющие к Туле Крапивна и Венев - в 1380-е - 1390-е гг. Мощный тульский кремль построили в 1514 - 1520 гг., он стал опорной точкой Засечной черты. Вслед за ним были построены крепости в Кашире (1531), в Веневе (середина XVI в.), в Дедилове (1553), в Епифани (1566) и т.д. Уже в XVI в. мы видим появление на степном правобережье Оки большого числа помещиков (5), а это означает широкое освоение крестьянами богатых заокских почв. В XVII веке была освоена бо́льшая часть Дикого Поля, за исключением прилегавших к Крыму Таврии и Новороссии. Неужели Пайпс об этом не знал? А если знал, то что же побудило написать явную неправду? Дело в том, что Пайпсу очень хочется доказать, будто ужасы крепостного права чудовищно преувеличены. Для этого он много внимания уделяет тому довольно банальному обстоятельству, что крепостные крестьяне делились на барщинных и оброчных. При этом оброчные крестьяне, по мнению Пайпса, земледельцами были "лишь по названию" (6), а помещик "в их жизнь не вмешивался" (7). Ну а отсюда можно сделать и следующий шаг: "Крепостничество в строгом смысле слова ограничивалось крестьянами, которые работали по большей части или исключительно на барщине, и особенно теми из них, кто принадлежал помещикам с небольшими или средними имениями, где жило менее тысячи душ" (8). Замечу мимоходом, что имение, например, в 800 душ уже в 20-е гг. XIX века считалось весьма солидным. Ну а ход изворотливой мысли Пайпса таков: 1) почвы в России всегда были очень бедными; 2) земледелие поэтому особого смысла не имело; 3) поэтому помещики испокон веку отпускали людей на оброк - чтобы занимались чем придется (только не земледелием) и платили помещику установленную мзду; 4) следовательно, в России издавна существовало крепостное право в оброчном, "мягком" варианте, то есть как бы даже и не существовало. Ну а в XIX веке, когда освоили черноземы, то практиковать крепостничество имело смысл только там, а на бедных северных почвах, как и прежде, процветал мягкий и гуманный оброк.

Из текста Пайпса вытекает, что все население центральных и северных районов России состояло на оброке, а земледелием там будто бы никто не занимался. Кроме того, Пайпс уверяет, будто оброчному крестьянину достаточно было отдать помещику положенную мзду, чтобы на целый год после этого получить свободу. Наконец, из текста Пайпса складывается впечатление, будто оброк крепостные крестьяне зарабатывали непременно где-то на стороне, вне связи с помещиком и своей деревней. Верны ли все эти постулаты? Разумеется, нет. Вообще в данном вопросе то ли невежество Пайпса достигает каких-то невиданных глубин, то ли он сознательно искажает истину с невиданной даже для него наглостью. Начнем с того, что даже с освоением южных черноземов землю в северных уездах никто не забрасывал - она обрабатывалась, как и раньше. Шли "в отход" на фабрики, занимались бурлацким, строительным, извозчичьим и другими промыслами не все мужчины, а лишь те, без которых сельскохозяйственный двор мог обойтись, без которых семья могла продолжать обрабатывать землю и содержать скот и птицу. Поэтому даже оброчники-"отходники" (а "отходниками" были далеко не все оброчники) при всем желании не могли потерять связь с барином даже на время, так как их семья оставалась в распоряжении барина. Заработав оброк, мужик должен был волей-неволей возвращаться в родную деревню: к этому его побуждали не только полиция и паспортная система, но и семейные узы. К тому же на оброк могли перевести и обычных земледельцев (не уходивших "в отход"), которым приходилось зарабатывать оброк у себя дома, занимаясь сельским трудом. Но в любом случае при жесткой личной зависимости крестьян от помещика последний постоянно подвергался искушению повысить оброк или дополнить его иными поборами, а реальных средств для обуздания аппетитов помещика крестьяне не имели. Конечно, подавляющее большинство крестьян из-за неграмотности не могло оставить воспоминания о своей тяжкой доле, но все же были и крестьяне-мемуаристы. Один из них вспоминал о том, как в деревню явился барин и потребовал со своей малоземельной, чисто оброчной промысловой деревни единовременно двести тысяч рублей, то есть оброк за 10 лет вперед (деревня платила оброку в год 20 тыс. руб. с 1300 душ, то есть 15 руб. 40 коп. с души, что для 1820 года, в который происходило дело, являлось немалой суммой). Внести такую астрономическую сумму крестьяне не смогли, к тому же не было никаких гарантий, что их на десять лет освободят от оброка (барским обещаниям верили мало). В ответ барин заложил все 1300 душ в Опекунский совет из расчета 250 руб. за душу, и получил на свои нужды 325 тыс. руб. За это следовало платить проценты. На следующей сходке крестьяне выслушали четкий господский приказ: "По случаю займа в Опекунском совете трехсот двадцати пяти тысяч на двадцать пять лет, процентов и погашения долга требуется около тридцати тысяч в год, которые поставляется в непременную обязанность вотчинного правления ежегодно собирать с крестьян, кроме прежнего оброка в двадцать тысяч; и весь годичный сбор пятьдесят тысяч разложить по усмотрению нарочно выбранных людей, с тем, чтобы недоимок ни за кем не числилось, в противном случае под ответственностью бурмистра неплательщики будут, молодые - без очереди сданы в солдаты, а негодные на службу - отосланы на работу в сибирские железные заводы". Крестьянам пришлось смириться, так как в то время подавать жалобы крестьянам на господ строго воспрещалось. Сопротивление грозило не просто тяжким наказанием, но и военной экзекуцией. Характерно то, что к такому откровенному грабежу помещика побудил добротный вид крестьянских изб - другими словами, богатеть у крестьян стимула не было (9).

Аналогичный ход помещичьей мысли виден и из слов другого крестьянина-мемуариста: "Странные бывали у нашего помещика причины для того, чтобы увеличивать оброк. Однажды помещик и с супругою приехал в нашу слободу. По обыкновению, богатые крестьяне, одетые по-праздничному, явились к нему с поклоном и различными дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и украшенные жемчугом. Барыня с любопытством всё рассматривала и потом, обратясь к своему мужу, сказала: "У наших крестьян такие нарядные платья и украшения; должно быть, они очень богаты и им ничего не стоит платить нам оброк". Недолго думая, помещик тут же увеличил сумму оброка. Потом дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало, вместе с мирскими расходами, свыше 100 рублей ассигнациями оброка [т.е. бумажных денег, или около 30 руб. серебром. - А.Д.]". Так как в слободе были и неимущие крестьяне, то повышение оброка основной тяжестью легло на зажиточных крестьян. Не случайно все предложения этих крестьян о том, чтобы выкупиться на волю, барином отвергались (10). А раз не только барщинные, но и оброчные крестьянские семьи находились в полной досягаемости барина, то вполне заурядным делом, помимо обычных повинностей, было наложение на крестьян самых разных прочих тягот и поборов. Крестьянин-мемуарист рассказывает о барине, который изнурял крестьян "рубкой в лесных дачах дров и отправкой с лишком за двадцать верст в город; побором деньгами и льном; каждой бабе определил зимой - спрясть столько-то талек [талька - моток ниток из фунта льна. - А.Д.], летом - выткать и выбелить столько-то аршин полотна, набрать столько-то фунтов грибов и вишен; каждой семье - принести столько-то яиц и масла. Сверх того, ни одна свадьба не могла состояться без разрешения Льва Петровича, за которое - особая подать деньгами, льном и домашним холстом. И такой он был мастер своего дела, что увидит у крестьян удачный всход льна, заметит себе, а когда продадут - у всех поодиночке отберет полученную выручку, под предлогом, что "на сохранение", приговаривая: "Ты, дурак, пропьешь, у меня целы будут". Иной ломается, выставляет нужду - лошаденку купить или что-нибудь для домашнего обихода: "Потеряешь деньги, каналья, - говорит Лев Петрович, - а понадобится лошадь - я дам". Или просто скажет: "Болван! видно, захотелось березовой каши". Ну, словом, крестьяне дошли до того, что уж не радели о своем домашнем хозяйстве, "потому что все равно - Лев Петрович узнает и себе возьмет"" (11). Стоит добавить, что упомянутый Лев Петрович брал с крестьян еще и налог женщинами, превратив, по сути, всех молодых женщин села в свой гарем, вдобавок ничего ему не стоивший. Лишь угроза расправы, переданная через знакомых псарей, заставила барина отказаться от "налога плотью".

При этом жаловаться было бесполезно, поскольку в действиях Льва Петровича не было по тем временам ровно ничего особенного. На это указывает историк крепостничества Б.Ю. Тарасов (Керженцев): "...В большинстве случаев оброчные крестьяне оказывались в крайне тяжелом положении. Господа кроме денег требовали доставки натуральных припасов - продовольствия, дров, сена, холста, пеньки и льна. Примером натуральных господских поборов может служить перечень из поместья полковника Авраама Лопухина в селе Гуслицах: деньгами 3270 руб., сена 11000 пудов, овса, дров трехаршинных, 100 баранов, 40000 огурцов, рубленной капусты 250 ведер, 200 куриц, 5000 яиц, также ягод, грибов, овощей и прочего - "сколько потребуется для домашнего обиходу"" (12). И Пайпс, и его последователи, стараясь преуменьшить страдания русского крестьянства, страшно любят ссылаться на примеры культурности и гуманизма в помещичьей среде. Откуда же им стали известны такие примеры? Из великой русской литературы, разумеется. Однако она смогла выдвинуть очень немного образов гуманных помещиков, да и то речь может идти лишь об отсутствии деспотизма и жестокости. Своих интересов не забывал ни один помещик, даже настроенный в принципе против крепостничества. Хрестоматийным стал пример Н.П. Огарева, отпустившего на волю крестьян принадлежавшего ему богатого села Верхний Белоомут. К сожалению, говоря об этом факте, обычно забывают сообщить, что за волю и землю Огарев взял с крестьян огромную сумму в 400 тыс. руб. серебром (более 1 млн. 200 тыс. ассигнациями). И все равно крестьяне молили Бога за Огарева, потому что при тогдашней норме эксплуатации только оброк до освобождения в 1861 году им обошелся бы дороже, а после освобождения им пришлось бы еще платить выкупные платежи за землю вплоть до 1905 года. Иначе говоря, отсутствие деспотизма, жестокости, сверхэксплуатации отнюдь не отменяли самой эксплуатации, причем весьма высокого уровня. Однако жестокость и дикие поборы являлись настолько обычным делом, что их отсутствие казалось окружающим едва ли не проявлением святости. Поэтому неправомерно выпячивать редкие примеры относительной культурности дворян и закрывать глаза на огромный массив русской антикрепостнической литературы. Не задумываясь назову "Антона Горемыку" Григоровича, "Записки охотника" Тургенева, "Мертвые души" Гоголя, "Детские годы Багрова-внука" Аксакова, "Старые годы" Мельникова-Печерского, "Господ Головлевых" Салтыкова-Щедрина, "Оскудение" и "Потревоженные тени" Терпигорева, "Юдоль" и "Захудалый род" Лескова, а есть еще и масса других подобных произведений. "Конечно, отношения у крестьян с помещиками складывались по-разному, они не всегда начинались и заканчивались наказаниями и утеснениями. Некоторые владельцы расписывали для своих вотчин подробные своды правил и заставляли следовать им не только крепостных людей, но делали их обязательными и для управляющих, и для самих себя. Находились такие, что вопреки вседозволенности, предоставляемой законами, самостоятельно ограничивали размер оброка, количество барщинных дней; а если сверх того требовали взносов натуральными продуктами, то не иначе как в счет суммы оброка, как это делал, например, Суворов в своих вотчинах. Иные господа поддерживали крестьян в голодные годы. И все же эти частности не меняли главного во взаимном положении крепостных и дворян друг к другу: законодательство и правительство империи... фактически превратили крестьян в рабочий инвентарь помещичьей усадьбы. Такой утилитарный взгляд на крестьян, естественно, приводил не только к постоянному росту требований об увеличении числа и размеров их повинностей, но и подсказывал естественный способ их взыскания. Поэтому насилие и плеть навсегда останутся символами крепостной эпохи" (13). И еще в целом об отношениях крестьян и бар и, в частности, об оброке: "Вообще всё в поместье, в том числе и судьба крестьян, их благополучие или разорение, целиком зависели от воли владельца. Ни закон, ни обычай не определяли никакой другой меры во взаимоотношениях господ и крепостных людей. Добрый и состоятельный, или просто легкомысленный помещик мог назначить необременительный оброк и много лет вообще не показываться в имении. Но чаще всего бывало иначе, и крестьяне, кроме денег и натуральных повинностей, должны были еще и обрабатывать господскую землю" (следуют примеры таких и других добавочных работ) (14). И еще о том же: "Славянофил А.Кошелев после знакомства со средой уездного дворянства писал: "Добрый помещик есть счастливый случай, редкое исключение из общего правила; огромное же большинство владельцев, конечно, не таково... но даже у помещиков, считающихся добрыми, жизнь крестьян и дворовых людей крайне тяжела"" (15).

Другой исследователь крепостного права, М.М. Шевченко, рассмотрел оброчное ("ненастоящее", по мнению Пайпса) крепостничество с точки зрения динамики величины оброка. Выяснилось следующее: "По данным В.И. Семевского, в 60 - 70 гг. XVIII в., когда частновладельческие крестьяне пользовались еще довольно значительным количеством земли, средний оброк равнялся 2 - 3 руб., в конце царствования Екатерины II - 5 руб. с души. На протяжении всей первой половины XIX в. оброк непрерывно повышался. В "Записке по уничтожению крепостного состояния в России", поданной Александру II в начале 1858 г. ... либеральный помещик Рязанской губернии А.И. Кошелев писал, что "оброки по большей части дошли до размеров едва вероятных". И в этом нет ничего удивительного. Ведь никаких законодательных норм, которые ограничивали бы размер оброка, тогда не существовало. Всё определялось произволом помещика, его способностью выколотить с крестьян ту или иную сумму. Согласно сведениям, собранным дворянскими губернскими комитетами, средний оброк с тягла накануне крестьянской реформы составлял 22 руб. 10 коп., достигая в отдельных случаях 160 и более рублей. Кроме того, крестьяне-оброчники обязаны были еще снабжать помещиков мукой, крупой, яйцами, курами, гусями, баранами, грибами, ягодами, разным рукоделием и т.д. Как правило, оброки и всякие другие денежные и натуральные повинности намного превышали платежеспособные средства крестьянского населения. Неизбежным следствием этого был рост недоимочности. В последние десяти летия существования крепостного права недоимки крестьян по уплате оброка приняли повсеместный характер. Один из активных членов Лебедянского общества сельского хозяйства в 1857 г. писал, что "в редком имении, состоящем на оброке, оный вносится исправно". Для понуждения к уплате оброка помещики заключали крепостных под стражу, переводили на барщину, пороли розгами, насильно отправляли неплательщиков в разные места на заработки, сдавали вне очереди в рекруты. Однако всё это не давало положительного результата - недоимки росли из года в год. В конце концов отдельные представители господствующего класса вынуждены были признать тщетность всех своих попыток изменить положение с уплатой крепостными крестьянами оброка в лучшую для себя сторону. Например, воронежский губернатор в 1846 г. писал министру внутренних дел, что "доколе налоги несоразмерны со средствами, никакие меры строгости не в состоянии обеспечить бездоимочного взноса податей". Хронические недоимки свидетельствовали о том, что производительные силы крестьянского хозяйства были крайне истощены. Образовалось неразрешимое противоречие между желанием помещиков получить как можно больший оброк и реальными возможностями крепостных людей уплатить его. В неуплате оброка проявлялось также необычайно сильное, неодолимое стремление крестьян сбросить с себя ненвистное иго помещичьей власти, пассивная их борьба против крепостного права" (16).

Вот так (очень вкратце) выглядел самый мягкий, по мнению Пайпса, вариант крепостничества. О барщине даже Пайпс написал несколько неодобрительных строк: дескать, "крепостной не мог рассчитать время так, чтобы отработать положенное на хозяина, а потом спокойно трудиться на себя. Иногда помещики заставляли крепостных сперва возделать господскую землю и лишь потом позволяли им заняться своей, В таких случаях крестьяне трудились круглые сутки, днем обрабатывая помещичью землю, а ночью - свою собственную" (17). Слово "иногда" в этом пассаже вызывает улыбку: а что, были такие помещики, которые позволяли крестьянам сначала возделывать свои земли, а после - помещичьи? Откладывать, например, уборку помещичьего хлеба до снегопадов? Подобная практика при крепостном праве выглядит абсурдом: крепостное право затем и нужно, чтобы обеспечивать абсолютный примат интересов помещика. Поэтому все без исключения источники того времени говорят о том, что известный указ императора Павла об ограничении барщины тремя днами в неделю не выполнялся с первого дня его опубликования. Наоборот, барщина вскоре дошла до пяти - шести дней в неделю и часто захватывала также и воскресенье (18). Понятно, что заставлять человека работать круглые сутки, не позволять ему заниматься в должной степени собственным хозяйством, обрекая тем самым на голод, принуждать его постоянно выполнять чужие указания, как бывает на барщине, можно лишь при помощи постоянного грубого насилия, которое отражено опять-таки во всех документах эпохи. Однако ведь и барщина не являлась самой лютой формой крепостнической эксплуатации. Имела место, например, барщинно-оброчная (смешанная) повинность, когда, например, один брат ежедневно работает на барина, а второй, сидя на оброке, при этом должен еще обрабатывать семейный участок земли (19). Наводила ужас на крестьян работа на барских фабриках, где рабочий день продолжался 16 - 18 часов, а после труда на фабрике рабочих умудрялись еще выгонять на барскую запашку. Понятно, что такая сверхэксплуатация была бы невозможна без постоянных телесных наказаний (20). Существовала, наконец, печально знаменитая "месячина". Она являлась логическим завершением развития крепостничества, приближая его к рабовладению. При месячине крестьян лишали земли и прочих средств производства и заставляли ежедневно работать на помещика за скудное месячное содержание. Когда впереди замаячило освобождение крестьян, помещики стали переводить крестьян-месячников (хотя и не только их) в разряд дворовых, которых при освобождении можно было не наделять землей (21). Таким образом, все известные системы крепостного хозяйства отличались крайней жестокостью по отношению к непосредственному производителю - можно смело сказать, что одна была хуже другой. Лишь у редких "добрых" помещиков крестьянам было полегче, но легко не было нигде. Почему же Пайпс считает, будто страдания крепостных крестьян сильно преувеличены, какие аргументы он находит в пользу этого своего мнения?

Ну, первый аргумент мы видели: "Раз на оброке полегче, чем на барщине, значит, на оброке жить неплохо". Насколько неплохо - мы тоже видели. Следующий аргумент - распространенность неких исторических мифов, с которыми схож и миф о тяжелом положении русских крепостных. Что же это за мифы? Пайпс приводит в пример "миф" о том, что промышленная революция сопровождалась сильным угнетением рабочих. На самом деле, утверждает Пайпс, промышленная революция в Англии "с самого начала приводила к повышению жизненного уровня большинства рабочих" (22). Поскольку Пайпс уже приучил читателя к тому, что грандиознейшие исторические открытия он озвучивает без всяких доказательств, то, видимо, американский читатель эту забубенную ложь проглотил не поморщившись. Я тоже не стану долго задерживаться на этом безумном утверждении, которое в дикой России могло бы погубить репутацию любого историка. Замечу только, что одним из множества создателей указанного "мифа" выступал, например, Чарльз Диккенс, подтверждением чему служат многие страницы романов "Оливер Твист", "Мартин Чезлвит", "Большие надежды", "Тяжелые времена" и многих других. Диккенс одно время и сам участвовал в той самой благодетельной революции в качестве рабочего, так что, вероятно, знал, о чем пишет. Вообще если перечислять писателей Запада, черпавших мрачное вдохновение в ужасах промышленной революции, то список займет немало страниц.

Однако это всё беллетристика, скажут любители Пайпса. Беллетристика - весьма репрезентативный исторический источник, скажу я, поскольку если бы она опиралась на какую-то неубедительную и фальшивую историческую основу, то ее никто не покупал бы. Но можно сделать проще: некий дотошный господин в разгар промышленной революции собрал данные, сообщаемые английскими промышленными инспекторами, и написал на основе этих данных книгу, - можно прочесть эту книгу. Книга называется "Положение рабочего класса в Англии", автора звали Фридрих Энгельс. Конечно, почитатели Пайпса воспитаны так, что при одном слове "Энгельс" покрываются нервной сыпью. Но в данном случае значение имеет не фамилия автора, а используемый им материал. Повторяю: речь идет об отчетах английских фабричных инспекторов, и эти сухие отчеты до сих пор заставляют читателя сострадать бесчисленным безымянным жертвам промышленного переворота, который потребовал куда большей крови, чем любая политическая революция. Недаром большой западник Герцен, попав в эмиграцию, вскоре написал - в основном под впечатлением от того же самого промышленного переворота книгу "С того берега". В ней он отрекался от надежд на то, что Запад в своем развитии приведет человечество к лучшей жизни, и протягивал руку своим прежним оппонентам - славянофилам с их надеждами на русскую общину. Видимо, привыкнув обращаться к американским комсомольцам и советским диссидентам, Пайпс забыл о том, что все же есть на свете такие читатели, которые кое-что знают о подлинном лице промышленной революции на Западе.

Вернемся, однако, к русскому крепостничеству. Уверенный в невежестве и слабоумии собственных читателей, Пайпс не моргнув глазом уверяет их в том, что "исследований жизненного уровня русских крестьян [крепостных. - А.Д.] до сих пор [до 1974 г. - А.Д.] проведено не было" (23). Это уже откровенная ложь, ибо Пайпс просто не мог не знать, что по вопросу жизненного уровня крепостных крестьян перед реформой существует целая обширная литература. Он мог не читать эту литературу (такое весьма вероятно), однако не знать о ее существовании не мог. Начнем с того, что даже официальные инстанции перед реформой тщательно изучили уровень жизни крестьян в разных губерниях. Эти материалы давно опубликованы - например, выдержки из секретных отчетов царского МВД за 1836 - 1856 гг. были опубликованы уже в 1873 г., причем не в России, а за границей. Пайпс, который в других случаях очень любит использовать русские дореволюционные источники, вполне мог добраться до указанных выдержек - по крайней мере, нынешние российские авторы, как я вижу, их используют. Свои исследования жизни крестьян публиковали Н.И. Тургенев, А.И. Кошелев, А.П. Заблоцкий-Десятовский, А.Г. Тройницкий, В.И. Семевский и многие другие авторы (я нарочно называю только дореволюционных). Воспоминания крепостных крестьян публиковались в русских дореволюционных журналах. Было опубликовано множество мемуаров как дореформенных авторов, так и современников реформы 1861 года. Короче говоря, источников и материалов для определения уровня жизни русского крепостного крестьянина имелось к 1974 г. с избытком, даже если не использовать запретные для Пайпса труды советских историков. Но так как все эти материалы рисуют крайне неприглядную картину крепостнической действительности, то Пайпс, заинтересованный в создании другой картины (почему - скажу ниже), предпочел их просто аннигилировать своим безапелляционным утверждением, будто указанных материалов не существует. А после этого стало возможным рисовать уже свое, изрядно подправленное историческое полотно.

Аргументы в пользу своей теории о мягкости русского крепостного права Пайпс использует, если вдуматься, довольно странные. Ну вот, например, Радищев в своей знаменитой книге сравнивает русское крепостничество с рабством негров на плантациях. И что же? Пайпс начинает вовсю бороться с этой аналогией, хотя аналогия - это не тождество и Радищев нигде не пишет о тождестве крепостного права в России и рабства негров. Различия, собственно, всем очевидны, и, казалось бы, незачем ломиться в открытую дверь, однако это такой пропагандистский прием: приписать оппоненту некое заблуждение (веру в указанное тождество), дабы затем с блеском это заблуждение сокрушить. Между тем было бы гораздо полезнее, в особенности для американских комсомольцев, не бороться с уподоблением Радищева (во многом, кстати, справедливым), а посмотреть, что же именно все-таки Радищев сообщает о русском крепостничестве. Однако этого Пайпс не делает, и понятно почему: картину Радищев рисует отнюдь не благостную. Для борьбы с радищевской аналогией Пайпс привлекает даже пространную цитату из Пушкина, которому в свое время аналогия с рабством тоже не понравилась. Я говорю "даже", потому что патриот Пушкин в своей полемической работе "Путешествие из Москвы в Петербург" пишет вещи, для Пайпса обычно почти невыносимые. А именно: Пушкин обращает внимание на трудолюбие, проворство, ловкость, смелость, смышленость русского крестьянина, на его чувство собственного достоинства, на отсутствие у него ксенофобии. "Разве все это рабские качества?", - спрашивает Пушкин. Я готов с ним согласиться, и не из патриотизма, а просто из любви к правде. Однако даже обладателя самых лучших человеческих свойств можно подвергать угнетению, то есть само наличие этих свойств не доказывает отсутствия угнетения. А какие именно доказательства отсутствия угнетения русского крестьянина приводит Пушкин? Ну, во-первых, он напоминает, что даже в самых цивилизованных странах положение трудящегося человека хуже, чем в России. В доказательство он ссылается на положение французского крестьянина, при этом ссылаясь на впечатления посетившего Францию Д.И. Фонвизина. Но тут есть небольшой нюанс: Фонвизин побывал во Франции в 1777 - 1778 гг., то есть до Великой французской революции. О том, что положение французского крестьянина, формально свободного, до революции и впрямь было ужасным, я уже писал. Однако после революции оно сильно изменилось: крестьянин, во-первых, получил землю, и, во-вторых, сбросил со своей шеи эксплуататоров-землевладельцев. Ради этого крестьянин был готов отправлять детей на революционные войны. Другими словами, пример с французским крестьянином работает скорее против крепостного права (точнее, оголтелого угнетения крестьян), нежели за. Да и защищает Пушкин вовсе не крепостное право, а образ русского крестьянина, который даже и в крепостной неволе сумел сохранить в себе достоинство свободного человека, и потому именовать его рабом, как это делает Радищев, по мнению Пушкина, неправильно. А другой пример плачевного положения труженика в "цивилизованных" странах, приводимый Пушкиным - это горькая участь английского промышленного рабочего. "Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса" (следует пространная цитата) (24). А ведь буквально на предыдущей странице Пайпс писал о росте благосостояния английских рабочих благодаря промышленной революции! Как же совместить сказанное Пайпсом на стр. 204 русского издания и сказанное им же, хотя и устами Пушкина, на стр. 205? Пушкин высказывается совершенно в духе Энгельса, и Пайпс цитирует его вполне одобрительно. Я понимаю, что матерый пропагандист решил использовать огромный для каждого россиянина авторитет Пушкина, однако все же забывать сказанное на предыдущей странице не стоило бы - такие казусы заставляют усомниться в умственном здоровье автора. Ну и далее, процитировав Пушкина (который, повторюсь, боролся на за крепостничество, а за то, чтобы русского человека не называли рабом), Пайпс продолжает доказывать нам, что крепостничество - это не рабство, как будто кто-то в этом сомневается.

Непонятно только одно: должен ли крестьянин испытывать сильное облегчение, если ему докажут, что он хотя и крепостной, но все-таки не раб. Лично я в этом сильно сомневаюсь, так что аргументы Пайпса здесь, на мой взгляд, ничего не доказывают и ни к чему не ведут. Вдобавок некоторые из этих аргументов вновь изобличают слабое знакомство Пайпса с темой русского крепостного права - это когда Пайпс пишет, например, такое: "...Крепостному принадлежали плоды его труда" (25). Если бы крепостной был независим от помещика в отношении результатов своего труда, то он, очевидно, уже не являлся бы крепостным. На самом деле помещик, как мы уже видели выше, имел полную возможность изымать у своих крепостных все их скромные доходы, поскольку пределов увеличению повинностей закон ему не ставил. Крестьяне могли, конечно, накапливать (скрытно, потихоньку) какие-то средства, но барин в любой момент мог их либо просто отобрать (что и делалось), либо выкачать через увеличение повинностей. Недвижимость крестьяне могли приобретать только на имя помещика, но кто мог запретить помещику объявить потом это имущество приобретенным на его, помещика, деньги? И действительно, случаев такого обмана было сколько угодно. Или вот еще: помещик "никогда не был юридическим собственником крепостного, а владел лишь землей, к которой был прикреплен крестьянин" (26). По сути дела, Пайпс отрицает здесь личную зависимость русских крепостных от их помещиков, что, безусловно, является прямо-таки революцией в истории вопроса. Увы, революции не получится, так как доказательств наличия личной зависимости сохранилось слишком много. Личная зависимость крестьян не была провозглашена единовременно неким правительственным актом, а развивалась постепенно, хотя и довольно быстро. Можно ли продавать и покупать людей, не находящихся в личной зависимости? Очевидно, нет, а между тем торговля людьми (без земли) в России началась уже в конце XVII века и приобрела массовый и официально признанный характер в начале следующего века. Петр Великий пытался ввести эту торговлю в какие-то рамки, но не преуспел (27). Примеров торговли крепостными в русской литературе, как художественной, так и научной, огромное количество, и что же? Как бы подтверждая современную поговорку "Наглость - второе счастье", Пайпс утверждает: "Торговля крепостными была строго запрещена законом. Некоторые крепостники все равно занимались таким торгом в обход законодательства, однако в общем и целом крестьянин мог быть уверен, что коли ему так захочется, он до конца дней своих проживет в кругу семьи в своей собственной избе" (28). Понятно, что с Пайпса взятки гладки, но потрясает то, что российское издательство, все работники которого должны были в школе читать "Мертвые души" и "Господ Головлевых", - да, наше, российское издательство спокойно, без всяких сносок и комментариев, как бы издеваясь над читателями, напечатало этот чудовищный бред. Очень надеюсь на то, что моя скромная книжка хотя бы отчасти развеет тот гипнотический морок, которым у нас окружены американские профессора, и позволит впредь избежать появления на нашем книжном рынке такой продукции, как "Россия при старом режиме".

Чтобы не уподобляться Пайпсу, очень не любившему ссылки, я все же не буду полагаться на очевидность его лжи и предложу добросовестному читателю пару ссылок. Первая - на А.А. Корнилова и его классический труд "Курс истории России XIX века". Любителям Пайпса напомню, что Корнилов не был ни большевиком, ни социалистом - он являлся, ни много ни мало, председателем партии кадетов, само название которой стало символом контрреволюции. Вот что писал Корнилов о торговле крепостными, о правах крепостных, об их сопротивлении и прочих подобных предметах, подаваемых Пайпсом в столь благостном духе: "В составе сельского населения около 45% было казенных крестьян и однодворцев, около 55% помещичьих крепостных крестьян. Развитие крепостного права достигло в это время своего апогея. В правовом отношении личность крепостных была совершенно бесправна. Помещики сосредоточили в это время в своих руках не только право распоряжаться трудом своих крепостных, которых они могли по своему усмотрению отрывать от земли, переводить в дворовые, т. е. делать личными слугами, продавать поодиночке и семьями, отдавать в услужение в другие руки, назначать на барщину, переводить на оброк, приписывать к своим фабрикам и заводам и т. п., но и наказывать по своему усмотрению: заточением в разного рода домашних и других тюрьмах, назначением на всякие сверхурочные работы, а также телесно - розгами, батожьем и плетьми - за относительно маловажные преступления и даже просто и чаще всего за "предерзостное" поведение. Со времени Елизаветы Петровны дозволено было помещикам отдавать своих людей за предерзостные проступки в руки правительства для водворения их в Сибирь на поселение. И в сущности, - как ни страшно звучат эти слова для нас, - для многих из крепостных такая ссылка являлась освобождением и избавлением от еще более тяжелых и нестерпимых мук. С Екатерины, однако же, разрешено помещикам ссылать своих людей и в каторжные работы. Помещики издавна присвоили себе право вмешиваться и в семейный быт крепостных, венчать их по своему усмотрению, распоряжаться их имуществом. Различные злоупотребления и разврат помещиков во многих случаях принимали совершенно невероятные размеры. При этом крепостным воспрещалось законом жаловаться и доносить на своих господ, кроме случаев государственных преступлений, совершенных последними. De facto крепостные не мирились с таким положением вещей и на наиболее тяжелые проявления гнета отвечали не только жалобами правительству, но и восстаниями, и убийствами помещиков и их приказчиков, и побегами. Иногда, особенно в начале каждого нового царствования, среди крепостных крестьян проносились слухи о дарованном новым царем и скрываемом помещиками освобождении - и тогда волнения крестьян распространялись на значительные пространства, охватывая иногда целые губернии, и вызывали жестокие усмирения при помощи войск и свирепых экзекуций, порок и ссылок" (29). Ну а если читателю в этом обобщающем отрывке не хватает ярких подробностей, то он может обратиться даже не к художественной литературе, а к книге историка Б.Ю. Тарасова (Керженцева), точнее, к ее 5-й главе с характерным названием "Человек в России есть товар..." (30). Глава начинается опять-таки с общей фразы: "Торговля людьми в России с начала XVIII и до середины XIX столетия была совершенно обыкновенным делом", - ну а далее следует подборка "ярких подробностей": и про объявления о торговле людьми в газетах, и про невольничьи рынки, и про раздробление семей при продаже, и про дворян, проданных в крепостные, и т.д.

Вернемся к вопросу о юридической собственности на крепостных: как мы выяснили, помещики (да и не только помещики) крепостных продавали и покупали. Отсюда следует, что собственность на людей все же имела место, так как продажа и покупка вещи при отсутствии собственности на эту вещь есть нонсенс. При отсутствии единовременного объявления о введении в России собственности на людей такое стало возможным благодаря разновременному изданию в России дополнявших друг друга правовых актов, постепенно отнимавших у крестьянина право распоряжаться своей личностью и, наоборот, дававших дворянину все больше прав на саму личность крестьянина (а не только на ту землю, к которой был прикреплен крестьянин). Началась эта серия актов с писцовых книг, составленных в 1620-х гг. (с указанием, какой крестьянин кому принадлежит); продолжилась Соборным Уложением 1649 г. (еще оставлявшим за крестьянами кое-какие права); далее последовало введение подушной подати с уравнением всех категории лично зависимых людей и с составлением соответствующих списков ("ревизских сказок"); подушную подать дополнил указ 1722 г. о закрепощении всех лиц, не охваченных подушной податью ("гулящих людей"). Годом ранее вышел указ о разрешении не только дворянам, но и купцам покупать деревни вместе с населением, если эти деревни затем прикреплялись к заводам (странно, как мог выйти такой указ, если торговля крепостными, по словам Пайпса, запрещалась законом). В 1741 г. крепостные перестали допускаться к присяге на верность государю, то есть были вычеркнуты из числа граждан. В 1747 г. помещики получили право продавать крестьян кому угодно для отдачи в рекруты (а как же запрещение торговли крепостными?). Указ 1760 г. давал помещикам право без суда и следствия ссылать своих крестьян в Сибирь. В 1765 г. помещики получили право отправлять крестьян не только в ссылку, но и на каторгу. Кроме этого помещики получили право сдавать своих крестьян в рекруты в зачет будущих наборов, а также направлять их в смирительные дома. В 1767 г. крепостным было запрещено подавать жалобы на своих владельцев под угрозой наказания кнутом и отправки на вечную каторгу. Наконец, указом от 4 декабря 1777 г. помещикам предоставлялось неограниченное право торговать своими крепостными людьми (видимо, гарвардский профессор и об этом указе ничего не слышал). Таким образом, крестьянин был отдан в полнейшую личную зависимость помещику, но не одним актом, а несколькими, дополнявшими друг друга. Однако Пайпс делает вид, будто не понимает сути этого правового процесса, и тем самым обманывает читателя. Правовая реальность была совершенно недвусмысленной: "Цены на крепостных колебались в больших пределах в зависимости от их возраста, пола, приобретенных трудовых навыков и т.д. Во второй половине XVIII в. за красивую девушку обычно брали 25 руб. Цена взрослого работника составляла 100 - 120 руб., рекрута - 400 руб., крепостного музыканта - 800 руб., а за породистого борзого щенка дворяне платили по 3000 руб. <...> ...Помещик обладал правом перевести крепостного крестьянина с оброка на барщину и обратно, заставить его выполнять какую угодно работу, взять к себе в личное услужение, лишить имущества, отдать в солдаты. Он мог по своему произволу сечь крепостных, заковывать их в кандалы, сажать в темницы и т.д., не неся за это почти никакой ответственности. Согласно существовавшему тогда законодательству, помещику запрещалось только убивать крепостных. Но и здесь имелась веская отговорка: если помещик показывал, что убийство крепостного не входило в его намерения, то он не рассматривался как убийца. Эта оговорка имела крайне тяжелые последствия, что наглядно подтверждается изуверствами печально известной помещицы Дарьи Салтыковой, прозванной в народе Салтычихой" (31).

Разумеется, Пайпс считает пример Салтычихи единственным и нехарактерным. Зато очень характерно передергивание Пайпса: мол, история Салтычихи говорит нам о царской России примерно столько же, сколько история Джека Потрошителя о викторианском Лондоне (32). Ну, во-первых, история Потрошителя говорит о викторианском Лондоне очень немало: например, о том, сколько там было несчастных голодных женщин, вынужденных заниматься уличной проституцией и при этом совершенно беззащитных. История Потрошителя могла развернуться лишь на фоне тяжело больного общества, это очевидно кому угодно, но только не консультанту двух президентов. Но Потрошитель хотя бы действовал скрытно и заметал следы, тогда как Салтыкова убивала многие годы совершенно открыто. При этом крестьяне почему-то не могли ее покинуть: видимо, все же боялись Сибири, хотя Пайпс считает, что 107 отправок в ссылку в год (в период с 1822 по 1833 гг.) - это пустяковая цифра (33). Однако в эту цифру не входят крестьяне, отправленные в Сибирь не в ссылку, а на каторгу (отправлять на каторгу помещики тоже имели право). Кроме того, в эту цифру не входят крестьяне, отправленные в Сибирь не помещиками, а властями (например, при поимке беглых и во многих других случаях крестьян в Сибирь отправляли не помещики). Как раз по истории Салтычихи и видно, что барское право отправлять крестьян в ссылку и на каторгу работало вполне эффективно, раз люди не бежали даже от владелицы, помешанной на мучительстве и убийстве. Кроме того, история Салтычихи говорит о тотальной коррупции и кумовстве в аппарате власти, поскольку крестьяне подавали десятки челобитных, и все они клались под сукно (нормальное расследование в конце концов инициировал не кто-нибудь, а сама царица Екатерина). Наконец, надо отметить ловкость Пайпса, когда он создает у читателя впечатление, будто случай Салтычихи был единственным в своем роде. По числу убитых - возможно. Но по числу беззаконий всякого рода Салтычиху далеко превзошел, например, генерал Измайлов, совершенно реальная и в то же время почти фантастическая история которого изложена в книге "Генерал Измайлов и его дворня" (34). Пайпс мог бы прочесть эту книгу, она вышла давно, однако не прочел, как и очень многое другое. Генерал вершил свое феерическое самоуправство десятки лет, как и Салтычиха, и, как и ей, ему никто из чиновников не осмеливался противостоять. Фамилии других монстров-крепостников читатель может почерпнуть из мемуаров той эпохи, а также из книг современных историков, на которые я ссылаюсь. Фамилий этих немало, так что ложь насчет исключительности Салтычихи очевидна. Очевидно и то, что строй с теми характерными чертами, которые отмечены выше, не мог существовать без прямого и повседневного насилия, так что у всякого помещика имелась своя частная полиция, а у таких, как Измайлов - и свои небольшие частные армии.

Но несмотря на эту очевидность Пайпс считает жестокость помещиков по отношению к крепостным (неизбежную в условиях крепостничества) безбожно преувеличенной и пускается в этой связи в откровенное вранье: "Создается впечатление, что крепостной принимал свое состояние с тем же фатализмом, с каким он нес другие тяготы крестьянской жизни" (35). "В царской России было гораздо меньше крестьянских волнений, чем принято думать. По сравнению с большинством стран в XX в. русская деревня эпохи империи была оазисом закона и порядка" (36). Согласно Пайпсу, все дело в неправильной статистике: мол, в разряд "крестьянских волнений" включалась любая жалоба помещика на крестьян, хоть на пьянство, хоть на кражу. На неповиновение крестьян Пайпс смотрит весьма благостно и считает, что оно было чем-то вроде легальной забастовки в демократических странах (37). Видимо, он не понимает (вернее, не хочет понимать) простой вещи: неповиновение при строе, основанном на насилии, может быть подавлено только насилием, а значит, оно всегда представляет собой весьма серьезное явление, от которого не стоит отмахиваться. Минимальным наказанием за неповиновение была массовая мучительная порка. На телесные истязания Пайпс также смотрит очень легко, ссылаясь на то, что зачастую крестьяне предпочитали их денежным штрафам (38). Ну невдомек гарвардскому профессору, каков был уровень бедности крестьянина. Лишь горькая бедность заставляла человека предпочесть мучительную боль штрафу, мизерному для доходов тогдашних русских чиновников, но страшному для бюджета крестьянина. Впрочем, очень вероятно, что профессор полагает, будто у тупых русских дикарей с их дубленой кожей просто понижен болевой порог: весь тон рассуждений Пайпса о русском крестьянстве наводит на такое подозрение.

По поводу неправильной статистики крестьянских волнений Пайпс ссылается почему-то на некий английский журнал, хотя есть вполне авторитетные русские труды, хотя бы упоминавшийся же труд А.А. Корнилова. Вот какие данные приводит этот автор: "Волнения начались в самом начале царствования Николая, и они-то в значительной мере навели его на мысль о необходимости что-нибудь сделать в этой области. Но волнения, усмиренные вначале, не прекращались. Всего насчитывают за время царствования Николая не менее 556 крестьянских волнений - это волнения целых сел и волостей, а не отдельные мелкие недоразумения. Из них 41 волнение происходило в течение первого 4-летия его царствования, следовательно, до 1830 г.; наибольшее же число волнений относится к тому промежутку царствования Николая, который я считаю вторым его периодом, именно к 1830-1849 гг. (378 крестьянских волнений). Наконец, остальные 137 волнений выпадают на последние семь лет его царствования. Около половины этих волнений пришлось усмирять не простыми полицейскими средствами, т. е. не путем выезда полицейского начальства и простой порки крестьян, а путем вызова воинских команд, часто кровопролитием. Это показывает, что действительно спокойно на это смотреть нельзя было даже с точки зрения государственной безопасности" (39). Авторитетные данные Корнилова полностью уничтожают бездоказательные утверждения Пайпса.

Пайпс и вообще-то щедр на сногсшибательные исторические открытия, но при рассмотрении крепостного права он переплюнул даже самого себя. Людей, хоть мало-мальски сведущих в русской истории огорошивает такое, например, его заявление: "При освобождении крепостных помещики не получили за своих крестьян возмещения" (40). Сразу возникает вопрос: а выкупные платежи, которые крестьянам пришлось платить до 1905 года (платили бы и дольше, но революция помешала), - что это было? Естественно, большой законник Пайпс сказал бы, если бы был жив, что это - возмещение за землю. Однако известно, что в общем по стране крестьяне получили примерно то же количество земли, которое возделывали для собственного пропитания при крепостном праве (41). А за что же тогда было платить, если помещики, получается, не пожертвовали ничем, уступив крестьянам только ту землю, которая и так состояла в хозяйственном распоряжении крестьян и без которой те умерли бы с голоду. Та земля, с которой баре получали свой доход, так в распоряжении бар и осталась. Значит, выкупные платежи производились лишь по видимости за землю, а на самом деле - за освобождение крестьян из неволи. А за что крестьяне попали в неволю? Как мы видели при рассмотрении поместной системы - не за какие-то провинности, а за обеспечение своим трудом государевой службы, которую несли помещики. То есть службу на самом деле несли оба класса, но государство, став на сторону одного только класса феодалов, очень плохо отблагодарило другой класс. Сама по себе раздача земли под поместья не прокормила бы служилых людей: без приложения труда земля урожаев не дает. Поэтому требовалось прикрепить к земле эти руки, без которых земля становилась бессмысленным имуществом. Следовательно, при отмене прикрепления возмещение платилось не за землю, которая без рабочих рук ничего не стоила, а именно за утрату помещиком этих рук. Я уже не говорю о том, что, перестав быть служилым классом, помещики в принципе теряли и то право, на основании которого когда-то получили землю. Однако феодальное государство предпочло в глубь истории не заглядывать и вопрос права на возмещение не обсуждать. Но даже оно, в отличие от Пайпса, хорошо понимало, отчего возникает доход с земли. "Свои наделы крестьяне получили, по Положению 19 февраля, в "бессрочное" или, как настоял Панин, в "постоянное" пользование, что в сущности одно и то же. Затем им предоставлялось уже по добровольным условиям с помещиками выкупать повинности, положенные за отведенную им землю, после чего земля становилась их собственностью. Выкупалась не земля, а именно повинность" (42).

Впрочем, утрата крестьянских рук для помещиков не стала окончательной, потому что авторы реформы (сами помещики) изо всех сил старались соблюсти их интересы. Крестьяне "получили землю, которая вообще приблизительно равнялась половине того количества, которое целиком могло поглотить их наличные рабочие силы, потому что они получили maximum ту часть земли, которую они имели при крепостном праве, а обработка этой земли, как вы знаете, поглощала только три дня в неделю - остальное, иногда и больше, шло на барщину. Благодаря тому что полученные крестьянами наделы соответствовали только половине тех рабочих сил, которые они имели, если крестьяне пожелали бы сполна утилизировать свои рабочие силы в сельском хозяйстве, им приходилось уже тогда остальную половину земли или нанимать у помещиков, или самим наниматься, или искать заработка на стороне на уплату податей и оброков и на покупку тех предметов, которые им были необходимы, но которых они не могли вырабатывать в своих хозяйствах. С уплотнением населения стеснение в этом отношении становилось все более и более чувствительным. От этого, разумеется, в местностях земледельческих росли арендные цены, порождая сильное обеднение крестьянства, благодаря чему именно в самой богатой по природе части России у крестьян замечается в настоящее время наибольшая нужда. Именно крестьяне черноземных местностей, особенно благодатных по природе, как Тульская или Тамбовская губернии, живут [во время издания книги А.А. Корнилова - в начале XX века. - А.Д.] гораздо беднее, нежели крестьяне Тверской или Ярославской губерний, где земля дает мало, но где крестьяне получают заработки не от земли, а от тех промыслов, к которым они привыкли" (43).

С вопросом количества земли, необходимого для нормального ведения крестьянского хозяйства, был тесно связан вопрос так называемых "отрезков". Возникновение этого вопроса предсказал уже Н.Г. Чернышевский в знаменитой прокламации "Барским крестьянам от их доброжелателей поклон", написанной еще до вступления реформы в силу (хотя о некоторых чертах подготовки реформы Чернышевский, видимо, был осведомлен). Цитирую: "Прежде крепостными, либо барскими вас звали, а ноне срочно-обязанными вас звать велят; а на деле перемены либо мало, либо вовсе нет. Эти слова-то выдуманы! Срочно-обязанные, вишь ты глупость какая! Kaкой им чорт это в ум-то вложил такие слова! А по-нашему надо сказать: вольный человек, да и все тут. Да чтобы не названием одним, а самым делом был вольный человек. А как бывает в исправду вольный человек, и каким манером вольными людьми можно вам стать, об этом обо всем дальше написано будет. А теперь покуда о царском указе речь, хорош ли он. Так вот оно как: два года ждите, царь говорит, покуда земля отмежуется, а на деле земля-то межеваться будет пять, либо и все десять лет; а потом еще семь лет живите в прежней кабале, а по правде-то оно выйдет опять не семь лет, а разве что семнадцать, либо двадцать, потому что все, как сами видите, в проволочку идет. Так значит, живите вы по-старому в кабале у помещика все эти годы, два года, да семь лет, значит девять лет там в указе написано, а с проволочками-то взаправду выйдет двадцать лет, либо тридцать лет, либо и больше. Во все эти годы оставайся мужик в неволе, уйти никуда не моги: значит, не стал еще вольный человек, остается срочно-обязанный, значит - все тот же крепостной. Не скоро же воли вы дождетесь, - малые мальчики до бороды аль и до седых волос дожить успеют, покуда воля-то прийдет по тем порядкам, какие царь заводит. Ну, а покуда она прийдет, что с вашей землею будет? А вот что с нею будет. Когда отмежевывать станут, обрезывать ее велено против того, что у вас прежде было, в иных селах четвертую долю отрежут из прежнего, в иных третью, а в иных и целую половину, а то и больше, как придется где. Это еще без плутовства от помещиков, да без потачки им от межевщиков, - по самому царскому указу. А без потачки помещикам межевщики делать не станут, ведь им за то помещики станут деньги давать; оно и выйдет, что они оставят вам земли меньше, чем наполовину против прежней: где было на тягло по две десятины в поле, оставят меньше одной десятины. И за одну десятину, либо меньше, мужик справляй барщину почти что такую же, как прежде за две десятины, либо оброк плати почти такой же, как прежде за две десятины. Ну, а как мужику обойтись половиной земли? Значит, должен будет прийти к барину просить: дай, дескать, землицы побольше, больно мало мне под хлеб по царскому указу оставили. А помещик скажет: мне за нее прибавочную барщину справляй, либо прибавочный оброк давай. Да и заломит с мужика, сколько хочет. А мужику уйти от него нельзя, а прокормиться с одной земли, какая оставлена ему по отмежевке, тоже нельзя. Ну, мужик на все и будет согласен, чего барин потребует. Вот оно и выйдет, что нагрузит на него барин барщину больше нонешней, либо оброк тяжеле нонешнего. Да за одну ли пашню надбавка будет? Нет, ты барину и за луга подавай, ведь сенокос-то, почитай что весь отнимут у мужика по царскому указу. И за лес барин с мужика возьмет, ведь лес-то, почитай, что во всех селах отнимут: сказано в указе, что лес барское добро, а мужик и валежнику подобрать не смей, коли барину за то не заплатит. Где в речке или в озере рыбу ловили, и за то барин станет брать. Да за все, чего ты ни коснись, за все станет с мужика барин либо к барщине, либо к оброку надбавки требовать. Все до последней нитки будет барин драть с мужика. Просто сказать, всех в нищие поворотят помещики по царскому указу. Да еще не все. А усадьбы-то переносить? Ведь от барина зависит. Велит перенести, - не на год, а на десять лет разоренья сделает. С речки на колодцы пересадит, на гнилую воду, да на вшивую, с доброй земли на солончак, либо на песок, либо на болото, - вот тебе и огороды, вот тебе и коноплянники, вот тебе и выгон добрый, все поминай, как звали" (44). Прошу прощения за длинную цитату, но дело в том, что Чернышевский предсказал всё, что произойдет с крестьянами в ходе "эмансипации", с удивительной, почти сверхъестественной точностью. Текст кажется чрезмерно насыщенным деталями, однако для крестьян то были не детали, а живая жизнь. Действительно, межевщики дворян не обидели. Во-первых, в пользу дворян отрезалась вся та земля, которая состояла в крестьянском пользовании до реформы, но превышала по площади высшую норму для данной местности. Власти устанавливали нормы так, что указанные превышения, а значит, и отмежевания крестьянской земли в пользу помещиков, стали обычным делом. Во-вторых, в пользу помещиков, как правило, отмежевывались те участки земли, без которых нормальное ведение хозяйства крестьянами было невозможно: сенокосы, пастбища, подходы к водоемам, дороги и прогоны, лес. До реформы крестьяне всем этим пользовались, так как являлись работниками поместья. После реформы за использование всех указанных земель им приходилось платить деньгами или своим трудом (отработки).

Земельная, то есть натуральная сторона вопроса "возмещения", полученного помещиками в результате освободительной реформы 1861 г., более или менее понятна, хотя о ней можно сказать еще очень многое (например, то, что вовсе не получили земли и были, по сути, выброшены на улицу дворовые люди, а их в стране было около полутора миллионов). Рассмотрим теперь денежную сторону реформы, при которой помещики, по утверждению Пайпса, не получили возмещения за утраченных ими крепостных крестьян. Одним из первых, если не самым первым, рассмотрел ее все тот же Чернышевский в своих "Письмах без адреса" (хотя все знали, что "Письма" негласно адресованы царю). В этой небольшой работе, написанной к первой годовщине реформы, Чернышевский, основываясь на данных, опубликованных в правительственном издании, показывает царю, что если до отмены крепостного права оброк оброчных крестьян в расчете на 1 десятину крестьянской земли составлял 2 руб. 9 коп., то после отмены крестьяне должны были платить помещику с десятины 2 руб. 30 ½ коп., то есть на 10 % больше. Рост повинностей на 10 % - это отнюдь не пустяк, особенно с учетом великих ожиданий, возлагавшихся на реформу. Плюс "отрезки", о которых сказано выше и которые вскоре начнут конвертироваться в постоянные тяжелые поборы с крестьян. Плюс, как указывалось выше, гораздо более тяжелая экономическая ситуация для крестьян барщинных губерний. Чернышевский задает царю риторический вопрос: "Ожидали ли вы, м.г., такого результата?" (45). Риторическим этот вопрос является потому, что Чернышевский уже раньше дал на него положительный ответ, совершенно верно написав: "Дело было начато с желанием требовать как можно менее пожертвований от дворянства" (46). Собственно, дело было так не только начато, но так и осуществлено. Это привело к революционной ситуации, которая развивалась долго, но через 44 года все же привела к революционному взрыву. Чернышевский и это предвидел: "Когда люди дойдут до мысли: "ни от кого другого не могу я ждать пользы для своих дел", они непременно и скоро сделают вывод, что им самим надобно взяться за ведение своих дел. Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки. Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее, даже тот из наших интересов, который мы любим выставлять как единственный предмет наших желаний, потому что он совершенно чист и бескорыстен,-- интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию" (47). Высказывания Чернышевского показывают неразрывную связь между дореформенной ситуацией в России (при наличии крепостного права) и пореформенной, то есть уже после отмены крепостничества. А если понять эту связь, то становится понятным и то, почему Пайпс так старается обелить крепостничество.

Впрочем, об этом ниже, а пока продолжим рассмотрение денежной стороны реформы применительно к крестьянству. Напомню, что, так как у крестьян и близко не было тех денег, которые следовало уплатить помещикам за землю (а на самом деле за свою свободу), то платила за них помещикам первоначально казна. Эти деньги назывались выкупной ссудой крестьянам, и крестьяне должны были возвращать их государству в рассрочку в виде ежегодных выкупных платежей. Сумма выплат определялась на основе годовой суммы оброка по данной местности с капитализацией из 6 % (то есть считалось, что годовой оброк есть 6 % от некоего капитала). Рассрочка устанавливалась на 49 с половиной лет, то есть даже при полной уплате ссуды платежи все равно продолжались. "Отсюда ясно, что выкупные платежи были намного больше тех денег, которые государство выплачивало помещикам, т.е. выкупной ссуды. Определив точные размеры этой разницы по губерниям Черноземного центра [приводится таблица - А.Д.], приходим к выводу, что казна "выкупала" у помещика каждую десятину за 38 руб. 50 коп. в среднем по району, а продавала ее крестьянам за 63 руб., получая за каждую десятину "чистой прибылью" 24 руб. 50 коп. Иначе говоря, за каждый выданный рубль казна получила 63 копейки ссудного процента" (48). И еще: "Концентрированным выражением сути выкупной операции как массовой экспроприации крестьян, своеобразной формы первоначального накопления, является "цена" земли по выкупу... в Нечерноземном центре и других регионах страны с некачественными землями. Так, в Смоленской губернии только выкупной ссуды [без дополнительных платежей по соглашению крестьян с помещиком. - А.Д.] падало на десятину 27,3 рубля, а рыночная цена на землю даже в 1883 - 1892 гг. равнялась 19 руб. 69 коп. за десятину. Не забудем, что реальные выплаты выкупных платежей были были намного больше выкупной ссуды. В Тверской губернии реальная выплата за десятину земли составляла 43 руб. 65 коп., не считая дополнительного платежа, в то время как средняя рыночная цена за десятину в 1861 - 1891 гг. составляла всего 19 руб. 80 коп. Из губерний других регионов приведем в качестве примера Новгородскую, здесь фактически выплаты за десятину по выкупу составили 30 руб. 10 коп., а средняя цена за десятину на рынке составляла в 1861 - 1891 гг. 8 руб. 30 коп." (49).

И еще несколько слов на ту же тему - от другого специалиста: "Составители "Положений 19 февраля" больше всего заботились о том, чтобы помещики при переводе крестьян на выкуп не понесли никакого материального убытка. <...> ...По рыночной оценке надельная земля крестьян стоила 544 млн. руб., а выкупня цена за нее была установлена в размере 867 млн. руб. Следовательно, выкупная цена земли превышала ее рыночную стоимость на 323 млн. руб. Эта сумма являлась замаскированной данью помещикам за "освобождение" личности их рабов. Но это еще не все. Как было сказано выше, в период проведения реформы самодержавное государство выступило в качестве финансового посредника между помещиками и крестьянами. Но за свое посредничество оно содрало с крестьян огромные, ростовщические проценты, сумма которых составила 703 млн. руб. Итак, вместо 544 млн. руб. действительной стоимости надельной земли крестьяне должны были уплатить за нее 1 млрд. 570 млн. руб., а вместе с другими начислениями (уплата оброка до перехода на выкуп) - свыше 2 млрд. руб.) (50). Иногда пишут, что выкупная операция, принесшая дворянскому государству громадные барыши, а дворянскому классу - возможность и далее вести праздную жизнь, оказалась в итоге убыточной, потому что в 1906 году государству под напором революции пришлось отказаться от выкупных платежей, то есть списать все долговые обязательства, связанные с этой операцией, сумма которых приближалась к 1,6 млрд. руб. Соответственно пришлось отказаться и от процентных поступлений по этим долгам, которые (96 млн. руб.) были уже заложены в бюджет. Однако 703 млн. руб., полученные с крестьян, - это живые, настоящие деньги, и не просто деньги, а доход, то есть превышение полученных сумм над затратами. Потери же, связанные с прекращением выкупной операции - это лишь "упущенная сверхвыгода", которую еще предстояло выбить из малоимущих должников, к тому же исчисленная не самым добросовестным образом и уж точно не с заботой о крестьянских интересах. Ни одного реального рубля правительству выкладывать не пришлось, а все "живые" доходы, полученные от выкупной операции, остались при нем.

Полагаю, что после всего сказанного на тему "возмещения", полученного помещиками за своих крестьян, освобожденных "с землей", читателю вполне ясен масштаб лживости заявления Пайпса о том, что помещики указанного возмещения не получили. Пайпс лжет, во-первых, нагло, а во-вторых, очень глупо, потому что опровергнуть его ложь не составляет труда. Вообще по теме крепостничества он нагромоздил особенно много лжи, и вся она столь же нахальна, сколь и легко опровергаема. Возникает резонный вопрос: зачем ему это понадобилось, почему именно данная тема заставила его так распалиться? Ответ прост: Пайпс думал о том труде, преддверием к которому является "Россия при старом режиме", то есть о печально известном опусе "Русская революция". Даже поверхностное знакомство с русской историей позволило Пайпсу понять, что узлы тех проблем, которые пришлось разрубать революции в XX веке, завязались в XIX веке в годы великой реформы. Другими словами, говоря о русской революции, неизбежно приходится начинать с ситуации в предреформенной России (прежде всего с положения крестьян), продолжать рассмотрением того, как именно было проведено освобождение, после чего изучить ту ситуацию, которая сложилась в русском обществе в результате освобождения, проведенного таким образом. Должен еще раз напомнить читателю: дореволюционная русская история интересует Пайпса лишь постольку, поскольку а) подводит к теме русской революции, и б) дает аргументы для дискредитации этой самой революции и того, кто ее сотворил, а именно русского народа. При учете этих соображений Пайпсу никак нельзя было изображать крепостничество в его подлинном виде: нет, следовало сделать его максимально приемлемым и обличить русское освободительное движение в очернении реальной действительности с целью нагнетания революционного давления. Раз при крепостничестве крестьяне жили в общем терпимо, то после его отмены - еще лучше, и выкупные платежи тому помехой быть не могли. Процветание пореформенного крестьянства Пайпс доказывает ростом косвенных налогов: значит, потребляется больше промышленных товаров (сахара, спичек и т.д.), этим налогом облагаемых. Пайпс также намекает на какое-то свидетельство о возрастании денежных сбережений крестьян и о росте заработков на селе (самого свидетельства почему-то не приводя). Ну, стало быть, растет благосостояние деревни. "И это заставляет усомниться в справедливости утверждения либералов и социалистов, будто деревня терпела крайнюю нужду" (51). То есть массовый голод с массовыми же, многотысячными жертвами, поражавший русскую деревнь почти ежегодно начиная с 1891 года - это нормально, это так и нужно, это о крайней нужде не свидетельствует. Но стоит возрасти потреблению спичек - и сразу возникают сомнения в правоте социалистов. Действительно, откуда взяться крайней нужде, если реформа 1861 года, по мнению Пайпса, была для крестьян весьма щедра (52). То есть либо Пайпс не знает тех общеизвестных сведений о реформе 1861 года, которые я приводил выше, но тогда он не историк, либо он знает их (хотя бы частично), то тогда он лжец.

Лично я склоняюсь ко второму варианту, поскольку Пайпс не стесняется делать и вот такие заявления: "Нет никаких свидетельств, что крестьяне считали крепостное право, столь ужасавшее интеллигентов, нестерпимой несправедливостью..." (53). Да неужели же так-таки нет свидетельств? С такими познаниями в русской истории, как у Пайпса, надо бы быть поскромнее и не заявлять безапелляционно: "нет никаких свидетельств", а писать осторожно: "мне неизвестны никакие свидетельства". Тогда можно было бы посоветовать Пайпсу много разных книг, наполненных такими свидетельствами, например: Коган Л.А. "Крепостные вольнодумцы (XIX век). М.: Наука. 1966. Или: Чистов К.В. "Русские народные социально-утопические легенды XVII - XIX вв. М.: Наука. 1967. Или: Клибанов А.И. "Русская народная социальная утопия в России". М.: Наука. 1978. Или: "Воспоминания русских крепостных крестьян XVIII - первой половины XIX века". М.: Новое литературное обозрение. 2006. И даже: "Граф А.Х. Бенкендорф о России в 1827 - 1830 гг.". Ежегодные отчеты III отделения и Корпуса жандармов. (Красный архив, 1929, ╧ 6). И многое другое, только не ленись, собирай эти самые свидетельства. Но Пайпс не желал никаких советов и в результате сошел в мир иной с двойственной репутацией: то ли лжеца, то ли невежды.

Итак, вполне выносимое крепостное право сменилось "щедрой" реформой, а там пошли и жирные пореформенные годы, когда было вволю сахара и спичек (правда, и то, и другое потребляли в основном землевладельцы и прочие сельские богатеи, но Пайпс делает вид, будто такая крамольная мысль не приходила ему в голову). Эта схема, потребовавшая столько лжи, строилась ради простого вывода: "Не было предпосылок, неумолимо толкавших страну к революции, если не считать наличия необычайного множества профессиональных и фанатичных революционеров" (54). Вот, собственно, и все: ради данного вывода и городился весь огород в виде возмутительных по своей лживости заявлений. Нужно было дискредитировать русскую революцию, центральное событие русской новейшей истории, лишить ее объективной обусловленности и сделать продуктом злонамеренной деятельности "необычайного множества" революционеров (почему вдруг их расплодилось такое множество - этим естественным вопросом наш автор не задается). У Пайпса, как видите, всё было продумано на годы вперед: книга о русской революции еще только задумывалась, но ради обоснования положений будущего своего труда Пайпс начал врать уже в книге "Россия при старом режиме".

В той главе указанной книги, которая посвящена русскому крестьянству, наиболее яркие (и наиболее лживые) строки посвящены крепостному праву (применительно к текстам Пайпса слова "яркий" и "лживый", как правило, синонимы). Остальная часть главы не слишком интересна - это довольно занудные житейско-психологические рассуждения, основная цель которых - показать, что русский крестьянин, да и вообще русский человек, думал, чувствовал и жил не совсем так, как западные люди, то есть что русский как бы не совсем человек. Собственно, таков посыл всей книги Пайпса, так что было бы странно, если бы он воздержался от подобных рассуждений, добравшись до такой лакомой темы, как русский крестьянин. К сожалению, текст указанной главы (ее житейско-психологическая часть) не менее фальшив, чем всё ранее нами рассмотренное. Во-первых, это чистейшая отсебятина, практически лишенная каких-либо доказательств, написанная по принципам "а я так вижу" и "мое слово против вашего". Ну, слову Пайпса, как мы давно уже убедились, и вообще-то цена невелика, а тут возникают какие-то странности: сначала Пайпс ссылается на Г.И. Успенского, изучавшего крестьянскую психологию и писавшего о страстной привязанности крестьян к земле, а потом, буквально в том же абзаце, сообщает доверчивым читателям следующее: "Не существует свидетельств того, что русский крестьянин любил землю; чувство это можно отыскать главным образом в воображении романтических дворян..." (55). Чуть выше я уже писал о том, что нужно быть скромнее и если чего-то не знаешь, то писать: "мне неизвестны свидетельства того-то и того-то". Впрочем, тут и скромность не поможет: Глеб Успенский и "отсутствие свидетельств любви крестьян к земле" в одном абзаце - это невероятно круто. Глеб Успенский сам является одним из тех наиболее ярких свидетельств, в отсутствии которых Пайпс пытается нас убедить. Допустим, дворян, хотя они и жили бок о бок с крестьянами, слушать не надо, но вот Есенин:

Черная, потом пропахшая выть [общинная земля. - А.Д.] ,

Как мне тебя не ласкать, не любить...

А Клюев, а Ширяевец, а Семёновский, а Шолохов с его "Поднятой целиной", а Твардовский со "Страной Муравией", а мой старший современник В.И. Белов с его книгой "Лад"? Если цифры убеждают лучше, то напомню, что при всей вопиющей бедности русского крестьянства оно тем не менее, откладывая последние копейки, медленно, но верно скупало землю у помещиков. В 1877 - 1905 гг. доля земель, находившихся в дворянской собственности, сократилась примерно на 30 %. В 1882 г. был организован Крестьянский поземельный банк, задачей которого являлось посредничество в покупке крестьянами земли у помещиков (по уставу банк занимался только такими операциями). В 1883 - 1915 гг. с помощью банка крестьяне приобрели 15,9 млн. десятин. Причем это не являлось благотворительностью: средняя цена земли, которую банк скупал у дворян, а потом продавал в кредит ктестьянам, была вдвое выше рыночной. И все же крестьян это устраивало, так как всю сумму единовременно они собрать обычно не могли, поэтому приходилось ежегодно выплачивать банку проценты за кредит (56). Это было выгоднее, чем платить аренду помещику, но все же дело не только в выгоде: можно было и убежать от земли (по мнению Пайпса, крестьянин только об этом и думал). Крестьянин, однако, не бежал, а соглашался на жертвы, чтобы сделать землю своей, - точнее, общинной, так как, за исключением деревенских богачей, кабатчиков, содержателей постоялых дворов, подрядчиков и т.п., покупали землю почти всегда общиной, миром. При крайней бедности крестьян и ограниченности их потребления (57) те жертвы, на которые им приходилось идти при покупке земли даже в рассрочку, следует признать огромными. Полагаю, что без любви к земле такие жертвы ради ее приобретения приносить было бы невозможно, а огромный масштаб приобретения земли крестьянами указывает на то, что эта любовь была у крестьян всеобщей.

Совершенно непонятно, на чем основывался Пайпс, провозглашая нелюбовь русских крестьян к земле, но раз уж он ее измыслил, то он не дает ей пропасть: из этой самой нелюбви Пайпс выводит свои дальнейшие психологические открытия, не менее удивительные. Оказывается, что "излюбленной его [русского крестьянина. - А.Д.] мечтой было сделаться абсолютно, безответственно свободным. Он звал это идеальное состояние волей. Воля означала полную необузданность, право на буйство, гулянку, поджог. Она была абсолютно разрушительным понятием, актом мести по отношению к силам, которые извека терзают крестьянина" (58). Доверчивого читателя вся эта достоевщина может и пронять, он ведь читает не вдумываясь и не видит, что "полная необузданность" и "акт мести" - это очень разные вещи. Действительно, русский крестьянин так натерпелся от господ, что зачастую совершал при нападениях на барские усадьбы будто бы иррациональные акты разрушения. Но, может, не такие уж иррациональные? Может, смысл был в том, чтобы помещикам некуда было возвращаться? Так или иначе, когда ярость (вполне понятная) схлынула, крестьянин без всякого внешнего воздействия (в 1917 году усмирять его было уже некому) поделил землю и зажил привычной общинной жизнью, продолжая пахать, сеять и убирать урожай. Если он и брался за оружие, то лишь для защиты своей земли и своего урожая. Жечь и буянить ему как-то очень быстро надоело. Скажу о себе: все мои дедушки и бабушки - крестьяне и крестьянки, вся их родня - тоже. Поэтому я когда-то знал немало людей, родившихся еще при царизме и выросших в старой, общинной деревне, так что знаю их получше, чем Пайпс. Могу ответственно заявить, что мечтой всех этих людей было совершенно такое же благополучие, как то, о котором мечтает и американский фермер, разве что чуть более скромное. Русскому крестьянину, точно так же, как и любому другому человеку, хотелось иметь добротный дом, семью, детей, достаточно досуга, ну и так далее. Никаким "дурным своеобразием", тем более таким страшноватым, как пишет Пайпс, русский крестьянин не отличался. Рассказывая о постоянном стремлении русского крестьянина к буйству и поджогам (так, мол, этот дикарь трактует свободу), Пайпс явно адресуется к советско-диссидентской части своей аудитории, выросшей на асфальте и воспринимающих крестьянина как некое опасное фольклорное чудище.

Этой же публике адресован и рассказ Пайпса о безудержном пьянстве русского крестьянина (59). Мы имеем здесь байки примерно того же сорта, что байки о зимнем крестьянском безделье. Несомненно, рассказы эти весьма живучи и опираются отчасти на картинки из художественной литературы, изображавшие валявшихся в канаве пьяных мужиков и т.п. сценки. Картинки преподносились читателю с самыми лучшими намерениями - вызвать сочувствие к народу, который, мол, "пьет с горя". Для городов, может, оно и верно, а вот для деревни - не совсем. Когда я в отрочестве расспрашивал своих бабушек о знаменитом русском пьянстве, то вызывал у них искреннее недоумение: пить - пили, бывало, но пьянства не было. Оно было попросту невозможно: крестьянину на систематическое пьянство не хватало ни денег, ни времени. Пьяница как тип в крестьянском быту был тоже невозможен, слишком много срочной работы взывало к крестьянину даже зимой, и пренебрегать этой работой означало погибнуть. Поэтому "дикие запои" русских крестьян, о которых рассказывает Пайпс, это на самом деле невероятная чушь, сапоги всмятку. Но ведь были же валяющиеся крестьяне? Были, но валялись они именно с непривычки, с такого количества спиртного, с которого более привычный к алкоголю европейский крестьянин даже и не покачнулся бы. Отметив окончание каких-то важных работ, крестьянин, как правило, и не думал опохмеляться (в отличие от купцов и дворян), а поскорее возвращался к своим делам. Ну а в городе могло быть всякое, купеческий разгул справедливо вошел в поговорку. Однако Пайпс пишет именно о крестьянах, об основной массе народа, дабы показать лишний раз его дикость и неуправляемость. Вот, мол, почему возымела такой успех злонамеренная агитация "необычайного множества профессиональных революционеров". Дело, мол, было не в реальных народных бедах, а вот в этой дикости и склонности к буйству. Хотя если говорить именно о пьянстве, то все рассказы о русском первенстве в этом отношении давным-давно опровергнуты. Данные о том, какой народ, когда и сколько пил, легко найти в Интернете. Я же скажу только, что в 1900 году пьяная-распьяная Россия по душевому потреблению алкоголя занимала аж 11-е место в Европе (60), а ведь пили не только крестьяне. Если же учесть огромный разрыв в денежных доходах между крестьянством и другими классами русского общества (даже между крестьянами и рабочими), то говорить о каком-то горьком пьянстве русских крестьян становится просто неприлично. Впрочем, понятия о приличиях у нас с гарвардскими историками явно разные. Ведь данные о сравнительном потреблении спиртного по разным странам и в 70-е годы XX века, когда Пайпс сочинял книгу "Россия при старом режиме", были в Америке легко доступны. Почему же он их не привел? Выше я уже ответил на этот вопрос.

Говоря о крестьянстве, Пайпс, разумеется, во всем блеске являет свое умение влезать в чужие головы и безапелляционно вещать о том, что там содержалось, причем в довольно отдаленные от Пайпса времена. О мышлении крестьян наш автор рассказывает с такой уверенностью, словно всю жизнь носил лапти и армяк. Психологическая хватка - бесценная вещь для историка-пропагандиста, поскольку избавляет от необходимости доказывать свои утверждения. Например, Пайпс утверждает, будто русский крестьянин не умел мыслить абстрактно (заметьте, именно русский - у прочих крестьян с абстрактным мышлением было, видимо, всё в порядке) (61). Может быть, это так, а может быть, и не так: Пайпс никак не аргументирует данное положение и ни на кого при его выдвижении не ссылается, так что с научной точки зрения оно ничтожно. Правда, Пайпс рассказывает доверчивому читателю о том, что русский крестьянин не постигал таких отвлеченных понятий, как "расстояние" и "время", но это фальшивый аргумент, так как ни Пайпс, ни кто-либо другой не экзаменовал крестьянина на понимание этих абстракций (которых, кстати, не понимает и подавляющее большинство интеллигентных людей). Пайпс с явной досадой утверждает: "Чтобы разобраться в понятиях вроде "государства", "общества", "нации", "экономики", "сельского хозяйства", их надо было связать с известными крестьянам людьми, либо с выполняемыми ими функциями" (62). Но не совсем понятно, чем же Пайпс тут недоволен: любое человеческое мышление поднимается от конкретного к обобщению, к абстракциям, и крестьянское мышление не является исключением. Даже студентам Гарварда все перечисленные абстракции разъясняют именно так: восходя от деятельности (функций) отдельных конкретных людей в конкретных условиях к обобщению всей показанной конкретики в виде абстрактного понятия. Другое дело, что крестьянам обычно некогда было заниматься абстрагированием, ибо их конкретная деятельность занимала всё их время. Ну так ведь и современные образованные люди абстрагированием тоже, как правило, не занимаются, хотя и живут значительно легче русских крестьян XIX - начала XX вв. Здравый смысл подсказывает, что людей, неспособных к абстрактному мышлению, не существует, так как любой человеческий язык - это целое скопище абстракций. С другой стороны, во все времена абстрагирование, мышление на уровне абстракций являлось уделом специалистов, а подавляющее большинство населения, независимо от уровня образования, таким мышлением себя не утруждало. Поэтому русский крестьянин был способен (или неспособен) к абстрактному мышлению в такой же степени, как крестьянин, рабочий, вообще труженик любой другой страны. А может быть, он был способен к нему даже в относительно высокой степени, поскольку промышленного рабочего, являющегося придатком машины или конвейера, сложно заподозрить в склонности мыслить абстрактно. Опыт крестьянина, живущего в постоянном изменчивом взаимодействии с природой, довольно богат, ему есть что обобщать. А что обобщать промышленному рабочему, изо дня в день выполняющему стандартные операции? Поэтому логично заключить, что способность к абстрактному мышлению была выше как раз у русского крестьянина, чем у рабочих масс промышленной Европы.

Разумеется, Пайпс завел речь об изъянах мышления русских крестьян вовсе не случайно. Понимание крестьянами таких абстракций, как "время", "расстояние", "нация" и т.п. его интересует мало - ему непременно надо показать, что крестьянин не понимал абстракции права, а потому по самой своей скудоумной природе был социально неуравновешен, склонен к отрицанию собственности, грабежам и всяческому буйству, вплоть до революции. Но, как сказано выше, даже современные члены буржуазного общества, имеющие неплохое специальное образование, не понимают смысла социальных абстракций, таких, как "право", "общество", "собственность", и т.д. Однако конкретные правовые нормы они прекрасно знают и соблюдают их. Почему? Отчасти потому, что знают об ответственности за нарушение указанных норм, а отчасти из опасения того, вреда, который они потерпят, если указанные нормы будут нарушены по отношению к ним самим. Очевидно, что русские крестьяне вели себя точно так же, хотя для постижения социальных абстракций не имели ни досуга, ни должного образования, ни особой нужды. Конечно, крестьянин (как и 99,9 % современных людей) не знал научного смысла понятия "собственность". А вот то, что он, по утверждению Пайпса, путал собственность с пользованием и владением (63), уже крайне сомнительно, поскольку арендные отношения в русской деревне были широко развиты уже до реформы, а это поневоле заставляло отличать владение и пользование от собственности как таковой. Иначе говоря, крестьянин мог иметь любое представление о собственности, но в реальной жизни он признавал ее существование и уважал ее, если уж сам к ней стремился - недаром же он, как показано выше, на последние гроши, отказывая себе во всем, скупал дворянскую землю. Пайпс с осуждением пишет: "По его [крестьянина. - А.Д.] представлениям, не живший в своем имении помещик не имел права ни на землю, ни на ее плоды" (64). Но если даже такие представления были у всех крестьян (а это не так), то разве это свидетельствует об отрицании крестьянами собственности? На мой взгляд, это, наоборот, говорит об уважении к собственности, поскольку крестьяне считали, что собственность должна иметь социальное, моральное и трудовое обоснование. Кроме того, неприятие собственности как пустой абстракции, как некой данности свидетельствует также о некотором развитии абстрактного мышления, которое не позволяет тупо принимать существующий социальный порядок как данность. Мы уже ранее говорили о том, что с момента освобождения дворянства от обязательной службы (с 1785 г.) оно превратилось в праздный класс и тем самым потеряло и социальное, и трудовое, и моральное обоснование своей собственности на землю. Если это понимаем мы, то почему мы отказываем в таком же понимании крестьянину, которого это прямо касалось? Поэтому отрицание дворянской собственности на землю совершенно не означает отрицания (непонимания, неприятия) собственности как таковой. Более того, крестьяне очень долго держали это отрицание "внутри себя", а в реальной жизни вступали с помещиками в арендные отношения, а с банком - в кредитные, дабы приобрести помещичью земельную собственность, поскольку платежи процентов банку были ниже, чем арендные платежи.

Для чего понадобилось Пайпсу разводить все эти совершенно не согласующиеся с действительностью рассуждения о том, что крестьяне, мол, не понимали абстракций, а особенно - собственности, которую в силу непонимания вообще отрицали? Да затем, чтобы отвлечь внимание читателя от реальных причин русской революции и "перевести стрелки" на ущербную психологию русского крестьянина. Все дело, оказывается, в исконной непонятливости этого полудикого существа, из которой естественно вытекало неприятие всего того, что непонятно. А тут как раз набегает "чрезвычайное множество профессиональных революционеров", и случается революция. А вот если бы крестьяне закончили юридический факультет и постигли абстракцию собственности и ее священный и неизменный характер, то они даже ежегодные голодоморы встречали бы с легким сердцем и веселым лицом. И вот еще из Пайпса: "Крестьянин... был не в состоянии разобраться в абстрактных принципах права и государственного управления, вследствие чего он мало подходил для какого-либо политического строя, кроме авторитарного" (65). Таким образом, читатель подводится к мысли, что авторитаризм, угрожающий демократии, в России неизбежен, если не ввести в ней внешнее управление. И не стоит обвинять меня в утрировании, - а для чего же еще Пайпсу потребовалось высказывать такие глупости? Ведь если демократический строй возможен только там, где массы разбираются в абстрактных принципах права и государственного управления, то он невозможен нигде. Тем не менее этот строй существует во многих странах уже не одно столетие. Мне могут возразить, что демократический строй давным-давно перестал быть подлинным народовластием. Что ж, с этим я могу и согласиться.

Далее Пайпс забавно удивляется противоречию между добротой, щедростью, вежливостью крестьянина и его приобретательскими инстинктами, готовности эксплуатировать ближнего и обманывать ради наживы. Конечно, если изгнать из обихода классовый анализ, то можно долго дивиться такому противоречию. Но если вспомнить о том, что крестьянин, с одной стороны, труженик и объект эксплуатации, а с другой - частный собственник и мелкий буржуа, пусть и в самом зачаточном виде, то удивление как-то проходит. Да и противоречий в крестьянском поведении тем меньше, чем ближе крестьянин к одному из имущественных полюсов: чем он богаче, тем он жестче с ближними, чем он беднее, тем он с ними добрее. Что же касается русских пословиц, жесткий и своекорыстный характер которых отмечает Пайпс ("Чужие слезы - вода", например), то наш спец по России просто не понял этих пословиц. Пословицы типа "Чужие слезы - вода" употребляются у нас исключительно в сатирическом, переносном значении, и никогда - в прямом. Русский человек - прирожденный насмешник и сатирик, и, произнося "Чужие слезы - вода", он попросту издевается над мышлением мироеда. А на стороне мироедов русский народ и русский фольклор никогда не были. Трудовая природа в нашем крестьянстве была всегда выше его буржуазной природы, что в конечном счете и предопределило исход Гражданской войны.

Пайпс правильно говорит о крайне поверхностной религиозности русского крестьянства. Подозреваю, что этим он хотел возбудить у религиозных американцев неприязнь к русским. Может быть, я стал чересчур подозрителен к Пайпсу после всех его русофобских выпадов, но уж больно необычно встречать у него хоть что-то верное, когда речь идет о русском народе. И действительно: Пайпс тут же заявляет, что религия у русского крестьянина все же была, и имя ей - фатализм (66). Странно, что исповедовавший такую религию народ дошел до Ледовитого и Тихого океанов, осваивая все новые и новые, не слишком удобные для освоения территории. Какая уж тут вера в судьбу! Пайпс вновь ссылается на русские пословицы, якобы дышащие фатализмом. Однако самые употребляемые русские пословицы совсем иного рода: "Бог-то Бог, да сам будь не плох", "На Бога надейся, а сам не плошай", "Царь далеко, а Бог высоко", и т.д. Просто удивительно, сколько неправды Пайпс тоном оракула наговорил о русском народе.

Согласно Пайпсу, сверхъестественным существом, добрым наместником Бога на земле и разновидностью судьбы русский крестьянин считал царя. До какого-то времени так оно, возможно, и было, но жизнь размыла этот монархизм, который сам Пайпс называет "поверхностным" (67). Однако у Пайпса на одной странице монархизм - "поверхностный", а на соседней - совсем нет. Русским народным монархизмом определяется, оказывается, чуть ли не вся новейшая русская история: "Отсюда и хаос, охвативший Россию после внезапного отречения Николая Второго, отсюда и та поспешность, с которой Ленин приказал умертвить царя с семьей, когда коммунистическая власть оказалась в опасности и Николай или великие князья могли сделаться знаменем ее противников, отсюда и непрестанные попытки коммунистического режима заполнить вакуум, созданный свержением императорской династии в сознании масс, при помощи насаждения грандиозного культа партийных вождей" (68). Вот так: на одной странице - вся русская история XX века определяется утробным монархизмом русского народа, а на другой - "поверхностный монархизм". Текст Пайпса приобретает явно шизофренический характер, а ведь до конца книги еще далеко. Ну а с фактической стороны данное высказывание, как это, увы, очень часто бывает у Пайпса, полностью лживо. Хаос, замешенный на антимонархизме, охватил страну не после отречения Николая, а после японской войны, которую режим позорно проиграл, хотя имел все средства к победе. Общество (и прежде всего крестьянство) прощало монархии очень многое: и несправедливую реформу 1861 года, и натужную победу над турками в 1878 году, и отказ от многих демократических положений реформы при Александре Третьем, и голодные годы, - но проигрыш войны оно простить не смогло, а вместе с этим припомнилось и то, что прощалось ранее. Состоявшая из крестьян армия разложилась уже в 1905 году, и никаким царским именем это разложение остановить не удавалось (69, 70). Поэтому вакуум, вызванный полным разочарованием в монархии, образовался в России задолго до большевиков (если вообще существует проблема такого вакуума, - по крайней мере применительно к крупным европейским странам, в каждой из которых свергали монархии, я про такую проблему не слышал).

Впрочем, в главе о крестьянстве у Пайпса имеется и более серьезный пример расщепления сознания. Мы уже читали и про не слишком тягостное крепостное право, и про "щедрую" реформу 1861 года, и про неплохое положение крестьянства после реформы, и про отсутствие предпосылок к революции... И вдруг мы читаем у Пайпса о серьезнейших проблемах, порожденных реформой - оказывается, Пайпс все-таки кое-что о них знает (71). Правда, излагая эти проблемы, Пайпс обнаруживает явное стремление взвалить большую часть из них на самого крестьянина, но тем не менее, дабы не выглядеть совсем уж некомпетентным, ему приходится признать и "внешнее" по отношению к крестьянству происхождение этих проблем. Шизофренический характер текста Пайпс пытается сгладить затушевыванием остроты ситуации в русской деревне. Например, он уверяет, что чистый доход крестьянской семьи в Московской губернии составлял в 1890-х гг. 130 - 190 руб. в год. Это крайне преувеличенные данные. Они преувеличены уже потому, что для расчета Пайпс берет надел в 7,5 десятин, тогда как в среднем по Европейской России надел был втрое меньше. Взята также богатая по причине близости к столице Московская губерния, где у крестьян имелось множество возможностей для побочных заработков. Кроме того, я не совсем уверен, правильно ли Пайпс (или его переводчики) понимают экономический термин "чистый доход", ведь на 190 руб. можно было купить аж восемь коров, целое стадо. При таких денежных результатах хозяйствования крестьяне никакого горя не знали бы! Итак, чистый доход - это все доходы хозяйствующего субъекта в денежном выражении за минусом всех его расходов. Именно так, то есть правильно, считает чистый доход крестьянской семьи Рязанской губернии (тоже промысловой, но в меньшей степени, чем Московская, зато с гораздо лучшими почвами) О.П. Семенова-Тян-Шанская (72). Она берет надел в две десятины (ниже среднего, но надел в черноземных губерниях как раз и был таким), и в результате подробного исследования крестьянского бюджета (доходов и расходов семьи) получается, что крестьянская семья сводит свой бюджет с дефицитом, то есть получает не чистый доход, а убыток. Это вполне соответствует той задолженности (по податям, выкупным платежам и проч.), которая висела на большинстве крестьянских дворов и со временем все увеличивалась.

В числе основных факторов, осложнявших положение крестьянства, Пайпс называет демографический взрыв и сохранение общины, будто бы консервировавшей отсталые методы хозяйствования. Между тем на самом деле именно ограбление крестьян в ходе реформы 1861 года и усугубленная им бедность крестьян явились причиной и демографического взрыва, и консервации общины. Что касается бурного роста рождаемости после реформы, то большим числом детей крестьяне компенсировали углубление своей бедности в отсутствие всякого социального обеспечения. Большое число рабочих рук в семье обеспечивало устойчивость семейного хозяйства, а также уход в случае болезни и в старости. О последствиях демографического взрыва в масштабах страны крестьянам-родителям думать не приходилось - им надо было как-то выживать самим в условиях крайней нестабильности жизни, когда всякие климатические аномалии вызывали либо просто голод, либо убийственный, смертельный голод. Такова же была и роль общины: она обеспечивала крестьянам выживание. Можно сколько угодно сетовать на то, что частые переделы земли не позволяют внедрять всякие агрономические улучшения. Но до этого ли было крестьянину, постоянно находившемуся на грани голодной смерти? А община оказывала реальную помощь уже самим принципом переделов земли "по едокам". При таком принципе на старых и больных приходилось столько же земли, сколько на крепких и здоровых. При невозможности обработать землю самим ее можно было сдать в аренду членам общины и получать за это продукты или деньги. Если уж ставить задачу разложить общину (хотя я не уверен, что такая задача была разумной), то разлагать ее следовало вложениями в рост крестьянского благополучия - к примеру, бюджет мог хотя бы частично отказаться от крестьянских податей, и т.д. Вместо этого "укреплять крестьянство" решили по тому же принципу, что пронизывал реформу 1861 года, то есть "укрепление" должно было проводиться только за счет самих крестьян. Я здесь говорю о столыпинской реформе, которая позволила подняться за счет общины сельским богатеям и накопила уже не только в городе, но и на селе огромный запас классовой ненависти. Показательно, что в 1917 - 1918 гг. крестьянами были захвачены и распределены по общинным правилам не только помещичьи, казенные и монастырские земли, но и земли сельских богатеев. Деревня стала полностью середняцкой. Возвращаясь к началу, скажу, что бороться следовало не с перенаселением деревни и не с общиной, а с деревенской бедностью, которая сама уже давала кумулятивный эффект в виде избыточного населения и консервации устарелых сторон общинного быта.

Бедность русского крестьянства была обусловлена реформой 1861 года - с ее изначально заданным крестьянским малоземельем, "отрезками" и выкупными платежами. Но проблема не замерла на уровне 1861 года - она продолжала углубляться. В новой России ситуацию в пореформенной русской деревне первым глубоко проанализировал в своих работах С.Г. Кара-Мурза. Приведу некоторые его данные. "...Согласно данным середины 70-х годов XIX в., средний доход крестьян с десятины в европейской части России составлял 163 коп., а все платежи и налоги с этой десятины - 164,1 коп. Тяжелейшей нагрузкой были выкупные платежи крестьян за свою же общинную землю. В 1902 г. они составили 90 млн. рублей - более трети тех денег, что крестьянство получало от экспорта хлеба. Этот фактор "удушения монетаризмом" был вполне достаточным, чтобы подавить всякий прогресс" (73). В результате бедности потребителя и обусловленной ею крайней узости внутреннего рынка промышленность не смогла вступить в должное взаимодействие с деревней (к тому же русская промышленность большей частью находилась под контролем западных предпринимателей и не ориентировалась на проблемы страны пребывания). Предлагать русскому крестьянству машины или минеральные удобрения было бессмысленно на том уровне бедности, на котором крестьянство в основном находилось. Да и сам промышленный рост был не таков, чтобы вобрать в города растущую массу сельского населения. В Думе депутаты-аграрии (точнее было бы их назвать "депутаты-крепостники") изо всех сил сопротивлялись переселенческой политике Столыпина, так как переселение крестьян в Сибирь повышало цену на батрацкие рабочие руки в центральной России. Поэтому консервировалось аграрное перенаселение, которое являлось и следствием бедности, и ее причиной.

Растущее население питалось все хуже - ему не хватало животной пищи. Из-за проведенных в 1861 году "отрезков" пастбища в основном перешли к помещикам, из-за чего крестьяне стали держать меньше скота, чем при крепостном праве - скот негде было выпасать. А ведь скот служил источником навоза - практически единственного в то время удобрения. "В результате русские крестьяне не могли перейти от трехпольной системы к более интенсивной и продуктивной травопольной - у них для этого было слишком мало скота, чтобы удобрять поля. Более того, это положение в конце XIX века стало быстро ухудшаться, так как из-за роста населения приходилось распахивать пастбища. Оптимальным для трехполья считается соотношение пастбища и пашни 1:2, а в центральной России оно уже в середине XIX века снизилось до 1:5 или менее того. За полвека количество крупного рогатого скота на душу населения и единицу площади сократилось в 2,5 - 3 раза и опустилось до уровня в 3 - 4 раза ниже, чем в странах Западной Европы. Полноценная травопольная система требует около 10 т навоза или 6 голов крупного рогатого скота на 1 га пашни. А в России на десятину пара было 1,2 - 1,3 головы скота. Нормально для его прокорма надо было иметь 1 десятину луга на голову, а в России с десятины луга кормили 2 - 3 головы. При отсутствии минеральных удобрений это не позволяло повысить урожайность, что заставляло еще больше распахивать пастбища Замкнулся порочный круг. За 1870 - 1900 гг. площадь сельскохозяйственных угодий в Европейской России выросла на 20,5 %, площадь пашни на 40,5 %, сельское население на 56,9 %, а количество скота всего на 9,5 %. Таким образом, на душу населения стало существенно меньше пашни и намного меньше скота" (74).

Добавлю данные В.В. Волкова: "Средняя площадь надела в расчете на душу взрослого мужского населения деревни уменьшилась с 4,8 десятины в 1860-е гг. до 3,5 десятины в 1880-е гг. и до 2,6 десятины в 1900-е годы. Во многих местах ситуация была гораздо драматичнее. Например, в Темниковском уезде Тамбовской губернии после выкупа на одну ревизскую душу приходилось 3,3 дес. земли, то в 1901 г. - уже 1,09 десятин. Количество лошадей в расчете на один крестьянский двор уменьшилось с 1,75 в 1882 г. до 1,5 в 1900-1905 годах. В Ветлужском уезде Костромской губернии в 1901 г. на одну десятину пара приходилось только 2,27 голов скота (в переводе на крупный). Следовательно, она получила чуть более 820 пудов навоза (при норме в 2400 пудов), а в лесных волостях еще меньше из-за потерь при работах в лесу. Обеспеченность населения Европейской России лошадьми с 1896 - 1900 гг. по 1911 - 1914 гг. упала с 20,2 единиц на 100 чел. до 17,6, крупным рогатым скотом - с 32,1 до 25,0, овцами - с 48,8 до 32,3, свиньями - с 12,6 до 10,5 единиц на 100 человек. Эту тенденцию можно показать и на местных примерах. Так, в Клинском уезде Московской губернии процент безлошадных дворов в 1896 г. был равен 26,2%, в 1901 г. - уже 32,9 %. Хозяйства, не имевшие коров, в 1896 г. составляли 19%, а в 1901 г. - 27,2 %" (75).

Большие надежды возлагались на реформу П.А. Столыпина, но вот некоторые данные о ее результатах, собранные С.В. Онищуком: "Эффект столыпинской кампании был ничтожным. Падение всех показателей на душу населения в сельском хозяйстве продолжалось, обостряя секторный разрыв [между сельским хозяйством и промышленностью. -А.Д.]. Количество лошадей в расчете на 100 жителей Европейской России сократилось с 23 в 1905 до 18 в 1910 г., количество крупного рогатого скота - соответственно с 36 до 26 голов на 100 человек... Средняя урожайность зерновых упала с 37,9 пуда с десятины в 1901 - 1905 гг. до 35,2 пуда в 1906 - 1910 гг. Производство зерна на душу населения сократилось с 25 пудов в 1900 - 1904 гг. до 22 пудов в 1905 - 1909 гг. Катастрофические масштабы приобрел процесс абсолютного обнищания крестьянства перенаселенного центра страны. Избыточное рабочее население деревни увеличилось (без учета вытеснения труда машинами) с 23 млн. в 1900 г. до 32 млн. человек в 1913 г. В 1911 г. разразился голод, охвативший до 30 млн. крестьян" (76). Таким образом, цепь убийственных "голодоморов", поражавших то почти всю Европейскую Россию, как в 1891 - 1892 гг., то отдельные ее регионы, столыпинская реформа прервать не смогла.

Все приведенные выше данные указывают не только на обнищание деревни, но и на ослабление ее в производственном отношении, а значит, голоду и голодной смерти предстояло в будущем стать для русской деревни еще более обычным делом. Русское крестьянство попало в цивилизационный тупик, когда и жить уже невозможно, и реальной помощи ждать неоткуда. Но, по Пайпсу, крестьянство само было во всем виновато: "Сперва подспудный крестьянский анархизм привел к оттяжке реформ, затем под его воздействием они были проведены чересчур осторожно, и, наконец, выйдя на поверхность, он произвел хаос, приведший к падению недостаточно реформированное государство. Ни в один период русской истории крестьянин не выступал тем оплотом стабильности, каким он был в Германии или во Франции" (77). Другими словами, дворянство противилось освобождению крестьян (а особенно - освобождению с землей) не потому, что боялось за свои доходы, а опасаясь будто бы "подспудного крестьянского анархизма". Что ж, таким образом ситуацию на селе удалось накалить настолько, что именно сопротивление реформе стало больше всего способствовать "анархизму". Но и реформа была проведена так, что крестьянина, возлагавшего на реформу большие надежды, буквально насильно втолкнули в этот самый "анархизм" с помощью "отрезков" и выкупных платежей (только две эти институции, не говоря уже об общем вызывающем отношении власти к крестьянству, могли и самого кроткого субъекта сделать "подспудным анархистом"). Однако никакие сигналы, никакие свидетельства тяжелейшего и все ухудшающегося положения крестьян не могли излечить дворянскую власть от ее средневекового классового экстремизма. Основным мотивом действия российских властей всегда оказывалось максимальное соблюдение интересов класса землевладельцев за счет интересов других классов, прежде всего крестьянства. Лишь поэтому "анархизм", которого в русском крестьянине имелось вообще-то не больше, чем в любом другом человеке, перестал быть "подспудным" и вырвался наружу. Так произошло лишь потому, что в противном случае русский крестьянин просто не мог бы жить. Классовый экстремизм дворянства сыграл тут такую же роковую роль, что и во Франции 1789 года, когда полностью задавленному податями и повинностями французскому крестьянину не оставалось другого выхода, кроме как взяться за оружие. Именно французский крестьянин, которого Пайпс называет (какое невежество!) "оплотом стабильности", физически уничтожил всех дворян и большинство священников, до которых смог добраться, а заодно и большинство тех своих собратьев по классу, которые по свое темноте поддерживали дворян и попов (например, в Вандее и Бретани). Французская "стабильность" конца XVIII века обошлась стране в большее количество жертв насилия, чем России - русская революция (в процентном отношении уж точно), но зато крестьянство избавилось от неисчислимого множества тем смертей, когда люди тихо и незаметно умирают, убитые недоеданием и непосильным трудом. Крестьянство Франции благодаря революции получило землю, и только это позволило ему стать если не "оплотом стабильности" (не стоит преувеличивать), то хотя бы не склонным к революции классом. Что касается германского крестьянства, то со времен Тридцатилетней войны, когда оно было в большинстве просто истреблено, дворянству, страдавшему от недостатка рабочих рук на своих землях, приходилось вести себя с крестьянами достаточно мягко - это касается и налогов, и повинностей, и арендных платежей. А многие пережитки феодализма были уничтожены французскими оккупантами в период революционных и наполеоновских войн, и вернуть их назад после изгнания французов уже не удалось. Тем самым были сняты бунтарские наклонности и у германского крестьянства. Что же касается русских крестьян, то они, несомненно, по своей мелкобуржуазной природе тоже были бы рады стать "оплотом стабильности". Однако опьяненные своекорыстием господствующие классы не дали им такой возможности. Русский крестьянин просто вынужден был восстать.


Глава третья. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Рабочий класс

Читатель, конечно, уже догадался, что, заявляя главу с таким названием, я лишь хотел пошутить, так как подобной главы в книге Пайпса "Россия при старом режиме" просто-напросто нет, а значит, подвергнуть разбору воззрения Пайпса на русский рабочий класс рубежа XIX - XX вв. по этой книге мне не удастся. Подумалось, что уж в книге-то "Русская революция" такая глава просто обязана быть. Удивительно, но эта уверенность не оправдалась. То есть кое-что Пайпс в этой книге о русских рабочих все же говорит: как-никак по численности на конец XIX века (2,5 млн.) этот класс вдвое превосходил правящее дворянство и при этом бурно рос. Поэтому Пайпс все же скрепя сердце посвятил русским рабочим 2 (две) страницы текста (1). Конечно, у тех, кто все еще ждал от Пайпса какого-то серьезного исследования русского социума пореформенного (и предреволюционного) периода, от такого объема информации о "классе-гегемоне" (от нуля до двух страниц) возникает легкая оторопь. Вдобавок большую часть этих двух страниц занимает изложение взглядов на русский рабочий класс немецкого экономиста Шульц-Геверница. Русских экономистов Пайпс, видимо, счел политически неблагонадежными для анализа положения того класса, на который марксисты возлагали главные надежды. А Шульц-Геверниц подошел Пайпсу по одной-единственной причине: согласно той классификации русских рабочих, которую дает Шульц-Геверниц, можно утверждать, что большинство русских рабочих "не урбанизованы" и "сохраняют мужицкие взгляды". Квалифицированных рабочих мало, а стало быть, и всем рабочим классом - как отдельным классом - в социальном анализе можно пренебречь. Стало быть, россказни Пайпса о "подспудном мужицком анархизме" можно распространять на всех трудящихся России и пугать доверчивого читателя картинами дикости, жестокости, презоения к правам и чертом в ступе.

Однако беда Пайпса в том, что классификация Шульц-Геверница очень быстро устарела. Например, немецкий автор пишет о рабочих, которые в страдную пору уходили в деревню, но на большинстве фабрик и заводов уже в начале XX века такая практика была изжита, поскольку не вязалась с необходимым ростом квалификации работников. Кроме того, Шульце-Геверниц говорит о "фабриках, находящихся в деревне", полагая, что рабочие этих фабрик должны быть тесно связаны с сельским хозяйством. На самом деле в большинстве случаев дело было не так: фабрики основывались, как правило, в таких селах и деревнях, где население давно уже получало основной доход от промысловой деятельности. Его связь с сельским хозяйством и "мужицким сознанием" уже до создания фабрики заключалась лишь в том, что оно жило в собственных домах и в большинстве случаев обрабатывало приусадебные участки. Подобных населенных пунктов в центре России было множество (особенно много - во Владимирской и Московской губерниях). А после создания фабрики взрослые жители таких сел работали на фабрике полный рабочий день (как, например, моя бабушка), и их "связь с мужицким сознанием" представляется крайне сомнительной, поскольку они не только не крестьянствовали сами, но и вокруг них, в прилегающей местности подлинных крестьян практически не было. Не случайно в Гражданскую войну наиболее стойкие красные части формировались зачастую именно в таких промышленных "селах" (например, знаменитые отряды ивановских ткачей). Наконец, Пайпс явно передергивает, привязывая всю армию квалифицированных рабочих к машиностроительным заводам Петербурга. А разве ткачам не требуется высокая квалификация? А пищевикам, швейникам, кожевникам, обувщикам, деревообделочникам и т.д.? Соответствующие производства имелись во множестве русских городов и сел. А нефтяникам, шахтерам, железнодорожникам? Пайпс настолько явно и неуклюже хочет исключить из анализа рабочий класс, что поневоле возникает вопрос о мотивах такого нелепого поведения, странного даже для историка-пропагандиста.

Поняв отношение Пайпса к России и тот взгляд на нашу страну, который он хочет внушить читателю, уже совсем не сложно понять мотив странного изображения Пайпсом структуры русского общества. Задача Пайпса - выставить Россию страной, во все времена несравненно, принципиально менее культурной, нежели Запад, страной "дурного своеобразия", страной полудикой. Таким своеобразием в изображении Пайпса должны порождаться и все события, происходящие в России, и вечная структура российской власти: на одной стороне - дикая народная масса, на другой соответственно деспотическое и жестокое ("вотчинное") правительство. В такую схему никак не вписывается наличие в России многочисленной армии квалифицированных рабочих, отнюдь не сводящейся только к машиностроителям Петербурга. Причем со времени своего возникновения в 80-х гг. XIX века эта армия начинает действовать в социальном плане вполне по-европейски, то есть стремится к пониманию своих интересов и своего места в обществе (рабочие кружки), к защите своих экономических интересов (профсоюзы), к защите своих политических интересов (поддержка социал-демократов), к улучшению своего быта и к самообразованию. Об этих течениях в русской рабочей среде, лежащих вполне в русле тогдашнего мирового социального опыта, Пайпс пишет как-то странно для демократа и просто культурного человека. Он говорит, что правительство резонно опасалось "духа бунтарства" в рабочей среде. И далее: "В начале 900-х годов 80 - 90 % рабочих Петербурга и Москвы были грамотными и потому оказались верной добычей радикальной пропаганды и агитации, к которой сельские жители оставались совершенно невосприимчивы" (2). В этой полной невосприимчивости нас заставляют усомниться события 1905 года, но больше умиляет та суровость, с которой просвещенный демократ Пайпс смотрит на просвещение рабочих. Перестаешь понимать, где же он искренен: то ли сетуя на извечную русскую некультурность ("тотальную несвободу", "вотчинность", "подспудный анархизм", пьянство и т.д.), то ли осуждая бунтарство и буйство - и грамотность, то есть начальную культурность, как их причину. Грамотность позволяет рабочим читать пропагандистские материалы, распространяемые смутьянами, которых, как мы помним, в России неизвестно почему развелось "черезвычайное множество". Корень зла, как видим, все в тех же смутьянах - без них на Руси царила бы, разумеется, тишь и гладь, в том числе и в рабочей среде. Так проще объяснять события, особенно такие, которые тебе категорически не нравятся.

Из рассматриваемой мной книги Пайпса о жизни рабочих в дореволюционной России мы не можем узнать ровно ничего, да и из продолжения этой книги - обширного опуса "Русская революция" - узнаем немногим больше. Собственно, и о реальной жизни крестьянства Пайпс нам сообщает крайне мало, занимаясь больше экскурсами в психологию крестьян (которых совершенно не знает - чего стоят только его рассказы о зимнем крестьянском безделье, о запойном пьянстве русских крестьян, и т.д.). Сведения о тяжелой жизни крестьян и до, и после реформы 1861 года он всячески старается смягчить, а когда ему все же приходится признать не слишком филантропический характер реформы, то он привычно переводит стрелки на агитаторов и на "подспудный крестьянский анархизм". Но, к счастью, в конце XIX века в России возникло целое движение земских статистиков, данные которых сохранились и ныне доступны. Эти данные показывают нам реальное положение русского крестьянства, причем в развитии, и всю глубину угроз, стоявших перед русским мужиком. Мы видим, что лучшими "смутьянами-агитаторами" для мужика были не "социалисты", а его реальная горькая доля, а также действия правительства и сельских мироедов - помещиков и кулаков. Может быть, в городе было не так и рабочий лишь бесился с жиру и прислушивался к социал-демократам лишь из желания острых ощущений среди трудовой рутины? Увы, это не так. Зловредное статистическое движение проникло также и в города и обрисовало нам жизнь русских рабочих не менее рельефно, чем жизнь русских крестьян, причем опять-таки в развитии. Существует немало книг, которые показывают реальную экономическую, политическую, культурную ситуацию в России конца XIX - начала XX вв. Эти книги камня на камне не оставляют от ностальгических описаний небывалой "потерянной России" и дают рациональное и вполне понятное объяснение дальнейшего хода российской истории, но почему-то упорно не издаются, и если доступны, то лишь в Интернете. Они чрезвычайно востребованы - видимо, люди устали от трактовок истории, навязываемых ангажированными СМИ, - на букинистическом рынке цены подобных книг доходят до 10 тыс. руб. и более, что и понятно, так как речь идет о библиографических редкостях, об изданиях конца XIX - начала XX века.

Возьмем, к примеру, книгу русского статистика Е.М. Дементьева "Фабрика, что она дает населению и что она у него берет". В этой книге, построенной на материалах исследований 1884-1885 гг., автор показывает нам уровень доходов русских рабочих Московской губернии (по группам: мужчин, женщин, подростков, детей до 14 лет, а также в среднем) в разных отраслях промышленности, структуру их расходов, качество их жилья, питания, медицинского обслуживания, и всё это в сравнении с аналогичными цифрами по промышленности Англии и США (штата Массачусетс). Чтобы не загромождать страницы цифрами, скажем лишь, что в указанные годы средняя месячная заработная плата русских рабочих (без различия пола и возраста) составляла 11,89 руб., английского - 26,64 руб. (выше на 124 %), американского (указанного штата) - 56,97 руб. (выше российской на 379 %) (3). Автор констатирует: "Как по отдельным производствам, так и в средних величинах для всех рабочих без различия производств плата как в Англии, так и в особенности в Америке превосходит русскую вдвое, втрое, даже впятеро" (4). Понятно, что в разных странах в месяце работы заключается различное число рабочих часов. Автор корректирует расчеты с условием этого обстоятельства и пишет: "Час работы всякого рабочего, какого бы пола и возраста он ни был, в Англии оплачивается почти вчетверо - на 284,5 % дороже, в Америке же более чем впятеро - на 423 % дороже, чем у нас" (5). Разница в оплате не уравновешивается и разницей цен потребительских товаров в разных странах. Е.М. Дементьев сравнивал 12 основных потребительских товаров, и оказалось, что в Америке (в Массачусетсе) из них были дороже только 6, остальные 6 несравненно дешевле. В Англии большинство продуктов оказались дороже, но далеко не в той же пропорции, в какой ценился дороже в Англии труд, а мука (и ржаная, и пшеничная), молоко и сахар в Англии были заметно дешевле. Если учесть, что в силу большего развития промышленности в Англии и в Америке были дешевле промышленные товары, то гораздо более низкая оплата труда в России отнюдь не компенсируется тем, что потребительские товары в Англии были большей частью дороже. Ну а об Америке, где потребительские товары продавались большей частью дешевле, чем в России, и говорить нечего. Что касается платы за жилье, то русские рабочие платили за него в среднем 80 коп. в месяц - речь идет либо о каморках в частных домах, либо о каморках в рабочих казармах с перегородками, не доходившими до потолка: и там, и там на человека приходилось примерно по ½ кв. сажени пространства. В Америке рабочие платили за жилье в 10,25 раза (женщины) - в 13,44 раза (мужчины) больше, чем русские рабочие, но и жили в нормальных условиях, тогда как русские рабочие довольствовались в отношении жилья, по выражению Е.М. Дементьева, "невероятно малым" и жили "как кошка у порожка". Но те наши рабочие, которые жили в каморках фабричных казарм - без всяких норм пространства или площади, приходящихся на одного рабочего, - были еще баловнями судьбы: 70 % рабочих жили там же, где и работали, то есть в производственных помещениях. Спали при этом в одежде, постели не употреблялись. На текстильных предприятиях им приходилось и днем, и ночью вдыхать пыль, на кожевенных - пары дубильных веществ, на ситценабивных - пары уксусной кислоты, и т.д. Дышать всем этим приходилось также и детям. Такое "жилье" предоставлялось бесплатно, так как не требовало от работодателя почти никаких специальных расходов.

Известен социологический закон, согласно которому чем большая доля затрат семьи идет на питание, тем ниже уровень жизни. В Америке расходы на питание составляли 49,3 % бюджета семьи, в Англии - 51,4 %, в России - 57 %. Однако если взять не относительные, а абсолютные показатели, то русский рабочий тратил на питание вчетверо меньше американского (при одинаковых примерно ценах), а питался несравненно хуже - мяса, например, русские рабочие практически не ели. Развлечения сводились к чаю и водке в трактирах по праздникам. По расчетам Е.М. Дементьева получилось, что уровень жизни рабочих в Америке в тот период был выше, чем в Англии, в 1,42 раза, и выше, чем в России, как минимум в 3 раза.

Подобная жизнь начинает давать свои биологические результаты уже во втором поколении фабричных рабочих. Мы видели, что жизнь в русской деревне была чрезвычайно тяжела и нездорова, и тем не менее из юношей, призывавшихся в армию из крестьян, медицинские комиссии успешно проходили 71 %, а из рабочих - только 59 %. Достигая 40-летнего возраста, рабочий, как правило, уже не мог работать и отправлялся умирать в родную деревню (тем самым невольно улучшая показатели смертности фабрично-заводского населения). Е.М. Дементьев сделал следующий вывод: "Приспособляемость к условиям, ухудшающим во всех отношениях физические качества организма и сокращающим его жизнь, у наших рабочих выражается вымиранием всех, кто не отличается особой крепостью и выносливостью от рождения. Эти же последние, не умершие преждевременно, но с ухудшенными качествами своего тела и вымирающие, как мы видели, уже с 40 лет, дадут... жизнь поколению уже более слабому. Поколение это не будет худшим "прирожденно", оно только будет иметь "расположение" к известным качествам - расположение, которое при лучших условиях жизни могло бы остаться ни во что не развившимся. Но так как условия жизни фабричных рабочих остаются те же, то воздействие их на поколение "с расположением" к более легкому их восприятию окажется уже более сильным, чем на их отцов и т.д. и т.д. Результатом будет все то же прогрессирующее вымирание "слабейших" и прогрессивное ухудшение физических качеств населения, то есть то, что называется вырождением расы" (6).

Дементьев показал картину на 80-e годы XIX века. Как менялась картина в динамике? Изменилось ли что-нибудь в царствование Николая II? Только одно: рабочий класс стал более многочисленным, организованным и сделался надежной опорой для революционного движения в стране. Такую роль рабочий класс взял на себя не из-за болезненной склонности к бунту, а из-за того, что жизнь его, чрезвычайно тяжелая, к лучшему практически не менялась. Из книги К.А. Пажитнова "Положение рабочего класса в России", вышедшей в 1908 г. в Петербурге в типографии "Общественная польза", мы узнаём, что в 1900 г. в машиностроительном производстве и металлургии рабочие получали в среднем по 28,5 руб. в месяц. На крайне вредных для здоровья прядильных и ткацких фабриках зарплата составляла 12 руб. в месяц. На химических заводах, где рабочие не доживали и до сорока - 22 в месяц. По всей обследованной промышленности зарплата составляла в среднем 18 руб. в месяц. Мужчина в среднем зарабатывал 20 руб. в месяц, женщина - 12, а ребенок - около 7 руб. Итак, средняя зарплата выросла по сравнению с данными Е.М. Дементьева (по середине 1880-х гг. и по Московскому региону) на целых 6 руб. Но резко выросли и цены на жилье: место на койке или на нарах по Петербургу стоило 1-2 руб. в месяц, а каморка (отгороженная часть комнаты в рабочей казарме) - 5-6 руб. В Петербурге цены были несколько выше, чем в Москве, но в любом случае это уже не те 80 коп. в месяц за каморку, о которых писал Е.М. Дементьев, а суммы совсем иного порядка. Если рабочие питались артелью, то на еду уходило 6-7 руб. в месяц на человека, если поодиночке, то более 7 руб. Получавший среднюю зарплату одинокий мужчина мог снять жилье и прокормиться, но прокормить семью уже не мог - отсюда широкое распространение женского и детского труда. На предприятиях были широко распространены штрафы. По фабричному законодательству Александра III штрафы шли на помощь рабочим в случае болезней и травм - это подавалось как великое благодеяние, а на самом деле просто избавляло предпринимателей, налагавших штрафы "за каждый чих", от значительной части нормальных социальных выплат. Рабочий день обычно продолжался 11-12 часов, зачастую без выходных и праздников. Условия труда оставались ужасающими. Вот, например, условия труда на сахарных заводах в начале 1880-х гг.: "Работа в паточной положительно вызывает особую, чисто профессиональную болезнь, именно нарывы на ногах. В паточном отделении рабочий все время стоит в патоке босиком, при чем малейшая ссадина или царапина разъедается, и дело доходит до флегмонозных воспалений. Высокая температура и господствующие сквозняки вызывают ревматические заболевания... <...> В квасильне, где более всего работают дети от 7 лет, у здорового, но непривыкшего человека через четверть часа разболится до обморока голова от невыносимой вони и сырости, которую издает квасящийся уголь... В костопальне дети от 7 лет (которые работают также 12 часов) ходят и распластывают горячую крупку, от которой пыль буквально покрывает их с головы до ног... В прачечной - девочки от 14 лет, совершенно голые, моют грязные от свекловичного сока салфетки в сильно известковой воде, от которой лопается у них кожа на теле... <...> К числу наиболее вредных работ на сахарных заводах следует отнести работы с известью, которые состоят в гашении, переноске и разбалтывании извести с водою. Мельчайшие частицы ее носятся в воздухе, покрывают платье и тело рабочих, действуют разрушающим образом на то и другое, разъедают глаза и, несмотря на повязки, проникают в легкие и вызывают разного рода легочные страдания...". А вот условия труда на тех же заводах в начале 1900-х (по докладу уже другого фабричного инспектора): "Работа на заводе продолжается 12 часов в день, праздников не имеют и работают 30 дней в месяц. Почти во всем заводе температура воздуха страшно высокая. Работают голышом, только покрывают голову бумажным колпаком да вокруг пояса носят короткий фартук. В некоторых отделениях, например, в камерах, куда приходится вкатывать тележки, нагруженные металлическими формами, наполненными сахаром, температура доходит до 70 градусов. Этот ад до того изменяет организм, что в казармах, где рабочим приходится жить, они не выносят температуры ниже 30 градусов..." (7).

Если же кому-то хочется поговорить о тяжелой промышленности, рабочим которой, судя по уверениям наших либералов, жилось вольготно, то лучше всего привести отрывок из Куприна (написано в 1896 г.), где герой разговаривает с заводским врачом: "Давно известно, что работа в рудниках, шахтах, на металлических заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях или непосильном труде. Вам, как врачу, гораздо лучше моего известно, какой процент приходится на долю сифилиса, пьянства и чудовищных условий прозябания в этих проклятых бараках и землянках... Постойте, доктор, прежде чем возражать, вспомните, много ли вы видели на фабриках рабочих старее сорока-сорока пяти лет? Я положительно не встречал. Иными словами, это значит, что рабочий отдает предпринимателю три месяца своей жизни в год, неделю - в месяц или, короче, шесть часов в день. Теперь слушайте дальше... У нас, при шести домнах, будет занято до тридцати тысяч человек... Тридцать тысяч человек, которые все вместе, так сказать, сжигают в сутки сто восемьдесят тысяч часов своей собственной жизни, то есть семь с половиной тысяч дней, то есть, наконец, сколько же это будет лет?

- Около двадцати лет, - подсказал после небольшого молчания доктор.

- Около двадцати лет в сутки! - закричал Бобров. - Двое суток работы пожирают целого человека. Черт возьми! Вы помните из Библии, что какие-то там ассирияне или моавитяне приносили своим богам человеческие жертвы? Но ведь эти медные господа. Молох и Дагон, покраснели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привел..." (8).

С годами условия труда и оплаты рабочих к лучшему не менялись - это видно и из текста той петиции, которую рабочие хотели вручить царю 9 января 1905 г. и в которой предъявлялись следующие требования к хозяевам фабрик и заводов: "...Уменьшить число рабочих часов до 8-ми в день; установить цену на нашу работу вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией заводов; увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день; отменить сверхурочные работы; лечить нас внимательно и без оскорблений; устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега, копоти и дыма" (9). В качестве общеполитических требований рабочие, помимо всего прочего, выдвигали свободу профсоюзов и забастовок. Этой самой свободы в России не было - благодаря такому отношению к рабочему вопросу Россия на Западе считалась отсталой деспотической страной, и, пожалуй, заслуженно. Только за одно участие в забастовке в России по закону 1886 г. можно было получить тюремный срок от 2 до 8 месяцев (напоминаю, что тюремный срок кормильца мог обернуться гибелью от голода его семьи). Тем не менее количество забастовок росло, с 1895 по 1900 г. их происходило ежегодно от 120 до 200 с числом участников от 30 человек до 60 тысяч, и это лишь по официальным данным. Под напором рабочего движения власть начала в 1903 г. разрабатывать очередные фабрично-заводские реформы, о которых с издевкой отозвался В.И. Ленин в своей статье "Эра реформ": было ясно, что нововведения призваны лишь заменить нормальные профсоюзы неким суррогатом, "рабочим представительством", допускаемым лишь с соизволения городской администрации, полиции и хозяев предприятий. Однако при этом Ленин отмечал: "Это не те реформы, конечно, которые знаменуют нисходящую линию политического развития, когда кризис миновал, буря пронеслась, и оставшиеся господами положения приступают к осуществлению своей программы или (бывает и так) к осуществлению программы, завещанной их противниками. Нет, это реформы восходящей линии, когда все более и более широкие массы привлекаются к борьбе, когда кризис еще только близится, когда каждая схватка, снимая с поля битвы сотни, порождает тысячи новых борцов, более озлобленных, более смелых, более обученных. Такие реформы являются всегда предвестником и преддверием революции" (10).

Революция 1905 г. действительно не заставила себя ждать. Началась она, как известно, с выступления рабочих и лишь затем перекинулась на деревню, так что классики марксизма-ленинизма ничуть не ошиблись в том, какой именно класс начнет социальную революцию. И тот факт, что крестьянство в России также оказалось революционным классом, не опровергает данного марксистского предвидения, которое было подтверждено историей. Нас, однако, интересует другое: проявляла ли российская буржуазия, естественный антагонист рабочего класса, желание взглянуть на ситуацию с точки зрения справедливости, наладить классовое сотрудничество? В лице отдельных своих представителей - возможно, но в целом - нет. Подавление революции стало для буржуазии сигналом к уничтожению всяких зачатков сотрудничества (напомним: вырванных рабочими в предшествовавшей тяжелой борьбе). По всей России сразу на 10-50 % была понижена зарплата рабочих и увеличен рабочий день, достигший на очень многих предприятиях 12-13 часов. Была вновь введена отмененная благодаря революции система штрафов. Причин для штрафа находилось множество, но наиболее вызывающими были штрафы "за дерзость", "за грубость" и т.п. Зачастую штрафы превышали двухдневный заработок. В 1907 г. департамент полиции издал циркуляр, поставивший профсоюзы в полную зависимость от хозяев и властей. Например, в Москве по ходатайству городского головы, богатого предпринимателя, были закрыты профсоюзы металлистов, коммунальных работников, текстильщиков, типографов, булочников. Такой своей политикой либеральная буржуазия поставила себя между двух огней: находясь в непримиримом противостоянии с самодержавием, которое не желало делиться с ней политической властью, она в то же время оказалась в открыто враждебном положении по отношению к рабочему классу и не гнушалась принимать услуги ненавистного самодержавия по подавлению этого класса. Конечно, это было легкомысленно, но такой выбор буржуазия сделала сама - стоило ли потом жаловаться на плоды собственного выбора? Социальный экстремизм никого еще не доводил до добра.

Здесь нам пора вернуться к тем мотивам, по которым Пайпс выкинул из своего социального анализа рабочий класс, хотя не обошел вниманием менее многочисленные дворянство и интеллигенцию. Читатель мне подсказывает: "Мотив - классовая ненависть". Но почему именно к рабочему классу? Крестьянство ведь тоже принимало участие в революции, причем отметилось в ней огромным количеством бессмысленных жестокостей и разрушений, разгулом выпущенного на волю "подспудного анархизма" (или жажды возмездия, что гораздо больше похоже на правду). Но дело в том, что Пайпса и его работодателей анархические крестьянские эксцессы волнуют довольно слабо. Эти эксцессы всегда локальны, разобщённы, не имеют программы, спонтанны и плохо подготовлены, а потому власть (господствующие классы) не имеют больших проблем с их подавлением. Рабочие - совсем другое дело. Некоторые марсистские истины изрядно надоели в свое время старшему поколению, но в данном случае не грех и повторить то, что сам характер машинного прозводства приучает рабочих к организации, дисциплине, пониманию своего места в коллективе. Рабочий грамотен (так как должен читать хотя бы производственные инструкции), быстро соображает (так как и машины работают быстро), умеет соотносить усилия с результатом (так как его труд нормируется), и т.д. Для классовой борьбы все эти качества неоценимы, тогда как у крестьянина их явно недостает. Важно и то, что рабочие массы находятся в тех самых городах, где живут "хозяева жизни", и потому рабочие выступления для господствующих классов не какая-то абстракция, как бунты в крестьянской глубинке, а прямая и непосредственная угроза.

Первые же организованные выступления русского пролетариата потрясли "хозяев жизни" несравненно сильнее, чем любые крестьянские волнения, происходившие в течение нескольких десятилетий. Знаменитая Морозовская стачка на текстильных фабриках Орехово-Зуева впечатляла не столько количеством единовременно участвующих (хотя и им тоже - более 8 тыс. взрослых мужчин, - таких крестьянских выступлений было мало), сколько организованностью действий забастовщиков. Стачка дала наконец толчок разработке в России рабочего законодательства. Правда, и разрабатывалось, и внедрялось оно с большим трудом и лишь благодаря новым и новым классовым боям. Достаточно сказать, что закон по такому важнейшему для рабочих вопросу, как возмещение утраты здоровья при несчастных случаях на производстве, был принят лишь в 1903 году, а закон о социальном страховании на случай утраты здоровья на производстве вошел в силу аж в 1912 году. Целый ряд крупных царских администраторов понимал, что предприниматели, изо всех сил препятствующие улучшению положения рабочих, льют куда больше воды на мельницу революции, чем самые речистые агитаторы-социалисты. Однако в целом царский режим решительно стал на сторону буржуазной реакции, заявив тем самым о расширении своей классовой базы: ею теперь становились не только землевладельцы-дворяне, но и буржуа, то есть все эксплуататоры труда. При мирном развитии событий и при меньшем упорстве дворянского самодержавия оба класса, дворяне и буржуа, могли бы слиться, как в Англии, в единый по сути слой "джентльменов", - единый в том числе и в отношении обладания политической властью. В России, однако, этого не произошло, и буржуазия вступила в борьбу с самодержавием, кусая ту самую руку, которая защищала ее от рабочего класса. Правда, эта борьба происходила "в правовом поле", легальными средствами, а главное - обе силы, и буржуазия, и самодержавие, перед лицом рабочего протеста обычно объединялись. Некоторые силы в МВД одно время пытались перевести рабочее движение в легальное русло, посредничая между ним и предпринимателями и пытаясь устранить наиболее жуткие гримасы сверхэксплуатации. Однако довольно скоро эти силы из-за сопротивления буржуа потерпели поражение. Потерпели поражение и рабочие восстания в 1905 году. Победителей должна была бы насторожить разница между рабочими и крестьянскими волнениями: если один небольшой карательный отряд практически без потерь в своих рядах усмирял десятки бунтующих сел, то рабочие дружины были несравненно лучше вооружены и организованы, брали под контроль целые городские районы и сопротивлялись гораздо упорнее, так что во многих городах развернулись настоящие уличные бои. А в следующую русскую революцию рабочие сыграли еще более важную роль. Никто не отрицает роли крестьянства в революции: именно из него вышло подавляющее большинство бойцов Красной Армии. Но именно рабочие взяли власть в стране и отстояли ее на самом раннем этапе борьбы, а затем дали те отборные отряды и тех политических руководителей (что особенно важно - низшего и среднего звена), которые скрепили и двинули в бой рыхлую крестьянскую массу. Господин Пайпс на самом деле хорошо знает об этой роли русского рабочего класса, поэтому господину Пайпсу и невмоготу о нем говорить.


Глава четвертая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Дворянство


О русском дворянстве Пайпс пишет с большим недовольством и с осуждением. И чем же провинилось дворянство перед нашим автором? Угадать ответ Пайпса заранее невозможно, настолько он неожидан и удивителен. Оказывается, дворянство должно было потягаться с монархией, обуздать ее и ограничить, вырвать у нее политические права и т.д. Глава седьмая книги "Россия при старом режиме" ("Дворянство") начинается с нелепейшего пассажа: "На Западе общество пользовалось для обуздания государства... двумя орудиями - дворянством и буржуазией, то есть группами, державшими в своих руках, соответственно, землю и деньги. В одних западных странах они действовали в согласии, в других - по отдельности и наперекор друг другу; иногда одно сословие вело, а второе шло следом" (1). С точки зрения историка это такая образцовая галиматья, что ее даже неудобно цитировать. Но и не цитировать нельзя, ибо наша задача состоит как раз в том, чтобы показать подход к толкованию истории, принятый западными историками (не всеми, но наиболее известными и титулованными). А это подход чрезвычайно свободный и раскованный - исторические закономерности создаются авторами походя, между прочим, как бы даже не приходя в сознание. В самом деле: что это за таинственное "общество", которое "пользовалось дворянством и буржуазией"? Может быть, это рабочие и крестьяне? Нет? Тогда, значит, дворянство и буржуазия "пользовались" дворянством и буржуазией? Или "общество" (включая рабочих и крестьян) на Западе было настолько сплоченным, что собиралось на некое собрание, где решало, какая "группа" (слова "класс" Пайпс боится) пойдет вразумлять зарвавшееся государство? И почему это самое государство непременно надо вразумлять (обуздывать, ограничивать)? Зачем оно вообще создавалось, если оно не несет ни для кого выгод и пользы, а только сразу же порождает необходимость его обуздать? А если государство все же приносило кому-то пользу и на кого-то опиралось, то, получается, обуздывать на самом деле надо не государство, а этого кого-то? Хотелось бы, конечно, еще узнать, в какой именно западной (да и любой другой) стране буржуазия и дворянство "обуздывали" государство, находясь при этом в согласии между собой, - по словам Пайпса, такая диковина где-то, оказывается, имела место. Вся эта чепуха происходит из того, что Пайпсу по службе запрещено признавать классовый характер государства и трактовать общественную жизнь как арену столкновения классовых интересов. Я никому не навязываю марксизм, боже сохрани. Но ведь и в точных науках признанные открытия тоже никто никому не навязывает, просто без них нельзя дальше работать и нельзя изобрести ничего нового. Совершенно непонятно, почему в социальных науках можно делать вид, будто важнейших открытий просто не было. Ну а делая такой вид, на каждом шагу, как и следовало ожидать, становишься посмешищем, что и просходит с "консультантом двух президентов".

Идем дальше (всё - лишь одна страница текста Пайпса): "Но даже без детального анализа должно быть вполне очевидно, что в такой аграрной стране, какой до 1860-х гг. являлась Россия, где в обращении было мало денег, а коммерческий кредит вообще отсутствовал, средний класс в силу самой природы вещей не мог иметь большого влияния. Ограничить русскую монархию могло лишь землевладельческое сословие - дворяне, которые к концу XVIII в. владели подавляющим большинством производительного богатства страны и без которых самодержавие не могло ни управлять своим царством, ни защищать его. <...> И тем не менее, несмотря на всю потенциальную силу дворянства, его реальные политические достижения производили весьма жалкое впечатление" (2). Здесь, как говорится, прекрасно все, и не в последнюю очередь строгость аргументации: "очевидно и без детального анализа", "в силу самой природы вещей"...

Конечно, "без детального анализа" и уповая на "очевидность", можно прийти к самым удивительным воззрениям - например, к тому, что малое влияние "среднего класса", то есть буржуазии, в аграрной стране имеет причиной недостаток денег в обращении и недостаток коммерческого кредита. В любом учебнике по денежному обращению можно прочесть о том, что недостаток денег вообще-то дело преодолимое, и при недостатке драгоценных металлов функции денег начинают выполнять другие товары, а также бартерные сделки, взаимозачеты, векселя, а там приходит черед и бумажных денег. Гораздо труднее преодолеть слабое развитие производительных сил в промышленности и ограниченность рынка сбыта промышленных товаров. Однако объяснять слабое влияние буржуазии слабым развитием промышленности из-за узости рынка в условиях крепостничества - это для пайпсианцев не очевидность, потому что это марксизм. Для некоторых людей гораздо удобнее объяснять все недостатком наличности и кредита: если бы не это, буржуазия тут же развернулась бы во всю ширь. Пусть это глупо, но зато это не крамола, это честный, одобренный свыше монетаризм, а значит, это правильно. Если же говорить конкретно о России, то к 1861 г. денег в обращении было почти на 1 млрд. руб., что в несколько раз превышало доходы государственного бюджета (3). Таким образом, денег в обращении в России было даже больше, чем нужно по любым соображениям (денежное обращение носило инфляционный характер). Однако данное обстоятельство имело для экономики скорее отрицательные, чем положительные последствия - в частности, рост ссудного процента. Если бы, согласно утверждению Пайпса, коммерческий кредит в дореформенной России "вообще отсутствовал", то это никого и не волновало бы. Но на самом деле кредитные отношения (в их числе и коммерческий кредит) в России существовали еще со Средневековья. Они, хотя и не без проблем, активно развивались и были постоянным объектом государственного регулирования.

Беда Пайпса, во-первых, в том, что он, даже не зная темы, непременно норовит по ней высказаться, словно кто-то его тянет за язык - так вот он и высказался насчет полного отсутствия коммерческого кредита в России. Ну и во-вторых, Россия во все эпохи упорно видится Пайпсу какой-то мрачной пустыней, в которой почти ничего не происходит: и урожаи-то там невероятно низкие, и культуры-то никакой (даже кочевники культурнее), и денег-то нету, а уж коммерческого кредита - тем более... Конечно, такие представления возникают прежде всего из-за банального недостатка познаний - прилежно работая с источниками (4), Пайпс, может быть, и не писал бы такой явной ерунды. Никто не собирается выставлять дореформенную Россию каким-то локомотивом капитализма, но и изображать ее неким подобием Гренландии или Новой Гвинеи тоже не стоит. П.А. Хромов высказался на данную тему вполне объективно: "Организация государственных банков для обслуживания государственными кредитными учреждениями главным образом землевладельцев-дворян и в меньшей степени растущей промышленно-торговой буржуазии, растущее значение коммерческого кредита, наличие значительного ростовщического кредита - характерные черты кредитной системы феодально-крепостнической России XVIII и первой половины XIX в., отражавшие противоречия ее экономики" (5). Даже из этой цитаты, посвященной вроде бы частному экономическому вопросу, явственно видно доминирующее положение дворянства в России указанного периода, а также видна и роль государства по отношению к дворянам как опекуна и защитника. Другими словами, российское государство, о дворянском характере которого я ранее уже не раз говорил, и в вопросе развития кредита (крайне важном для дворян как владельцев недвижимости) проявляло себя как прежде всего дворянское государство. В связи с этим возникает вопрос к Пайпсу: с какой стати он объявляет "обуздание", "ограничение" государства какой-то исконной, чуть ли не сакральной задачей русского дворянства? Государство в России уже в XVI веке сложилось как государство земельных собственников, как дворянское государство. Мы видели, что уже в этом веке во взаимоотношениях классов государство решительно берет сторону дворянства и дальше все увереннее идет по тому же пути. Ну и с какой стати дворянство должно было "тягаться" с государством и его "обуздывать", если оно само и было этим государством, если государство первым делом обслуживало именно его интересы? Поэтому "реальные политические достижения" дворянства производят не "жалкое", как уверяет Пайпс, а, наоборот, весьма внушительное впечатление. Громадное государство до самого своего краха (начавшегося в 1905 г.) исправно удовлетворяло именно интересы дворян. В этих условиях ожидать от дворянства массовых выступлений за "демократию" и "права человека" - это невероятная нелепица. Однако именно к таким нелепым мыслям и подталкивает Пайпс доверчивого читателя.

В главе о дворянстве Пайпс возвращается к созданной им самим химере - к отсутствию собственности на землю в России. Читатель, вероятно, еще не успел забыть эту нехитрую логику: раз собственность приобретается на каких-то условиях, то она и не собственность вовсе. Мне не раз приходилось напоминать Пайпсу (точнее, его адептам) о том, что, во-первых, безусловной собственности не бывает, во-вторых, условной собственностью можно прекрасно пользоваться, а в-третьих, постепенно делать ее всё менее условной (см. гл. 5, с. 122 и далее, гл. 6, с. 140, 142 и далее настоящей работы). Да, собственно, что мне возвращаться к моей аргументации, если сам Пайпс на той же странице, где он пишет об отсутствии собственности в России, вдруг заявляет: "Но даже без обладания четко обозначенным правом собственности на свои земельные поместья и на крепостных дворянство все равно могло бы обеспечить себе прочную экономическую базу: в конце концов, грань, отделяющая собственность от владения, в жизни никогда не прочерчена так резко, как в учебниках права" (6). Ну, во-первых, ясно, что Пайпс в праве разбирается примерно так же, как в русской истории, ибо в подавляющем большинстве учебников права чистая собственность, собственность как таковая, собственность с правом злоупотребления трактуется лишь как продуктивная абстракция, в действительности не существующая. В действительности собственность всегда обставлена большим или меньшим количеством условий и представляет собой множество различных видов владения. Эти различия возникают именно из-за наличия различных условий, из-за неодинаковой возможности распоряжения собственностью. Теперь мы видим, что Пайпс сам, в сущности, признает этот неоспоримый факт. Зачем же тогда было с таким пафосом вещать об отсутствии земельной собственности в России и связанной с этим тотальной несвободе? Какова цена этим громким тирадам? На сей вопрос могу ответить лишь словами: "Служба такая". А также могу напомнить, что материал очень часто сопротивляется историку, особенно историку ангажированному. Кроме того, Пайпс сам же говорил о том, что, получив в 1785 г. окончательное освобождение от обязательной службы, дворяне тем самым превратились в безусловных, то есть полноценных собственников. Значит, с этого момента дворяне должны были начать рьяно бороться с государством, воплощая в жизнь бредовую идею Пайпса о том, что с русским государством бороться просто необходимо, потому что это необходимо. Почему дворяне не боролись? Да потому, что, как сказано выше, это было их, дворянское, классовое государство. Но для Пайпса понятие "классового государства" является запретным, потому он и задается такими вопросами, которые у людей, не скованных ментальными запретами, вызывают только улыбку.

Но раз уж Пайпсу пришлось признать, что дворяне все-таки являлись собственниками, хотя и условными (а потом даже стали собственниками полноценными), то тогда приходится придумывать какие-то причины их отказа от схватки с государством (вполне естественного отказа, как мы убедились). Одной из главных причин Пайпс объявляет злокозненную государственную политику отрыва дворянства от корней и перемещения его туда-сюда, дабы лишить его возможности сопротивления (хотело ли оно сопротивляться - вот главный вопрос). Делалось это, согласно Пайпсу, будто бы для того, чтобы дворяне не становились местными властителями, способными бросить вызов государству. Породив эту неожиданную идею, Пайпс далее словесно облизывает ее со всех сторон, но насколько хорошо (даже слишком хорошо) у него со словами, настолько же плохо с доказательствами. Например: "Державная власть в России была выстроена на развалинах частной собственности, путем безжалостного уничтожения уделов и прочих вотчин. Подчинив себе князей-соперников, московские правители позаботились о том, чтобы ни они, ни потомки их, ни бояре, ни вновь созданное дворянство не смогли приобрести такую власть над отдельными областями страны, которая существовала при удельном строе. Мы уже отмечали, какие старания прилагала Москва к тому, чтобы не дать провинциальным управителям укорениться в своих губерниях, как она запрещала служилым людям занимать должности там, где у них были имения, и как она каждые один-два года перемещала их на новые посты. <...> Наличие у дворянства местных корней было бы прямым вызовом единодержавию, которое исторически являлось одним из основополагающих элементов царской власти, и потому завести эти корни дворянам позволить никак не могли. Проведенные Иваном III, Василием III и Иваном IV массовые депортации настолько хорошо сделали свое дело, что после этого даже могущественнейшие аристократы, владевшие миллионами десятин земли и сотнями тысяч крепостных, не могли заявить права собственности ни на единую часть России" (7).

Прошу прощения за длинную цитату, но из нее хорошо видно, как ложная идея тут же обрастает у Пайпса множеством слов, фальшивой софистикой, призванной заморочить голову доверчивому читателю. Ну, во-первых, тут вновь вылезает более ранняя ложная идея про отсутствие в России собственности, - видимо, от рожденной в муках идеи Пайпсу настолько жаль отказаться, что он даже забывает о том, как предал эту идею на предыдущей странице. Во-вторых, "уделы" и "прочие вотчины" - это очень разные вещи, и неправильно их объединять в некую общую группу. Уделы давались отпрыскам правящей династии, а так как из всех династий уже в XIV веке выделилась главная, то и создать какую-либо опасность для стабильности в стране могли только отпрыски этой династии, опитаясь на свои уделы. Опасность и впрямь возникала, достаточно вспомнить династическую войну XV века, но исходила она именно от уделов, а не от "прочих вотчин". Какую опасность для великих князей могло составить землевладение бояр и прочих служилых людей? Да и крайне раздробленные уделы боковых ветвей Рюриковичей тоже не могли никому угрожать. Из текста Пайпса выходит, что московским властителям внушал подозрение сам факт владения землей, - тогда почему же они при создании поместной системы сами наплодили тысячи новых землевладельцев? На самом же деле великие князья стесняли только удельную практику (с последним уделом - Старицким - покончил Иван Грозный), а также, в лице того же Грозного, нанесли превентивный удар по наиболее крупным вотчинникам. Но все остальные "прочие вотчины" никуда не делись. Да и куда они могли деться, если всё служилое землевладение страны до создания поместной системы основывалось на вотчинном праве? Да, владение землей, в том числе и вотчинами, стало связываться со службой, но самого владения землей никто не отменял. А уж какую власть "над отдельными областями страны" могли себе заграбастать служилые дворяне, недавно получившие поместья - это одному Пайпсу известно. В-третьих, слово "депортация", употребляемое Пайпсом применительно к русскому средневековью, употребляется, на мой взгляд, только для создания определенного впечатления с помощью ассоциаций: депортация, ГУЛАГ, Россия - вечный ГУЛАГ... Вне этого ассоциативного ряда слово "депортация" тут совершенно не на месте, ибо когда новгородских дворян переводили на новые места, то там их наделяли поместьями. Насколько мне известно, при перемещении представителей эксплуататорского класса в восточные регионы СССР в XX веке им не выделяли по прибытии ни поместий, ни заводов, ни фабрик. Да и массовый перевод дворян в русской истории известен только один - при Иване III, в ходе ликвидации новгородской независимости. И опасался Иван III не собственности дворян на землю как таковой, иначе не предоставлял бы ее переведенцам на новом месте. Нет, ему требовалось разрушить именно новгородскую элиту, новгородскую верхушечную общность, а сама по себе собственность на землю причиной данной акции не являлась и при принятии решения о переводе дворян никакой роли не играла. Ну а при Василии III и при Иване Грозном никаких массовых перемещений дворянства не было - если, конечно, не считать за таковые добровольные переезды служилых людей туда, где им выделяли землю. В-четвертых: Пайпс в осуждающем тоне пишет, что при освоении новых земель на Юге и выделении этих земель дворянским семьям не принималось во внимание расположение уже имеющихся у семьи земель: дескать, тащиться с насиженного места на Юг было очень неудобно (а делалось это, конечно, нарочно - чтобы не давать пускать корней) (8). Мне же думается, что дворян не приходилось уговаривать перебираться с подзолов на плодородные южные черноземы. Никаких стенаний по этому поводу история не сохранила. А кроме того, землю выдавали там, где она имелась, а в густонаселенном центре страны свободной земли просто не было. Требовать от власти выдачи земель там, где все земли были заняты - это явное передергивание. В-пятых, из чтения текста Пайпса создается впечатление, будто власть только и делала, что гоняла русских дворян с места на место (9). На самом деле это, конечно же, не так. Расписывая, как часто в XVI - XVII вв. поместья в России меняли своих владельцев, Пайпс снова передергивает, поскольку дело тут было не в том, что власть постоянно срывала дворян с места (на это и в источниках нет указаний), а в том, что в указанный период дворянское землевладение, основанное в значительной мере на поместной системе, только формировалось. Не всем было по силам и воевать, и одновременно содержать поместья. Не хватало рабочих рук, и дворяне, как говорилось выше, при царе Алексее Михайловиче чуть ли не бунты устраивали, требуя прекратить произвол богатых вотчинников и особенно - переманивание крестьян с помощью льгот. Немало дворян бросало поместья (а вместе с ними и опасную службу), скиталось "меж двор" и даже устраивалось в холопы к богатым людям. Слой "крепких хозяев" формировался лишь постепенно, а когда он сформировался, то оказалось, что в нем немало старых фамилий, известных еще до опричнины и даже до присоединения Новгорода. В тех условиях, в каких формировалась поместная система, особенно на новых степных землях, процесс формирования дворянского землевладения протекать гладко просто не мог. Общеизвестно, что даже сейчас из десяти вновь открытых предприятий (бизнесов) разоряется девять. Чего же можно было ожидать от новых поместий в безлюдной степи, да еще когда хозяин постоянно на войне?

Ну и должен напомнить, что земли помещикам давали за воинскую службу, а она в рассматриваемый период мёдом не была. Войны, а между ними - нашествия степняков происходили постоянно и считались делом куда более обычным, чем мирные годы. Поэтому многие новые землевладельцы просто погибали в боях - вот и другая причина текучки помещичьих кадров, а вовсе не какие-то мифические постоянные перемещения. Сама поместная система была придумана для прокормления служилых людей, а если бы власть постоянно дергала этих людей, не давая им обзаводиться хозяйством, то поместная система просто утратила бы смысл. Удивительно, как можно не понимать таких простых вещей и держаться за явно надуманные исторические конструкции, только бы лишний раз употребить применительно к России страшное слово "депортация". Но Пайпс продолжает сыпать аргументами (такую бы прыть да ради хорошего дела). Оказывается, что крупнейшие землевладельцы России имели владения в разных губерниях не просто так, а по хитрому замыслу властей, считавших, что в одном месте землю давать не надо - как бы чего не вышло (10). Излишне говорить, что сослаться тут Пайпсу не на что - это он собственные мысли приписывает тогдашним русским властям. На самом же деле земли отличившимся полководцам, дипломатам и просто ловким царедворцам дарили по принципу наличия - то есть дарили земли в тех местах, где эти самые земли имелись (естественно, государственные, а не чьи-то частные). Бывало, что дарили и деньги, но и деньги в земельную недвижимость можно было вкладывать не там, где душа пожелает, а там, где имелась недвижимость на продажу. И еще образец передергивания: дробление имений, наличие большого количества мелких и мельчайших землевладельцев тоже подверстывается к данной теме и служит как бы примером срывания коварной властью дворян с насиженных мест. Но при чем же тут власть, господи? Разве власть заставляла делиться или транжирить землю? Да и дворянская мелкота обычно сидела на одном месте: сам же Пайпс пишет о деревне, принадлежавшей 83 владельцам, а такое положение не могло сложиться за короткое время (11). Когда же землевладение сформировалось, то не редкостью стали помещичьи династии, в продолжение жизни многих поколений обитавшие в одной и той же местности (насколько они за это время становились богаче или беднее - другой вопрос).

После долгих, но крайне неубедительных попыток доказать, будто российская дворянская власть целенаправленно не давала дворянам (то есть сама себе) покоя, постоянно перетасовывая дворян по разным губерниям, Пайпс далее берется за тему дворянских доходов. Сразу скажу, что и тему перетасовок, и тему доходов он рассматривает с одной лишь целью: доказать, что русское дворянство было у государства, так сказать, в кармане, а из-за своей вопиющей бедности было вынуждено всегда слушаться власти и всегда смотреть государству в рот. Государство российское у Пайпса вообще является некой волшебной силой, существующей без опоры на кого-либо, но тем не менее способной в любой момент согнуть ослушника в бараний рог. Откуда у государства сила, если оно всех тиранит и все у него рабы, - тайна сия велика есть. На самом же деле, как говорилось выше, государство было дворянским (отбросившим в определенный момент черты общенародности), никогда не забывало об интересах дворян, даже самых бедных, и могло поэтому всегда рассчитывать на их поддержку. Имущественное расслоение дворянства, данные о котором приводит Пайпс, никак не отменяет вышесказанного. "...В 1858 - 1859 гг., - пишет Пайпс, - 1400 богатейших помещиков империи, составлявшие 1,4 % всех крепостников, владели тремя миллионами крестьян, тогда как 79 тысяч беднейших помещиков, или 78 % крепостников, владели всего двумя миллионами душ. На всем протяжении русской истории подавляющее большинство дворян вело весьма скудное существование или ничем не отличалось от крестьянства по своему достатку" (12). На первый взгляд данные впечатляют, но это лишь на первый взгляд, ибо Пайпс и тут не упустил случая передернуть, надеясь, что доверчивый читатель не возьмется за калькулятор. А если за него все-таки взяться, то картина для дворянства вырисовывается не такая уж скверная. Во-первых, между богатейшими и беднейшими помещиками, которых в сумме получается 79,4 %, обнаруживается 20,6 % таких помещиков, у которых, судя по всему, дела обстоят неплохо. А те, у кого плохо? Простой подсчет показывает, что один такой будто бы неимущий дворянин владел двадцатью пятью крестьянами. Представь себе, дорогой читатель, что на тебя работают 25 взрослых людей. Можно ли будет применить к тебе в такой ситуации прилагательное "беднейший"? И не будет ли "скудость" твоего существования в такой ситуации весьма относительной? А уж заявлять, что ты, распоряжаясь двадцатью пятью парами работающих на тебя рук, "ничем не отличаешься по своему достатку" от обычного русского крестьянина периода реформы, - ну, для этого надо иметь творческую смелость "советника двух президентов".

Глубину имущественного расслоения дворянства отрицать, конечно, не приходится, но эта глубина, если вдуматься, не выглядит чем-то катастрофическим. Во-первых, как мы видели, беднейшие вовсе не являлись такими уж беднейшими и далеко превосходили крестьян по своему благосостоянию (конечно, бедным дворянам хотелось бы от жизни большего, но это другой вопрос). А во-вторых, такое расслоение практически не отличается от того имущественного расслоения, которое имеется в современном высокоцивилизованном буржуазном обществе. И мы при этом видим, что современная буржуазия вовсе не собирается сдавать позиции и передавать кому-то бразды правления. Более того, она, в точности как российское дворянское самодержавие, старается вести активную внешнюю политику (например, закидывает Россию текстами Пайпса и его коллег, а когда тексты подействуют, то там уж видно будет, как действовать дальше). Политически дворянство являлось господствующим классом, министр или губернатор-недворянин были делом невозможным. Талантливые выходцы из других классов включались в число дворян, в том числе и дворян потомственных. Пайпс уныло повторяет одну и ту же очевидную истину: мол, много было бедствовавших дворян, а значит, и все дворянство ничего не значило и власть с ними не считалась. На самом деле считалась, и еще как: три монарха, Екатерина II, Александр I и Николай I питали искреннее желание отменить крепостное право, но так и не посмели это сделать исключительно из боязни дворянской реакции. Александр II, прислушиваясь к мнениям дворянства, проводил контрреформы, Александр III углубил этот курс, а Николай II, взойдя на престол, назвал надежды на введение конституционных свобод "бессмысленными мечтаниями", надеясь на поддержку дворянства.

Почему же дворяне поддерживали самодержавие - пусть не все, но достаточно массово для того, чтобы трон мог на них опираться? Да прежде всего потому, что положение дворянства вовсе не было столь бедственным, как о том печально повествует Пайпс. Самодержавие ведь тоже поддерживало дворян, неукоснительно взимая для них выкупные платежи, обеспечивая им возможность выгодно продавать землю Крестьянскому банку (по ценам гораздо выше рыночных, как мы видели) и доставляя им дешевый кредит через Дворянский банк. Благодаря всем этим мерам дворяне могли до последнего вести праздный образ жизни, завещанный им Екатериной II. Если же нужда подпирала, то перед дворянами открывалось обширное поле государственной службы. На нем они до самого 17-го года имели значительные привилегии (например, на военную службу могли поступать сразу офицерами). Большие льготы они имели и на ниве образования (некоторые престижнейшие учебные заведения для недворян были вообще закрыты), а образование, в свою очередь, резко ускоряло продвижение по службе. Некоторые крайне важные административные должности могли замещаться только дворянами. Так, введенный при Александре III пост земского начальника, соединявшего в себе административную и судебную власть на селе, мог занимать только дворянин. В своих попытках выдать русских дворян за сословие голодранцев Пайпс даже не задумывается над тем, что же заставляло власти поднимать планку чинов, дающих личное дворянство и потомственное дворянство, а также вводить (в 1832 г.) в замену дворянскому званию звание почетных граждан. А меры такие принимались потому, что было слишком много желающих обзавестись дворянскими привилегиями и попасть в ряды постоянно бедствовавшего, по утверждению Пайпса, русского сословия. Не так уж мизерны, видимо, были дворянские привилегии.

Итак, обедневших дворян успешно всасывала государственная служба, чему способствовали льготы дворянам на получение образования. Но государственная служба в России сама по себе являлась льготой и привилегией, так как оплачивалась чрезвычайно щедро - в том смысле, что доход госслужащего многократно превышал доход фабричного рабочего и даже целой крестьянской семьи. Мы помним, что, согласно исследованию О.П. Семеновой-Тян-Шанской, на рубеже XIX - XX вв. весь денежный доход крестьянской семьи из пяти человек составлял в год 77 рублей, включая подсобный промысел (извоз). А ведь уже в первой половине XIX века гоголевский бедняк-чиновник Башмачкин получил только к Новому году в качестве наградных, сверх жалованья, 60 рублей, куда более полновесных, чем в конце века. И это самый горький бедняк, не сумевший освоить никакой другой более доходной работы, кроме переписки бумаг (хоть ему такую работу и предлагали). Можно привести пример и из другого времени: И.Н. Ульянов, отец В.И. Ленина, служил учителем в гимназиях, затем стал директором народных училищ. По нынешним меркам пост не слишком высокий, так как народные училища - это даже не средние, а низшие учебные заведения. Тем не менее И.Н. Ульянов получил (не только за директорство, но и за выслугу лет) чин действительного статского советника, дававший право на потомственное дворянство (не личное, а именно потомственное). Доход его на довольно скромной директорской службе был таков, что позволял содержать неработающую жену, восьмерых детей, прислугу, дать детям образование и даже купить имение с несколькими сотнями десятин земли. Еще через несколько десятилетий совсем уж скромный чиновник, обычный учитель, отец писателя В.П. Катаева, мог себе позволить квартиру в несколько комнат в новом многоэтажном доме со всеми удобствами, прислугу, выезды на дачу и даже за границу с детьми... Жена не работала, дети учились в гимназии. Однако стоило главе семьи лишиться государственной службы за вольнодумство, как все благополучие исчезло и у семьи появились огромные материальные проблемы.

Так жили дворяне-чиновники, выделявшиеся из общей массы таких же дворян-чиновников разве что непричастностью к коррупции, которая в романовской монархии была для многих родов службы практически узаконена. Нельзя не видеть, что в сравнении с уровнем жизни крестьян или фабричных рабочих уровень жизни даже таких честных чиновников был не просто гораздо выше. Собственно, эти уровни даже и сравнивать нельзя, речь идет словно о разных планетах. Понятно, что такие различия не могут быть обусловлены ни количеством, ни даже качеством труда, потому что и фабричный, и тем более крестьянский труд также требуют немалой квалификации. Это целенаправленно выстроенная социальная система, где представители господствующего класса непременно должны жить светлой, достойной человека жизнью. То же, хотя и с оговорками, относится к лицам, примыкающим к господствующему классу и стремящимся перетечь в него. Для остального населения жизнь и привилегии господствующего класса должны быть лишь недостижимой мечтой, а сами представители указанного класса должны вызывать инстинктивное почтение, как выходцы из иного, высшего мира. Конечно, насчет инстинктивного почтения у создателей системы получилось не все: слишком недолго существало в России крепостное право, слишком сильно чувство справедливости в русском народе, слишком по-земному порой выглядели "выходцы из высшего мира", и т.д. Тем не менее общие стандарты русской жизни были сформированы, причем именно русским дворянством, от мелкого до высшего. Это касается не только градаций благополучия, но и образованности, поведения в обществе, бытового уклада и т.д.

Когда говорят об ослаблении позиций дворянства и ссылаются на то, что к XX веку среди офицеров было лишь 52 % дворян, а среди гражданских чиновников только 31 %, что до 90 % сельскохозяйственных земель к 1917 году перешло в руки крестьян, то забывают о нескольких важных вещах. Во-первых: среди высших офицеров и высших гражданских чиновников преобладание дворянства, причем родовитого, являлось абсолютным. Таким образом, политическая власть все равно полностью принадлежала дворянству. Этим и объясняются ожесточенные наскоки на самодержавие со стороны буржуазных партий. Они тоже хотели наряду с дворянами пользоваться теми выгодами, которые давал контроль над огромными финансовыми потоками бюджета и бюджетных расходов. Других причин враждовать с самодержавием у буржуазии и обуржуазившегося дворянства не имелось, ибо самодержавие в классовых конфликтах неизменно занимало сторону буржуазии. Во-вторых: буржуазия могла сколько угодно враждовать с дворянством (особенно высшим), но и в экономическом отношении, и в культурно-бытовом плане быстро сливалась с ним в единый класс. Данный процесс облегчался тем, что противник - эксплуатируемые классы - у дворян и у буржуа был общим. Таким образом, при вражде с буржуазией дворянство, как то ни парадоксально, имело в ее лице достаточно надежный тыл, и даже соратника (в годы Гражданской войны). В-третьих: избавление дворянства от земли еще не означало автоматически экономического ослабления дворянства. В годы первой русской революции выяснилось, что земля в доведенной до отчаяния деревне есть ненадежный актив, и ее лучше перевести в деньги. А деньги, пользуясь политической властью, бывшие землевладельцы могли помещать очень выгодно. Многие из них вкладывали средства в промышленность, но особенно охотно - в финансово-кредитные учреждения, которые тоже с радостью сотрудничали с родовитыми дворянами, поскольку те имели и корпоративные, и родственные связи в высших государственных сферах. Таким образом, рассказы Пайпса о нищете и общем ничтожестве русского дворянства вводят доверчивого читателя в заблуждение с целью приписать, как всегда, контроль над Россией некой "вотчинной власти", которая у Пайпса носит совершенно мистический характер, ибо ни на кого не опирается и не выражает ничьих интересов. Вывод Пайпса о том, что "в последние десятилетия царского правления дворянство как класс утратило экономическую базу и больше не представляло собою вообще никакой политической силы" (13) - это полностью оторванная от жизни выдумка. На самом же деле именно дворянство как класс реально контролировало власть, в том числе и царя, в лице своих многочисленных представителей на высоких гражданских и военных постах. Это ясно проявилось и в дни Февральской революции, когда потребовалось отстранить от власти неспособного царя, ущемлявшего, среди прочих, и дворянские интересы (особенно если говорить о слившейся с буржуазией части дворянства). Среди тех, кто выполнил задачу устранения Николая II, а затем и уничтожения монархии, подавляющее большинство составляли именно дворяне, хотя и разной степени родовитости. Обуржуазившееся дворянство в союзе с буржуа отодвинуло от власти малочисленное "чистое", монархическое дворянство. Понять смысл этого события Пайпс или не смог, или не захотел. Впрочем, если столько времени всячески извращать русскую историю, то потом уже и при всем желании не сможешь что-либо в ней понять.

В качестве курьеза, иллюстрирующего степень понимания Пайпсом русской истории в некоторых ее частностях, коснусь сообщения Пайпса о национальном составе русского дворянства. Разумеется, Пайпсу страшно хочется доказать нерусское происхождение нашего бывшего правящего сословия - ведь тем самым будет доказан и тезис Пайпса о рабской натуре русских и их готовности подчиняться кому угодно. Этот тезис наш автор высказал еще тогда, когда говорил о мифическом варяжском господстве над Русью (собственно, именно этот тезис постоянно подогревал пыл всех норманистов, включая и Гитлера, и недавно почившего Л.С. Клейна). Норманизм неожиданно икнулся нам тогда, когда Пайпс стал приводить данные из книги 1875 г. некоего Н. Загоскина, изданной в Казани и анализирующего состав русского дворянства XVII века. (Замечу в скобках, что подавляющее большинство приводимых Пайпсом русских источников - либо XIX века, либо начала XX-го, и созданы эти труды не слишком известными авторами. Есть еще иностранные источники. Более новых буквально единицы, да и с их цитированием, как мы видели, получаются конфузы. Иначе говоря, за развитием русской исторической науки директор Гарвардского центра по изучению России, можно сказать, совсем не следил.) Согласно Загоскину, тех русских дворян, которые принадлежали к так называемым Рюриковичам, вполне русскими считать нельзя, так как в их жилах имеется варяжская кровь. Естественно, Пайпс присоединяется к этому мнению (14). Отсюда видно, дорогой читатель, для чего пайпсы всех мастей так цепляются за норманизм (поддерживаемый некоторыми нашими "полезными идиотами" вроде Загоскина), - с его помощью можно очень много русского (и не только князей) выдать за иностранное. Если даже забыть о том, что норманнское происхождение династии Рюрика не подтверждается ничем, а славянское подтверждается очень многим, - даже если об этом забыть, то можно ли считать русских людей, живших в XVII веке, не совсем русскими по причине того, что один их предок за 850 лет до того был норманном? Что это за мега-расистский бред?

Далее Загоскин (и примкнувший к нему Пайпс) пишут о большой доле дворян польско-литовского происхождения. Не сомневаюсь, что доля эта была большой, особенно доля выходцев из Великого княжества Литовского. Но не следует ли напомнить, дабы сохранить честность историка, о том, что и по составу своих областей, и по составу населения указанное княжество примерно на девять десятых являлось русским? Поэтому долгое время переход служилых людей из Литвы на Русь и обратно представлял собой лишь переход русских людей из одной части Русской земли в другую. Тем более что и государственным языком в Великом княжестве Литовском долгое время был русский, и преобладающей религией являлось православие, причем даже среди правящей верхушки, и женились литовские вельможи и даже великие князья все больше на русских княжнах. Таким образом, иностранное происхождение и выходцам из Литвы тоже приписывать нельзя.

И главный порок данных Загоскина-Пайпса: они основаны на откровенно сказочных данных - на данных так называемых родословных легенд. Это прежде всего относится к огромной группе потомков татар и выходцев из Западной Европы. Мы уже видели, как рождалась поместная система (а вместе с ней и большая часть российского дворянства), кто составлял ее кадры. Речь идет о незнатных (часто даже совсем-совсем незнатных) ратных людях, которым давали землю (поместья) за воинскую службу. Речь идет о самых обычных кавалеристах, пушкарях, стрельцах, о служилых казаках и прочих бойцах южной Засечной черты и западного пограничья. Неужели для того, чтобы вступить в эту, можно сказать, трудовую массу, какие-то знатные люди потащились бы в русские степи из Западной Европы? Что же касается служилых татар, то у них была своя жизнь, были свои пограничные поселения и свои вооруженные отряды в составе русского войска. Этот факт история сохранила, а вот факта какого-то массового крещения татар с целью перехода в русские помещики в источниках не зафиксировано. Откуда же легенды о происхождении дворян от нерусских выходцев, какой потребностью они порождены? Выше я об этом уже писал, но не поленюсь повторить - ведь чепуха о нерусском происхождении нашего дворянства повторяется постоянно, вот и Пайпс вслед за Загоскиным насчитал в его составе лишь 4,6 % русских. Так вот: смысл родословных легенд, во-первых, в том, чтобы отделить основателя своей фамилии от серой служилой воинской массы, от всех тех простых вояк, о которых я говорил, и тем более от дворовых холопов, всяких там ключников и псарей, получавших землю. Иноземный выходец, основатель рода, в родословных легендах преподносится как изначально весьма знатный человек. И во-вторых, легенды подают отношения между московскими властелинами и основателями дворянских фамилий как отношения практически равноправных сторон: одна (выходец) предлагает свои услуги, другая их принимает и дает "жалованье". Эти отношения совсем не похожи на реальные отношения властных создателей поместной системы и ее, так сказать, рядовых кадров. Легендарные отношения тешили самолюбие дворян - вот затем и потребовалось выдумать такие отношения и вообще родословные легенды. А так как геральдические выдумки стали документально оформляться лишь тогда, когда государство сделалось полностью и однозначно дворянским, то и бороться с чрезмерными притязаниями вчерашних простых вояк на знатность власть уже не могла, да и не хотела. К чему? Ведь знатность московских властелинов в легендах все равно выглядит более весомой, нежели знатность даже самых оголтелых родословных фантазеров. И еще: конечно, при поздних Романовых русское дворянство сильно приросло немцами и поляками, а также выходцами с Кавказа. К прежнему чисто православному дворянству присоединили множество представителей неправославных конфессий, чего прежде и в страшном сне нельзя было себе представить. Однако и это обстоятельство не смогло размыть чисто русской основы российского дворянства. Представители этого ядра, и не только исконно русских фамилий, но и достаточно давно обрусевших, как Лермонтов, прекрасно умели отделять себя от тех, кто "на ловлю счастья и чинов приехал к нам по воле рока". Конечно, серьезным историкам все то, что я сказал по поводу "нерусскости" русского высшего сословия, прекрасно известно. Однако мимо всех этих игр в "доли" и "проценты" не стоит проходить с улыбкой: выводы из таких игр русофобами делаются достаточно весомые. Ложь в истории не должна быть терпима, даже если вам совершенно очевидна. Пайпсы пишут в расчете не на тебя, дорогой вдумчивый читатель. У них куда менее искушенная аудитория.


Глава пятая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Буржуазия


Итак, мы выяснили, что русское дворянство никогда не было таким, каким его изобразил Пайпс: трусливым, бессильным, нищим. Политическое значение оно утратило лишь после длительной политической борьбы, закончившейся революцией (точнее, серией революций). Причем в ходе этих революций дворянство выступало как бы против самого себя - в той мере, в какой оно успело обуржуазиться. Тем интереснее взгляд Пайпса - как законодателя мод в западной популярной истории - на русскую буржуазию. Однако начинаешь читать текст главы под характерным названием "Буржуазия, которой не было" - и интерес начинает остывать. Почему? Ну, во-первых, в самом названии главы видно стремление Пайпса сломать об колено историческую правду и загнать живую историю в мертвящие рамки своей русоедской "вотчинной" модели. Как мы видели, русское крестьянство Пайпс изобразил полудиким, склонным к бессмысленному разрушению и потому совместимым только с авторитарным строем; русский рабочий класс он просто проигнорировал, притворившись, будто его не существовало; дворянство он, в полном противоречии с реальностью, объявил лишенным всякого значения... Понятно, что заголовок "Буржуазия, которой не было" означает стремление гнуть ту же уничижительную линию. Эти ожидания читателя не обманывают - Пайпс делает весьма предсказуемые ходы.

Вот первый: "Представление о том, что русский средний класс был малочисленен и имел немного веса, относится к числу общих мест исторической литературы" ( 1). На это Пайпсу хочется сказать: "Так ведь смотря какой литературы. У нас русскую буржуазию активно изучают. Если же для вас наша историческая литература под запретом, то это, как говорится, ваши личные трудности". Далее перечисляются разные молодецкие свершения западной буржуазии, а потом - следующий ход: "Но какую бы тактику ни применял средний класс Запада [так Пайпс именует буржуазию. -А.Д.], дух и цели его были везде одинаковы. Он стоял за свои деловые интересы, а поскольку интересы эти требовали законоправия и защиты прав личности, он боролся за общественное устройство, соответствующее идеалам, которые впоследствии стали называться либеральными" (2). Пассаж в целом очень здравый, вполне в духе исторического материализма. Правда, чтобы не вносить путаницы, буржуазные идеалы лучше все же называть буржуазными, а не либеральными или какими-то еще, - впрочем, это мелочи. А главное - всё, что мы знаем о российской буржуазии XIX - XX вв., говорит о том, что ее социальное поведение вполне соответствовало поведению европейской буржуазии. Нас, извечно тянущихся к Европе, такой признак родства не может не радовать. Но продолжение у Пайпса звучит как неожиданный холодный душ: "Коли дело обстояло так, есть смысл полагать, что между ставшей притчей во языцех неразвитостью законности и свободы личности в России и бессилием или апатией ее среднего класса существует отнюдь не поверхностная взаимосвязь. Чем же объясняется незначительность русского среднего класса?" (3). Мы-то хоть за счет нашей былой буржуазии думали втереться в европейское братство, но не тут-то было.

Однако, слегка опомнившись от внезапного разочарования, начинаешь замечать в дискурсе Пайпса кое-какие шероховатости. Ну, например, "общие места" и "притчи во языцех" в науке никоим образом не могут считаться доказательством. Наоборот, их наличие обычно указывает на давление пропаганды, пытающейся извратить истину. Пользоваться в истории "общими местами" и "притчами во языцех" как аргументами есть несомненный признак недостатка профессионализма. Ведь если пользоваться логикой самого же Пайпса, то "деловые интересы" буржуазии требуют законоправия и защиты прав отнюдь не всякой личности, а прежде всего личности буржуа. Что же касается прав рабочих, то "деловые интересы" буржуа совершенно недвусмысленно требуют всяческого их стеснения. И эта логика постоянно проявлялась на практике и в отношении стеснения избирательных прав рабочих, и их прав при разрешении споров с предпринимателем, их права на забастовку, на возмещение ущерба при несчастных случаях, на социальное страхование, и т.д., и т.п. Каждый шаг на пути расширения своих прав давался западным рабочим очень непросто - он всегда был результатом большой работы по объединению сил (потому что один рабочий системой буржуазной юстиции сламывался моментально), результатом тяжелейших лишений в процессе забастовок, а то и настоящих классовых боев с применением оружия и большими жертвами. Поэтому хотя неразвитость законности в России - это и "притча во языцех", но и развитость закона на Западе достигалась тоже не сразу, да и сейчас она не слишком впечатляет знающих людей. Напомню: сказать, что где-то что-то неразвито - значит сказать глупость, если при этом не привести пример блестящего развития того же явления в другом месте. Но Пайпс такого почти никогда не делает, поскольку представлять Россию полудикой и опасной страной можно только в одном случае: если рассматривать ее вне общеевропейского контекста. Ведь история Европы, увы, такова, что если судить Россию не изолированно (заранее приняв, что она переполнена "дурным своеобразием"), а в постоянном сравнении с другими странами, то, пожалуй, по жестокости, тупости, безнравственности, варварству, а особенно - по лицемерию эти самые другие страны дадут России много очков вперед. Если же вернуться к русской буржуазии, то Пайпс еще не привел никаких убедительных примеров ее апатии и бессилия, а уже преподносит и то, и другое как нечто доказанное. Чем же? А каким-то "общим местом". И, не теряя времени, Пайпс тут же начинает хлопотливо выдвигать объяснения тому явлению, существование которого на самом деле он еще никак не доказал. Как хотите, но у нас в России культура аргументации все-таки повыше, чем в Гарварде. Помнится, когда один литератор Серебряного века в пылу литературного спора воскликнул: "Это должно быть так, потому что как же иначе?!" - то над ним хохотал весь Петербург. А Пайпс аргументирует, по сути дела, почти так же, но ученая Америка остается абсолютно серьезной и даже увенчивает Пайпса лаврами. Невольно начинаешь подозревать, что для получения в Америке научных лавров добросовестность не является главным козырем.

Но допустим, что российская буржуазия все же была вялой и бессильной (пишу это и улыбаюсь, вспоминая всё то, что я о ней читал). Как же Пайпс объясняет ее падение, почему она дошла до жизни такой? Для начала он повторяет уже звучавшую монетаристскую догму о том, что в России, мол, не хватало наличных денег, потому, дескать, и задержалось развитие буржуазии. Полагаю, что данная догма ставит телегу впереди лошади и из вещи, обслуживающей обращение, делает деньги локомотивом развития производства. Но, как уже говорилось выше, при недостатке драгоценных металлов, но наличии условий для развития производства общество всегда находит выход: во-первых, те металлы, которые уже есть, становятся дороже, во-вторых, используются суррогаты денег, в-третьих, развиваются коммерческий кредит, вексельное обращение, а за ними и бумажно-денежное обращение. Средневековая Европа развивалась при острейшем дефиците драгоценных металлов, и всё же смогла выйти из Темных веков на простор Нового времени еще до открытия серебряных и золотых рудников Нового Света. При этом обслуживанием обмена возросшими массами товаров (а массы эти возросли за счет роста производства) во все большем масштабе занимались банки, занимавшиеся взаимным учетом купеческих векселей, при котором потребность в звонкой монете резко снижалась. Наоборот, хлынувшие из Америки серебро и золото не только не привели к автоматическому развитию буржуазии, но и спровоцировали своеобразный экономический кризис, известный под названием "революции цен", когда из-за удешевления драгоценных металлов резко возросли цены на товары в металлическом измерении, и далеко не всем игрокам рынка удалось приспособиться к столь быстро изменившейся ситуации. Испания, практически полностью контролировавшая приток металлов, вовсе не разбогатела, поскольку свои непомерные политические амбиции ей пришлось оплачивать резко подешевевшими металлами. Конечно, дефицит металлов нежелателен, но было бы чем обмениваться, было бы производство, - рынок и денежное обращение сумеют к нему приспособиться. А уж после появления бумажно-денежного обращения тезис о прямой зависимости развития буржуазии от количества денег в обращении выглядит предельно надуманным. Англия параллельно со своим экономическим ростом наращивала и рост бумажных денег. Первоначально надежность этих денег обеспечивалась их свободным разменом на золото, но уже тогда золота в банке имелось не на ту сумму, на какую выпустили в обращение кредитных билетов, а лишь на ту, на которую (примерно) производили в течение дня разменов бумажных билетов на золото. Значит, уже изначально для нормальной функционировании системы требовалось доверие общества: не будь его, все ринулись бы менять бумагу на металл, и бумажно-денежное обращение рухнуло бы. Но затем из-за военных расходов свободный обмен банкнот на золото в Англии был вообще отменен (в 1797 г.). И что же? Обращение продолжало исправно функционировать. Чем же это объясняется? "Подобный успех зависел от отношения английской публики, от ее гражданских чувств, от доверия, которое она издавна испытывала к денежной системе, всегда избиравшей устойчивость. Но такое доверие покоилось равным образом и на уверенности, и на обеспеченности, какие дает богатство. Гарантией бумажных денег были, вне сомнения, не золото и не серебро, а огромное производство Британских островов" (4). Конечно, Пайпс совершенно напрасно обращается за объяснением исторических событий к монетаризму, поскольку тот и современную экономику не сумел ни внятно объяснить, ни удовлетворительно отрегулировать. Однако здесь Пайпса постигла общая беда большинства современных историков: как только они отвергли постылый исторический материализм, то и экономическая подготовка, даже самая минимальная, им показалась излишней. В результате при объяснении исторических тенденций они стали впадать в ошибки, которых "тоталитарная" советская экономическая наука легко избегала.

Итак, недостаток денег оставим в стороне. Какие же еще причины бассилия и апатии русской буржуазии нашел Пайпс? Ведь вначале ему волей-неволей приходится признать высокий уровень развития торговли и промышленности в России, причем с довольно давних времен, а также хорошую деловую хватку русских людей. Сам же Пайпс пишет о том, что к XX веку Россия по объему промышленного производства уступала лишь четырем странам в мире, и о том, что уже с XVII века в России в сферах промышленности и торговли постоянно создавались огромные состояния. Так в чем же бессилие и апатия? А в том, считает Пайпс, что большие состояния имели тенденцию к распылению, а не к росту, что редко создавались буржуазные династии и что у русских богачей так и не появилось политических амбиций (5). Что касается первых двух признаков "бессилия", то их можно всерьез не рассматривать, поскольку дробление состояний и измельчание сверхбогатых семей - это не специфически русское, а общемировое явление. Причин ему множество, от изменения структуры экономики, выдвигающего наверх деятелей новых отраслей, до биологической невозможности иметь в каждом поколении семьи людей с большими деловыми способностями. О вырождении крупных буржуа написаны горы книг, и, разумеется, не только в России. Диккенс, Золя, Ибсен, Шоу, Бьернсон, Драйзер, Стриндберг, Доде, Марк Твен, Фейхтвангер и другие авторы весьма убедительно показали миру такой образ буржуа, который не внушает никакого оптимизма. Бурная энергия этого социального типа оборачивается то оголтелым авантюризмом, то безумной жаждой наслаждений и губит своего носителя порой даже не в бездарном потомстве, а уже в первом поколении, в лице самого преуспевшего "титана". Поэтому не приходится удивляться тому, что имена прежних титанов наживы давно не на слуху - за редким исключением вроде Ротшильдов. Что же касается третьего признака "бессилия" русской буржуазии, то есть отсутствия у нее политических амбиций, то мне совершенно непонятно, что Пайпс в данном случае имеет в виду. Может быть, он требует политических амбиций от полуграмотных купцов XIX века, многие из которых недавно были крепостными? Наверное, разумнее все же рассматривать более поздние времена, когда и буржуазия осознала свои особые интересы, и накопление капитала происходило уже в бо́льших размерах. Какова же была ситуация на рубеже XX века? Конечно, в России традиционно большим авторитетом и влиянием пользовались социалистические партии различной степени радикальности - большевики, эсеры, меньшевики. Но не надо забывать и о том, что весьма влиятельной были и буржуазные партии. Если немалое влияние октябристов - правого фланга либерального движения - определялось прежде всего финансовой мощью этой партии, а не числом тех, кто за нее голосовал, то кадеты (конституционные демократы) и голосов на выборах получали много, прежде всего - в крупных городах. Впрочем, число голосов было связано с немалыми средствами, которыми располагала и эта буржуазная партия, так как наличие финансовых ресурсов позволяло кадетам вести широкую издательскую деятельность, наводняя всю страну (а в годы войны - и царскую армию) своей агитационной литературой. Обе главные буржуазные партии оформились во время первой русской революции 1905 - 1907 гг (6). Именно они вели яростную пропагандистскую кампанию против царизма, особенно сильную во время войны, и, по сути, подготовили Февральскую революцию, в результате которой они и пришли к власти. Как можно в свете этого утверждать, будто "у русских богачей так и не появилось политических амбиций" - сие одному Богу ведомо.

Однако Пайпс не только утверждает небывалое (что вообще-то для него вполне нормально), но и начинает с ходу выяснять причины этого небывалого ("отсутствия амбиций"). На помощь ему тут приходит знаменитая "вотчинная теория". Текст Пайпса и так не блещет высоким научным качеством, но где появляется "вотчинная теория", тут уж совсем пиши пропало - следует ждать самых удивительных пассажей. Пайпс срочно возвращается к тому пункту своей теории, который он сам же и дезавуировал - об отсутствии в России частной собственности на землю. Но здесь речь уже не идет о том, что собственность являлась частичной, поскольку была обусловлена службой. Тут у Пайпса всё почему-то выглядит куда жестче: "...Политическая власть и земельные владения перешли в полную собственность царя в XV и XVI вв." (7). Видимо, отрицая очевидное (политические амбиции русской буржуазии) в одном вопросе, Пайпс решил, что читатель уже у него в кармане и очевидное можно отрицать всюду, где только захочется. Уже оказывается, что царь "сделался... де-юре, собственником всех поместий..." (8). Невольно хочется узнать, каким образом была зафиксирована собственность царя на поместья, какую часть дохода с поместий царь забирал лично себе (не на армию, не на флот и т.п., а именно себе), а главное - как объяснить читателю роль помещиков в такой системе, где царь является полным собственником всех поместий. В этой придуманной Пайпсом бредовой системе помещики - просто пятое колесо в телеге, совершенно лишний элемент, а между тем они осмеливаются крайне жестко заявлять о своих интересах самому царю (Алексею Михайловичу) и вынуждают его принимать меры к соблюдению указанных интересов. Впрочем, у Пайпса всегда так: если реальность не вяжется с "вотчинной теорией", то тем хуже для реальности. А далее с земельных дел Пайпс с тем же всесокрушающим вотчинным инструментом переходит к делам промышленности и торговли: здесь, мол, тоже, как и в отношении земли, происходила "экспроприация" и "царь стал теперь единоличным собственником всех отраслей промышленности и шахт и (как де-юре, так и де-факто) монополистом во всех областях коммерции, не считая самых мелких. В своей предпринимательской деятельности он пользовался услугами специалистов, набранных из рядов служилого сословия, богатейших купцов и иноземцев. Торговый и ремесленный класс в строгом смысле этого слова, то есть члены посадских общин, был от соответствующей деятельности в большой степени отстранен" (9). Давно замечено, что если автор знает вопрос не очень хорошо, то начинает использовать такие словосочетания, как "в большой степени" и т.п., позволяющие в случае чего не отвечать за свои слова. Вот и здесь: предприниматели от предпринимательской деятельности отстранены, чем они кормятся и для чего вообще существуют - непонятно (очень похоже на несчастных помещиков чуть выше). Однако откуда-то берутся "богатейшие купцы", так что, видимо, предпринимателей от дел хоть и отстранили в "большой степени", но все же не совсем. Думается, чтобы у читателя не возникало таких недоумений, Пайпсу следовало бы привести тот таинственный документ (или пакет документов), согласно которому царь стал единоличным собственником всей промышленности и торговли. Вероятно, в нем объясняется нарисованная Пайпсом странная картина, согласно которой класс предпринимателей существует, но от дела он "отстранен", а все дела проворачивают агенты мега-предпринимателя, то есть царя. Конечно, такого документа никогда не существовало (поэтому Пайпс его и не приводит), и от дел никто никого не отстранял, и "специалисты", услугами которых пользовался царь-бизнесмен, - это никакие не "специалисты", а те же предприниматели. Их отличие от прочих заключается лишь в том, что они ведут бизнес и получают прибыль, тесно сотрудничая с государством, что вообще характерно для предпринимателей эпохи первоначального накопления капитала. Строгановы и Демидовы (как раз те деловые династии, об отсутствии коих в России скорбел Пайпс), вне всякого сомнения, действовали в тесном контакте с государством, но при этом получали гигантские прибыли, которые шли в их личный, а вовсе не в царский карман, и "всеобщий собственник" - царь почему-то с этим мирился.

Пытаясь доказать невиданную "вотчинность" русского предпринимательства и его ужасную задавленность государством, Пайпс указывает на наличие ряда казенных монополий, прежде всего торговых, когда купцам приходилось сдавать монопольный товар казне по твердым ценам, а дальше казна уже продавала товар сама. В большинстве случаев речь шла о торговле с заграницей, хотя попавшая под монополию водка продавалась вся внутри страны. Но таким ли уж невиданным делом были государственные монополии на заре буржуазного века? Выше уже упоминалось о соляной монополии во Франции XVIII века, когда соль навязывалась потребителям с помощью военной силы. Но это лишь наиболее яркий пример, ибо государство ради собственного обогащения прибегало к монополиям повсеместно: португальское государство провозгласило монополию на перец, испанское - на серебро, шведское - на медь, папское - на квасцы. Испанское государство обладало также монополией на связи с Новым Светом и на отгонное скотоводство (знаменитое общество "Ме́ста") (10). Ф. Бродель тщательно изучил проблему монополий на раннекапиталистическом рынке и выяснил, что монополиям (или попыткам их установить) едва ли не столько же лет, сколько и самому капитализму. Как то ни парадоксально, но предприниматели всегда ненавидели конкуренцию и старались от нее избавиться с помощью монополий, на первых порах - торговых (11). "Самым частым искушением и, по правде сказать, самым легким решением было суметь установить монополию на тот или иной широкопокупаемый товар. Конечно, всегда имелись монополии жульнические, скрытые или нагло афишируемые, всем известные, а порою застраховавшие себя благословением государства" (12). Таким образом, западным специалистам, в отличие от Пайпса, даже в голову не приходит такой ереси, что на заре развития капитализма монополии под эгидой государства будто бы имелись только в России, а на Западе их будто бы не было. А ведь из текста Пайпса, носящего характер обвинения в адрес русской "вотчинной" власти, угнетавшей предпринимателей, однозначно следует такой дикий вывод. Я уже много раз показывал читателю, что демонстрировать "дурное своеобразие" России Пайпсу удается всегда при помощи лишь одного грубого приема: выдергивания России из общеевропейского и общемирового контекста. Как только мы встраиваем Россию в этот контекст, картина разительно меняется, и "дурное своеобразие" пропадает, а на первый план выступает явное (порой - просто разительное) сходство исторических путей России и Запада. Полагаю, что постоянно усматривать в истории России "дурное своеобразие" Пайпсу помогало его плохое знание не только русской истории, но и истории западных стран. Подобную смелость и безапелляционность может придавать только невежество. При наличии хотя бы чуточку бо́льших знаний Пайпс, возможно, и не стал бы другом России, но все же не провозглашал бы раз за разом такие вопиющие нелепости, которые даже и ошибками называть нельзя, ибо это будет слишком мягко сказано.

Добавлю, что на Западе государство принимало прямое участие и в создании мануфактур. Бродель приводит множество фактов такого участия (13). Он же, как будто отвечая на обвинения Пайпса в адрес жестокой России, пишет: "В Центральной Европе мануфактуры часто набирали работников среди крепостных крестьян - так было в Польше, так было в Чехии, - и это мимоходом еще раз доказывает, что техническая организация оказывается безразличной к социальному контексту, с которым она сталкивается. Впрочем, на Западе тоже обнаруживаешь этот рабский или почти рабский труд, поскольку некоторые мануфактуры использовали рабочую силу работных домов, куда заключали праздношатающихся, правонарушителей, преступников, сирот. Это, впрочем, не мешало им, как и другим мануфактурам, использовать, сверх того, и надомную рабочую силу" (14). В Англии, где прямая поддержка бизнеса государством была небольшой, государство на самом деле оказывало бизнесу поддержку в огромных размерах в форме неслыханно доступного и дешевого кредита. Суть дела была такова: в то время, когда прочие государства Европы в финансовых вопросах пользовались услугами откупщиков, бравших за определенную плату на откуп те или иные доходные статьи народного хозяйства, в Англии все эти статьи (налоги, пошлины и т.д.) постепенно сосредоточил в своих руках государственный аппарат. Таким образом государство получило в свое распоряжение такие суммы, о которых страны-конкуренты могли только мечтать. Мало того: Англия, опираясь на указанные ресурсы, стала выпускать огромное количество бумаг государственного займа (облигаций). Вскоре госдолг Англии достиг чудовищных размеров, однако ничего страшного не происходило: те, кто хотел вновь перевести свои ценные бумаги в деньги, всегда мог это сделать, и на рынке не возникало паники. При этом выпущенные облигации могли служить и кредитным ресурсом. Размен ценных бумаг (по сути - бумажных денег) обеспечивался теми ресурсами, консолидированными в руках казны, о которых сказано выше. Большой объем этих ресурсов обеспечивался большим размером национального продукта (национального производства). Конечно, при панике на рынке и утрате доверия все бросились бы обменивать бумаги на деньги и вся система рухнула бы. Но паники не происходило потому, что доверие обеспечивалось, по приведенным выше словам Броделя, "огромным производством Британских островов".

Повторюсь: никакого доступного кредита и вообще обилия денег в экономике без развития производства не будет: без роста производства все эти прекрасные вещи обернутся банальным повышением цен (инфляцией), и чем больше денег будет вливаться в экономику (даже металлических), тем инфляция будет выше. Первичны не денежные вливания, а производство, чего монетарист Пайпс никак не хотел понять. Еще раз подчеркиваю: главным деятелем английских финансовых операций, а значит, и создателем широкого промышленного кредита выступало государство, пусть и в союзе с частными лицами, - прежде всего как распорядитель богатых (и становившихся все богаче) доходных статей государственной казны. Более детальное описание всей этой английской "финансовой революции", протекавшей с конца XVII века по середину XVIII-го, можно прочесть у Броделя (15). Конечно, другие страны познакомились с английским опытом и стали его осваивать, но было уже поздно - Англия в промышленном развитии надолго вырвалась вперед. И при этом многие малосведущие люди до сих пор продолжают твердить, будто государство к этому рывку не имело никакого отношения.

Конечно, Англия с ее мощными финансами могла позволить себе и провозглашать политику свободной торговли, и придерживаться ее на практике. Но другие государства Европы, как известно, придерживались политики меркантилизма. Идея меркантилизма состоит в том, что подлинной формой богатства считаются драгоценные металлы, и, следовательно, первейшей задачей государства является накопление денег в их металлической форме. Мы уже видели, что деньги, в том числе и металлические - деньгами, а первично все-таки производство. Однако благотворное влияние на экономику ряда стран меркантилизм все-таки оказал, поскольку требовал производить всё нужное у себя (дабы не вывозить драгоценные металлы, а также чтобы увеличивать экспорт и таким образом металлы ввозить). А для этого меркантилизм считал желательным широкое вмешательство государства в экономику: субсидии и налоговые льготы для отечественных предприятий (а то и прямое создание предприятий), поощрительные вывозные пошлины и запретительные ввозные (или вообще запреты на ввоз), и т.д., и т.п. Экономист скажет, что такие действия очень схожи с кейнсианством XX века. И действительно, Дж. М. Кейнс весьма одобрял меркантилизм за его заботу о развитии производства (а не только о прибылях буржуа) и за признание важности государственного регулирования экономики (16). Чтобы на фоне Европы, насквозь пропитанной как теорией, так и практикой меркантилизма, осуждать Россию за широкое вмешательство государства в экономику и утверждать, будто это вмешательство вогнало русских буржуа в бессилие и апатию, - да, для этого надо быть немалой научной величиной. Профессором Гарварда, никак не меньше.

На роли надомного (домашнего) производства в генезисе капитализма следует остановиться особо хотя бы из-за следующего заявления Пайпса: "Помимо производства железа, соли и грубых тканей, изготовлявшихся примитивными домашними способами, в Московской Руси не было своей промышленности" (17). Из этой цитаты явствует, что в истории капитализма Пайпс - полный профан, то есть он плохо знает тот строй, за который всю жизнь активно борется. Увы, при жизни ему явно никто не сообщил, что западноевропейский капитализм начинался со скупки и последующей перепродажи именно тех предметов, которые производились на дому и "домашними способами" (насколько примитивными - это отдельный вопрос). Рынки долгое время наполнялись в первую очередь именно предметами, произведенными на дому (18). Позднее скупать стали уже "частичный продукт", который затем доделывали, причем продукт порой проходил несколько стадий доработки опять же на дому (например, пряжа - тканье - покраска, и т.п.). Конечно, то, что Пайпс признает домашнюю промышленность как таковую, уже неплохо, но на долю России он из всех видов домашней промышленности оставляет, как видим, только изготовление тканей "примитивными способами". Желание во что бы то ни стало представить Россию в диком виде здесь вновь сыграло с нашим автором злую шутку, ибо эта ложь слишком легко разоблачается. Предоставим слово специалисту по экономической истории: "Домашняя промышленность... существовала в России много веков до крестьянской реформы, она сохранилась в некоторых частях страны и в эпоху капитализма. Домашняя промышленность, ремесло и мелкотоварное производство особенно были распространены в центральной части России. В 60-х годах XVIII в. свыше 60 % всего крестьянского населения Московского уезда занималось домашней промышленностью. Но домашняя промышленность этого периода в значительной степени уже не является типичной формой домашнего производства, поскольку часть ее продукции была предназначена для рынка. В конце концов домашняя промышленность, подчиняясь капиталистическому производству, превращается в капиталистическую форму промышленности" (19). Но это - общий очерк развития русской домашней промышленности, а особенно впечатляют именно подробности. Так, П. А. Хромов приводит данные переписи ремесленников Москвы 1638 г., согласно которым только в группе ремесленников, занимавшихся обработкой металлов, насчитывалось свыше 50 различных специальностей: кузнецы, трубники, ствольники, станочники, замочники, скобельщики, игольщики, котельщики, пушкари-литейщики, пушкари-кузнецы, пушкари-резчики, сабельники, бронники, латные мастера, медники, паяльщики, оковщики, пуговичники, ножевщики, подковщики, пряжники, решеточники, колокольники, паникадильщики и т.д. Счет всех ремесленных специальностей по Москве идет на сотни (20). Как видим, в России умели делать не только железо, соль и домотканую холстину. "По неполным данным, в 20-х годах XVIII в. в Москве имелось 6885 ремесленников, работавших на сторону, в Петербурге - 2534 и всего в учтенных губерниях - 15907 человек. Эта цифра не отражает, конечно, объема ремесленного труда во всех городах страны, поскольку многие ремесленники уклонялись от регистрации, а ряд губерний, как, например, Московская, не был учтен вовсе. <...> Надо учесть также, что ремесло и мелкотоварное производство у нас в России были развиты значительно и в деревне. В XVII в. имелись уже специальные села промыслового характера - Павлово, Ворсма, Лысково и др." (21). О глубокой русской ремесленно-промышленной традиции с оттенком восхищения пишет и Ф. Бродель: "...С 1750 по 1850 г. фантастическим образом развилась старинная традиция деревенских ремесленников, работавших на рынок, - кустарей, которые с XVI в. полностью или почти полностью забрасывали работу в поле. Это огромное деревенское производство намного превосходило крестьянское надомное производство, организовывавшееся владельцами мануфактур. Крепостные сумели даже внести свой вклад в быстрое и широкое развитие мануфактур, которое со времен Петра Великого поощряло государство: в 1725 г. в России насчитывалось 233 мануфактуры, а в 1796 г., в момент смерти Екатерины II, - 3360, не включая сюда горные предприятия и металлургию. Правда, цифры эти учитывают, наряду с очень крупными мануфактурами, и крохотные производства. Это не отменяет того, что они определенно указывают на мощный подъем. Главная часть этого промышленного (но не горнопромышленного!) наступления сосредоточивалась вокруг Москвы. Именно таким образом крестьяне принадлежавшего Шереметьевым села Иваново (к северо-востоку от столицы), которые издавна были ткачами, в конечном счете откроют настоящие мануфактуры, выпускавшие набивные ткани (поначалу льняные, затем - хлопчатые), числом 49 в 1803 г. Прибыли их были фантастическими, и Иваново стало великим русским текстильным центром. Не менее показательны были состояния некоторых крепостных в крупной торговле. Последняя - и это русская особенность - насчитывала сравнительно мало горожан. И, стало быть, крестьяне поспешно устремились к этой карьере и достигали там процветания, порой противозаконно, но также и при покровительстве своих господ. В середине XVIII в. граф Миних, говоря от имени русского правительства, констатировал, что на протяжении столетия крестьяне "вопреки любым запретам постоянно занимались торговлей, вложили в нее весьма значительные суммы", так что рост и "нынешнее процветание" крупной торговли "обязаны своим существованием умению, труду и капиталовложениям этих крестьян"" (22). Те данные о развитии русской торговли и промышленности, которые Бродель приводит далее, красноречиво свидетельствуют о том, что не только во всем мире, но и конкретно в России ремесло и домашняя промышленность были предками классического фабричного капитализма. О развитии этих "предков" в XVIII - первой половине XIX века весьма подробно сообщает П.А. Хромов (23). Что касается дальнейшего развития русской промышленности, то вряд ли имеет смысл его подробно описывать и доказывать наличие в России активной буржуазии, раз уж сам Пайпс напоминает нам о том, что к 1913 году наша страна с ее задавленным средним классом все же как-то вышла на пятое место в мире по объему промышленного производства.

При чтении рассуждений Пайпса о задавленности русской буржуазии невольно возникает подозрение, что явную глупость об отсутствии в России промышленности (кроме производства соли, железа и грубого холста) Пайпс написал не случайно, а лишь для того, чтобы впредь вообще поменьше писать о промышленности. Он ведь уже сделал вид, что рабочего класса в России не существовало, - неужели после такого ловкого творческого приема он вдруг начнет рассказывать о русских мануфактурах, как это делает Бродель? В результате главное внимание Пайпс уделяет торговле и тяжелой доле "простого русского купца". Причем жалеть "простого купца" он начинает аж с времен Ивана Грозного. Тут тебе и привилегии высшему, как бы официозному купечеству - "гостям" и "гостиной" и "суконной" сотням; тут тебе и покровительство казны иностранцам (в Пайпсе неожиданно проснулся русский патриот); тут тебе и торговые монополии казны на многие товары... Без передергиваний, однако, не обходится: когда перед внутренним оком Пайпса стоит картина, которую надо вдолбить в мозг читателю, тогда для Пайпса все средства хороши. Вот вам цитатка из гарвардского профессора: "Монархия практически навсегда запретила ему [простому русскому купцу. - А.Д.] торговать наиболее прибыльными товарами. Стоило ему самостоятельно наткнуться на какое-то новое дело, как корона тут же отбирала его у него, объявляя это дело государственной монополией. Торгующие беспошлинно "гости", члены купеческих сотен и иноземцы конкурировали с ним совсем не на равных. Промышленность и горное дело, для которых у него не было ни капитала, ни уменья, контролировались монархией и ее управителями из иностранцев" (24). Здесь, как часто бывает у Пайпса, прекрасно всё. Во-первых, как опять же часто бывает у Пайпса, непонятно, о каком периоде идет речь, - точнее, разные периоды свалены в кучу. Вроде бы речь шла о временах Ивана Грозного, но тогда о какой промышленности и о каком горном деле можно говорить? Во-вторых, что означает конструкция "практически навсегда", - это действительно навсегда или все-таки нет? И неужели были такие торговые монополии, которые существовали "всегда"? Тогда их следовало бы назвать, ибо мы, не обучавшиеся в Гарварде, таковых не знаем. Можно, конечно, возразить, что некоторые монополии продержались долго - хватило на целый купеческий век. Но, с другой стороны, очень сомнительно, что стеснения торговли в пору Ивана Грозного могли вызвать "бессилие и апатию" у русской буржуазии второй половины XIX века. Ведь средневековый купец и предприниматель периода лихорадочного роста русского капитализма - это очень разные социальные типы. Ясно только одно: что несмотря на все привилегии и монополии (которых, как говорилось выше, было сколько угодно и на Западе), русский предприниматель все-таки сумел накопить достаточные стартовые капиталы, чтобы обеспечить бурный промышленный рост. Где не хватало капиталов, он брал смекалкой и энергией, примеров чему множество. Согласно Пайпсу, русский предприниматель пребывал в апатии, но ведь промышленность между тем росла и доросла до пятого места в мире, и одним притоком иностранного капитала это не объяснишь. К тому же иностранный капитал никогда не притекает на пустое место, - ему требуется определенная промышленная инфраструктура (города, рынок труда, строительные мощности, порты, железные дороги, речные и морские сообщения, правовая база). К концу XIX века эта инфраструктура в России уже имелась - тогда в Россию и пошел иностранный капитал. В-третьих, возвращаясь в древние времена, - по смыслу текста Пайпса, у "простых русских купцов" отбирали буквально все бизнесы, способные приносить прибыль, причем навсегда. Видимо, что-то тут не так, потому что тогда стартовых капиталов русское купечество накопить не смогло бы, особенно при отсутствии династий и преемственности в делах (Пайпс настаивает на этом отсутствии). Однако капиталы купечество накопило. Как такое могло получиться? Да просто Пайпс передернул: назвал десяток товаров, на которые казна в разное имела экспортную (только экспортную) торговую монополию, а в тексте изобразил русскую деловую жизнь так, будто монополия имелась на все доходные товары и всегда. Главное ведь - создать впечатление! Но впечатление не создается, натяжка ощущается, ибо, в-четвертых, Пайпс совершенно не озабочен вопросом: откуда же брались бы все те прибыльные дела (товары), если бы казна их, как выражается Пайпс, "тут же отбирала".Ну отобрала бы она товар один раз, продала бы, и на этом и кончилась бы вся ее монополия, потому что впредь никакой купец этим товаром заниматься не стал бы. На самом деле казна, разумеется, обеспечивала своим купцам достаточную прибыль, скупая у них через торговых агентов "прибыльные" товары. Затем указанные агенты продавали закупленные товары за границу по цене, обеспечивавшей казне излишек прибыли (маржу) выше обычного уровня прибыли на внутреннем рынке страны. Однако обычную, достаточную прибыль русские купцы обязаны были получить, дабы торговля монопольными товарами продолжалась и дальше. Не знаю, то ли сам Пайпс не понимает таких простых вещей, то ли думает, что читатели их не понимают (впрочем, расчет на читательское слабоумие пронизывает всю книгу Пайпса). В-пятых, если уж брать промышленность и горное дело, перескочив вслед за Пайпсом из XVI-го сразу в XVIII-й век, то получается, что у "простых русских купцов", а также ремесленников (тоже торговавших - своими изделиями) уменья на эти дела всё же хватало, коль скоро из них вышло столько крупнейших предпринимателей еще задолго до расцвета капитализма. Вот Мосоловы, тульские оружейники, создавшие пять заводов по изготовлению и обработке металла в Центральной России и четыре - на Урале; вот Баташевы, поначалу - тоже оружейники, к концу XVIII века имевшие 14 заводов того же профиля, что и у Мосоловых; вот Грачевы, дело которых положило начало мощному центру текстильной промышленности в Иванове; вот Яковлевы, родоначальник которых сколотил капитал на торговле, но затем купил и построил 22 завода и передал эту империю детям... С XVIII - начала XIX вв. (не со времени Грозного, конечно, но все же довольно рано) становятся известны вышедшие из простонародья промышленные династии Морозовых, Рябушинских, Прохоровых, Гарелиных, Шорыгиных, Разореновых, Бардыгиных, Зиминых, Коншиных, Былиных, Горбуновых, Скворцовых, Миндовских, Локаловых, Сеньковых, Дордоновых, Егалиных, Заглодиных и т.д. Я уже не говорю про Демидовых, фамилия и история которых всем известна не только из исторических трудов, но и из художественной литературы. Поэтому ясно, что особого дефицита уменья русские предприниматели не испытывали. Что же касается капитала, то порой можно было рассчитывать на помощь государства, которое, как в случае с Демидовыми, бесплатно выделяло землю и крепостные рабочие руки (то и другое составляло в совокупности немалый капитал). Подобные льготы получили и иностранцы Виниус и Марселис, но они не были "управителями из иностранцев", как лжет Пайпс, а нормальными предпринимателями, искавшими личного обогащения. Если бы вычеркнуть из списка крупных предпринимателей всех тех, кто работал на государство и с государством, то от списка почти ничего не осталось бы. Это касается и России, и Запада, и нынешних времен, и очень давних, так как с давних пор, точнее - с момента появления огнестрельного оружия, темп технического развития задавала военная промышленность, рынок для которой создавался государственными заказами. При этом изобретатель, которому повезло увлечь государя, мог получить привилегию, позволявшую монопольно эксплуатировать какое-либо изобретение. Правительство Людовика XIV раздавало в большом количестве такие изобретения, относившиеся к самым разным областям техники (25). Однако в случае с Виниусом, Демидовым, Мосоловым и другими русскими предпринимателями XVIII века помощь государства была еще более осязаемой. Это нисколько не отменяет того факта, что предприниматели работали на свой карман и, продавая продукцию казне, нисколько себя не обижали. Богатство русских промышленных семей хорошо известно - оно сметало перед ними даже прочные сословные перегородки, недаром Строгановы стали графами, Мосолов-младший командовал элитной кирасирской бригадой, а потомок простого туляка Демидова купил для себя и своих детей титул князя Сан-Донато.

Поэтому Пайпс, конечно, грубо передергивает, утверждая, будто государство, даже в военное время при Петре Великом, запросто отбирало заводы у предпринимателей, если действия тех ему не нравились (26). Такое могло случиться только с государственными заводами и фабриками, основанными на казенный счет и работающими под управлением не собственников, а казенных управляющих. К частным предпринимателям подобные случаи не имели никакого отношения, разве что если сознательно путать (как это постоянно и делает Пайпс) управляющих с предпринимателями. Отбирать же частные промышленные предприятия - значит мгновенно загубить промышленность, так как в нее просто никто не будет вкладывать деньги. Ни Петр I, ни его преемники никак не могли себе такого позволить. Известно, что Демидов был многим грешен перед Петром, однако у него никто ничего не отбирал. И это при том, что Демидов хоть и сам много вложил в дело, но очень многим попользовался и от казны. Поэтому Пайпс совершенно напрасно обрушивается (в сноске) на некую статью в советском историческом журнале, где написано всего-навсего то, что многие предприятия при Петре принадлежали купцам и дворянам. Нашему корифею не понравилось слово "принадлежали" - известно ведь, что в России ничего никому не принадлежит. "Даже предприятия, созданные частично или полностью частным капиталом, не были частной собственностью в строгом смысле слова, ибо правительство могло в любой момент отобрать их у "собственников". Понятно, что советским историкам сложно разобраться в том, чем владение отличается от собственности" (27). Должен сказать, что знакомые мне советские историки как раз прекрасно понимали, что "владение" и "собственность" не одно и то же. Зато они прекрасно понимали и другое - то, чего никак не хочет понимать Пайпс: "полная собственность" - это лишь абстракция, а реальные отношения собственности всегда выражаются лишь в той или иной степени "владения - распоряжения". Своими неустанными трудами на ниве идеологического обеспечения Третьей мировой войны Пайпс, несомненно, заработал себе немалую недвижимость, на которую, конечно же, имел все нужные бумаги. Но согласно его же, Пайпса, взглядам на собственность никаким собственником Пайпс не являлся, так как: не мог владеть указанной недвижимостью, не платя изрядных налогов; не мог устроить в этой недвижимости склад радиоактивных материалов, нарколабораторию или даже мыловаренный заводик; не мог ее даже просто сжечь ради собственного удовольствия. Если всерьез принимать то якобы римское понятие о собственности, которое нам преподносит Пайпс, то человек, живущий в обществе и с этим обществом связанный, быть собственником не может, так как любое общество ограничивает собственность. С другой стороны, можно пользоваться собственностью и при наличии указанных ограничений. Мы видели, что Пайпс однажды признал это обстоятельство, но потом успел не раз высказаться в противоположном смысле, потому я и говорю, что текст Пайпса носит шизофренический характер, то есть несет на себе следы расщепленности сознания. Так что высокомерие Пайпса по отношению к советским ученым выглядит жалковато: недвижимости у них, вероятно, имелось куда меньше, зато было все в порядке с головой. В частности, они не придумывали чепухи про то, что при Петре частные предприятия будто бы отбирали у владельцев на каждом шагу. При наличии доказательств такое утверждение перевернуло бы все наши представления о петровской эпохе - ведь известно, что Петр буквально дрожал над каждым ростком молодой русской промышленности. И чтобы он стал своими руками ее выкорчевывать (а именно это означал бы даже один произвольный отъем частного предприятия)? Хочется спросить с америкнским акцентом: "Какие ваши доказательства?" Доказательств у Пайпса, разумеется, нет.

От Пайпса мы узнаем далее, что при Петре правительство "покупало продукцию частных промышленных и горнодобывающих предприятий по твердой цене, обычно по себестоимости. Прибыль можно было получить лишь с продажи излишков. Государство давало указания о качестве и количестве изготовляемой продукции; невыполнение их грозило наказанием, а в повторном случае и штрафом. В награду за работу управляющие предприятиями и шахтами освобождались от государственной службы и податей. Так иногда сколачивались огромные частные состояния, например, богатство семьи Демидовых, которые по низкой цене снабжали государство оружием, сделанным в их тульских литейных цехах" (28). Конечно, читатель давно уже понял, что Пайпс представляет собой как историк. Но я не брошу разбирать его текст, пока в нем попадаются такие блестящие пассажи, чрезвычайно поучительные с точки зрения мастерства игры в наперсток. Начнем с того, что продажа по себестоимости с точки зрения бизнеса означает толчение воды в ступе. Никто не будет вкладывать свои кровные в такой бизнес, где товар надо продавать по себестоимости и, таким образом, задаром гробить свой труд. Поэтому никакой "продажи по себестоимости" продукции частного бизнеса никогда не было и быть не могло. Тем более при Петре, который как раз трепетно заботился о поддержании этого бизнеса. Что касается "излишков", дающих прибыль, то излишки - дело ненадежное, и ни одно крупное предприятие не организуется в расчете на них. Да и о каких излишках можно говорить, если речь идет о производстве металла и о производстве оружия из этого металла? Кто на обычном свободном рынке будет покупать "излишние" ружья, пушки или парусное полотно? Допустим, часть металла удается продать на гвозди. Так не проще ли открыть небольшую гвоздильную мануфактуру, чем разворачивать в расчете на государственный сбыт огромное производство, не дающее дохода? Если бы речь шла о казенных заводах - тогда другое дело, но ведь Пайпс пишет о частных предприятиях. А раз так, то почему он называет владельцев предприятий "управляющими"? Не затем ли, чтобы заморочить голову читателю ("создать впечатление")? А сколь прекрасна эта фраза (не могу ее не повторить): "Государство давало указания о качестве и количестве изготовляемой продукции; невыполнение их грозило наказанием, а в повторном случае и штрафом". В переводе с языка наперсточников, дорогой читатель, приведенная фраза означает лишь то, что на поставку продукции заключался договор, в котором, как и в наши дни, были прописаны и объем поставок, и параметры качества продукции, и санкции за невыполнение договора. Вот ведь как можно затуманить простое дело, а в придачу пугнуть читателя каким-то таинственным "наказанием" (поркой, что ли?), которое предшествует штрафу. Что ж, купцы того времени и впрямь были прижимисты - могли во избежание штрафа согласиться и на порку... Что касается богатства Демидовых (которые, напомню, были предпринимателями, а не "управляющими"), то их богатство не могло бы возникнуть только за счет освобождения от государственной службы и от податей. "Неслуживость" сама по себе никакого богатства не создает, а лишь позволяет заниматься частным делом. Да и освобождение от налогов само по себе не создает богатства - оно лишь позволяет избежать расходов, а этого для достижения богатства маловато. Для него нужно создать некую продукцию, продать ее и получить общий (валовой) доход, из которого затем вычитаются затраты, а остаток образует прибыль. Вот тут и пригодится освобождение от налогов, ибо чем меньше затрат, тем больше прибыль. Однако без создания некоего продукта и продажи оного, на одних налоговых льготах Демидовы разбогатеть не смогли бы. Пайпс любой ценой стремится увильнуть от признания того факта, что русские предприниматели издавна умели хорошо работать, и зарабатывали именно трудом и деловой хваткой, а не казенными подачками. Однако русского читателя, который лучше знает историю своей промышленности, чем американские комсомольцы, все эти виляния не убеждают. Особенно глупо на фоне упоминания о богатстве Демидовых выглядит утверждение Пайпса о том, что Демидовы произведенное ими оружие сбывали казне по дешевке (замечу мимоходом, что оружие делают не обязательно в литейных цехах и даже большей частью не в них). Вряд ли за счет сбыта своей продукции по дешевке можно стать князем Сан-Донато. Одним словом, картина притеснений бизнеса при Петре Великом совершенно не убеждает, хотя знаменитый государь порой действительно бывал довольно крут.

Пайпс в главе о русской буржуазии посвящает много места рассуждениям о неполноценности русских городов. Начинает он, разумеется, с "правильных" городов, ибо европоцентризм у Пайпса в крови: "Когда в разговоре о средневековье упоминаются "торговля" и "промышленность", западному читателю автоматически приходит на ум образ города: крепостные стены, под защитой которых коммерческий и промышленный классы занимаются своим делом свободно, в безопасности от капризов власти. Имея дело с Россией, следует сразу же отбросить подобные ассоциации. Здесь центр промышленности и торговли лежал не в городе, а в сельской местности, коммерческий и промышленный классы не составляли большинства городского населения, и проживание в городе не гарантировало ни свободы, ни безопасности даже в том узком смысле, в каком эти термины были применимы к Московской Руси" (29). Здесь сразу хочется спросить: а зачем благостному европейскому городу при таком уровне спокойствия и безопасности крепостные башни? Может быть, еще не все разногласия с властями получилось уладить и не все вопросы безопасности удалось решить? Понятно, для чего укрепления русским городам: с запада вторгались литовцы и поляки, с юга и юго-востока - татары, не раз доходившие до самой столицы. А вот европейским городам обставляться башнями приходилось именно из-за "капризов власти", то есть прежде всего феодальных сеньоров, и в кровопролитных спорах с сеньорами города, как известно, побеждали далеко не всегда.

Впрочем, главная фальшь в данном пассаже Пайпса даже не в этом. Я уже отмечал интересную особенность текста нашего автора: он постоянно смешивает различные времена и эпохи, и из получающейся неразберихи выхватывает то, что ему больше подходит для его произвольных построений. Вот и здесь Пайпс явно перепутал времена: "центр промышленности и торговли" в России переместился из города в село лишь в XVIII веке (когда отпала угроза внешних вторжений), причем переместился далеко не полностью: просто стали возникать первые промышленные села и слободы вроде Иванова. До этого промышленность и торговля в России нуждались в крепостных башнях не меньше, чем на Западе, однако угроза исходила, как правило, от внешнего врага. Как уже говорилось выше, со времен монгольского ига и вторжений крестоносцев и литвы ни один город Руси не был в безопасности от внешних вторжений, хотя от княжеских усобиц города обычно не страдали. Если бы Пайпс не питал такого страха перед поездками в СССР, он мог бы лично полюбоваться на мощные стены и башни старых русских городов - Пскова, Новгорода, Смоленска, Тулы, Нижнего Новгорода, Москвы и т.д., возведенных явно не для борьбы с маленькими княжескими дружинами (тем более что при возведении многих из этих крепостей княжеские усобицы уже отошли в прошлое). Замечу мимоходом, что первые три из перечисленных городов, всегда бывшие областными центрами России, СССР и вновь России, Пайпс называет "заштатными городишками" (30), что ярко характеризует его знания о стране, центром по изучению которой он долго руководил. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что культурные ценности и учреждения, сосредоточенные в этих городишках, далеко превосходят аналогичные ценности подавляющего большинства американских городов, даже и более обширных и населенных...

Итак, наличие стен и башен в русских городах неоспоримо, хотя многие укрепления и не сохранились, поскольку были выстроены из дерева или в XVIII веке и позже разобраны за ненадобностью (от каменных стен Владимира, к примеру, сохранили только Золотые ворота). Причем некоторые из этих мощных укреплений возводились сранительно поздно, в XV - XVII вв., что свидетельствует о наличии серьезной внешней опасности. И как в такой ситуации центр промышленного производства и торговли мог лежать в деревне? Ведь еще в 1571 г. татары сожгли Москву, увели в степь десятки тысяч людей, а перебили еще больше. В такой ситуации располагать мастерскую, лавку, склад и т.д. в деревне мог только сумасшедший. Впрочем, существуют не только соображения здравого смысла, но и документы эпохи, с которыми Пайпс явно незнаком. Перепись 1638 г. говорит нам о 2367 ремесленниках в Москве (с разбивкой по специальностям) (31). Вместе с членами семей это около 12 тыс. чел. Однако численность ремесленного населения столицы в таблице сильно занижена. В перепись не включили дворцовых и казенных ремесленников, а также лиц, у которых ремесло не считалось основным занятием. Очень многим ремесленникам удалось уклониться от переписи. Торговлей занимались многие лица, не приписанные к посадскому тяглу: духовные лица, стрельцы, дворовые и т.д. С учетом этого численность промышленного населения Москвы должна возрасти до (примерно) 25 тыс. Наконец, совершенно невероятно, чтобы на всех мастеров приходилось лишь 68 учеников, как это показано в таблице. Конечно, учениками часто становились дети, но все же на одного мастера приходилось обычно по нескольку учеников, подмастерьев и наемных работников. Если прибавить торговцев и их работников, численность которых в Москве, являвшейся крупнейшим торговым центром России, была значительно больше числа ремесленников, то получим примерно 70 тыс. чел., - число для того времени огромное. Если торгово-промышленное население и не достигало половины населения столицы (около 200 тыс.), то это можно понять, учитывая большую численность столичного гарнизона, чиновничества и духовенства, а также знати с многочисленной дворней (повторю, что стрельцы и дворовые люди часто также занимались ремеслом и торговлей). Но в любом случае за московскими башнями укрывалось такое количество ремесленников, торговцев и членов их семей, которое превосходило численность населения подавляющего большинства крупных европейских городов того времени.

Если же брать города, не столь перегруженные военно-административными функциями, как Москва, то там торгово-промышленное население решительно преобладало. Например, в Новгороде в конце XVI века насчитывалось 5465 ремесленников и торговцев (32), - с учетом членов семей это практически всё население города. В малых городах Новгородской земли, согласно сотным книгам, также проживали ремесленники множества специальностей (33). В это же время в русских городах, даже небольших, имеется множество (сотни, а порой и более тысячи) торговых помещений (34). В уездных городах - Коломне, Можайске, Туле - насчитывалось по нескольку сот ремесленников (35). Собственно, имеется столько разнообразных свидетельств торгово-промышленного характера русских городов, что если бы не Пайпс с его умением безапелляционно изрекать глупости, то мне и в голову не пришло бы об этом писать. "В каждом [русском. - А.Д.] средневековом городе ремесленники составляли основную массу населения. Об этом красноречиво свидетельствуют названия улиц (Кузнецкая, Гончарная, Бронная, Щитная и т.п.), районов города, торговых рядов и даже церквей (Петра и Павла в Кожевниках, Кузьмы и Демьяна в Кузнецах, Николы в Плотниках и т.п.)" (36). М.Н. Тихомиров в своем капитальном труде "Древнерусские города" делает следующие выводы: "Ремесленники и люди, связанные с различными промыслами и поденной работой, составляли основное население древнерусских городов. Наряду со свободными ремесленниками в городах жили ремесленники-холопы, зависевшие от князей и бояр" (37). "Торговля всегда играла в городах большую роль, поэтому в массе городского населения купцы феодального времени занимали немаловажное место" (38). Имелся в русских городах, в противность мнению Пайпса, и городской патрициат - его представители в документах именуются "боярами", "старцами градскими", "нарочитыми людьми". "сотскими", "десятскими" (39). Сотские и тысяцкие, возглавлявшие горожан и защищавшие их интересы, выходили из патрицианской среды. "...В крупных центрах - Новгороде, Полоцке, Галиче, Смоленске и Киеве - мы можем наблюдать широкое развитие борьбы горожан за свои привилегии. Эта борьба... близко напоминает борьбу горожан Западной Европы за образование городских коммун..." (40). "Русские города киевской поры жили полнокровной жизнью и шли по пути развития "городского строя", как и города в соседних странах Западной Европы" (41). Это развитие было прервано монгольским нашествием, когда большинство русских городов было уничтожено вместе с населением, и последовавшей долгой борьбой со Степью, когда города зачастую вновь гибли, не успев подняться. "Татарское иго, подорвав производительные силы древней Руси, сильно отразилось на ремесле и особенно на городском. Ремесленников в большинстве случаев превращали в рабов. Многие отрасли городской ремесленной промышленности прекратили совсем свое существование и возникли вновь лишь через полтора - два столетия" (42). Именно поэтому города на долгое время из центров ремесла и торговли стали прежде всего укрепленными пунктами для размещения князя с дружиной, для обороны земли и спасения окрестного населения. "Объединение вокруг Москвы всех русских земель, областей и княжеств создало благоприятные условия для ... роста товарного производства городов и внутреннего рынка. В XV - XVI вв. природа русского города в значительной степени меняется - в городе начинает преобладать торгово-промышленное население" (43). Однако полное развитие русских городов по классическому европейскому типу было невозможно в условиях, когда страна представляла собой по сути огромный военный лагерь, одновременно обороняясь от Степи, занимаясь "собиранием земель" и борясь за выход к морю (стоит напомнить и о тяжелейших последствиях Смутного времени, когда многие города были разорены).

Пайпсианцы, доказывая нашу неполноценность, любят говорить об отсутствии цехов в русских городах, но говорить об этом можно лишь из-за отсутствия писанных цеховых уставов: возможно, они не сохранились, а возможно, в таких документах просто не видели нужды. Уже неоднократно было установлено, что в истории отсутствие прямых документальных указаний на явление еще не означает отсутствие самого явления. Если таких указаний нет, следует попробовать найти другие. Б.А. Рыбаков в своей классической книге "Ремесло древней Руси" так и поступает. Начинает он с того, что у всех соседей Московской Руси, в том числе в русских землях Великого княжества Литовского, в Волжской Булгарии, в Золотой Орде, а также в Иране и Малой Азии цехи (под разными названиями) существовали. Рыбаков задает резонный вопрос: была ли Московская Русь особым историческим феноменом в том смысле, что везде цехи имелись, а в ней отсутствовали? В главе "Организация городских ремесленников в XIV - XV вв." Рыбаков начинает рассмотрение вопроса с XVII века и делает следующий вывод: "Отрывочных данных XVII в. совершенно недостаточно для построения истории городских ремесленных корпораций, но они убедительно свидетельствуют о наличии отдельных элементов цехового строя в русских городах. Не касаясь рассмотренных выше "рядов", "сотен" и "улиц", уже давших нам много точек соприкосновения с западными ремесленными корпорациями, мы из приведенных данных узнаём о чисто цеховых обычаях и порядках: лица, не являвшиеся профессионалами-ремесленниками, но желавшие заниматься соответствующим ремеслом, принуждались вступать в "чин"; их обязывали получать свидетельство об умении производить работу наравне с мастерами; ремесленные организации возглавлялись старостами, выполнявшими наряду с другими обязанностями и судебные функции, - все это напоминает нам классические цеховые уставы XIV - XV вв. Данные XVII в. говорят о том, что корпоративный строй русского ремесла к этому времени отнюдь не являлся первичной, примитивной формой организации, а содержал в себе ряд элементов, характерных для эпохи разложения цехового строя. XVI - XVII вв. в Западной Европе - Это время упадка цехов и постепенного растворения их в городских территориальных организациях. Признаки такого растворения мы можем усмотреть и в организации русского ремесла, где "ряд" или "сотня" все более и более сливались с какой-то частью городской территории. Очень интересно, что современники, знакомые с западными цехами [Олеарий. - А.Д.], безоговорочно называют цехами русские ремесленные слободы и "сотни"" (44). Идя от XVII века к более ранним временам и анализируя более ранние факты, Рыбаков достаточно убедительно показывает наличие на Руси ряда элементов корпоративного устройства городской жизни и в XIV - XV вв. Взятые воедино, эти элементы говорят о наличии и развитии цехового строя (разумеется, только в тех городах, которые уцелели от разорения). Отсутствие в наших архивах писанных цеховых уставов (как и вассальных грамот европейского образца) свидетельствует не об отсутствии соответствующих отношений, а лишь о большем почтении к словесным договоренностям и к сложившимся обычаям, делающим излишним бумажное оформление отношений. Таким образом, попытка Пайпса приписать русским городам какое-то неслыханное своеобразие (разумеется, дурное) не просто неудачна, - нет, она изобличает его крайне низкий профессиональный уровень, а также склонность к передергиваниям и маниакальную русофобию.

Ну мог ли настоящий историк написать такую, например, фразу: "...Проживание в городе не гарантировало ни свободы, ни безопасности даже в том узком смысле, в каком эти термины были применимы в Московской Руси" (45). От этих слов так и смердит русофобией: стало быть, в средневековых русских городах свободы и безопасности не было, а в нерусских они были. На самом же деле в городах Европы начиная с XIII века регулярно вспыхивали восстания угнетенных трудовых низов, а были ведь и "нетрудовые" низы, которым не хватало рабочих мест. Наличие "огромного по численности люмпен-пролетариата" (46), концентрировавшегося в городах, уже само по себе отрицало какую-либо надежную безопасность для граждан. "Не будем, однако, думать, - пишет Бродель, - что на этом все же привилегированном Западе все было к лучшему в этом лучшем из "свободных" миров. За исключением богатых и могущественных, все люди там были жестко прикреплены к своему положению, связанному с тяжким трудом. Всегда ли существовала серьезная разница между польским и русским крепостным и испольщиком многих западных областей? В Шотландии... многие горнорабочие, связанные пожизненными контрактами, были настоящими крепостными. Наконец, общества Запада никогда не были мягкими к мелкоте, сброду, "ничтожным людишкам". Там постоянно жил огромный люмпен-пролетариат, люди, не имевшие работы, вечно безработные, и то было очень древнее проклятие" (47). Действительно, массовый европейский люмпен-пролетариат мы видим уже у Вийона - и, через сотни лет, - у Бернса, Диккенса, Золя. Постепенная модернизация экономики происходила в формах, также отрицающих свободу и безопасность: то были огораживания в Англии и сходные процессы во Франции (48). Выброшенные на дороги крестьяне постепенно пополняли городской люмпен-пролетариат (если их до того не вешали за бродяжничество и мелкие кражи). "Когда утверждают, что в Англии Стюартов [середина - конец XVII в. - А.Д.] уровень жизни четверти или половины населения был близок, а то и опускался ниже этой нижней черты [цены дневной порции хлеба. - А.Д.], речь идет еще о бедняках, которым более или менее хорошо помогали" (49). Следствием такого положения были преступления, в ответ следовали репрессии (50). Жестокость репрессий была ужасающей, но она была пропорциональна степени бедствий низших классов (51). Отсутствие (или крайний недостаток) свободы и безопасности являлось проблемой всех обществ, а отнюдь не только российского, как то пытается изобразить Пайпс, постоянно намекающий на некое благоденствие, царившее в Европе. Однако благоденствовали, как и в России, только верхи. Мне, однако, и в голову не приходит навязывать читателю мысль о неполноценности Европы. Все народы прошли непростой исторический путь, и вряд ли стоит теперь натравливать их друг на друга, утверждая, будто одни купались в свободе и безопасности, а другие тонули в тотальной несвободе. Проблемы были у всех схожие, их везде решало государство, и везде - схожими методами. "Это насилие, эта жесткая рука государства были гарантией внутреннего мира, безопасности дорог, надежного снабжения рынков и городов, защитой от внешних врагов; они означали эффективное ведение войн, непрестанно сменявших одна другую" (52).

Всегда интересно, как человек аргументирует свои взгляды, особенно если это взгляды ошибочные. "Ремесленники и торговцы составляли меньшинство крошечного городского населения Московской Руси. Термины "городской" и "торгово-ремесленный" на Руси были отнюдь не однозначны. Поскольку города имели прежде всего административное и военное назначение, основная часть их жителей состояла из служилых людей с семьями, родней, приживалами и крепостными, а также из духовенства. Подсчитано, что в середине XVII в. тяглые люди составляли всего 31,7 % населения русских городов, тогда как 60,1 % были служилыми людьми и 8,2 % - помещичьими крепостными. В центральных губерниях тяглое население было в большинстве, однако в пограничных городах на западе, востоке и юге их доля в городском населении равнялась 8,5 % - 23,5 %" (53). Здесь мы видим очередное открытие, опровергающее всю предшествующую и последующую русскую историческую науку. Точнее, даже несколько открытий. Действительно, раз уж Россия - "страна тотальной несвободы", значит, нормальной гражданской жизни в ней быть не должно, а значит, города должны иметь прежде всего административное и военное назначение. Где власть (в России она, согласно Пайпсу, носит самодовлеющий и мистический характер) повелела быть городу, там город и возник. Где повелела быть большому городу - там возник большой город. Где повелела быть маленькому - там возник маленький. О каких-либо других силах, управляющих развитием городов, нашему профессору ничего не известно. Как мы ранее уже видели, о рынке, ремесле, промышленности, денежном обращении и прочих подобных вещах в России наш автор имеет весьма смутное представление, поэтому и развитие городов (в каждом из которых жили ремесленники десятков, а то и сотен специальностей) он может рассматривать только сквозь административную призму. Собственно, он и хочет его так рассматривать - таков уж его взгляд на Россию и подход к ее изучению. Поэтому из всех авторов, касавшихся в своих трудах темы русского города, он избирает мало кому известного П. Смирнова (в сноске именно так - без отчества), выпустившего объемистый труд "Города Московского государства в первой половине XVII века" в Киеве в 1919 году. Американский читатель вряд ли знает, что происходило в Киеве и с Киевом в 1917 - 1920 гг., но мы-то это знаем: обстановка там в указанное время была, мягко говоря, не слишком благоприятная как для научной работы, так и для издания капитальных исторических трудов. Видимо, поэтому подсчеты П. Смирнова (правильно - П.П.) не выглядят достоверными.

Дело в том, что, действительно, термины "городской" и "торгово-ремесленный" для старой России не равнозначны - в том смысле, что регистрировались и учитывались как горожане только тяглые (платящие налоги) посадские люди мужского пола (главы семейств и хозяйств, обладающие определенной профессией). Поэтому английская исследовательница русского XVIII века Исабель де Мадариага справедливо указывает: "Невозможно точно установить численность городских жителей рассматриваемого времени, так как помимо приписанных к городам "граждан" там существовало текучее незарегистрированное население, состоящее из дворян, чиновников, духовенства, крепостных и государственных крестьян с паспортами, а также бродяг, арестантов, иногда - ссыльных" (54). Другими словами, численность "официальных", зарегистрированных горожан была гораздо меньше, чем общая численность населения, учесть которую даже в XVIII веке можно было только примерно. И дело тут не столько даже в дворянах, чиновниках и проч., сколько в "недоучете" самых массовых категорий населения. Во-первых, многие ремесленники и торговцы уклонялись от регистрации (чтобы не "тянуть тягло"). Во-вторых, в учет не включались весьма многочисленные ученики, подмастерья, наемные работники. В-третьих, "в городах помимо тяглого посадского населения занималось ремеслами значительное количество лиц, свободных от тягла и находившихся под покровительством светских и духовных феодалов, т.е. различные категории феодальных ремесленников" (55). Ремеслами и торговлей занимались также и служилые люди, и духовные лица. И тем не менее учет тяглых посадских людей хотя и очень сильно занижал численность торгово-промышленного городского населения, но все же какую-то отправную точку для подсчетов давал. А вот дворян, духовенство, военных, чиновников, люмпен-пролетариат никто не учитывал. В связи с этим непонятно, как П.П. Смирнов получил впечатляющую долю в 60,1 %, которую якобы составляли от населения русских городов служилые люди (не совсем понятно, кто входит в число "служилых" - в частности, входят ли дворяне и духовенство, да и неясно, как с учетом сказанного выше подсчитана общая численность городского населения). Кроме того, в расчетах Смирнова имеется явное противоречие: если в городах центральной России торгово-промышленное население составляло большинство, то, очевидно, оно должно составлять большинство и в целом по стране, так как старые города многочисленнее, крупнее, в них меньше военного элемента, чем на окраинах. Как же удалось получить такое огромное преобладание служилого элемента? Ответ может быть только один: Смирнов посчитал настоящими городами те новые города и городки Засечной черты (Дикого Поля), Урала и Сибири, которые как раз в XVII веке активно строились. Такой подсчет никак нельзя признать правильным, ибо многие из новых городов на самом деле являлись еще только военными форпостами. Разумеется, в них решительно преобладали военные и чиновники. Для чистоты исследования русского города как экономического и социального феномена такие "псевдогорода", города-крепости, еще не ставшие настоящими городами, в расчет включать не следовало. Пайпс, возможно, и заметил ошибочность расчета, однако с удовольствием его использовал, поскольку, как мы уже не раз замечали, выяснение истины в его задачи не входит. А коли так, то трудно ожидать от нашего автора и высокой научной культуры. Недаром он посадских людей называет "посадниками" (56), хотя посадники - это высшие должностные лица Новгорода и Пскова, и данный термин прочно закрепился в русской исторической литературе. Свалить на редакторов данную оплошность не получится, так как наши читатели обоснованно ждут от историков-русистов выверки ими русского текста их работ. Должен сказать, что для читателя, знакомого с нашей исторической литературой, указанная путаница в терминах - "посадские люди" и "посадник" - это просто как железом по стеклу. Мелочь вроде бы, но наводит на разные печальные мысли.

Историю русских городов Пайпс излагает как историю какого-то концлагеря под названием "русский посад". Передергивания следуют на каждом шагу. Раз некоторые посадские люди записывались в холопы, то, по логике Пайпса, это значит, что доля всех холопов была лучше ужасной участи русского горожанина. Возможность того, что торговец или ремесленник мог, например, просто влезть в долги, Пайпсом не рассматривается. Согласно Пайпсу, массовое бегство посадских людей из городов продолжалось сотни лет (57), несмотря на тяжкие кары за самовольный уход из посада. Возникает резонный вопрос, насколько все же массовым было это бегство, если посады никуда не делись, а города росли? И как можно было заставить тысячи посадских людей приобретать ту высокую квалификацию, о которой свидетельствуют изделия русской городской промышленности всех веков? Удержать на месте насильно - с учетом российской географии задача крайне сложная, но все же частично выполнимая. А вот насильно заставить стать искусным мастером - такое выше моего понимания. А ведь таких мастеров, как мы видели, в одной Москве, по очень неполным данным, жили многие тысячи. По смыслу текста Пайпса, эти люди занимались бессмысленным с экономической точки зрения делом, то есть буквально каторжным трудом. Зачем им это было надо? Но Пайпс тут же добавляет жару, утверждая, что "торгово-ремесленный класс был закрепощен" (58). Казалось бы, на самом деле всё наоборот: именно этот класс ускользал от наступавшего закрепощения, но вот поди ж ты: выпячивая прикрепление к месту жительства, Пайпс вопиет о закрепощении. То есть человек ни у кого не состоял в личной зависимости, мог выбирать себе род занятий, не был ограничен в перемещениях (ведь ремесленник должен был закупать сырье, а купец - товар, и порой очень далеко), - и тем не менее такого человека Пайпс, попирая все разграничения понятий и все научные приличия, объявляет крепостным. Вообще Пайпсу в русском городе и его населении не нравится, по-моему, всё, хотя порой непонятно, чем именно он недоволен. Да, в городе жили дворяне, духовные лица и посадские люди (названные позднее мещанами), и Пайпса страшно раздражает, что все это население не имело общего юридического статуса (59). Но еще большой вопрос, стали бы дворяне и духовенство объединяться с мещанами. Во Франции, например, они не проявляли такого стремления вплоть до самого 1789 года. Далее Пайпс с огромной помпой извлекает из забвения некоего историка Дитятина (книга издана аж в 1875 г.) и заявляет, что высказывание этого автора не было опровергнуто дальнейшими исследованиями. Вот это высказывание: "В сущности, история нашего города есть не что иное, как история регламентации, преобразований торгово-промышленного городского населения со стороны верховной власти. Ход этих преобразований определяется воззрениями, какие верховная власть имела на государственные интересы" (60). Возникает вопрос: а зачем, собственно, опровергать это утверждение? Что в нем такого особенного? Совершенно то же самое можно написать о городах любой страны на Земле. Различаются, в зависимости от эпохи и конкретно-исторической обстановки, только объекты государственной регламентации.

Поглощенный своим стремлением доказать, что у русских все не как у людей, Пайпс, ссылаясь на М. Вебера, рисует образ классического города (европейского, само собой), в котором должно иметься пять вещей: 1) крепость с гарнизоном, 2) рыночная площадь, 3) резиденция автономного суда, 4) корпорация с юридическим статусом и 5) центр самоуправления (61). Не уверен, что город без какой-либо из этих составляющих - уже не город, так как жить на определенной территории рядом друг с другом людей побуждают более насущные вещи, чем соблюдение пяти перечисленных условий. Однако забавно то, что в русских городах все указанные "признаки города" тоже имелись, особенно в вечевой период (а вече, как мы видели, действовало во всех заметных русских городах, в том числе и Северо-Восточной Руси). Юридический статус горожанина и городских корпораций определялся, правда, скорее обычаем, обычным правом, но сути дела это, я полагаю, не меняет. Если это признак отсталости, то зато крепость в русских городах защищала жителей от иноземных вторжений, а не от соотечественников, как на Западе, - такое назначение западных крепостей можно назвать признаком даже не отсталости, а варварства. Тем не менее Пайпс с большим подъемом пишет, словно что-то доказав: "С исторической точки зрения значение города заключается не в числе жителей и не в интенсивности хозяйственной деятельности (которые в любом случае были в Московии до абсурдного невелики), а в том, что его граждане приобретают юридическую, финансовую и административную автономию. А в русском городе этого не было и следа" (62).

Я уже не раз отмечал, что Пайпс очень любит путать и размывать периоды, о которых пишет. В данном случае это ему позволяет сразу "списать в утиль" весь вечевой период русских городов, когда автономии было предостаточно, хотя вроде бы это период не хуже всякого другого. В постоянно воевавшей постмонгольской Руси сокращение автономии, в том числе и городской, выглядит вполне естественным. Однако и там простой посадский люд делился, как известно, на самоуправляющиеся общины ("черные сотни") со своими выборными сотниками и старостами. Позднее в городах избирались земские старосты, целовальники, таможенные головы. При Петре Великом городские общины получили самоуправление (магистрат, мирской сход, избиравший членов магистрата и старосту, также гильдии и цеха, имевшие в свою очередь сход, старейшин и старосту). При Екатерине посадских людей переименовали в мещан, получивших свои мещанские управы и суд. В период великих реформ XIX века в городах ввели выборное городское самоуправление. Поэтому утверждать, будто в русских городах не было "и следа" автономии - значит нагло лгать. Если даже говорить только о "Московии", то есть о XV - XVII вв. (к этому периоду Пайпс почему-то питает особую слабость, даже когда пишет о буржуазии), то мы уже видели, что ни размер городской промышленности, ни объем рынка в это время на Руси ни "крошечными", ни "до абсурдного малыми" назвать никак нельзя. Что касается населения, то с точки зрения специалистов, пользующихся документами и не имеющим страстного желания доказать русскую ущербность, города России постоянно развивались, получая кое-какие привилегии, а посадское население XV - XVII вв. на общем фоне эпохи называть "крошечным" и "до абсурдного малым" можно только с большой досады. "В результате политики ликвидации частновладельческих городов (проводимой еще в XV в.), в XVI и XVII вв. сохранилось лишь несколько таких городов, как, например, Тихвин. Ремесленно-посадское население страны увеличивалось. Посадские люди получают это наименование только с конца XV в., а в середине XVI в., по царскому "Судебнику", "честь" и удельный вес каждого из русских бюргеров - ремесленников и торговцев - ценится в 5 раз выше чести и веса пашенных крестьян. В результате городской реформы, выделившей посадских людей в особую группу [к вопросу о корпорациях. - А.Д.], промышленно-торговое население посадов увеличилось на 10095 дворов. Рост ремесла, возникновение крупной промышленности - все это увеличивало численность городов и городских поселений, городского посадского населения, так что к середине XVII в. только в 226 городах имелось уже несколько сот тысяч человек городского населения. Рост городов и ремесленного производства в Великороссии особенно показателен на фоне тяжелого состояния их на Украине и в Белоруссии в эпоху экономического и политического упадка Речи Посполитой" (63).

Рост городов не прекращался и в следующем столетии, несмотря на все описанные Пайпсом ужасы, и общая численность городского населения (не путать с собственно мещанами) в XVIII веке составила 8 - 9 % от всего населения страны, то есть выросла на 5 - 6 % по сравнению с предшествующим веком. В середине XVIII в. в 44,5 % городов было меньше чем по 500 жителей, 33 города насчитывали от 3 до 8 тыс. жителей, 21 город - в пределах 10 тыс., 12 городов - от 12 до 30 тыс. жителей. В Риге, Астрахани и Кронштадте проживало более 30 тыс. чел., в Петербурге - около 200 тыс. и в Москве - около 400 тыс. человек (64). Считать ли эти цифры "до абсурдного малыми" и "крошечными"? Это, конечно, риторический вопрос, особенно с учетом дальнейшей динамики: в 1811 г. численность мещан, то есть ремесленников и предпринимателей, составила 949,9 тыс. чел., а в 1897 г. - 13386,4 тыс чел. Такая динамика сводит на нет все причитания Пайпса об ужасном положении русских городов на протяжении столетий, особенно если добавить сюда цифры о промышленном развитии начиная с середины XIX века. Написав, как выяснилось, впустую много страниц об унылом и бесперспективном концлагере под названием "русский город", Пайпс вынужден как-то выкручиваться.

Ну а когда человеку приходится выкручиваться, то ему не до церемоний - он предстает, так сказать, в натуральном виде. Решающую роль в промышленном развитии России сыграли, по мнению Пайпса, иностранцы. Настолько решающую, что Пайпс не затруднился написать следующее: "Вообще говоря, основанные крепостными предпринимателями в центральных районах страны ткацкие фабрики [почему непременно крепостными? Почему фабрики только ткацкие, а не текстильные? - А.Д.] представляли собою единственную отрасль промышленности, действительно созданную русскими людьми" (65). Сразу вспоминается железнодорожный бум, но не тут-то было: "Железнодорожный бум... создавался в основном евреями и обрусевшими немцами" (66). Отсюда видно, что Пайпс делит население России на хорошее и плохое по расовому признаку: некоторые ее обитатели еще на что-то способны и их заслуги можно признать, однако насчет русских как таковых Пайпс такой слабинки не дает. И далее: "Бурный подъем русского промышленного производства в 1890-х гг., по темпам не имевший себе равных ни до, ни после того, был не столько естественным продолжением внутреннего хозяйственного развития России, сколько следствием пересадки в нее западных капиталов, техники и, главное, западных организаторов индустрии. Русские капиталисты... слишком мало смыслили в механике современных капиталовложений, чтобы затевать необходимые для такого дела финансовые операции" (67).

Конечно, с учетом всего написанного Пайпсом ранее было бы странно, если бы такой западоцентрист и русофоб думал иначе. Отрицать значение западных капиталов для русского промышленного скачка нельзя, но объяснять этот скачок остроте западного делового ума, торжествующей над исконным русским тупоумием - до такого расистского маразма опускался, по-моему, только Пайпс. Этот маразм отчасти объясняется невежеством: наш профессор привык поклоняться капиталу, но мало смыслит в экономике, в чем мы уже не раз убеждались. Поэтому ему кажется, что финансовые операции по вложению средств в тот или иной реальный бизнес - это какой-то бином Ньютона, недоступный русскому уму, пусть даже речь идет о бывалом русском капиталисте. На самом деле речь идет о довольно простых, даже рутинных операциях, когда намеченная технология сначала получает денежное выражение (исчисляется стоимость строительства зданий и сооружений, плюс стоимость машин и оборудования, плюс стоимость монтажа и запуска), затем определяются лица, предоставляющие необходимые средства, затем определяются лица (фирмы), получающие эти средства за производство и доставку оборудования и выполнение строительно-монтажных и пусконаладочных работ. Понятно, что указанные операции должны иметь правовое, то есть документальное, юридическое и нотариальное обеспечение, однако это тоже рутина. В России, как я уже отмечал выше, была в XIX веке создана вся необходимая промышленная инфраструктура: транспортная, кадровая (умелая рабочая сила и инженерные кадры), правовая (законы, регулирующие и защищающие бизнес, а также ведомства, способные обеспечить соблюдение этих законов).

Пока эта инфраструктура создавалась, иностранный капитал в Россию не спешил, но когда поле для вложений было обеспечено, он хлынул туда со страшной силой. В 1870 г. общая сумма иностранных капиталов, работавших в России, составляла всего 26,5 млн. руб., в 1890 г. - 214,7 млн. руб., а в 1900 г., по разным подсчетам, от 765 до 911 млн. руб. (68). Но главная причина прилива иностранного капитала крылась все-таки не в наличии инфраструктуры, а в различии уровней оплаты труда. Оплата труда - главная часть себестоимости товара и затрат капиталиста, поэтому там, где она ниже - прибыль выше, поэтому туда и идет капитал. В 1904 г. Среднемесячный заработок разнорабочих в США составлял 71 руб. при 56 рабочих часах в неделю; в Англии - 41 руб. при 52,5 часах; в Германии - 31 руб. при 56 часах; во Франции - 43 руб. при 60 часах; в России - 10 - 25 руб. при 60 - 65 рабочих часах в неделю. Если принять средний уровень зарплаты индустриальных рабочих за 100 в час, то зарплата в Англии составляла 58,6, в Германии - 40,0, во Франции 35,9 и в России - 32,2 (69). При наличии огромных масс накопленного в индустриальных странах капитала приведенные соотношения зарплат с железной необходимостью требовали применения свободных капиталов именно в России, что и происходило в действительности. Таким образом, вывоз капитала в Россию объяснялся не филантропическими и не цивизизаторскими соображениями, а исключительно возможностью применять в ней капитал с более высокой нормой прибыли. Русские рабочие и инженеры приводили западные капиталы в движение, создавали для западных капиталистов огромные доходы, а Пайпс это подает как свидетельство особой талантливости западного человека ("организатора промышленности"). На самом деле такая ситуация свидетельствует лишь о большой массе избыточных капиталов на Западе, а также о благоприятных условиях для применения иностранных капиталов, и больше ни о чем другом. Вообще говоря, вывоз капитала на высокой стадии развития капитализма - явление настолько обычное, что делать из него выводы о недостатке ума у людей той страны, куда он вывозится, просто нелепо. В наше время многие российские нувориши вывозят свои капиталы в Англию, но заключать по этому признаку, что английские буржуа страдают слабоумием, было бы, по-моему, слишком смело.

Мне могут возразить, что данное сравнение натянуто - сейчас, мол, ситуация другая, речь сейчас чаще всего идет лишь о переводе денег, о чисто финансовых операциях, не имеющих отношения к развитию экономики. Ну, во-первых, не всегда - те же спортивные клубы, покупаемые нашими олигархами, есть тоже субъекты экономики, приносящие доход. А во-вторых, Пайпс почему-то забывает пояснить читателю, как именно осуществлялись в 1890-х - 1900-х гг. иностранные вложения в русскую экономику. Он старается сздать впечатление, будто эти вложения носили чисто производственный, почти цивилизаторский характер: приезжали "организаторы промышленности", "эффективные менеджеры", и начинали показывать русским буржуа, инженерам и рабочим, как всё работает, включая машины и технологии. На самом же деле вывоз капитала происходил обычно по-другому. Вот что об этом пишет П.И. Лященко: "В русской электротехнической промышленности, в паровозостроении, устройстве подъездных путей и пр. значительное развитие получило финансирование германскими соответствующими промышленными концернами (частью с помощью банков) русских "дочерних" предприятий - "русских" заводов "Сименс и Гальске", "Гелиос" - одноименными немецкими концернами; "русского" завода "Артур Коппель" и паровозостроительного завода "Паровоз" - соответствующими германскими "материнскими" фирмами и пр. Однако такие формы образования финансового капитала в русской промышленности были распространены сравнительно в небольшой степени. <...> Конечно, контроль более мощных предприятий над более слабыми, "участие", "общность интересов" и прочие отношения финансово-монополистического капитализма были очень сильно развиты. Но достигались они не организацией специальных обществ, а приобретением пакетов акций, личной унией в правлениях, в советах и пр. Это было обусловлено недостаточным развитием в России мощных финансовых капиталистических групп, слабым накоплением капиталов и сосредоточением их у небольшой верхушки организаторов-финансистов и дельцов, группирующихся вокруг банков. Это в свою очередь выдвигало в русском финансовом капитализме значительно большую роль банкового капитала и банков как главных центров сосредоточения свободных денежных капиталов и финансирования промышленности. В этом отношении финансовая система русского империалистического капитализма сильно отличалась от США, Англии и даже Германии, с их сильным развитием финансирования специальными обществами или мощными финансово-промышленными концернами. Русская система по организованности и по значению в ней банкового капитала ближе всего подходила к спекулятивно-банковой системе, преобладавшей во Франции" (70). Таким образом, вывоз капитала с "пересадкой", как выражается Пайпс, на русскую почву западной техники и "организаторов" отнюдь не являлся главной формой вывоза капитала в Россию. Решительно преобладал вывоз денег, то есть покупка доли в русских предприятиях, дававшая право и на долю в доходах. Инженеры и работники в таких случаях обычно даже и не знали, что их предприятие частично или даже полностью стало иностранным. Понятно, что никакой "цивилизаторской", "обучающей" миссии такой способ вывоза капитала не выполнял. Такой вывоз капитала (в форме финансовых вливаний) мог происходить лишь в согласии и сотрудничестве с русскими буржуа, видевшими в нем путь к укреплению и расширению своего бизнеса. Поскольку такой способ перелива капитала был господствующим, то ясно, что русские буржуа как раз очень неплохо смыслили в "механике современных капиталовложений, а Пайпс, написав про их мнимую "несмышлёность", лишь в очередной раз продемонстрировал свое невежество.

Проверим утверждение Пайпса о том, что русская буржуазия создала в России только текстильную промышленность, которой и руководила, поскольку финансирование прочих отраслей было ей не по разуму. Изрекая тоном оракула столь рискованные вещи, Пайпс, как обычно, доказательствами пренебрегает и ни на кого не ссылается - видимо, в слабоумии своей аудитории он уже твердо уверен. Я, однако, не поленился поискать кое-какие цифры. Оказалось, что в 1913 г. доля русской текстильной промышленности (без швейной) составляла в общем объеме промышленной продукции 30,1 % (71). Раз уж это, по Пайпсу, единственная "национально окрашенная" отрасль русской промышленности, то получается, что общая доля иностранного акционерного капитала в русской промышленности должна была бы на тот же год составлять около 70 %. Это логично, поскольку раз уж иностранцы создали все прочие отрасли и их никто оттуда специально не выгонял, а в бизнесе они смыслили лучше русских, то все эти прочие отрасли так и должны были оставаться под иностранным управлением. Факты, однако, говорят другое: к 1914 г. иностранный капитал в промышленности составлял 33 %, а к 1917 г. - 34 % (72). Другими словами, Пайпс, как и следовало ожидать, снова солгал, преуменьшив участие русской буржуазии в развитии экономики России примерно вдвое.

Что касается реального участия в управлении экономикой, то здесь нужно посмотреть данные о числе русских и иностранных компаний (акционерных обществ), поскольку капитал может в значительной части прийти из-за границы в денежной форме, но управлять им как предприятием окажется сподручнее русским капиталистам и управляющим, и в таком случае общество не будет регистрироваться как иностранное. Следует иметь в виду, что "обычной формой, в которой банковый и финансовый капитал проникает в промышленность, является акционирование и эмиссии акций через русские, а иногда и прямо через иностранные банки. Банк организовывал подписку на акции промышленных предприятий, держал их в своем портфеле, брал их в обеспечение онкольных счетов. Поэтому развитие финансового капитала сопровождалось ростом крупных акционерных обществ. Однако в условиях свободного обращения акций невозможно сказать, капитал какой национальности обладает ими, хотя бы выпускал их иностранный банк. Поэтому для определения "национальности" капитала акционерных обществ приходится прибегать к косвенным показателям (утвержденный устав общества, состав правления, общих собраний акционеров) или просто к экспертным оценкам" (73). С учетом сказанного, то есть признаков, по которым определяется "национальность" компании, данные о числе иностранных и российских компаний приобретают особое значение. А данные таковы: из вновь разрешенных в 1913 г. 372 акционерных обществ 343 общества с капиталом 501,1 млн. руб. были зарегистрированы как русские (согласно типу устава), и лишь 29 обществ с капиталом 44,1 млн. руб. были зарегистрированы как иностранные (74). Из общего числа акционерных обществ, зарегистрированных в стране на май 1914 г. (2207 обществ с капиталом 3,96 млрд. руб.) как иностранные были зарегистрированы 230 с капиталом 0,59 млрд. руб. Таким образом, по русским уставом и с участием русских капиталистов и менеджеров управлялось 89,6 % акционерных обществ и 85,1 % акционерного капитала. Следовательно, фактическое участие русских промышленных деятелей в управлении промышленностью было существенно выше, чем доля в ней русских капиталов. Это и естественно, учитывая преобладавший способ вывоза капитала в Россию.

Таким образом, ознакомление с реальными данными о развитии русской индустрии в конце XIX - начале XX вв. полностью опровергает голословные утверждения Пайпса и о главной роли иностранного капитала и иностранных "организаторов" в промышленном развитии России, и о "бессилии и апатии" русской буржуазии. Напротив, очевидно, что русская буржуазия была классом весьма активным, энергичным и сведущим не только в тонкостях бизнеса, но и в политике (недаром она сумела сыграть ведущую роль в свержении самодержавия и на некоторое время прийти к власти). Хочу подчеркнуть: я не питаю ни малейшей любви ни к русскому дворянству, ни тем более к русской буржуазии. Те, кого печалят политические потрясения в России XX века, с претензиями должны обращаться прежде всего к нашей тогдашней буржуазии, никак не желавшей видеть тяжесть положения рабочего класса (того самого класса, который наиболее опасен для эксплуататорского социального порядка). Русская буржуазия почти всегда встречала в штыки даже скромные меры властей, призванные хоть немного сгладить вопиющее социальное неравенство, не говоря уже о требованиях рабочих. В 1901 г. в письме князю В.П. Мещерскому этот фатальный недостаток социальной справедливости в стране отмечал не кто иной, как тогдашний министр финансов С.Ю. Витте: "...В душу человека вложена идея справедливости, которая не мирится с неравенством - с бедствием одних в пользу других, - от каких бы причин сие ни происходило. В сущности, по моему убеждению, это корень всех исторических эволюций. С развитием образования народных масс - образования не только книжного, но и общественного (железные дороги, воинская повинность, пресса и проч.) - сказанное чувство справедливости, вложенное в душу человека, будет все более и более расти в своих проявлениях" (76). Логика заставляла Витте даже оправдывать в известной мере революционное насилие: "Эти проявления могут являться и в формах закономерных [здесь: законных. - А.Д.], если законодательство считается с этими естественными проявлениями, и в формах эксцессов, если этому чувству не дается закономерного выхода (гильотина, санкюлоты, разрывные бомбы), в формах возмутительных, но едва ли устранимых" (77). Министр прекрасно видел, что борьба за социальную справедливость неизбежно приобретает форму борьбы за социализм: "Везде социализм делает громадные успехи, в Германии он более научен и серьезен, а потому, может, и более опасен. Это, как я вам писал, неизбежное, по моему убеждению, течение, в основе исходящее из природы вещей. Его не минешь" (78). Однако борьба против "возмутительных форм" рабочего движения методом уступок в России не получила развития по вине буржуазии, что, естественно, привело к бурному развитию указанных форм.

Экстремизм русских правящих классов, и, в частности, буржуазии периодически отмечался современниками событий, часто (но, как правило, в художественной форме) отмечался в СССР, изредка он отмечается и в современной литературе. Тем не менее давно назревшего систематического исследования данного явления (экстремизма правящих классов) мы в России, к сожалению, еще не имеем. Однако наличия самого явления это не отменяет, а для человека, хоть немного знакомого с предреволюционной эпохой, оно совершенно несомненно. А если так, то сложно требовать от такого человека любви к тогдашней русской буржуазии. Вот и я не испытываю к той русской буржуазии ни любви, ни почтения. И тем не менее я вынужден ее защищать от Пайпса и его поклонников.

Дело в том, что наш гарвардский профессор ставит во главу угла уже не очернение русской революции, а очернение всей русской истории и всего русского этноса в целом. Нашу революцию многие десятки лет поносили на все лады и до Пайпса, и одновременно с Пайпсом, и, как прекрасно понимал Пайпс, его труды в этом славном деле точку не поставят. Но умные люди задумались: а что случится, если эти поношения сработают, если вся антикоммунистическая пропаганда приведет, как то и вышло в действительности, к нужному результату? Неужели новую Россию придется принять на равных правах в братскую семью руководимых буржуазией народов и отказаться от удобного образа врага? Такое развитие событий для заказчиков Пайпса было абсолютно неприемлемо. Приемлемыми являлись только два варианта: либо расчлененная колониальная Россия, либо Россия в образе врага. В противном случае пришлось бы сокращать военные заказы, что повлекло бы за собой реальную угрозу разрушения западной экономики. Последняя в наши дни управляется по кейнсианским рецептам, главным образом путем выдачи-невыдачи государственных заказов (в основном военных), но как-то так, что общий объем военных заказов все же постоянно растет. Лишить экономику военного наркотика и вместе с тем лишить ее управляемости - пойти на это было нельзя даже при благоприятном исходе соревнования двух социальных систем. А потому идеологическую борьбу следовало вести не только с социализмом, русской революцией, историей СССР, но и с историей (как главной частью общественного сознания) того сильного государства, которое возникнет на обломках СССР. Не приходилось сомневаться в том, что это будет именно русское государство. И Пайпс был одним из тех, кто начал борьбу за развал России в те годы, когда еще процветал Советский Союз. Поэтому для Пайпса в русской истории нет деления на хороших и плохих персонажей: в этой истории плохи все - все государственные деятели, все общественные движения, все социальные группы. В изображении Пайпса, как мы видели, никчемным сбродом оказались и русские крестьяне, и русские дворяне, а русский рабочий класс Пайпс вообще не удостоил рассмотрения (как же - ведь тот замахнулся на священное право частной собственности). Теперь вот такой же никчемной Пайпс попробовал выставить и русскую буржуазию: хоть классово она и близка, но она русская, а такое в Гарварде не прощается. К счастью, опровергать Пайпса несложно. Сила Пайпса в другом: в наше время мало кто хочет его опровергать. Даже в России.

Спустимся с высот политики вновь к тексту Пайпса и рассмотрим в порядке отдыха и развлечения некоторые его особенно забавные нападки на русскую буржуазию. Например, Пайпс яростно ломится в открытую дверь, силясь доказать, что русская торговля до XVIII века ориентировалась в основном на Восток. При этом он прибегает к самому грубому передергиванию. Ему ведь могут напомнить про большой объем торговли с Западом Новгорода и Пскова. Поскольку отрицать торгового значения упомянутых городов никак нельзя, Пайпс (следите за руками!) в одной фразе пишет, что новгородцы и псковичи торговали с Западом, а Москва - больше с Востоком. Но уже в следующей фразе он утверждает, что русская торговля сильно обязана монголам... и т.д. (79). То есть простое жонглирование словами позволяет забыть про всю ту русскую торговлю, которая ориентировалась на Европу (ведь Новгород и Псков, кажется, русские города?), и делать вид, будто вся русская торговля была направлена на Восток. В дальнейшем о Новгороде и Пскове Пайпс уже не вспоминает. Призываю учиться у Пайпса всех тех, кто хочет зарабатывать деньги пропагандистской историей (или исторической пропагандой). В ход идет и другой испытанный способ игры словами - ссылки на этимологию. Дабы доказать, что русская торговля (на самом деле - только московская) имела восточный вектор, Пайпс приводит ряд слов, имеющих отношение к торговле (порой - весьма спорное, например "штаны") (80). Кроме того, он указывает на пышность одежд русских купцов (мол, те напоминали богатых персов), и на яркость румян русских купчих (81). Аргументы, конечно, забавные, но к чему они? Ориентация московской (а не русской) торговли на Восток совершенно закономерна, поскольку конкурировать с Новгородом разоренные монголами московские города никак не могли. А позднее просвещенные европейцы просто установили на западной границе Руси торговую блокаду и отрезали Русь от Балтики, что и послужило причиной Ливонской войны. Видимо, русские все же не были так привязаны к Востоку, как пытается доказать Пайпс, если уж провели две тяжелейшие войны, Ливонскую и Северную, ради выхода в Европу. Так для чего же Пайпсу потребовалось против всякой очевидности доказывать теснейшую не только деловую, но и культурную, духовную связь русской торговли и русского купечества с Востоком? Да просто потому, что для насквозь расистской по духу, хотя и либеральной, аудитории Пайпса "Восток" - это, благодаря СМИ, обозначение всякого зла. Что плохого в торговле с Востоком? Для нас, дорогой читатель, ровно ничего, но для аудитории Пайпса Восток - это Мао, Ким Ир Сен, Хо Ши Мин, Хомейни и так далее. Хороший народ поддерживать равноправные связи с таким ужасным миром не станет, вот Пайпс и старается сделать эти связи теснее, чем они были на самом деле. Других причин пылко доказывать очевидные вещи насчет русско-восточных связей у него нет.

Когда надо описать ужасы русской жизни, то Пайпса обычно несёт: тут вам и гостиный двор - "разновидность караван-сарая", и невозможность получить в русских гостиницах провизию и постельное белье (в середине XIX века, дорогой читатель!) (82), и якобы обычное для русских купцов незнание бухгалтерии и даже просто грамоты (83)... Ну и венцом всего является утверждение о поголовной бесчестности всех русских купцов (с неубиваемой ссылкой на байки и пословицы) (84). Я, конечно, знаю все наши поговорки про купцов, но как разумный человек я понимаю, что они относятся к мелким базарным ловкачам и барышникам. Применять их ко всем купцам, а особенно к купцам с серьезными оборотами - это либо глупость, либо явная недобросовестность. Вести крупный бизнес по принципу "Не обманешь - не продашь" ни у кого никогда не получалось. А фольклор рождался в той среде, которая была хорошо знакома с мелкими базарными дельцами, однако о крупном купечестве эта среда практически ничего не знала. Зато русская литература к крупным купцам и предпринимателям проявляла немалый интерес. К сожалению, кроме одной дежурной ссылки на Пушкина, никаких познаний в таком важнейшем историческом источнике, как русская литература, историк Пайпс не проявил. А если бы он имел такие познания, то непременно вспомнил бы обычный мотив из Мельникова-Печерского, Писемского, Лескова, Шмелева и др. - о купцах-миллионщиках, слово которых было ценностью более надежной, чем любая расписка и любой вексель. Увы, из всех этих Пайпсовых россказней про повальную бесчестность русских купцов становится очевидным только глубокое бескультурье самого гарвардского профессора. Он ведь даже по долгу службы был обязан знать русскую культуру, однако он ее не знал.


Глава шестая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Церковь и церковники


Свою главу о русской православной Церкви Пайпс назвал весьма знаменательно: "Церковь как служанка государства". Тем самым он либо сознательно заявил, либо просто проболтался (что вероятнее) о том, что русскую Церковь он намерен рассматривать лишь как служанку государства и больше никак. Несомненно, ее историю можно рассматривать и в таком аспекте, поскольку каждая европейская церковь в той или иной степени помогала государству в выполнении его задач и потому может быть при желании названа служанкой государства. Такое желание у Пайпса, конечно же, есть, зато нет ни малейшего желания рассматривать русскую Церковь в ее конструктивной, созидательной ипостаси. С самого начала Пайпс заявляет, что деятельность лучших религиозных умов его не интересует, а интересует только деятельность Церкви как социального института (1). Но ведь на той же странице Пайпс отмечает особую склонность русского православия к уходу от мира, к религиозным экстазам и даже к мистицизму. А если это действительно так, то Церковь как социальный институт может выполнять продиктованную ей государством повестку, но главная часть ее жизни неизбежно будет протекать где-то в отдалении от мирского, от голой социальности. С русской Церковью все так и получилось: она дисциплинированно выполняла то, что от нее требовало государство (собственно, как и прочие конфессии в Европе), но параллельно с этой жизнью в ее недрах шла другая, без исследования которой подлинную роль Церкви в истории России понять никак нельзя. Однако Пайпс заявил об отсутствии интереса к этой другой жизни, чем, безусловно, сильно облегчил себе задачу. Какую задачу? Да ту же, которую он себе ставил при рассмотрении прочих русских социальных групп. Ну а поскольку Пайпс отказался от рассмотрения русской Церкви как духовного института и задал такую кастрированную повестку в самом заглавии, то дальше у него всё получается легко.

Вспомним, что на Руси ходячее выражение "Не от мира сего" всегда применялось в двух смыслах: в почтительно-возвышенном - к мудрецу, отшельнику, духовному учителю, святому человеку, и в ироническом - к дурачку, который находится на обочине жизни по собственной глупости. Так вот Пайпс видит в русской склонности ухода от жестокого и корыстного мира исключительно глупость. Это ви́дение выражается в следующей удивительной аргументации: "...У человека, отвергшего участие в мирской жизни, нет принципов, которые освещали бы ему путь, если жизнь понудит его заняться мирскими делами. Русская церковь не выработала правил практического поведения и не умела поэтому приноравливаться к обстоятельствам и хранить, пусть и в ущемленной, несовершенной форме, свои основополагающие духовные ценности. Вследствие этого она послушней, чем любая другая церковь, отдала себя в распоряжение государства и помогала ему эксплуатировать и подавлять" (2). Конечно, Пайпс и мысли не допускает о том, что русское государство умело делать что-нибудь еще, кроме как "эксплуатировать и подавлять". Но это в данном пассаже отнюдь не главное. Главное - в страстном гимне лицемерию и приспособленчеству, который пропет здесь Пайпсом, и в полной убежденности в том, что если люди стремятся отдалиться от мирских дел, то это просто дурачки, из которых власть может вылепить что угодно. Оказывается, именно особая возвышенность русских религиозных устремлений привела затем к особой послушности русской Церкви и к ее особо тесному сотрудничеству с государством. Мы должны принять этот, прямо скажем, неожиданный вывод, потому что Пайпс утверждает, будто человек, ушедший от мира, не имеет принципов, которые освещали бы ему путь в миру, буде ему придется туда вернуться. Гарвардский профессор не понимает, что, во-первых, уход от мира - это житейский шаг, для которого нужны кое-какие принципы, во-вторых, вне мира тоже протекает жизнь, в которой упомянутые принципы находят применение. А в-третьих - и это главное - религиозные принципы могут и должны переноситься в мирскую жизнь и управлять ею. Пайпс говорит об умении приспосабливаться, об отличии практического поведения от "теоретического", о способности что-то там сохранять в урезанном виде, но христианство говорит совсем о другом. Нельзя быть "немножко христианином", христианином лишь "в удобных обстоятельствах" и "без нарушения собственных выгод". И это не максимализм и не экстремизм, а совершенно естественный вывод из учения Христа. Последнее находится, так сказать, "в открытом доступе", и каждый может проверить по нему истинность моих слов. Если же настоящие христиане с некоторых пор перестали встречаться в мирской жизни, то можно ли заявлять, что это явление было характерно именно для России? Напротив: даже Пайпс признает, что для России было характерно совсем другое, а именно - уход от мирской жизни, не сочетающейся с христианством.

Я не намерен утверждать, будто Россия всех перещеголяла по части религиозной чистоты и бескомпромиссности. Что бы я в глубине души ни думал по данному поводу - сравнения тут неуместны, а примеры религиозной бескомпромиссности и на Западе весьма многочисленны. Кстати, само обилие таких примеров говорит и о широком распространеиии на Западе псевдорелигиозности в духе Пайпса, - именно от этой среды старались отделиться ревнители веры, - а также и о том, что людей "не от мира сего" хватало и на Западе. Однако история этих людей на Западе показывает их прекрасное умение ориентироваться в практической жизни и даже стремительно богатеть. То же относится и к русским старообрядцам разных толков, да и прочие сектанты от них не отстали бы, если бы не подвергались слишком уж плотным преследованиям. Другими словами, жизнь показывает, что наличие религиозных принципов вовсе не предполагает житейской беспомощности. Беспокоиться христианам следует не о том, что эти принципы заведут куда-то не туда, а о том, чтобы не утратить сами эти принципы, как это произошло с огромным большинством населения и России, и Западной Европы. И здесь опять-таки неуместны сравнения "послушности" той или иной церкви государству. Послушными оказались все: ни один политический режим Европы, включая даже откровенно тиранические, не испытал серьезного сопротивления по религиозным мотивам. Английский король Генрих XVIII ввел новую церковь (главой которой стал он сам) и конфисковал церковные богатства, однако заметного противодействия это не вызвало (впрочем, как и вся тираническая политика этого монарха). Якобинцы во Франции ввели сначала культ Разума, а затем культ Верховного Существа, что сопровождалось дехристианизацией (закрытием и разграблением множества церквей и т.п. действиями), однако свергли якобинцев отнюдь не защитники религии. Преемник якобинцев Наполеон с точки зрения консерваторов был революционером и узурпатором престола, а с точки зрения революционеров - душителем свободы, однако это не помешало ему весьма уверенно держаться по отношению к Святейшему престолу: отказаться возвращать конфискованные у церкви земли и поставить церковь под контроль государства. Заключенный по этому поводу конкордат с Римом был дополнен так называемыми "Органическими статьями", сводившими самостоятельность французской церкви, по сути, на нет (хотя уместнее говорить не о самостоятельности, а о степени ее подчинения Риму). Папа выразил протест по поводу "Органических статей", но тем дело и кончилось. Католическая церковь заключила конкордат и с антирелигиозным гитлеровским режимом: это соглашение, в частности, запрещало все католические массовые организации и при этом нисколько не мешало нацистам вести политику, в принципе несовместимую с христианством. Доставило ли это нацистам какие-либо политические осложнения? Да, папа покритиковал их в своей энциклике, но этим осложнения и ограничились: не было ни заметных протестов, ни саботажа в католических районах, на массового дезертирства солдат-католиков... Подобных примеров можно привести множество, и на их фоне отмена Петром I патриаршества и введение Священного синода во главе с обер-прокурором совсем не выглядит чем-то вопиющим и образцом невиданной "послушности". Особенно очевидной предвзятость Пайпса по отношению к России становится, если вспомнить то, что и Петр, и его отец, в отличие от европейских властей, как раз имели немалые трения со своими подданными на религиозной почве. Движение старообрядцев, не принимавших новации Алексея Михайловича и Петра, приходилось жестко подавлять. Если же говорить о "послушности", проявленной населением России во времена антирелигиозной политики коммунистов, то здесь следует иметь в виду две вещи. Во-первых, официальная религия в России действительно не имела в народе большого авторитета. На это совершенно справедливо указывал еще Белинский в своем знаменитом письме Гоголю. Полагаю, такое свойство русского менталитета свидетельствует отнюдь не о русской "послушности", а скорее о русском свободомыслии. В любом случае вялое отношение народа к наступлению на привилегии церкви не являет собой на общеевропейском фоне, как мы видели, ровно ничего исключительного.

Точно так же не является исключительной и склонность русской Церкви смиряться и уступать при нажиме властей. Пайпс явно избалован невежеством своей аудитории: даже мое поверхностное знание истории Европы сразу показывает фальшь его попыток выставить русскую Церковь какой-то неслыханно "послушной". Во-вторых, Пайпс то ли сознательно, то ли по невежеству совершенно не говорит о том, что в России наряду с официальной, бюрократической религиозностью имелась и другая, неофициальная, охватывавшая и часть простого народа, и часть интеллигенции, и многих церковных иерархов. Такая "параллельная религиозность" имелась и имеется не только в России, но в России ее значение особенно велико, и добросовестный исследователь не заметить ее просто не мог. В-третьих, рассуждая о "послушности", Пайпсу нужно было бы спросить себя: а была ли хоть одна страна в Европе, где церковь и религиозность подвергались таким испытаниям, как в России? Конечно, большинство храмов были заброшены не потому, что их закрыла революционная власть - просто Церковь перестала финансироваться государством, а общины на местах были слишком бедны, чтобы поддерживать храмы и платить священникам. Кроме того, народу в массе не хватало религиозности. Но хватило бы религиозности европейским верующим, если бы и власть, и Рим прекратили поддержку храмов и священников? Это большой вопрос. Например, во Франции во время культов Разума и Верховного Существа ее явно не хватало. А ведь в Советской России священники к тому же находились под пристальным вниманием карательных органов из-за поддержки Церковью белого движения. Многие священники были репрессированы. Такого жесткого отношения к Церкви не было больше нигде - разве что в Мексике во время тамошней революции в начале XX века. Церковь в России была полностью отделена от государства, вся ее внецерковная административная, образовательная, общественная деятельность прекратилась.

Но эти изменения не затронули той "параллельной религиозности", о которой я уже говорил выше, - наоборот, эта религиозная среда в трудные времена больше сблизилась с Церковью и образовала с ней единое духовное целое. Влияние этой неожиданно окрепшей Церкви было настолько ощутимым, что в годы Отечественной войны правительству пришлось предпринять важные меры по восстановлению официальных церковных структур. А ведь когда читаешь Пайпса, то создается впечатление, будто в Советской России Церковь выкорчевали с корнем. Впрочем, Пайпс, как мы видели, мастер этого дела - беда лишь в том, что создаваемые им впечатления с реальной жизнью обычно имеют мало общего. Хрущев, старавшийся делать всё в пику покойному Сталину, стал вновь давить на Церковь, однако этот курс не принес никаких особых успехов: Церковь в окутывавшей ее ауре "неофициальности" (хотя ее, конечно, никто не запрещал) приобрела в обществе большой авторитет и влияние. Об этом я могу смело говорить как человек, как раз в 70-е - 80-е гг. переживавший пору духовных исканий, присущих молодости. Ну а со сменой в России общественного строя новой власти не пришлось прилагать больших усилий по восстановлению Церкви. Для этого восстановления всё было уже готово: и административные, и образовательные структуры, и среда верующих, оставшаяся от времен, когда Церковь имела как бы неофициальный статус. Вновь встраивать Церковь в государство власть пока не рискует, поскольку число действительно верующих и связанных с Церковью людей в России не больше, чем в остальном мире, то есть очень невелико. Но само это сообщество воцерковленных людей никуда не делось, потому что никогда и не исчезало. Его не пришлось заново взращивать, потому что оно всегда существовало и составляло примерно один и тот же процент населения (я, разумеется, говорю здесь не о людях, носящих крестики, называющих себя православными при опросах и ставящих в храме свечки перед телекамерами). Поэтому люди, жившие в СССР, вряд ли согласятся с утверждением Пайпса о вытеснении коммунистами Церкви из русской общественной жизни (3). Вытеснить из СМИ - одно дело, а из общественной жизни - совсем другое.

Пайпс на разные лады повторяет один и тот же тезис - об относительно большей связи православной церкви с государством. Тут, по его мнению, виновато влияние Византии (хотя писать, как Пайпс, что русские "переняли христианство у Византии" (4) я бы не стал, ибо христианство "перенимают" все же не у людей, а у Христа). Не надо было, дескать, принимать православие, ибо из-за этого возникла "изоляция от соседей" (5), которая привела к русской церковной нетерпимости. А нетерпимая Церковь, дабы отстоять свою отдельность, якобы уповала на защиту государства и оттого тесно с ним сплачивалась. Но хочется спросить Пайпса: о каких соседях он, собственно, говорит? Во-первых, когда Русь крестилась, то отдельного восточного христианства еще не было. Во-вторых, когда христианство раскололось, то самым, пожалуй, важным соседом Руси была как раз Византия. В-третьих, если в духовных делах равняться на соседей, то по такой логике Руси следовало бы принять магометанство, поскольку самой протяженной границей Руси являлась ее граница с мусульманскими народами. В-четвертых, в более поздние времена выяснилось, что с Россией соседствует немало православных стран, и все они смотрят на Россию как на свою защитницу и освободительницу (Молдавия и Валахия, Сербия, Черногория, Болгария, Греция, Грузия). Кто были остальные соседи? Литва и Польша (позднее Речь Посполитая), Швеция, Тевтонский орден. До монгольского нашествия никакой изоляции от Польши не было - Русь имела с ней теснейшие связи, краткий очерк которых можно прочесть, например, в популярной книге А.Б. Широкорада "Давний спор славян. Россия, Польша, Литва" (6). Приходилось и воевать, и мириться, и воевать против общих врагов, и заключать союзы и династические браки, которым религиозные различия ничуть не мешали... Литва была еще языческой, но от набегов этих язычников в домонгольский период приходилось успешно отбиваться. Со Швецией, тогда еще католической, Новгород продолжал успешно торговать. Таким образом, в домонгольский период не видно никаких признаков "изоляции" Руси от европейских соседей. "Изоляция" наступила лишь после монгольского погрома, и по инициативе как раз просвещенных соседей. Язычники-литовцы постепенно приникли в раздробленные западнорусские княжества и захватили их. Швеция и Тевтонский орден атаковали Новгородскую республику. Замечу, что агрессию шведов горячо поддержала католическая церковь - государство и церковь находились тут в полном ладу. Что касается Тевтонского ордена, то он являлся религиозной организацией и в то же время идеократическим государством. Более тесной связи государства и религии, чем в рамках подобных западных религиозно-государственных образований, трудно припомнить, но у Пайпса всякий раз образуется амнезия, когда история вступает в противоречие с его русоедскими построениями. Попытки разжиться за счет Руси получили обильную идейную подпитку со стороны Рима, который всячески подчеркивал "чуждость" Руси, ее приверженность православной "ереси", и тем самым, собственно, и полагал начало той "изоляции", о которой пишет Пайпс. Можно ли в этой позиции римской церкви усмотреть тесную связь церкви и государств-агрессоров? Я полагаю, что вполне: церковь рассчитывала на выгоды от агрессивных действий государств, и потому их поддерживала. Александр Невский, правда, разгромил сначала шведов, а потом и тевтонских рыцарей, но и тех и других - на русской территории, так что ясно, кому принадлежала инициатива в смысле "изоляции". Более успешно проходила "изоляция" от русских Польши и Литвы: первая захватила Галицкую Русь, а вторая - все остальные западнорусские земли до среднего течения Днепра, включая Киев. Вот так "изоляция" Руси от соседей происходила в действительности, а не в лживом тексте Пайпса. Это еще один пример того, как весьма важная и многозначительная ложь внедряется в сознание читателя как бы мимоходом, в качестве некой общеизвестной истины, не нуждающейся в рассмотрении и тем более в доказательстве. Сколько же случаев такой лжи мне пришлось опровергать в книге Пайпса! Но они, эти случаи, всё продолжают выскакивать, как чертики из табакерки...

Наряду с мощной мыслью о том, что вина русской Церкви - в ее православии, Пайпс высказывает и другую столь же мощную: вина православия, оказывается, в том, что у него не было своего Рима, своего единого центра, своего папства (7). Поэтому отдельные православные церкви имеют меньше возможностей для борьбы со светской властью. Здесь мы видим сразу две навязчивые идеи: 1) европоцентризм (когда обязательно нужно, чтобы всё было как у людей, то есть как в Западной Европе), и 2) какую-то сакральную необходимость борьбы со светской властью (если, конечно, речь не идет о Западной Европе). Выше мы видели, что Пайпс очень старался доказать ущербность русской истории и русского общества с самых древних времен, но так и не смог убедительно это сделать. Поэтому позволю себя заявить, что даже самая сильная непохожесть на Европу еще не делает ущербным никакого общественного института, в том числе и церкви. По той же причине не вижу, почему всем социальным группам России (и других восточноевропейских стран) вменяется в обязанность постоянная борьба с властью. Если говорить конкретно о церкви, то требование борьбы с властью становится совсем непонятным, поскольку христианская церковь еще во времена Римской империи научилась ладить со светской властью, распределила с ней общественные функции и в таком режиме достаточно спокойно существует и поныне. Трения, конечно, возникали, но даже в период крайнего ослабления светской власти (в эпоху феодальной раздробленности) церковь не смогла прибрать к рукам эту власть. То есть надо подчеркнуть, что в период становления феодализма не церкви приходилось отбиваться от государства, а наоборот - ослабевшей государственности защищаться от притязаний церковников.Тогда, в пору знаменитой борьбы гвельфов и гибеллинов, борьба закончилась вничью, но постепенно светская власть окрепла, и с этого времени (с XIII века) она в своих конфликтах с церковью неизменно добивается своего. Церкви ни разу не удается в упомянутых конфликтах повести за собой общество, дабы отстоять свои интересы. Светские правители, и прежде всего в Западной Европе, в духовных вопросах ведут себя буквально как хотят: отделяются от Рима, меняют католичество на другие христианские конфессии, реквизируют церковные имущества, закрывают монастыри, ликвидируют религиозные ордены, устанавливают церковные регламенты, подчиняют духовенство светским законам - и со всем этим церковь смиряется. Вся ее борьба с государством ограничивается лишь выражениями несогласия, да и то не всегда. Получается, что Пайпс от православной церкви требует того, что в западном мире было делом невиданным, а такое явное проявление двойных стандартов как-то не убеждает. А выражать несогласие православная церковь тоже умела, и даже в более резких и опасных для ее деятелей формах, взять хотя бы архиепископа Вассиана при Иване III, митрополита Филиппа при Иване Грозном или патриарха Никона при Алексее Михайловиче (о таких фигурах, как протопоп Аввакум или Никита Пустосвят, я уж и не говорю). Пайпс сочувственно цитирует некоего французского автора, утверждающего, что православные церкви способны приспосабливаться к самым разнородным режимам (8), однако спектр тех разнородных режимов, к которым приспособились неправославные европейские церкви, настолько широк, что я из экономии места не буду эти режимы перечислять. Упомяну только два: режим усташей в Хорватии, проводивший геноцид православных сербов и действовавший в полном согласии с хорватской католической церковью, и режим бандеровцев на западе Украины, проводивший геноцид русскоязычных, евреев и поляков в полном согласии с подчиненной Риму униатской церковью. Поэтому оценки Пайпса вроде большей связи православия со светской властью (связи, позаимствованной, конечно же, у Византии), вроде большей зависимости православия от светской власти и т.п. являются исключительно личными оценками и не имеют ни малейшего научного значения.

Такими личными оценками глава, посвященная Пайпсом русской Церкви, насыщена сверх всякой меры. Сам текст главы большей частью, за исключением вызывающих активный протест фальшивых положений, представляет собой изложение общеизвестных исторических сведений и напоминает среднего качества студенческую работу по истории религии в России. Должен сказать, что я хоть и не являюсь атеистом, но к религиозным, а тем более к воцерковленным людям также не отношусь. Поэтому я вполне спокойно могу признать тот очевидный факт, что история русской Церкви полна печальных страниц, показывающих нам и борьбу Церкви с инакомыслием, и постыдную зависимость духовенства от богатых и власть имущих, и постоянное нежелание Церкви войти в положение угнетенных классов и стать их защитницей, и бескультурье и корыстолюбие священников... Я уже говорил и еще раз повторю: ко времени сотрясших Россию в начале XX века социальных потрясений авторитет Церкви и священства был настолько низок, что не никак не мог повлиять на течение этих потрясений, не мог не только предотвратить их, но даже хоть немного смягчить. Всё это и многое другое мы в интересах истины должны признать и не преувеличивать значения Церкви в русской жизни. Однако и сводить его к нулю, как это пытается сделать Пайпс, тоже совершенно неправильно. Собственно, от Пайпса ничего другого и ждать нельзя, "сведение к нулю" всех русских общественных институтов априори входило в его задачу, но мы-то этим ангажированным профессорам уподобляться не должны. Их методология очень проста, главный ее принцип, как уже не раз сказано мною ранее - это отрыв России от мирового контекста и рассмотрение ее истории как цепи изолированных уникальных явлений (уникально плохих, разумеется). При таком подходе все события русской истории приобретают то "дурное своеобразие", которого они на самом деле не имеют. Так как любая история полна несправедливостей, жестокостей, проявлений корыстности, глупости и всех прочих людских пороков, то, будучи взятой изолированно, история любой страны, а не только России, будет выглядеть невиданно скверной (ключевое слово здесь - "невиданно").

Однако этот эффект будет сохраняться только на время изолированного рассмотрения. Как только мы поместим "невиданно дурную" историю в мировой контекст, "эффект невиданности" сразу пропадет. Окажется, что многие печальные исторические события при всей своей непривлекательности являются вовсе не уникальными, а скорее нормальными для той эпохи, в которую они происходили. Соответственно и те обвинения, которые Пайпс предъявляет к русским социальным институтам или общественным группам, окажутся преувеличенными и несправедливыми. Ну например: "Из-за своей консервативной философии и традиционной зависимости от государственной власти она [русская Церковь. - А.Д.] никак не могла выступать в качестве либерализующей силы" (9). Конечно, если пристально рассматривать из всех церквей одну только русскую, то может показаться, будто она и впрямь всегда была уникально консервативной и уникально не любившей свободу. Но стоит окинуть даже самым поверхностным взглядом религиозную историю других стран, как сразу же возникает вопрос: а разве существовала хоть одна церковь или конфессия, философия которой не являлась бы консервативной? Любая религия жестко предписывает верующим мировоззренческие, поведенческие, обрядовые, моральные и другие установки, соблюдение которых обязательно, а несоблюдение влечет за собой то или иное наказание. Если бы русское православие было другим, оно уже не являлось бы религией. Поэтому уникально плохим его можно считать лишь в одном случае: если предъявлять ему уникальные, то есть заведомо неправомерные требования. На самом же деле консерватизм - нормальное свойство любой религиозной конфессии. Следовательно, странно предъявлять религиозному объединению требование "выступать в качестве либерализующей силы". По причине нормативного характера любой религии она может только сдерживать либерализацию, но уж никак не выступать во главе этого процесса. Где, когда, в какой стране церковь выступала на стороне народных масс, боровшихся за свои права и свободы? Да, протестанты в Испанских Нидерландах в XVI в. боролись с диктатом Рима и испанским засильем, но тогда протестанты еще не были церковью, а лишь отдельными людьми, протест которых приобретал религиозные формы. Настоящая же церковь (католическая) в данном случае боролась, причем с крайней жестокостью, за сохранение старого порядка. Да, в ходе гражданских войн в Латинской Америке во второй половине XX в. ряд католических епископов выступил в защиту восставших народных масс, беспощадно истреблявшихся американизированными диктаторами. Однако эти "левые епископы" выступали как отдельные люди, на свой страх и риск, а их церковь как раз не поддержала их протеста - не случайно некоторые "левые епископы" были даже убиты. Обычно же (если не сказать - "всегда") церковь и ее иерархи выступали за сохранение освященных временем социальных отношений и за прежнюю расстановку классовых сил. На этом общем фоне нелепо требовать от русской Церкви какого-то особого прогрессизма. Всегдашний подтекст Пайпсовых обвинений против тех или иных явлений русской истории и русской жизни состоит в том, что уж в Европе-то, конечно, все было по-другому (разумеется, неизмеримо лучше). Об этом постоянном подтексте я тоже не раз говорил ранее. Если говорить конкретно о религиозной истории, то хотелось бы узнать хоть об одном факте участия какой-нибудь европейской церкви (именно церкви, а не отдельных священнослужителей) в борьбе угнетенного человечества. Пайпс намекает на то, что западные церкви постоянно впрягались в такую борьбу, но хотелось бы конкретных примеров, поскольку "подтекст" и намеки уже порядком надоели. На самом же деле Пайпс не приводит таких примеров не потому, что они общеизвестны, а потому, что их просто нет.

По мнению Пайпса, русской Церкви следовало бы протестовать против развития крепостного права. Еще ей следовало бы клеймить преследования граждан светскими властями (10). Но разве католическая церковь, которой Пайпс явно симпатизирует (видимо, как бывший польский подданный), когда-нибудь провозглашала крестовый поход против крепостного права? А ведь крепостное право в Западной Европе хоть и было отменено на много веков раньше, чем в России, но и возникло оно на много веков раньше, и просуществовало дольше. Ну а в Польше крепостное право отменили одновременно с его отменой в России, и отмена эта в Польше произошла по инициативе светской власти, а отнюдь не католической церкви. Правомерно ли предъявлять нашей Церкви упрек в том, что она не осудила крепостное право, которое в момент его возникновения никто нигде не осуждал, зато оправдывали очень многие? Совершенно безграмотно с научной точки зрения подходить с современными моральными мерками к явлению, которое складывалось у нас в XVI - XVII вв., а в Западной Европе - еще в раннем Средневековье. Когда же крепостничество укрепилось, то никакая церковь с ним не боролась - в полном соответствии с консервативным и охранительным характером церкви как социального института. Пайпс не зря ограничивается лишь смутными намеками на какой-то иной, чем в России, характер западных церквей: дело в том, что кроме намеков он ничего конкретного читателю предъявить не может.

Конечно, когда землевладельцы в Западной Европе сделали вывод, что крепостничество экономически невыгодно, то церковь тогда стала одобрять освобождение крестьян и даже подталкивать к нему феодалов (хотя положение крестьян не слишком улучшалось от этого формального освобождения). Но ведь и в России текст указа от 19 февраля 1861 года писал не кто иной, как крайний реакционер митрополит московский Филарет. Легко поддерживать действия светской власти, а вот осуждать их труднее, особенно когда при данной власти твое положение куда выгоднее, чем положение подавляющего большинства народа. Видимо, поэтому французская церковь никак не реагировала на постепенное ухудшение положения крестьянства, дошедшее к концу XVIII века до ужасающей степени - хуже всякого крепостничества. Это спокойствие стоило французскому духовному сословию тысяч отрубленных голов. Что же касается отсутствия протестов против преследования граждан светскими властями, то русская церковь и священники, несомненно, в этом грешны - случаи таких протестов действительно были крайне редки. Ну а где они были массовыми? Нигде, потому что такие протесты противоречили бы самой сущности церкви как охранительного института. Следует сказать, что Пайпс, упрекающий русскую Церковь в слишком тесном сотрудничестве с государством, почему-то не замечает очевидного огосударствления католической церкви к началу Нового времени. Я имею в виду прежде всего охранительную и карательную функции государства: как добрых граждан, так и врагов общества выявляла прежде всего церковь в лице инквизиции и тому подобных учреждений. Церковь также вела следствие по делам врагов общества (религия, общество и государство в этих делах выступают как единое целое), а затем передавала лиц, признанных еретиками, то есть врагами, государству для исполнения наказаний, часто крайне жестоких. Речь, разумеется, не шла только об исповедании культов, отличных от католического: еретиками могли признаваться писатели-сатирики, издатели, ученые, опередившие свое время, нарушители общепринятых моральных норм...

Огосударствление церкви проявлялось и в том, что папский Рим сделался по многим признакам вполне светским учреждением - во-первых, являлся столицей одного из итальянских государств, а во-вторых, постепенно превратился в огромную, управляемую из одного центра финансовую корпорацию. Конечно, и некоторые русские монастыри (Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Иосифо-Волоколамский) были очень крупными по средневековым и даже по нынешним меркам экономическими субъектами. Однако масштаб административной, фискальной, финансовой деятельности русской Церкви был несравним с административной и экономической деятельностью католичества. Перечислить те способы, которыми папы выжимали деньги как из своей патримонии [папской собственности. - А.Д.], так и из религиозной деятельности по всей Европе, я здесь не смогу, но большинство из них описаны или хотя бы упомянуты в книге И.П. Потехиной "Богатство и бедность святого Петра" (11). Не могу удержаться, чтобы не привести цитату из этой работы: "Удачно перенимая и развивая начинания светской власти (например, в деле финансирования крестоносного движения), а иногда и опережая ее (в частности, в установлении контактов с европейскими протобанкирами), папы конца XII - XIII вв. активнейшим образом внедряли все новые и новые способы и "технологии" получения прибыли и управления собственными доходами и расходами. В сфере папского налогообложения это проявилось в быстром, буквально стремительном, развитии налогов на доходы духовенства, а затем и в "обкатке" возникших на их основе (и еще более прибыльных для римской казны) налогов на церковные бенефиции. В области фискального аппарата основным показателем растущего папского могущества стало усиление административных позиций Апостолической камеры [финансового и фискального управления Римской курии. - А.Д.] - совершенствование методов ее работы, оптимизация и специализация ее персонала и, конечно же, упрочение руководящего положения ее главы - папского камерария, чей статус в рамках куриальной администрации оказался в какой-то степени подобен статусу папы в церкви и обществе. Ведь под управлением камерария находились одновременно и папский двор, и - посредством камеры и ее агентов - весь католический мир" (12). В данном отрывке показана главная тенденция развития папства не только в указанные столетия, но и в XIV - XVI вв.

Стяжательство католической церкви (тогда еще единственной христианской конфессии в Западной и Центральной Европе) развивалось по восходящей. Естественно, в это мощное движение включилось и подавляющее большинство духовенства на местах, включая монахов, - отчасти по слабости человеческой, не желая в своем обогащении отстать от начальства, но отчасти и по нужде, так как Рим налагал тяжкую руку и на доходы местных епископств, монастырей, храмов и священников. В результате тема симонии, стяжательства и обмирщения церкви становится главной практически во всех сочинениях XIV - XVI вв., в которых затрагивается церковь и вообще духовная жизнь современности. Дань обличению ненасытной жадности церкви и священства отдали все крупнейшие писатели Европы того времени: Себастиан Брант, Эразм Роттердамский, Ульрих фон Гуттен, Ганс Сакс, Франсуа Рабле и т.д., не говоря уже о деятелях Реформации. Разумеется, стяжательство тянет за собой все те пороки, которым можно предаваться за деньги, и эти пороки церковников также не избежали разоблачения. В целом можно с уверенностью сказать, что к началу Реформации главный духовный институт Европы потерпел нечто похожее на духовное банкротство. Хотя он и сохранил свое доминирование в ряде стран, но лишь с опорой на силу государства и на жесточайшие репрессии. А желание папства вернуть себе былое господство в Северной Европе стало одной из главных причин кошмарной Тридцатилетней войны, погубившей две трети населения Германии. Мне непонятно, как на этом историческом фоне можно предъявлять русской церкви обвинения в какой-то особой моральной ущербности, в какой-то особо тесной связи со светской властью. Русская Церковь, конечно, в целом подчинялась государству, но она не породила инквизиции, ставшей частью государственного порядка, не провозглашала и не финансировала множества войн и мятежей, не благословляла порабощения и геноцида (в Пруссии, в землях полабских славян, в Прибалтике и в России, в Латинской Америке), не раздувала бредовых ведовских процессов, сгубивших десятки и сотни тысяч людей (в этих процессах, кстати, приняли активное участие и протестантские священники). Русская Церковь никогда не была ни государством, ни межгосударственной финансовой корпорацией, ни межгосударственной службой безопасности (вспомним иезуитов, да и прочие монашеские ордены). Уменьшение значения церкви в Европе связано не только с Реформацией и с последующим быстрым дроблением протестантских церквей. Оно было вызвано, с одной стороны, резким усилением светской власти во Франции, а с другой - военным поражением тех отсталых католических монархий, с которыми церковь находилась в теснейшей политической и финансовой связи. По доброй воле главная церковь Европы ни от каких своих светских позиций не отказывалась. Вряд ли Пайпс думал, что мы в России не знаем всех этих достаточно известных вещей. Однако его книга совершенно явно ориентирована на невежественную аудиторию. Для воздействия на такую аудиторию важно использовать всякого рода пропагандистские приемчики: упорные повторения, нагнетание негатива, бездоказательные утверждения и прочее, вплоть до прямой лжи. Является ли умолчание о важнейших событиях в нашем случае прямой ложью или простой забывчивостью - об этом я предоставляю судить читателю.

В России религиозная мысль работала всегда очень напряженно, что, в свою очередь, заставляло наших религиозных мыслителей обращаться к истории европейских церквей. Наших искателей истины Пайпс, конечно, не смог бы обмануть своими умолчаниями. Хомяков, другие славянофилы, Достоевский, Вл. Соловьев избирали своим духовным светочем православие примерно по одним и тем же причинам. Во-первых, их категорически не устраивала западная религиозность, поскольку "церковь западная, отделившись от государства, но присваивая себе в этой отдельности государственное значение, сама ставшая церковным государством, кончает тем, что теряет всякую власть и над государством и над обществом" (13). В России, по их мнению, картина была иной: "Церковь, ограничив круг своего действия, никогда не утрачивала чистоты своей жизни внутренней и не проповедовала детям своим уроков неправосудия и насилия" (14). Действительно, по части "уроков неправосудия и насилия" нашей Церкви до западных конфессий очень далеко. В отношении вмешательства в мирские дела и особенно в отношении преследования инакомыслящих наша Церковь по сравнению с другими себя очень заметно "ограничила", и если не прибегать к умолчаниям, как Пайпс, то этого невозможно не заметить. Что касается преследований раскольников и более поздних неправославных сект, то роль Церкви тут сводилась преимущественно к теоретическим спорам и разоблачениям. Эти религиозные течения и без вмешательства Церкви подверглись бы преследованию со стороны государства, поскольку они с самого начала носили открыто антигосударственный характер, проповедуя отказ от выполнения всех государственных повинностей. Я готов признать, что в определении того, чем же именно православие выше других конфессий, наши ревнители православия не слишком преуспели - их формулировки неопределенны и явно рассчитаны на сочувствующего читателя, которому ясность и не слишком нужна (15). Но слова Хомякова о "чистоте внутренней жизни" русской Церкви весьма многозначительны. Речь идет, разумеется, не о той рутине, которая характерна для деятельности всех конфессий, которые всюду, наряду с прочими функциями, выполняют и государственную функцию воспитания масс в желательном классовому государству духе. Занимающиеся этой деятельностью священники вряд ли могут сохранить непорочную чистоту своих нравственных риз уже потому, что изначальные, евангельские задачи церкви как общины верующих слишком уж различны с задачами государства, неотъемлемыми функциями которого являются насилие и принуждение. Но есть, как говорилось выше, другая церковь, постоянно заботящаяся о приближении к Богу и священства, и паствы, и об открытии путей для такого приближения. Пайпс, говоря о русской Церкви, полностью сосредоточился на сотрудничестве ее с государством и в результате погряз в этой односторонности, не дав объективной картины (а скорее всего и не стремился ее дать). Попробуем отвлечься от государственных функций русской Церкви и сказать о ней кое-что другое, крайне важное, чего Пайпс, по недомыслию или намеренно, читателям не сказал.

Что же делала русская Церковь помимо воспитания народных масс в духе повиновения власть имущим? Была ли она таким всецело подчиненным и малозначащим институтом, как то следует из текста Пайпса? Оказывается, что уже в Киевской Руси православная Церковь выполняла целый ряд важнейших социальных задач, без колебания взяв их на себя. Если сказать, что Церковь боролась с грубыми и жестокими языческими нравами, то это будет верно, но в то же время банально и слишком общо. Скажем о тех аспектах этой борьбы, в которых Церковь добилась реальных успехов. Во-первых, это искоренение многоженства и наложничества, которое, в свою очередь, сильно ударило по институту рабства, так как резко упал спрос на женщин-рабынь. Вообще работорговлю, унаследованную от языческого и племенного периода развития Руси, можно назвать одной из самых тяжких бед ранней русской истории. Понятно то, что русских угоняли в рабство кочевники, но то, что русские торговали русскими же рабами, причем с иностранными торговцами - такая ситуация удручает даже сейчас. Не могла она не удручать и образованных людей того времени, а таковыми прежде всего являлись священники. Особенно возмутительными факты работорговли выглядели после крещения Руси, поскольку раб-христианин вполне мог быть продан язычникам, иудеям или мусульманам. По этой причине - во-вторых - после крещения Руси продажа русских рабов за пределы Руси быстро сходит на нет, и главную роль в этой благой перемене сыграла Церковь. В-третьих, рабство (в виде так называемого холопства) на Руси еще оставалось. Церковь делала многое для облегчения положения холопов (больше, чем она позднее делала для облегчения положения крепостных). Я уже цитировал в главе 2-й части первой настоящей работы историка Церкви А.В. Карташева, писавшего о борьбе Церкви с холопством. Попытки разными путями смягчить холопство, отрицательное отношение русской Церкви к этому явлению в тот период, когда во всей Европе шло закрепощение крестьян или подготовка к нему, можно назвать уникальным. В-четвертых, Церковь многое делала для развития на Руси исторической науки (летописания), литературы (ввозя из Византии книги и переводя их), права (знаменитая "Русская Правда" в значительной степени основана на византийских церковно-правовых документах). В монгольский период Церковь многое сделала для укрепления русской государственности, поскольку упорно трактовала ужасы монгольского нашествия как прежде всего воздаяние Божие за постоянные княжеские усобицы. А когда Русь накопила достаточно сил для консолидированного выступления против Орды, идеологами этого выступления выступили такие авторитетные церковные деятели, как Сергий Радонежский (перед Куликовской битвой) и архиепископ Вассиан (перед битвой на Угре, положившей конец ордынскому игу).

В конце XV века в русской Церкви разгорелся знаменитый спор "нестяжателей" с "иосифлянами". Первые считали, что Церковь не имеет права владеть селами, крепостными и вообще всем тем, что не нужно непосредственно для поддержания безгрешной жизни. Иосифляне же полагали, что Церковь должна иметь достаточно имущества не только для отшельнического существования, но и для помощи бедным, и для поддержания церковного величия, и для освоения новых земель. Не вдаваясь в детали спора, подчеркну его духовную значительность и плодотворность. И писания лидера иосифлян Иосифа Волоцкого, и труды нестяжателей - Нила Сорского, Вассиана Косого, Максима Грека - доселе активно изучаются теми, кто интересуется философией, историей, религиоведением. Несмотря на всю ожесточенность тогдашней идейной борьбы, с годами выяснилось, что иосифляне и нестяжатели не так уж радикально отрицали воззрения друг друга, а в чем-то были даже и солидарны, хотя позднейшие церковные деятели, ратуя за идеал "Москва - Третий Рим" и "сильную Церковь", склоняются на сторону иосифлян (17). Совместимы ли сильная Церковь и столь же сильная имперская, "третьеримская" государственность - это вопрос весьма спорный. По крайней мере один из самых сильных наших государственников, Петр I, дал на него отрицательный ответ, упразднив патриаршество и сделав Церковь (с ее внешней стороны) государственной структурой. Иосифляне, конечно, ассоциируются больше с "внешней церковью", хотя с "сильной церковью" не мирилась никакая светская власть, да и следивший за спором Иван III первоначально склонялся на сторону иосифлян, подумывая об изъятии для нужд поместной системы церковных земель. Однако нестяжатели, усвоившие мистические взгляды св. Григория Паламы и тяготевшие к уходу от мира, еще менее привлекали сугубо мирскую душу Ивана Великого. Он-то и поставил в споре точку (хотя и не последнюю), поддержав Иосифа Волоцкого. К какой бы стороне мы ни склонялись сегодня, в любом случае надо признать, что борьба иосифлян и нестяжателей резко повысила духовную температуру тогдашнего русского общества. А когда узнаёшь, что современником спора был ученик Андрея Рублева великий церковный художник Дионисий, а учениками Дионисия были два родных племянника Иосифа Волоцкого, то становится ясно, что духовную жизнь древней Руси и ее Церкви вряд ли уместно изображать в тех нарочито бедных красках, как то делают гарвардские профессора.

Повествуя о раболепствовании православной Церкви перед властью, Пайпс умолчал о борьбе с властью Иосифа Волоцкого. Ведь в конце XV ересь жидовствующих имела прочные позиции при великокняжеском дворе, ей покровительствовал сам митрополит Зосима, ее исповедовал самый влиятельный человек при дворе Федор Курицын, вдова царевича Елена, ряд других важных лиц. Временно увлекся ею и сам Иван III. Однако игумен Иосиф смело ринулся в схватку с ересью, и она была разгромлена. В XVI веке в русской церковной жизни происходили выдающиеся события: канонизация всех русских святых, сведение воедино всей русской духовной литературы в монументальном корпусе "Четьих Миней", Стоглавый собор... Однако эти события носят внутрицерковный характер, тогда как гибель митрополита Филиппа (Колычева), посмевшего критиковать казни и другие безрассудства Ивана Грозного, произвела сильное нравственное влияние на всё общество. Собственно, пример Филиппа оказывает на людей влияние и по сей день. Думается, что этот пример не устареет никогда. Пайпс об этом событии предсказуемо умолчал, и уж тем более не сказал ни слова о выступлении митрополита Дионисия и архиепископа Варлаама против Бориса Годунова - фактического правителя государства при бездеятельном царе Федоре Иоанновиче. За свою акцию иерархи поплатились ссылкой, а мы, как всегда, остаемся в недоумении: не знал об этом Пайпс, и тогда он - невежда, или умалчивал сознательно, и тогда он - лжец? Недоумевать заставляет и умолчание Пайпса о судьбе патриарха Гермогена. Этот иерарх также прямо выступил против власти: когда виднейшие бояре решили пригласить на русский трон королевича Владислава, за которым стоял его отец Сигизмунд, и, по сути, подчиниться интервентам, Гермоген решительно выступил против новой власти и погиб в тюрьме. Власть интервентов и русских изменников оказалась, как мы знаем, недолговечной, а памятник Гермогену теперь стоит близ Кремля, в Александровском саду. Памятник был открыт в 2013 г., то есть Пайпс, едва ли не ежегодно приезжая в Россию с поучениями, вполне мог на него полюбоваться, что-то вспомнить и внести изменения в свою книгу, но не внес (это, конечно, шутка, дорогой читатель).

Несмотря на крах польской интервенции, был момент, когда дело поляков и их пособников казалось выигранным. Тем не менее русская Церковь заняла решительно патриотическую позицию. Убогий текст Пайпса не дает ответа на вопрос, как такая воинствующая позиция русского православия, мученичество Гермогена и других русских священников, убитых интервентами, героическая оборона Троице-Сергиевой Лавры сочетаются с тезисом о политическом ничтожество русской Церкви и ее вечном пресмыкательстве перед властью, поскольку устойчивой национальной власти на тот момент в стране не было. Также не совсем понятно, как совместить схематическое изображение Пайпсом русской Церкви с тем фактом, что долгое время Россией правил преемник Гермогена патриарх Филарет, отец новоизбранного юного русского царя Михаила Романова. Не буду давать оценок, хорош сей факт или плох, но в схему Пайпса он совершенно не укладывается. Не ложатся в нее и другие крупные фигуры русского православия XVII века: протопопы Аввакум и Никита Добрынин-Пустосвят, попы Авраамий и Лазарь, дьякон Федор. Все они бескомпромиссно, не жалея свободы и жизни, боролись с церковной реформой патриарха Никона, одобренной властями. Надо заметить, что во время борьбы они были не раскольниками, а такими же действующими священниками, как и сам Никон, и при этом резко выступали против не только духовных, но и светских властей. Против и церковной реформы, и светской власти восстал в 1667 г. Соловецкий монастырь - одно из крупнейших в России духовных учреждений, причем осада монастыря войсками длилась целых восемь лет. Возможно, Пайпс полагал, что бунтующее духовенство боролось не за то, за что следовало бы бороться - не за демократические выборы, не за права сексуальных меньшинств и т.д. Однако все же со схематическим изображением русской Церкви как абсолютно "ручного" института все эти люди и события никак не сочетаются, а значит, умалчивать о них - значит расписываться в собственной авторской предвзятости и недобросовестности. Особенно если учесть, что и патриарх Никон вскоре тоже выступил против власти под лозунгом "Священство выше царства", и за это лишился сана. Право, перестаешь понимать, на кого, собственно, были рассчитаны писания Пайпса с их бесконечными умолчаниями. Лично для меня ссылка на Пайпса постепенно стала своего рода маркером: автора, делающего такую ссылку, читать бессмысленно.

Век XVIII в России был отмечен весьма важным для истории ее Церкви событием - отменой патриаршества и введением синодального управления во главе со светским лицом - обер-прокурором. Это событие до сих пор позволяет питомцам Пайпсова гнезда талдычить о том, что, мол, русская Церковь с петровских времен превратилась в заурядную бюрократическую структуру и потеряла всякое духовное значение. О европейских конкордатах, обставивших деятельность европейских церквей множеством условий и запретов, при этом, естественно, не упоминается. А если все же помнить о конкордатах и прочих подобных соглашениях, то надо признать, что все европейские церкви, и русская в том числе, сделали в XVIII - XX вв. шаг в сторону более тесного сотрудничества с государством. Очень сложно измерить степень тесноты этого сотрудничества - я, к примеру, не понимаю, почему Пайпс, не будучи религиоведом, утверждает, что сотрудничество русской Церкви с государством всегда было самым тесным среди всех церквей. Особенно непонятно мне то, как возможно высказывать такие утверждения, не подкрепляя их никакими доказательствами.

Но главный вопрос состоит не в особенностях дискурса гарвардских профессоров, а в том, что за деятельность шла в Церкви помимо сотрудничества с государством, шла ли она вообще (Пайпс ни о какой духовной деятельности нашей Церкви не говорит), и какова была интенсивность этой деятельности. Несомненно, что в век Просвещения, в век Разума и упования человека на собственные силы и на помощь государства резко ускорился отход от церкви и религии людей "мира сего" - тех, религиозность которых и ранее была чисто внешней. Однако для истинно религиозных людей продолжала существовать другая, "параллельная", "внутренняя" церковь. Она была вполне легальной, однако градус духовной жизни в этой Церкви был гораздо выше, чем во всем обществе и во всей Церкви. Неким ответом "внутренней церкви" на заметное огосударствление церкви официальной стало в XVIII веке возрождение древнего старчества и повышение роли монашеского подвига в церкви и обществе. Эти изменения связаны прежде всего с деятельностью таких знаменитых святителей, как Паисий Величковский и Тихон Задонский. В связи с упоминанием о Паисии хочу напомнить, что большую часть жизни он провел на Афоне и в румынских монастырях. Деятельность Паисия является как бы ответом Пайпсу, который считал, что православие разбито на изолированные национальные анклавы. То ли Пайпс никогда не слышал о таком знаменитейшем интернациональном православном учреждении, как святая гора Афон с ее двумя десятками монастырей, то ли опять изобразил фигуру умолчания. Да и крупнейшие румынские монастыри, прежде всего Нямецкий, где по большей части жил Паисий, носили общеправославный, интернациональный характер. Таким образом, православие выработало себе свой способ общеконфессиональной связи в виде Афона и других известных монастырей. Если эта связь отличалась от связи через римскую курию, то это не значит, что ее не было, - это лишь заставляет подозревать, что Пайпс опять взялся за тему, которую плохо знает. А возрожденное Паисием Величковским Тихоном Задонским старчество явило затем немало славных имен. Наиболее знаменитое из них - это Амвросий Оптинский, скончавшийся в 1891 году. Созданная им Оптина Пустынь и сейчас действует и привлекает к себе множество паломников. Если церковных просветителей св. Дмитрия Ростовского и московского митрополита Платона (Левшина) можно считать представителями "официальной" или "внешней" Церкви, так как, несмотря на духовно-просветительский характер своих трудов, они являлись действующими иерархами, то уж знаменитую Ксению Петербургскую, также жившую в XVIII веке, к "внешней" церкви отнести нельзя никак. Она была одной из тех немногим святых, подвигом которых стало так называемое юродство - что-то вроде отшельничества, но в миру, среди людей. Известность и авторитет этой простой нищенки были огромны, что доказывает большую силу "внутренней религиозности" в тогдашнем русском обществе.

Пытаясь показать силу и влияние "внутренней церкви" в XIX веке, назову лишь трех знаменитых духовных лиц: Серафима Саровского, Игнатия Брянчанинова и Иоанна Кронштадтского. Богу и людям они служили по-разному, но от официальной рутины труды всех троих были далеки. Серафим, выходец из крестьян, был типичным представителем старчества, его суровый отшельнический подвиг начался еще в XVIII веке, а в общение с людьми он вступил лишь в 1825 г., за восемь лет до своей смерти. От официальной церковности он всегда был далек, но люди шли к нему в огромном количестве, причем люди нередко очень высокопоставленные. Сам он сочинений не оставил, - его жизнь и учительство описали его почитатели. Несомненно, это был человек выдающейся духовной силы - достаточно сказать, что сейчас, спустя почти 200 лет после его смерти, он является одним из самых почитаемых русских святых, основанный им Дивеевский монастырь посещает множество паломников - с каждым годом всё больше. Игнатий Брянчанинов был в некотором смысле антиподом Серафима, так как происходил из родовитой дворянской семьи, в юности делал военную карьеру, но затем постригся в монахи (кстати, под влиянием отца Леонида - будущего оптинского старца). Долгое время он был игуменом ряда бедных монастырей и старался приводить в порядок и украшать эти запущенные обители. Его организаторский дар был замечен, и его назначили епископом Черноморским и Кавказским. В этой епархии тогда возникало множество русских селений - на тех местах, где ранее невозможно было селиться из-за набегов горцев. Пришельцам следовало проповедовать слово Божие и в новых населенных пунктах строить храмы и водворять священников. Однако прославила Игнатия не организаторская деятельность, а его сочинения (в этом он также не похож на Серафима Саровского). Его богословские труды были изданы еще при его жизни и получили такой отклик, что широко переиздаются до сих пор. Критики упрекают их в архаичности (описания ангелов и злых духов), в нетерпимости (Игнатий и католиков, и протестантов называл еретиками), в недостатке логики, однако нам, светским людям, о таких материях судить трудно. Факт остается фактом: религиозным, а значит, приверженным к "внутренней церкви" людям труды Игнатия необходимы и по сей день. Что касается Иоанна Кронштадтского, то он на первый взгляд был типичным деятелем официальной церкви: родился в семье священника, учился в семинарии, а потом в духовной академии, начал служить дьяконом в Андреевском соборе Кронштадта, став затем настоятелем этого храма. Наряду с обычной священнической службой Иоанн преподавал Закон Божий сначала в городском училище, а затем в гимназии. Однако такую официальную, "внешнюю" карьеру Иоанн смог наполнить неповторимым духовным содержанием. Он постоянно занимался благотворительностью, вел проповедническую работу, основывал детские приюты и другие благотворительные учреждения. Надо сказать, что такая напряженная деятельность собрата вызывала недовольство других городских священников, поскольку мешала их привычной спокойной жизни. Постепенно Иоанн приобрел громкую славу как проповедник, имеющий глубокое влияние на слушателей, способный менять их духовный склад и даже исцелять болезни. На его проповеди в разных городах собирались десятки тысяч человек. Сотрудничал ли Иоанн Кронштадтский с властью? На первый взгляд да, так как был приверженцем самодержавия, вдохновителем создания Союза русского народа и ненавистником Льва Толстого и революционеров. Однако если учесть то влияние, которым тогда пользовались в обществе противники самодержавия, прогрессисты, революционеры и толстовцы, то взгляды Иоанна могли скорее сделать его изгоем в обществе. Так, видимо, и произошло бы, но помешал его проповеднический дар, а также то, что он завоевал всю паству "внутренней церкви", сделался для нее необходимым. Иоанн Кронштадтский был также писателем, и его главный труд "Моя жизнь во Христе" до сих пор постоянно переиздается. Русской православной Церковью он был канонизирован в 1990 году. Разумеется, в XIX - в начале XX вв. в русской Церкви было немало и других заметных фигур, в том числе и вступавших в конфликт со светской властью ("Щаповское дело", например - панихида памяти расстрелянного бунтовщика Антона Петрова, отслуженная профессором духовной академии Щаповым, и т.д.). Но то, что Пайпс, рассказывая доверчивому читателю о нашей Церкви, не упомянул ни словом о трех ее крупнейших духовных деятелях XIX века, чрезвычайно показательно. Такое широчайшее использование метода умолчаний, несомненно, очень перспективно: оно позволяет лепить историческую действительность заново по полному авторскому произволу.

Говоря о русской Церкви и о русской религиозности, нельзя не упомянуть также и то важное духовное движение XIX века, без которого значение русской Церкви, прежде всего в ее "внутренней" ипостаси, понять никак нельзя. А.В. Карташев пишет о нем следующее: "Просветительно-богословский подъем сил русской церкви в этот период возрос еще и в связи с другим оригинальным культурным явлением. И последнее раз навсегда стало отличительной чертой русской общей и церковной культуры. Мы разумеем выдающееся участие в богословском творчестве русских мирянских сил. Ни в одной из православных церквей нет такого количества и высокого качества светских богословов, как в России. Речь идет не о профессионалах-профессорах духовных академий, а о представителях светской культуры, ставших творцами в области православного богословия и религиозной философии. Это славянофилы - Хомяков, братья Аксаковы, западник Владимир Соловьев и следовавшая за ним синтетическая школа братьев Трубецких и новейших наших современников. Параллельно с этим должна быть поставлена и религиозно-православная стихия в русской литературе, ставшей всемирной. Это христианское дыхание нашей литературы на весь мир есть прямое детище тысячелетнего воспитательного воздействия русской церкви. Вслед за литературой мир увидел православное излучение и в русском художественном творчестве. Не говоря уже о специфическом, в некоторых отношениях вершинном, достижении русской иконописи, и по всей линии художественного творчества: в музыке, в архитектуре, в культе и культуре вообще русская церковь выявила столько творческих ценностей, что ее первенствующая роль в хоре православных церквей едва ли может подлежать сомнению" (18). На фоне этих совершенно справедливых слов историка предельно схематичный и упрощающий дело до идиотизма текст Пайпса о русской Церкви выглядит совершенно никуда не годным (излишне, видимо, говорить о том, что о великих русских "светских богословах" Пайпс также умудрился не сказать ровно ничего). Как и в конце предыдущей главы, я вновь вынужден оговориться: я человек не воцерковленный, не религиозный, я вижу много серьезнейших недостатков и в прошлой, и в нынешней деятельности нашей Церкви. Однако нельзя терпеть попыток искажения истины, клонящиеся к одному: к изображению русского народа и всех его социальных групп в жалком и никчемном виде. Как видит читатель, даже при достаточно поверхностном анализе таких попыток в жалком и никчемном виде предстает не наш великий народ, а лишь те, кто по долгу службы пишет про него гнусные тексты, которые по недоразумению именуются историческими трудами.


Глава седьмая. Русские социальные группы в изображении Пайпса. Интеллигенция


Прежде чем начать разговор непосредственно об интеллигенции, Пайпс вновь вспоминает о рассмотренных им уже русских социальных группах и сообщает читателю, что в России дворяне и буржуа приобретали богатство ценой "благонравного политического поведения", отказа от всяких политических амбиций (1). Спорить с этим трудно, но беда в том, что у данного сообщения, как всегда у Пайпса, есть совершенно явный подтекст, согласно которому в других странах будто бы можно было громко заявлять о желании ниспровергнуть существующий политический строй и вместе с тем благополучно приумножать свое состояние. Я уже не раз писал об этом важнейшем элементе методологии Пайпса: Россия рассматривается изолированно, в отрыве от общеевропейской ситуации, но всегда - в обличительном тоне. В результате создается впечатление, будто все социальные явления на Западе были проникнуты свободой и человечностью, чем радикально отличались от явлений того же рода в России. Подобные тексты требуют совершенно определенного читателя: такого, который ни на секунду не вдумывается в смысл того, что он читает. В противном случае получается, что на Западе обретение богатства прекрасно сочеталось с политической нелояльностью, а это уже даже и не ложь, а просто очевидная глупость. Хотелось бы ознакомиться хоть с одним примером обретения феодального богатства - в ходе политической борьбы против феодализма, или буржуазного богатства - в ходе политической борьбы против капитализма. Можно было, конечно, и не ставить перед собой столь глубоких задач, а броться, например, против монархии за республику. Но разве европейские монархии потакали такой борьбе? Напротив: они старались лишить дерзких борцов даже того состояния, которое у них уже было (порой - вместе с головой). Если среди правящих классов и находились отщепенцы, выступавшие против господствовавших порядков, то максимум, на что они могли рассчитывать - это избежать репрессий, причем лишь в одном случае: если указанные диссиденты не нарушали существующих законов (написанных феодальными либо буржуазными юристами). Понятно, что инакомыслие в рамках законности большой угрозы существующему строю не представляет и воспринимается им достаточно благодушно. Если же говорить не об отщепенцах, а о нормальных искателях житейского успеха, то условием их процветания всегда является приспособление всех своих шагов к существующей социально-политической реальности. Вряд ли кто-то выйдет на подледный лов в летных туфлях, - точно так же никто не начнет бизнес с печатания марсистской литературы и организации забастовок. Это - интернациональные правила, справедливые не только для России, но и для всех прочих стран.

Сморозив в начале главы одну вопиющую чушь, Пайпс не унимается и продолжает в том же духе. Оказывается, что в России "мужицкая масса также предпочитала абсолютизм любой другой форме правления. Она желала превыше всего добраться до земли, еще не находящейся в крестьянских руках, и возлагала свои надежды на того самого царя, который в 1762 г. пожаловал личные вольности ее господам, а спустя 99 лет и ей самой. Разорившиеся дворяне, масса мелких торговцев и подавляющее большинство крестьян видели в конституции и парламенте мошенническую проделку, с помощью которой богатые и влиятельные слои стремятся завладеть государственным аппаратом в своих собственных интересах. Таким образом, всё располагало к консерватизму и оцепенению" (2). Ну, мы уже поняли, что, если верить Пайпсу, к консерватизму о оцепенению в России располагает абсолютно всё - непонятно только, как она в таком состоянии умудряется развиваться, и порой небезуспешно. Но это - рутина русологии, в приведенной цитате важно другое: полная зацикленность автора на политико-правовых вопросах. Воплощаясь в текст, эта зацикленность неизбежно порождает чепуху. Нищие мужики у Пайпса неплохо разбираются в различных формах правления и со знанием дела выбирают абсолютизм (сомневаюсь, кстати, в том, что мужики так уж железно рассчитывали на царя в вопросе обеспечения землей, как это бездоказательно утверждает Пайпс). Те же нищие мужики, а также мелкие торговцы (начитанные, видимо, люди) хорошо осведомлены не только о сущности конституции и парламента, но и о недостатках того и другого. Знают они и о политической борьбе в других странах, когда определенные силы стремятся завладеть государственным аппаратом... Воистину: автор, пишущий такое, либо совершенно не вдумывается в то, что выходит из-под его пера, либо беспредельно презирает своего читателя. Ну и плюс к тому обычное передергивание, когда вольности, полученные дворянами в 1762 г., ставятся на одну доску с вольностями, полученными крестьянами в 1861 г.

На самом деле, конечно же, ни мужики, ни мелкие лавочники, ни даже большинство дворян не смыслили ни в формах правления, ни в конституциях, ни в парламентах ни уха, ни рыла. Политические и правовые понятия не могли поэтому влиять на их стремления и действия. А вот материальные интересы влияли, и очень сильно. Дворяне, пользуясь своим временным преобладанием в социуме, постарались обеспечить эти интересы с максимальной полнотой (и в этом смысле я не вижу в русском социуме середины XVIII - начала XIX вв. никакого "оцепенения"). Но вскоре выяснилось, что пренебрежение, проявленное при этом к интересам подавляющего большинства населения, несовместимо ни с христианскими ценностями, ни со спокойствием государства. Очевидно, что декабристов или петрашевцев побуждали к инакомыслию и политической борьбе не абстрактные размышления о конституции и прочих политико-правовых понятиях, а вид народной нищеты и народных страданий. При процветании народа и конституция, и парламент так и остались бы параграфами учебников и никогда не стали бы обсуждаться так широко, как они обсуждались образованными людьми России на самом деле. А обсуждение это понадобилось лишь для того, чтобы понять, как можно в России согласовать реальные материальные интересы различных классов. Когда же в обсуждение включались получившие образование выходцы из крестьян или близких к нему слоев (небогатых торговцев, низшего духовенства), то нетрудно понять, что они вносили в те же политико-правовые понятия более радикальное содержание. Впрочем, такие вещи нетрудно понять лишь тем, для кого историю двигают вперед не личности и не правовые идеалы, а материальные интересы и классовая борьба. Для Пайпса же рассмотрение истории через призму борьбы классов есть абсолютная крамола. И что же? Ну, для начала - смешные пассажи, в которых мужики-лапотники рассуждают о конституциях и парламентах. А в конечном итоге - такие книги, которых разумнее всего даже не открывать.

Остановлюсь мимоходом на том навязчивом сочувствии, которое Пайпс проявляет к российским национальным окраинам и национальным меньшинствам, которых центральная "вотчинная" власть лишила автономии (3). В России сейчас постоянно упрекают большевиков в "закладке бомбы под государственность" путем создания национальных автономий. При этом мотивы большевиков упрекающих совершенно не интересуют. А вот лютый враг большевизма Пайпс и его адепты почему-то считают, что неплохо было бы сохранить те автономии, которые существовали еще при самодержавии. Напомню, что любовь к автономиям у Пайпса проистекает из его иррациональной убежденности в том, что любая российская власть плоха по определению и с ней непременно надо бороться, - соответственно хорошо всё то, что может породить такую борьбу, в том числе и автономии. Вряд ли большевики считали установленную ими же Советскую власть плохой. Отсюда ясно, что любовь к автономиям у большевиков и у Пайпса имеет разные корни. Большевики считали, что, сделав шаг навстречу национальному самоопределению народов России, они выбьют почву из-под ног сепаратистов и остановят гражданскую войну - по крайней мере в ее националистическом аспекте. Они видели, что ущемление национальных чаяний самодержавной властью особых успехов не принесло: Польша и Финляндия, имевшие ряд черт автономии, при ослаблении Центра сразу же отделились, несмотря на "закручивание гаек", но и в тех национальных регионах, где автономии не было, развернулись вооруженные сепаратистские выступления (Украина, Кавказ, Крым, Казахстан и т.д.). Итак, логику большевиков понять можно. А какова логика Пайпса? Говорит ли он что-то о мотивах, по которым царскому правительству следовало бы не сворачивать автономии, а дать им развиваться? Нет, ни говорит ни слова: видимо, по его мнению насаждение автономий в России есть некая самодовлеющая ценность, которая даже не обсуждается, как не обсуждает Пайпс и непременной обязанности всех русских социальных групп бороться с правительством. Нетрудно догадаться, что, раз власть всегда плоха, то и бороться с нею обязаны не только социальные, но и национальные группы. Стало быть, самодовлеющей ценностью является уже не только борьба с властью разных социальных групп, но и развал России по национальному признаку. Таков естественный вывод из "вотчинной теории" Пайпса. Пайпс из осторожности этот вывод не озвучивает, но всячески подводит к нему читателя.

Как всегда, достается на орехи российской власти: "На протяжении всей своей истории русская империя развивалась в направлении, диаметрально противоположном ходу эволюции Англии и Америки, неуклонно тяготея к централизму и бюрократизации" (4). Умиляет, конечно, эта наивная вера в то, что эволюция Англии и Америки всегда происходит в правильном направлении. Конкретно: что в истории Англии и Америки никак не проявлялись ни централизм, ни бюрократизация. Пайпс в своей истовой вере ухитрился забыть, что Англия являлась колониальной империей, а такой статус сам по себе требует высокой степени централизма, подкрепленного военной силой и развитой бюрократической машиной. Та же война Америки за независимость стала проявлением централизма, ибо, если бы навязчивого централизма не было бы, то и воевать не пришлось бы. Но когда южные штаты попробовали выйти из США, то оказалось, что американский централизм достаточно силен, чтобы подавить эту попытку. С тех пор бюрократизация и централизм в США шагнули достаточно далеко вперед, чтобы сделать невозможными какие-либо конфедерации и прочие сепаратистские штучки. Точно так же реагировал и английский централизм на попытки колоний достичь самоопределения. Особенно хорошо это видно на примере Ирландии, населенной такими же европейцами, как и метрополия: разумных аргументов для сохранения бесправия Ирландии ("просвещение дикарей" и т.п.) вроде бы не имелось, однако английский централизм со всеми попытками ирландского самоопределения расправлялся очень жестоко. Да и не совсем понятно, почему мы должны, говоря о централизме, брать в качестве примера только англосаксов. В западном мире есть примеры и поярче: Франция, где автономии не получили ни Прованс, ни Бретань, ни Фландрия; Германия, где от бывшей независимости объединившихся немецких государств осталась лишь призрачная земельная автономия; Испания, где попытки самоопределения басков и каталонцев не раз подавлялись силой оружия... Только Пайпс с его особым отношением к России мог заявить, что стремление русского государства к централизации "диаметрально противоположно" западным тенденциям. Запад может сколько угодно развивать государственный централизм - Пайпс его за это не осудит, но аналогичные действия России непременно подвергнутся суровому осуждению (и это при том, что уровень автономизации в России ныне самый высокий в Европе, а может быть, и в мире). И всё для того, чтобы поддерживать надежды Пайпса и его заказчиков на разогрев в России сепаратистских устремлений.

Некоторые утверждения Пайпса звучат как-то уж совсем неожиданно: оказывается, что русским социальным группам ("группам интересов", по терминологии Пайпса) случалось бороться друг с другом, но никогда - с государством. Ну, на готовность русских покоряться любым властям Пайпс прозрачно намекал, еще рассказывая о мифическом норманнском завоевании, так что удивляться не надо. А между тем даже самый беглый взгляд на русскую историю убеждает в том, что Пайпс снова лжет. Когда Пугачев провозглашал перестройку общества на манер казачьего вольного круга и поголовное истребление господствующего класса, разве это не было борьбой "группы интересов" (крестьян) с государством? Игра в "справедливого царя" тут ничего не меняет, поскольку, по мнению повстанцев, дворянское государство и "справедливый царь" давно оторвались друг от друга. Разве перевороты XVIII века и попытка переворота в 1825 г. не были борьбой с государством? Эту борьбу (порой успешную) вели "группы интересов", сформировавшиеся внутри господствующего класса, но при всей своей узости указанные группы имели вполне определенные интересы и во имя их удовлетворения посягали на определенные государственные институты (даже на особу монарха, когда заинтересованная в торговле с Англией группа дворянства покончила с Павлом I). Разве с конца XIX века буржуазия и обуржуазившееся дворянство не вели борьбу с самодержавием, увенчавшуюся успехом в феврале 1917 года? Для чего же Пайпсу понадобилось выдвигать столь сомнительное утверждение? Да только для обоснования своего столь же сомнительного тезиса о том, что все "группы интересов" в России не стремились к либерализации и раболепствовали перед режимом (5). А коли так, то, по мнению Пайпса, материальные интересы в России не могли служить побудительным мотивом к борьбе с этим самым режимом. Слишком уж все социальные группы ("группы интересов") скомпрометировали себя жаждой наживы и вызванным этой жаждой раболепием перед гоударством. Поэтому политическая борьба в России могла вестись только во имя неких "абстрактных идеалов" (6).

Видимо, достойные материальные условия человеческого существования не входят, по мнению Пайпса, в число "абстрактных идеалов". Я понимаю, что близкие Пайпсу политики настолько давно и прочно обеспечили свои материальные интересы, что для них борьба за то, что мы называем "достойной жизнью", не является актуальной задачей. Актуальным для них является лишь дележ власти, влияния и таких гигантских доходов, которые для нас, простых смертных, могут быть смело приравнены к "абстрактным идеалам". Если говорить о самодержавной России, то нарождавшиеся буржуазные партии боролись за схожие "ценности" - за отъем у верхушки дворянства власти, то есть за овладение контролируемыми государством финансовыми потоками. Но для 99 % населения России такие устремления либералов были сродни "абстрактным идеалам". Абсолютное большинство россиян крайне нуждалось прежде всего в достаточном питании, в охране здоровья, в образовании (хотя бы среднем), в хотя бы минимальном досуге и тому подобных простых вещах. Вряд ли эти устремления можно назвать "абстрактными идеалами". Именно прогрессирующий недостаток перечисленных вещей и заставлял в первую голову будущих революционеров испытывать недовольство существующим в стране режимом и становиться на путь борьбы с ним. Таким образом, борьба велась прежде всего как раз за самые что ни на есть материальные интересы подавляющего большинства населения России. Желая достойно обеспечить своих сограждан, революционеры задумывались, как можно это сделать, и приходили к выводу, что при сохранении частной собственности на средства производства страдания масс будут продолжаться бесконечно. Этот вывод нельзя назвать ни новым (вспомним Фурье или Оуэна), ни каким-то особенно абстрактным, поскольку русское крестьянство - основная масса населения России - уже сотни лет реально вело хозяйство на основе общинной собственности. А раз реально существует русская община, раз реально сравнительно недавно существовали фурьеристские фаланстеры и оуэновское коллективное предприятие в Нью-Ланарке, то вопрос уже переходил с почвы чистых абстракций на почву практического развития реального опыта. Пайпсу и его коллегам страшно хочется выдать революционеров за далеких от жизни мечтателей, которые виноваты уже в том, что из-за своих нелепых абстрактных видений (мечтаний, конструкций, схем и т.д.) будоражат общество и даже вызывают вспышки насилия. Однако русские революционеры мыслили весьма реально: они видели реальные проблемы и стремились их решать, тогда как правящим классам ни то, ни другое, как правило, было не по плечу. Мне думается, что вряд ли большое значение имеет решение вопроса о том, кого называть интеллигентом: того, кто хорошо образован и способен мыслить абстрактно, или только того, кто в дополнение к этим двум качествам еще и революционно настроен. Главное, на мой взгляд, в том, что невозможно говорить о русской интеллигенции, не затрагивая в то же время тему русского освободительного движения. И наоборот: нельзя говорить о русском освободительном движении, не признавая того, что его главной движущей силой являлись люди хорошо образованные и мыслящие, а не просто революционно настроенные. Если же говорить о современности, то я даже склонен согласиться с той мыслью, что одной из причин краха СССР стало преобладание в его руководстве людей слабо образованных и неохотно мысливших.

Исходя из вышесказанного, я вполне согласен с Пайпсом, когда он рассказ о русской интеллигенции делает одновременно рассказом о русском освободительном движении, начиная с Новикова, Радищева и декабристов. Впрочем, ему и некуда было деваться: если он смог выкинуть рабочий класс из русской социальной структуры, то имелись все же и другие классы, о которых можно было писать. А о ком прикажете писать в главе под названием "Интеллигенция", если не упоминать о тех, кто так или иначе состоял в оппозиции к власть имущим? Однако слишком радикальная оппозиция гарвардского профессора раздражает - это видно по его отношению к Радищеву. По словам Пайпса, Радищев более известен читающей публике, чем Новиков, "благодаря неустанным и недурно финансируемым усилиям советских пропагандистов...", тогда как на самом деле главная книга Радищева "написана ужасно" и полна идеологической путаницы, ибо из нее нельзя понять, то ли автор призывает к мятежу, то ли всего лишь предупреждает, что без скорых перемен мятеж неизбежен (7). Конечно, упоминание Пайпса о "недурном финансировании" советских пропагандистов вызывает улыбку, поскольку на зарплату одного только Пайпса можно было бы содержать целую роту этих "богачей". А выпад против литературного слога Радищева заставляет снова вспомнить о таблоидах: чернить чужие репутации бездоказательно и мимоходом - такое как раз характерно для слога этих дурно пахнущих изданий, слогом которых Пайпс с успехом постарался овладеть.

Интересно, с чего бы вдруг господин профессор возомнил себя литературным критиком, к тому же критиком иноязычной литературы? Ремесло это непростое, а он, как мы уже множество раз видели, и свою прямую специальность не сумел толком освоить, да и с языком у него не всё ладно, если он путает "посадских людей" с "посадниками". И раз уж он не обременяет себя аргументами, то и я позволю себе высказать свое мнение. Смелости мне придает тот факт, что я, в отличие от Пайпса, являюсь естественным носителем русского языка, всю жизнь на этом языке пишу, последние тридцать лет пользуюсь некоторой известностью и попал в несколько литературных энциклопедий. Так вот: по моему мнению, "Путешествие из Петербурга в Москву" не только являлось на момент своего создания лучшим прозаическим текстом на русском языке (текстов было еще мало, так что невелика хитрость), но оно и само по себе, без всяких ссылок на историко-литературную ситуацию, является блестящим литературным произведением, до сих пор вызывающим у читателя сильный эмоциональный отклик. Этим и объясняется бо́льшая известность "Путешествия" по сравнению с текстами Новикова, да и других современников. А решать, кому из нас, мне или Пайпсу, уместнее выносить вердикты по поводу творчества русских писателей - это уж пусть решает читатель.

Теперь касательно смакуемого Пайпсом предположения Пушкина, что Радищев был неумен: я попросил бы господина профессора, будь он жив, не спекулировать так откровенно (и уже не в первый раз) нашим трепетным отношением к Пушкину. Пушкин - великий человек, но даже мнения такого человека не являются истиной в последней инстанции (тем более что Пушкин не утверждает, а лишь предполагает). "Путешествие" - произведение предельно эмоциональное, настоящий крик души. Требовать от такого произведения холодной продуманности (или, согласно Пайпсу, четких рекомендаций - бунтовать или проводить реформы) - такое требование явно не по адресу. Как известно, судить автора надо по тем законам, которые он в своем творчестве сам для себя создает и признает, но "Путешествие" - это картина ужасов крепостничества, а вовсе не социологический трактат. Несправедливость Пушкина к Радищеву вызвана тем, что Пушкин к середине 1830-х гг. старался дистанцироваться от всякого радикализма, считая его непродуктивным. И особенно ему хотелось отмежеваться именно от Радищева. Почему? Да потому, что этот писатель оказал на раннего Пушкина огромное влияние. Не надо быть литературоведом, чтобы это заметить - достаточно прочесть, например, большое стихотворение юного Пушкина "Деревня". Впрочем, подобное влияние Радищев оказал не только на Пушкина. Возникает вопрос: а стали бы эти авторы, и в их числе Пушкин, тем, чем они стали, сохранились бы они в памяти народной, если бы не прочли "Путешествие", если бы это произведение не разбудило их совесть, чувство справедливости, сострадание? Стоило бы, кстати, задуматься уже над тем фактом, что подвергнутое строгому цензурному запрету "Путешествие" читали все - с момента своего создания оно так и не выходило из круга чтения мыслящих русских людей. Сила сопротивляемости "Путешествия" запрету подтверждает и его художественную силу. Ну а ожидать от Пайпса, чтобы он проникся чувствами Радищева, конечно же, было бы глупо. Человек изо всех сил старается подготовить американского читателя к будущей войне против неполноценных русских, - какая уж тут совесть, какое сострадание, какое чувство справедливости! А потому нам, дорогой читатель, следует держать ухо востро, сталкиваясь с теми оценками, которые выносят различным явлениям нашей политической и культурной жизни Пайпс и его последователи.

Так, движение декабристов Пайпс не считает "русским в строгом смысле слова, поскольку его чаяния, идеалы и даже организационные формы пришли прямо из Западной Европы" (8). В доказательство своего утверждения Пайпс приводит факт участия многих (но далеко не всех) декабристов в заграничном походе против Наполеона, а также их желание пересадить на русскую землю политические программы Бенжамена Констана, Дестюта де Траси и американской революции. Такая оценка декабристов у нас уже вызывает невольную улыбку, ибо мы привыкли, что, согласно Пайпсу, любое русское культурное движение непременно слизано с Запада. При этом доказывать идейную несамостоятельность русских, и, в частности, декабристов, Пайпс не считает нужным. Они ведь повидали Европу, разве этого не достаточно?! Но всерьез считать доказательством участие декабристов в зарубежной военной кампании никак нельзя. Мы в России и раньше имели возможность читать воспоминания участников зарубежных походов 1813 - 1814 гг., а теперь подобных мемуаров издано гораздо больше. Из них явствует, что офицеры не имели возможности в этих походах ни систематически читать книги, ни принимать участие в деятельности западных политических обществ, ни брать уроки у политических философов. Крайне редкие исключения здесь только подтверждают общее правило. Наполеоновская армия оставалась слишком серьезным противником, чтобы у русских офицеров оставалось время на все перечисленные занятия. "Пребывание за границей" - это лишь усвоенный Пайпсом европоцентристский штамп, который призван объяснить быстрое политическое возмужание будущих декабристов, но который на самом деле ничего не объясняет.

Что же касается Констана, де Траси и американской конституции, то Пайпсу надо бы сообщить, в каких декабристских документах изъявляется желание именно пересадить на русскую почву положения Констана, де Траси и американской конституции. Я читал много документов движения, но подобные желания в этих документах не высказываются. А дело в том, что Пайпс опять передергивает, то есть общеизвестное знакомство декабристов с вышеуказанными сочинениями он выдает за стремление воспользоваться этими сочинениями на практике ("пересадить"). Речь может идти лишь об ознакомлении с чужими мыслями, а "пересадки" никто не мог ни желать, ни даже на минуту вообразить - по той простой и очевидной причине, что социальная проблематика в России и на Западе была совершенно различной. Главной проблемой, которую предстояло решать декабристам, являлось уничтожение крепостного права. Повторюсь: это никоим образом не было "абстрактным идеалом". Мерзости крепостного права ежедневно и ежеминутно напоминали о себе, что ярко отражено, например, в "Записках" И.Д. Якушкина и в агитационной песне "Ах, тошно мне" К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева-Марлинского. Между тем, как указывает Якушкин, большинство помещиков было убеждено в справедливости и полезности крепостного права (9). Крепостники даже сочиняли ходившие по рукам "открытые письма" в защиту своих прав на "крещеную собственность" (калужский предводитель дворянства Н.Г. Вяземский), в ответ которому А.Н. Муравьев был вынужден написать свое "открытое письмо". Вяземский назвал крепостничество "патриархальным правлением", а Муравьев ему ответил так (не в бровь, а в глаз, надо признать): "Хорош тот патриарх, который покупает, торгует, продает себе подобных, меняет людей на собак, на лошадей; закладывает и уплачивает ими свои долги; вопреки воле их употребляет на свои удовольствия, прихоти; расторгает браки и часто, весьма часто, удовлетворяет ими гнуснейшие свои страсти!" (10). Возникают вопросы - во-первых: можно ли уничтожение таких порядков считать "абстрактным идеалом"? И во-вторых: можно ли использовать в ходе борьбы с крепостничеством труды французских авторов, писавших через сотни лет после исчезновения в их стране крепостного права и уже после той революции, которая смела феодальное угнетение и феодальное землевладение? Об Америке даже и речи нет - там крепостного права и феодализма вообще никогда не было. Что тут можно было "пересадить" на русскую почву? Да и в вопросах внутренней политики - отношения к монархии, к равенству сословий, к соблюдению прав и свобод, - русская специфика была так сильна, что "пересадить" что-либо не представлялось возможным. Возможно было только благожелательно принять к сведению рассуждения о правильном устройстве общества, о равенстве, о собственности, о правах личности и т.д., но вырабатывать конкретные решения, которые предстояло проводить в жизнь, декабристам приходилось только самим. "Пересаживание" - это выдумка Пайпса, призванная смазать яркую страницу в истории русского освободительного движения.

Развивая свое политическое мышление, декабристы опирались, разумеется, не только на те источники, которые назвал Пайпс, а на весь доступный им массив человеческого опыта и знаний в данной области (и на национальный, русский опыт в том числе). Но на чужой опыт опирались все массовые движения, однако, в силу неизбежной местной специфики, это не делало их лишенными национальности. Английские и американские революционеры вдохновлялись образами Ветхого Завета, французские - образами античности, русские большевики - образами Великой французской революции, но от этого они не утратили национальной физиономии. Если рассматривать декабристов, то они, безусловно, вдохновлялись образами русской старины. Об этом говорит уже их политический язык, подчеркнуто русский: "Союз благоденствия", "Русская правда", "Законоположение", разряды, управа, коренная управа... Многие из декабристов в той или иной степени были литераторами и писали рассказы, записки, трактаты, полемические сочинения. Однако наибольшим влиянием в обществе тогда пользовались поэты. Их произведения были у всех на устах и определяли идейное лицо политических движений. Не может быть случайностью то, что именно поэты важнейшую роль в руководстве движением: В.Ф. Раевский - на юге (до ареста в 1822 г.), К.Ф. Рылеев и А.И. Одоевский - в Петербурге. Декабристами были также крупный поэт и знаменитый позднее прозаик А.А. Бестужев-Марлинский и поэт, драматург, издатель В.К. Кюхельбекер. Все эти люди - цвет тогдашней русской литературы и бесспорные выразители настроений декабристского движения. Что за образы их вдохновляют, действительно ли они, эти образы, "не русские в строгом смысле слова"? Напротив: образы, настроения, мечты, всё мышление поэтов-декабристов подчеркнуто национальны. Они (в отличие от малообразованного Чаадаева, значение которого сильно преувеличено) хорошо знают родную историю и находят в ней (в отличие от того же Чаадаева) сколько угодно значительных тем и драматических сюжетов. Особенно важной темой для них является судьба Новгорода и Пскова: строй этих городов-республик они считают (пусть несколько наивно, на нынешний взгляд) прекрасным отечественным примером свободы, временно потерпевшей поражение в борьбе с единовластием. На "новгородскую" тему особенно много писал Одоевский ("Зосима", "Иоанн преподобный", "Кутья"). Стоит упомянуть и небольшую поэму Раевского "Певец в темнице", и "Подблюдные песни" Рылеева и Бестужева. Другим отечественным примером свободы считался (также несколько наивно) строй украинского казачества (напомню, что в тогдашнем русском сознании великороссы и украинцы составляли один народ). Эту тему разрабатывал Рылеев в поэмах "Войнаровский", "Наливайко", "Гайдамак", "Палей", в думе "Хмельницкий". Понятно, что подобные сюжеты должны были доказать: России за примерами осуществления свободы не требуются чужие примеры, в ее истории подобных примеров достаточно. Таким образом, своими историческими произведениями поэты-декабристы совершенно явно дистанцировались от Запада. Да и вообще, если даже оставить в стороне чисто "свободолюбивые" сюжеты, образы русской истории в творчестве декабристов занимают огромное место: это и "Думы" Рылеева, и повесть в стихах "Андрей, князь Переяславский" Бестужева-Марлинского, и поэма "Василько" Одоевского, и драма "Прокопий Ляпунов" Кюхельбекера, и т.д. Таким образом, мышление декабристов можно считать патриотическим и даже националистическим, но никак не западническим. Особенно это характерно для В.К. Кюхельбекера, несмотря на его нерусскую фамилию, однако и другие декабристы с подобными фамилиями (Штейнгейль, Розен, Лорер, Поджио, Бригген, Торсон и т.д.) мыслили с ним вполне солидарно. Свое дело декабристы считали не общечеловеческим, а прежде всего русским делом:

Что за кочевья чернеются

Средь пылающих огней?

Идут под затворы молодцы

За святую Русь.

За святую Русь неволя и казни -

Радость и слава!

Весело ляжем живые

За святую Русь. (А.И. Одоевский) (11).

По указанным выше причинам никакие западные политические системы, ни описанные в трактатах европейских ученых, ни тем более существовавшие в действительности, себе за образец декабристы взять не могли, сколько бы ни было в них хорошего. Зато национальное чувство у декабристов было развито очень сильно. В свое время Александр I много потерял в глазах будущих декабристов, когда на смотре союзных армий в Вертю (Франция) заявил, что порядку в русской армии обязан иностранцам, которые у него служат (допускал царь и другие русофобские высказывания, которые немедленно разлетались из уст в уста и готовили почву для появления в будущем песен вроде "Царь наш - немец русский"). (12), (13). Еще большее раздражение национальных чувств будущих декабристов вызвала публикация в 1817 г. конституции Царства Польского, тогда как у России тогда конституции не было, да и не предвиделось (14). А вот какие характерные чувства вызвала гибель на дуэли с аристократом Новосильцевым скромного офицера К.П. Чернова, вступившегося за свою опозоренную Новосильцевым сестру:

Клянемся честью и Черновым:

Вражда и брань временщикам,

Царей трепещущим рабам,

Тиранам, нас угнесть готовым.

Нет, не отечества сыны

Питомцы пришлецов презренных:

Мы чужды их семей надменных;

Они от нас отчуждены.

Там говорят не русским словом,

Святую ненавидят Русь;

Я ненавижу их, клянусь,

Клянусь и честью и Черновым. (В.К. Кюхельбекер) (15).

"Пришлецы" здесь, понятное дело, русские цари - немцы по происхождению, а их питомцы - это разноплеменная франко- и немецкоязычная придворная аристократия. Свободолюбивый пафос здесь приобретает ярко выраженный этнический и националистический оттенок, и с учетом тогдашних русских реалий в этом трудно найти что-то аморальное. Процитированное стихотворение мгновенно приобрело огромную популярность не в последнюю очередь из-за того, что автор встал на защиту давно ущемлявшейся русской национальной гордости. Да и огромная популярность декабристского движения в России, не слабеющая и сейчас, необозримое количество статей, книг, пьес, фильмов о декабристах - это результат именно отчетливо патриотического, национального характера их движения. Поэтому когда Пайпс пишет о "нерусскости" декабристов - это вовсе не глупость, сказанная мимоходом. Как мы уже много раз видели, мимоходом Пайпс и его последователи, следуя примеру таблоидов, говорят именно важнейшие вещи, в которых они прежде всего хотят убедить читателя, но доказать которые не могут. Читатель должен поверить в то, что, коли уж нечто говорится мимоходом, то оно давно всем известно и не стоит отставать от всей прочей публики и подвергать сомнению общеизвестные истины. Декабристов же Пайпс ненавидит вдвойне: и как деятелей русского освободительного движения, и как горячих патриотов России. Именно поэтому он уделяет декабристам в своем тексте всего один абзац (вспомним, что русскому рабочему классу он и того не уделил - почетное сходство, на мой взгляд). Именно поэтому он и пишет подловатую чушь о "нерусскости" декабристов на том основании, что те среди многих других авторов читали и французских социальных философов. Не будем забывать о том, что Пайпс рассчитывал на двоякую аудиторию: 1) на люто русофобскую и 2) на совершенно невежественную. Это надо иметь в виду, рассматривая те оценки, которые он и его последователи дают русским деятелям - политическим и прочим. При этом в подавляющем большинстве случаев самые уничижительные оценки будут означать, что речь идет о человеке, сделавшем для России очень много хорошего.

Разумеется, Пайпс никак не мог хоть мало-мальски справедливо отнестись к славянофилам. Поскольку представители этого идейного течения пророчили России великое будущее (в чем и не ошиблись), постольку Пайпса это не могло не вывести из себя. Поэтому о славянофилах он пишет весьма жестко: "Точка зрения славянофилов не имела ничего общего с историческими фактами..." (16) Хочется спросить: "Точка зрения на что именно?" В своих трудах славянофилы рассматривали множество разных вопросов, в том числе исторических, политических, этнологических, религиозных и т.д. Действительно, некоторые их воззрения не отличаются убедительностью, и не потому, что их (как пишет Пайпс) опровергло дальнейшее развитие науки. Уже в сам момент своего провозглашения весьма туманно выглядели и "русский принцип соборности" (в особенности его будто бы неповторимая оригинальность на общемировом фоне); причины, по которым православие является идейным стержнем Руси и превосходит все прочие духовные учения; причины, по которым самодержавие в его допетровском виде является наилучшим политическим устройством для русского общества... Впрочем, ход мысли славянофилов применительно к самодержавию можно понять и отчасти разделить: пока дворяне были обязаны служить, государство носило как бы общенародный характер, где каждое сословие выполняло свою определенную функцию, а царь руководил всеми. Конечно, это только кажущаяся общенародность, недаром после разгрома Степи и выхода к морю на Западе она так быстро исчезла. И тем не менее она некоторое время существовала. Вот только окончательно уничтожил ее не Петр I, как утверждали славянофилы (вообще "нерусскость" Петра была чисто внешней), а его преемники. Весьма туманным выглядел у славянофилов и принцип сотрудничества самодержавной монархии с "соборным" обществом. Во всех перечисленных пунктах казалось, что славянофилы просто принимают желаемое за действительное. Но что касается многих других воззрений славянофилов, то убедительно опровергнуть их никому не удалось, они выдержали проверку временем и остаются актуальными и поныне.

О том, что англомания славянофилов - это выдумка Пайпса, я уже писал во Введении. Дополняя указанную выдумку, Пайпс пишет (уничтожающе, как ему кажется): "Разумеется, они почти ничего не знали об исторических предпосылках компромиссного викторианского устройства или о той роли, которую играют в нем столь ненавистные им [славянофилам. - А.Д.] законоправие, частная собственность и узаконенное противоборство между правителями и управляемыми" (17). Возникает вопрос: а, собственно, почему всё это "разумеется"? Те славянофилы, которых мы сейчас знаем, сплошь были блестяще образованными людьми, - на мой взгляд, куда более образованными, чем Пайпс, который даже собственную специальность, которая его кормила, освоил, как мы убедились, достаточно слабо. Поэтому славянофилы как должное воспринимали восторженные похвалы своего сотоварища А.И. Кошелева экономическим успехам Англии, но в то же время прекрасно видели, какой страшной ценой этот успех достигается. Такой диалектический взгляд на вещи характерен не только для людей, хорошо знакомых с Гегелем, но и вообще для людей всесторонне образованных. А люди, образованные однобоко, как гарвардские профессора, склонны молиться на все довольно сомнительные западные достижения, в том числе и на "компромиссное викторианское устройство". Не совсем понятно, о каком компромиссе идет речь - между кем и кем? Если говорить о компромиссах между различными группами правящих классов, то их плоская корыстная подоплека ("узаконенное противоборство между правителями и управляемыми") мыслящих людей мало интересовала и в XIX веке, а уж сейчас - тем более. Что же касается взаимоотношений между собственниками средств производства и трудящимися, то викторианское общество было вполне бескомпромиссным: одни в нем жили прекрасно, а другие изо всех сил трудились, чтобы только не умереть с голоду, но далеко не у всех это получалось. Любая уступка со стороны правящих классов стоила пролетариям долгих лет борьбы и немалых жертв. И.Д. Якушкин писал в своих "Записках", что русские либералы накануне 1825 года "были уверены, что человек, никому лично не принадлежащий, уже свободен, хотя и не имеет никакой собственности. Ужасное положение пролетариев в Европе тогда еще не развилось в таком размере, как теперь, и потому возникшие вопросы по этому предмету уже впоследствии тогда не тревожили даже самых образованных и благонамеренных людей" (18). "Записки" Якушкина были продиктованы в 1855 году, сразу после возвращения их автора из Сибири, но, как мы видели во Введении, уже в 1840-х годах даже такой далекий от политики человек, как князь В.Ф. Одоевский, имел уже довольно ясное понятие и о западном экономическом прогрессе (о его цене), и о западной демократии ("законоправии"). Видимо, эти годы можно считать временем полного разочарования русских мыслящих людей в буржуазном прогрессе, в его "законоправии" и "компромиссах". Герцен как раз в это время оказался в эмиграции, огляделся - и написал работу "С того берега", в которой отказался следовать "по пути прогресса" за Европой из-за жуткой бесчеловечности этого европейского пути. И дело не только в невыносимых экономических условиях жизни народных масс, но и в глубинных основаниях политической жизни западных стран. А именно: "человек, никому лично не принадлежащий", но не имеющий никакой собственности, как выяснилось, отнюдь не свободен. Его можно с большой натяжкой назвать свободным по отношению к данному конкретному собственнику средств производства, однако по отношению ко всему классу собственников этот формально свободный человек является рабом, поскольку не может не продать себя и свою рабочую силу на рынке труда по такой цене рабочей силы, которая обеспечивает собственнику средств производства высокую прибыль. В экономической практике такое положение означало стабильную бедность, а часто - нищету наемных рабочих, что в политической практике приводило к торговле голосами, к различным манипуляциям на выборах и к постоянному обману невежественных масс. Конечно, Пайпс ни о чем таком нам не рассказывал - он упивался борьбой богачей с богачами в викторианском парламенте. Не рассказал он и об изменении взглядов Герцена, который заявил о своем сближении со славянофилами. По какому вопросу? По главному для России - по вопросу о русской общине.

Ужаснувшись западному социальному опыту, русские интеллигенты не впали в отчаяние, а задумались над тем, не лежит ли более многообещающий опыт у них под рукой. Славянофилы пришли к такому выводу, пожалуй, раньше всех, сосредоточив свое внимание на русской общине, прежде всего крестьянской. Так как община являлась живым и действующим институтом, то было логично обдумать возможность того, нельзя ли опереться на общину при дальнейшем социально-экономическом развитии русского общества и не позволит ли такая опора на общину избежать вопиющей жестокости и несправедливости западного "прогресса". Пайпс старательно обходит тот факт, что интерес к общине вырос не на почве квасного патриотизма, которому славянофилы были чужды, а на почве отрицания западного людоедского опыта, когда за такую сомнительную ценность, как капитализм, пришлось заплатить несчетным количеством загубленных человеческих жизней, начиная с "огораживаний" в эпоху первоначального накопления и кончая муками миллионов промышленных рабов, условия труда которых были "несовместимы с жизнью". Для упадка западной исторической мысли в высшей степени характерно то, что она нагромоздила горы книг (как правило, лживых) на тему о том, во сколько человеческих жизней обошелся России и другим странам социализм. Однако подсчитать ту цену, которую пришлось уплатить за становление на Земле капитализма, западной общественной мысли покуда не под силу, - очевидно, из-за неизбежной колоссальности итоговых цифр. Итак, в качестве альтернативного варианта развития русские интеллигенты - славянофилы, за ними Герцен, за ним социалисты-народники, - выдвинули опору на общину, общинный социализм. Понятно, что Пайпс никак не мог не оболгать такой институт, на основе которого собирались строить ненавистный ему строй. Сделал он это крайне неуклюже, написав: "Историкам из числа противников славянофильства не стоило большого труда разгромить одно за другим излюбленные славянофильские убеждения: они смогли продемонстрировать, что передельческая община не имеет древнего, стихийного, "народного" происхождения, но есть институт, созданный государством для удобства податного обложения..." (19).

Тут, конечно, перевернулось в гробах немало западных ученых-античников, а также исследователей Средневековья, писавших и о древнегреческой полисной, и о древнеримской общинности, и об общинном характере раннего хозяйства едва ли не всех стран Европы и мира. Если говорить об отечественных историках, то большинству из них, кажется, даже и голову не приходило, что кто-то когда-то всерьез станет утверждать, будто общину на Руси придумало и внедрило государство. Разумеется, таких глупостей оппоненты славянофилов никогда не писали - они лишь указывали на использование властью общины в фискальной (налоговой) системе. Но этого использования никто и не отрицал, ибо оно вполне естественно: если хозяйство ведется общинно, то невозможно платить налоги индивидуально, это абсурд. О роли общины в фискальной деятельности князей еще в домонгольский период писал И.Д. Беляев (непонятно, какого еще более древнего происхождения общины понадобилось Пайпсу): "Эта раскладка [налогов. - А.Д.] каждою общиною производилась отдельно без участия княжеских слуг, а сбор податей и счет земских служб производились выборными земскими старостами и сотскими целой волости, и сотские доставляли собранные с волости доходы в город, к которому тянула волость, к тамошнему княжескому наместнику или к присланному от князя даньщику, которые уже отсылали собранные доходы к князю. Ни наместник, ни его служители, ни другие княжие слуги не имели права вмешиваться ни в сбор податей, ни в раскладку их, ни в счет земских служб; все это производила сама земщина на своих земских сходках или вечах и чрез своих выборных начальников, которые отдавали отчет вечу" (20). Отношения, как видим, достаточно демократичные и вполне могут быть названы сотрудничеством. В другой работе Беляев также указывал на существование крестьянской общины еще во времена "Русской Правды" (21), - и опять хочется спросить: куда уж древнее, стихийнее и народнее? Через много лет после Беляева детально написал о русской общине времен "Русской Правды" Б.Д. Греков (22). Зачем потребовалось Пайпсу писать о русской общине такую очевидную ложь - трудно сказать, но для него это пример не единичный. В той же главе об интеллигенции он столь же бессмысленно (бессмысленно, потому что очевидно) оболгал Белинского и Герцена, сделав из них любителей капитализма (об этом я подробно написал во Введении). Думаю, что отвагу для подобных эскапад придает полная уверенность в убожестве своей аудитории. Ну а мы ведь не аудитория Пайпса, так что мы молчать не будем, дорогой читатель. Мы ведь и так уже молчали тридцать лет.

Тема общины и общинности продолжала оставаться актуальной для русской интеллигенции и в последующие годы. Другое дело, что изменились сами интеллигенты, и большинство из них перестали интересоваться взаимодействием соборного и монархического начал и тому подобными туманными вещами, так занимавшмими славянофилов. Говоря о пореформенной интеллигенции, Пайпс крайне преувеличил значение происшедшего в ее среде раскола, - не в том смысле, что раскола не было: напротив, он был очень глубок. Однако ради достоверности изложения следовало бы сообщить читателю о том, что среди интеллигенции решительно преобладали левые взгляды. Консервативной и умеренной прессой молодая интеллигенция интересовалась очень мало. Она, эта интеллигенция, исповедовала материализм в философии и социализм во взглядах на общество, однако не предвзято, как Пайпс и его адепты, для которых идеализм в философии и частная собственность в обществе есть нечто априори святое. Нет, молодые русские интеллигенты строили свои взгляды на основе пристального изучения всего нового в мировой науке, ничего не принимая на веру, "как откровение" (лживое выраженьице Пайпса), без обдумывания и анализа. Пайпс уверяет своих читателей, будто пореформенное левое движение ("радикализм", по выражению Пайпса) было "окончательно пленено" позитивистской философией, и в качестве идейных кумиров русского освободительного движения называет, помимо позитивистов (Спенсера и Конта), еще Бюхнера, Молешотта, Фейербаха, Бокля (23). Действительно, на рубеже реформ все эти фамилии были в России на слуху и весьма популярны. Упоминаются они и у Тургенева, однако можно ли себе представить, чтобы тургеневский Базаров, если бы ему удалось выжить, остался "окончательно пленен" указанными авторами? Между тем Пайпс никаких других мыслителей, повлиявших на русских "радикалов", так до самого конца главы и не называет. Да, он упоминает о том, что социал-демократы приобрели влияние в 1890-х годах, но откуда взялись эти люди - непонятно. Складывается впечатление, будто до самого 1917-го года русские интеллигенты так и руководствовались Контом, Молешоттом и Боклем. Можно ли более явно рассчитывать на невежество читателя? Ведь на самом-то деле уже к концу 1860-х все названные Пайпсом кумиры являлись уже тем, что сейчас в просторечии называется "глубоким нафталином". А кто же был свеж, кто владел умами? Да те, кого Пайпс, точь-в-точь как в случае с русским рабочим классом, боится даже называть: социалисты, и прежде всего Маркс и Энгельс. Если бы Пайпс, выставляющий Писарева оголтелым смутьяном, не чернил бы, а внимательно читал этого замечательного автора, то он мог бы заметить неплохое знакомство Писарева с марксизмом (и это уже в начале 1860-х гг.). Будущая руководительница "Народной Воли" В.Н. Фигнер, согласно ее воспоминаниям, учась в Швейцарии на врача в начале 1870-х, неплохо разобралась в марксизме, что видно и по тексту, и по принятым ею решениям о будущей жизни и революционной работе (24). Хорошо знал марксизм П.А. Кропоткин, а уж о видном народнике Г.В. Плеханове нечего и говорить - в дальнейшем он стал главным пропагандистом марксизма в России. Ну и так далее - распространение марксизма шло стремительно, и если "легальные марксисты", марксисты-меньшевики и марксисты-большевики рассорились между собой, то самого факта идейной гегемонии марксизма среди интеллигенции это не отменяет.

Между тем Пайпс делает вид, будто ничего такого не было (не могу не вспомнить вновь его удивительное умолчание о русском рабочем классе), и яростно сражается с домарксистским русским радикализмом - прежде всего с Чернышевским, а также с неким обобщенным образом русского радикального интеллигента, каковой образ сам же Пайпс и придумал. Вот например: "С психологической точки зрения самой выпуклой чертой нового поколения радикалов была его склонность сводить весь опыт к какому-то одному принципу. Сердце его не лежало к сложностям, тонкостям, оговоркам. Отрицание простейшей истины или попытки усложнить ее оговорками оно воспринимало как предлог для ничегонеделанья, как симптом обломовщины. У каждого радикала этой эпохи имелась формула, воплощение которой должно было самым коренным образом изменить судьбу человечества" (25). Возникает вопрос: ну если магическая формула имелась прямо-таки у каждого радикала, то почему же Пайпс не привел хотя бы трех-четырех примеров таких тупых формалистов-радикалов и их формул? При таком обилии формалистов и формул это должно быть очень простым делом. Ответ прост: портрет поколения, нарисованный Пайпсом, абсолютно лжив, нарисован "из головы", а не с натуры, и привести автору нечего. И если бы сердце "новых радикалов" не лежало к тонкостям и оговоркам, то они не восприняли бы с таким восторгом марксизм, который весь построен на диалектике, то есть на уходе от формул и на учете этих самых сложностей, тонкостей и оговорок. Изучение предмета в развитии, во всем богатстве его свойств и связей - да от этого требования диалектического метода формалисты должны были бы шарахаться как от огня, а они, наоборот, воспринимали его как руководство к мышлению. А ничегонеделание для "новых радикалов" и впрямь было занятием позорным. Поэтому они и искали себе более крепкую и широкую идейную основу для дальнейшей деятельности, уважая Писарева, Чернышевского, других шестидесятников, но не останавливаясь на них.

Чернышевский у Пайпса тоже свой, особый, придуманный самим Пайпсом: "Представление Чернышевского о земном рае смахивало на олеографии профетических сочинений [о пророках или на основе высказываний пророков. - А.Д.], которые он, наверное, читывал в дни своих семинарских штудий; на самом деле все очень просто, стоит лишь людям познать истину, а истина состоит в том, что существует лишь материя, и ничегошеньки кроме нее. Чернышевский и его союзники отмахивались от вполне разумных возражений против философии материализма как от не стоящих внимания" (26). Понятно, что американские комсомольцы Чернышевского не читали и не читают по объективным причинам, а советские диссиденты и их идейные потомки - потому что он нравился Марксу и Ленину. Это соображение и позволяло Пайпсу устраивать вокруг фигуры Чернышевского такой балаган. Ну а мы легко можем заглянуть в книги Чернышевского и убедиться в том, что кривляния Пайпса не имеют никакого отношения к реальной фигуре блестящего русского мыслителя, который никогда не занимался проблемой "земного рая" и никогда не думал, что после принятия материалистического взгляда на мир остальное становится "очень просто". Читал ли вообще Пайпс того, кого пытается высмеивать? Если бы Чернышевский имел привычку отмахиваться от чужих взглядов, то становилось бы непонятно, для чего ему потребовалось писать столько философских работ, продвигавших материализм (они заполняют целый 4-й том в собрании его сочинений, изданном издательством "Правда" в 1974 г., а в этот том вошли не все его философские труды). И если бы Чернышевский был таким дурачком, каким его изображает Пайпс, то вряд ли его изучали бы и восхищенно о нем отзывались такие люди, как К. Маркс, А. Бебель, В. Либкнехт, не говоря уже о многих тысячах молодых русских интеллигентов. Полагаю, что труды самого Пайпса их изрядно удивили бы, поскольку в их времена лживые пропагандисты в профессора все-таки еще не выбивались.

А наш профессор продолжает изничтожать Чернышевского: "Перед своей смертью в 1889 г. Чернышевский все еще преданно цеплялся [какова лексика! - А.Д.] за Фейербаха и других кумиров своей юности, от которых его отделяло полвека, пребывая в блаженном неведении относительно смятения, произведенного в области естественных наук последними открытиями. Он отрицал даже Дарвина. Такое избирательное отношение к науке было весьма характерно для левых радикалов, прикрывавшихся ее авторитетом, но совершенно не имевших привычки к свободному и критическому изучению предмета, без которой нет подлинного научного мышления" (27). Отвлекаясь от злобы, которая сквозит в этом высказывании, напомню, что за Фейербаха история философии продолжает "цепляться" и поныне, признавая его одним из крупнейших философов человечества. Если Пайпсу чем-то не нравится философская шкала ценностей, то логичнее было бы обратиться в Международный союз философов или в другие подобные организации, а не предъявлять нелепые претензии Чернышевскому, для которого Фейербах был не фигурой из далекого прошлого, а старшим современником и для которого работы Фейербаха уж точно не могли еще устареть. Скажу пару слов о "блаженном неведении" Чернышевского: такие выражения в данном контексте означают либо то, что наш профессор незнаком с биографией Чернышевского, либо то, что профессор - морально неполноценная личность. Напомню, что "блаженствовал" Чернышевский в якутской ссылке, и называть эти двадцать лет "блаженством неведения" как-то подловато - новые книги в Вилюйск доходили с трудом, но вряд ли в этом виноват Чернышевский. Впрочем, в снисхождении он не нуждается: читая то, что Чернышевский написал после возвращения из ссылки, ощущаешь что угодно (я, к примеру, - восхищение перед интеллектуальной мощью), но только не дефицит познаний у автора (тогда как у Пайпса его ощущаешь на каждом шагу).

После возвращения из Сибири Чернышевский не имел иных источников дохода, кроме переводов, поскольку журналы из страха перед цензурой отказались от его оригинальных сочинений. Однако он и писал свое, и переводил многих современных авторов (всего за шесть лет до смерти им написано 900 печатных листов!), и уже благодаря переводам был в курсе современных достижений науки. Кстати, не совсем понятно, почему Пайпс вообще вздумал упрекать Чернышевского в недостатке естественнонаучных знаний - ведь Чернышевский все же прозаик, критик, социолог, а не естественник. Интересно, что сказал бы Пайпс, если бы оппоненты стали его самого упрекать в отставании от новейших достижений зоологии? Похоже на то, что наш профессор хоть и делает из русского мыслителя балаганную фигуру, но это по службе, а в душе он его безмерно уважает и считает кем-то вроде Бога, которому положено знать все. Но служба есть служба, и насчет отрицания Чернышевским Дарвина Пайпс опять врет, причем так явно, что соответствующей работы он явно не читал и его опять подвели референты, сообщив неверную информацию про "отрицание". Послушаем самого "отрицателя", то есть Чернышевского: "Есть ученые, которые останавливаются на каждом вопросе, представляющемся им при занятиях и затрагивающем их любопытство, не могут оторваться от него, пока не исследуют его. Когда основной предмет занятия маленький, узкий, то и число возбуждаемых им вопросов не очень велико, и труд исследования всех их удобоисполним. Ученые, любящие этот способ работы, пишут обыкновенно ряд монографий. И когда они пишут монографии, работа у них идет хорошо, основательно и вместе успешно. Дарвин любил такой способ работы, и прежде чем обратил все свои силы на труд о родстве видов, написал много монографий. Благодаря его добросовестности, даровитости, трудолюбию и учености они были превосходны. При своей страсти всматриваться во все попадающееся на глаза он сделал во время экспедиции корабля Beagle множество точных, прекрасных наблюдений. Дневник их доставил ему славу великого ученого. Он вполне заслужил ее: книга, изданная им, обогатила науку" (28). Возникает вопрос: похоже ли это на "отрицание Дарвина", Дарвина вообще, как пишет Пайпс? Что ж, вопрос, безусловно, риторический, тем более что Чернышевский признавал за Дарвином свойства великого ученого (29). Но к чему-то Пайпс ведь должен был прицепиться, чтобы исказить правду? Да, вот к таким соображениям Чернышевского: "И вот, этот способ работы, удобоприменимый только в монографических трудах, Дарвин применил к трактату о генеалогических отношениях между нынешними и прежними флорами и фаунами, то есть к предмету, охватывающему всю ботанику, всю зоологию, всю палеонтологию и многие другие отрасли естествознания. Исследовать по всем этим наукам всякие вопросы, какие подвернутся под перо, - исследовать каждый из них монографическим, исчерпывающим способом работы - сообразно ли это с числом лет, какие может прожить на свете самый долговечный человек, разумно ли это, и того ли требуют правила научной работы, тождественные с законами рассудка?" (30).

Таким образом, Чернышевский и не думает тотально отрицать научное наследие Дарвина, как то приписывает ему Пайпс, - нет, он лишь отрицает, считает неправильным его метод работы, заставлявший поминутно отклоняться от главной цели и оставивший главные научные положения, выдвинутые Дарвином, недоговоренными и не до конца доказанными. Критика Чернышевского не голословна - он приводит множество примеров таких "отклонений" Дарвина. При этом Чернышевский показывает очень важную вещь: "отклонения" не только вредили завершению главного труда жизни Дарвина, но и заставили его схватиться - видимо, по причине нехватки времени - за неподходящее как логически, так и методологически пособие для обоснования своих научных догадок. Речь идет о работе Т. Р. Мальтуса "Очерк о законе народонаселения", вышедшей в 1798 году. Работа была призвана оправдать бедствия народных масс в ходе правления консерваторов. Ее основной мыслью было то, что в ужасающе низком уровне жизни народных масс виновато не правительство и не социальный строй, а сами народные массы, которые бесконтрольно размножаются и потому средств к жизни на всех не хватает. Другими словами, работа была заказной, призванной оправдать консервативное министерство. И в логике Мальтуса, и в приводимых им примерах имелось множество слабых мест. Ну например: плохо живут ведь не только безработные, но и работающие бедняки, - стало быть, с точки зрения использования их труда они вовсе не излишни, а необходимы, однако сразу становятся как бы "излишними", едва приходит время платить им достойную заработную плату. И таких логических дыр у Мальтуса немало, так что его работа была опровергнута задолго до Маркса, а Маркс добил ее окончательно, используя помимо прочего и множество жизненных фактов, опровергавших Мальтуса (с тех пор таких фактов набралось огромное количество). Однако Дарвин, попав в цейтнот из-за своих бесконечных отклонений от генеральной линии исследования, пленился мнимой логичностью Мальтуса и применил его логику к биологии: организмы чрезмерно плодятся, затем начинают бороться за ограниченные ресурсы, и в итоге среди них выживают сильнейшие, то есть происходит прогресс. Чернышевский вовсе не отрицал ни борьбы за существование, ни естественного отбора, - он лишь указал, что плоская логика Мальтуса чересчур примитивна не только для социологии, но и для биологии. Чернышевский справедливо напомнил о том, что голая борьба за существование в условиях недостатка ресурсов гораздо раньше ослабит популяцию, чем выделит сильнейших, да и эти выжившие "сильнейшие" будут сильно ослаблены. В дальнейшем с этой популяцией случится то же, что случилось с большей частью европейских наемных работников (в том числе и с английскими, и с русскими): она начнет вырождаться, а уж о развитии вида к более сложным формам нечего и мечтать. С точки зрения физиологии Чернышевский, несомненно, прав, хотя в его время (он и Дарвин были современниками) критиковать Дарвина было опасно - могли наклеить ярлык реакционера. В дальнейшем естественный отбор понимался (и сейчас понимается) отнюдь не в примитивном мальтузианском духе. Это естественно, а удивляться можно лишь тому, что едва ли не первое слово в конструктивной критике Дарвина сказал русский социолог, литературный критик и, словом, совсем не биолог (кстати, именно благодаря использованию Дарвином мальтузианского хода мысли и возникло понятие "социал-дарвинизм"). Надо, однако, сказать, что Чернышевский не зря выступил на ниве биологии: уровень его осведомленности в этой науке поразителен (31). Это и позволило ему выступить с критикой, но это именно критика, а вовсе не "отрицание Дарвина", как лживо утверждает Пайпс. И не стоит удивляться тому, что я уделяю так много сил разоблачению лживости лишь одной фразы нашего профессора. Псевдоисторические тексты так уж устроены, что наиболее важные с точки зрения их авторов вещи не доказываются, а исподтишка впихиваются в сознание читателя, - мимоходом, как нечто давно доказанное и всеми якобы признанное. Поэтому если ты, дорогой читатель, видишь попытку подать в тексте нечто сомнительное этак походя в качестве давно доказанной истины, то можешь не сомневаться: тебя обманывают. Если великого мыслителя тебе этак между прочим выдают за "отрицателя Дарвина", не умеющего свободно и критически изучать предмет, то можно не сомневаться: гарвардские профессора отрабатывают свои не слишком честные денежки.

Пайпс и далее никак не может отвязаться от Чернышевского, сознавая, видимо, в глубине души, что никакой победы над ним не одержал, как ни старался. Вспомнив героя романа "Что делать" Рахметова, он пишет об аскетизме последнего, приводя в доказательство знаменитое ложе, утыканное гвоздями. Между тем достаточно заглянуть в роман, чтобы убедиться: такое ложе Рахметов себе устроил не из какого-то нелепого аскетизма, а лишь для приучения себя к возможным физическим страданиям в случае ареста. Это лишь одно из доказательств того факта, что Пайпс, как правило, весьма выборочно знаком с авторами, которых он критикует. О мнимом аскетизме Рахметова Пайпс заговорил, дабы доказать схожесть русских радикальных интеллигентов с первыми христианскими подвижниками. Сходство действительно есть, однако Пайпс, испугавшись, видимо, того, что сказал доброе слово о русских смутьянах, тут же дает задний ход: "Но это бессодержательная религиозность, один пыл и никакого сострадания" (32). Фраза, уж извините, очень глупая, ибо душевные движения, в особенности пылкие, чем-то вызываются, а значит, бессодержательными не бывают. Врачи даже в "пыле" сумасшедших давно научились находить содержание, а уж русских радикалов - современников Чернышевского сумасшедшими никак не назовешь: они скорее избыточно рациональны. Чем же вызывался "пыл" молодой интеллигенции? Такого вопроса Пайпс даже не ставит. Давайте же мы сами зададимся таким вопросом, взяв народовольцев - самых радикальных радикалов. Если они руководствовались не состраданием, то, видимо, эгоистическими мотивами, житейской ущемленностью? Но наличие таких мотивов маловероятно даже для немногочисленных среди народовольцев выходцев из простонародья: Желябова, Рысакова, Халтурина, Желвакова. Это были люди с блестящими способностями, неплохо или даже очень хорошо (Желябов) образованные, имевшие профессию и возможность всегда заработать на кусок хлеба. Чернорабочим из народовольцев был, кажется, только Тимофей Михайлов. Но подавляющее большинство среди подпольщиков составляли выходцы из обеспеченных дворянских семей (Фигнер, Клеточников, Гриневицкий, А. Михайлов, А. Соловьев, Д. Каракозов и т.д., и т.д. (назвал только самых известных), выходцы из богатых и чиновных семей (Лопатин, Осинский, Волкенштейн, Тригони, Лешерн-Герцфельд) и выходцы из аристократии (Перовская, Тютчев, Лизогуб). Все эти люди, учитывая уровень их образования, способностей и трудолюбия, могли при самодержавном режиме нисколько не страшиться за свое будущее и строить для себя самые радужные планы. Поэтому иными мотивами, кроме сострадания и жажды справедливости, их жизненный выбор объяснить невозможно. Следовательно, мимоходом кинутая в их адрес хлесткая фразочка Пайпса насчет "пыла без сострадания" оказывается ложью, столь обычной для этого автора. Сказанное, разумеется, касается и других фигур русского освободительного движения того времени, не принимавших или не успевших принять участие в вооруженной борьбе: братьев Серно-Соловьевичей, М.Л. Михайлова, супругов Шелгуновых, В.Г.Короленко и множества их товарищей, включая самого Чернышевского. Совершенно не обязательно было принадлежать к вооруженному подполью, чтобы получить большие сроки тюрьмы, каторги и ссылки - их получили все названные в предыдущем предложении лица, из которых Н.А. Серно-Соловьевич умер в ссылке, а М.Л. Михайлов - на каторге.

В своем стремлении принизить русское освободительное движение Пайпс не только бросается лживыми обвинениями, - нет, порой он пытается что-то аргументировать. Аргументы, однако, не убеждают. Вот например: "Радикальные интеллигенты ни разу не задумались над очевидным противоречием между эмпиризмом, доказывавшим, что всякое знание происходит из наблюдения за вещами и явлениями, и этическим идеализмом, не имеющим эквивалента в материальном мире" (33). Пайпс, видимо, был в таком восторге он этого аргумента в защиту идеализма, что даже не попытался его развить и сгладить его явные шероховатости. Во-первых, никакой "эмпиризм" (известное только Пайпсу философское течение) в XIX веке уже не доказывал, будто знание "происходит от наблюдения за вещами и фактами", так как в XIX веке все уже поняли, что от наблюдения происходит только накопление фактов, от которого до настоящего знания еще очень далеко. Во-вторых, непонятно, почему Пайпс называет требования этики "этическим идеализмом". В том же XIX веке целым рядом авторов было доказано, что этические постулаты достаточно жестко материально обусловлены и развиваются с развитием человеческого общества, то есть носят исторический характер (чтобы это видеть, не обязательно даже быть ученым). Называть материально обусловленные этические требования "этическим идеализмом" можно только с одной прозрачной целью: контрабандой протащить "идеализм" туда, где его и в помине нет. Далее выясняется, что Пайпсу близок русский философ В.С. Соловьев. Не составляет труда догадаться, чем именно: не идеализмом (идеалистов и на Западе пруд пруди), а нелюбовью к социализму. Очень ценно найти в таком заповеднике социалистических идей, как Россия конца XIX века, отрицателя социализма. Пайпс прибегает к его помощи: "Соловьев, раздраженный утверждениями о том, что социалистические идеалы-де тождественны христианским, однажды напомнил своим читателям, что если христианство велит человеку раздать свое имущество, то социализм велит ему экспроприировать имущество других" (34). Полагаю, что мысль передана верно, раз уж Соловьев идейно близок Пайпсу. Идейная близость с Пайпсом никого особенно не украшает, Соловьев же удостоился такого почетного упоминания лишь потому, что имел смутное представление о социализме, почерпнутое, видимо, из каких-то пропагандистских источников. Такое не могло не понравиться Пайпсу. Если же говорить по сути дела, то о тождественности социалистических и христианских идеалов серьезные социалисты говорить никак не могли, за болтунов же они не в ответе. Если бы эти идеалы были тождественны, то ни в каких социалистических идеалах нужды бы не возникло. Далее: раздать имущество христианство если кому-то и велит, то не всякому человеку, а только богатому, ибо бедному раздавать нечего. Однако велит оно как-то так, что века проходят за веками, а раздавать имущество богатые не торопятся, делаясь всё богаче. Между тем бедных на Земле меньше не становится, и даже в странах "золотого миллиарда" жизнь трудящихся до сих пор весьма непроста. Социализм, который на 20 веков моложе христианства, вполне в состоянии проследить весь этот ход вещей, а потому если и велит кого-то экспроприировать, то вовсе не каких-то "других" (всех или кого попало), а как раз богатых, никак не желающих слушать велений христианства о раздаче имущества. В этом смысле можно вполне обоснованно говорить о том, что социализм осуществляет христианские требования. Конечно, социалисты не имеют большой нужды в поддержке христиан (хотя она, повторяю, была бы обоснованной): дело в том, что социалисты видят в буржуазном богатстве лишь неоплаченный и присвоенный буржуазией труд многих поколений трудящихся. Такая природа богатства и дает моральные основания для его экспроприации. Возможно, Христос тоже видел такую природу эксплуататорского богатства - потому и требовал его раздавать, но в Евангелии об этом прямо не написано. И все же констатировать отсутствие противоположности между христианством и социализмом в области осуществления социальной справедливости мы можем с полной уверенностью.

Далее Пайпс возвращается к огромному влиянию позитивизма (Конта) на русских радикалов. Раз прогресс человечества, по Конту, заключается в идеях, в расширении социальных горизонтов, то сила идей разрушит все отжившие общественные установления, - под обаянием этой мысли радикалы, дескать, и шли в народ. Не берусь судить о силе влияния на них позитивизма, но несомненно то, что оно было весьма кратковременным. Виднейшие радикалы уже в 60-х годах все были социалистами и возлагали надежды не на воздействие идей, а на разъяснение людям их материальных интересов и на организацию протестного движения. Власти тоже прекрасно понимали, что "хождение в народ" призвано научить крестьян отстаивать свои интересы - отсюда и преследования, и показательные процессы. Ко времени массового "хождения в народ", а тем более ко времени "Народной Воли" Конт перестал быть властителем дум, а в деятельности радикальной интеллигенции пропаганда пошла рука об руку с организацией сопротивления экстремистской политике властей. При этом пропагандировались, повторяю, не столько идеи (и крестьяне, и интеллигенты и так были материалистами), сколько способы борьбы и самоорганизации. А Пайпс, как бы отстав от поезда, изрекает: "Парадоксально, но торжество материализма будет обеспечено действием идей" (35). Видимо, Пайпс полагал, что "срезал" этим высказыванием неразумных радикалов-материалистов. Однако так полагать можно лишь в том случае, если всерьез считаешь, будто идеи живут своей жизнью в своем отдельном мире и никак не связаны с реальной действительностью. Пайпс думает вроде бы так, но живет совершенно по-другому, - по крайней мере, вся его деятельность по расчеловечиванию будущего противника свидетельствует о признании материальности идей - в том смысле, что идеи порождаются вполне материальными причинами, руководят вполне материальной деятельностью людей и приводят (или должны приводить) к самым что ни на есть материальным результатам. Если говорить о Пайпсе, то его наняли богатые люди, которым русское социалистическое государство мешало зарабатывать миллиарды; Пайпс за немалую мзду принялся обосновывать неполноценность России и невиданную нигде в мире бесчеловечность любой русской власти; эта деятельность вкупе с деятельностью многих подобных "генераторов идей" способствовала развалу русского социалистического государства и росту доходов нанимателей Пайпса. С какой же стати мы будем отрывать идеи от материи? Нет, идеи, как мы видим, прекрасно вписываются в материалистическую картину мира.

Если не получается "срезать" идейно, то можно попробовать обратиться к жизненной практике. Вот, к примеру, практическая неудача многих попыток "хождения в народ", - Пайпс этой неудачей просто наслаждается. Он свысока поучает молодых радикалов, слишком уважавших мужика: " Он [мужик. - А.Д.] отчаянно стремился разжиться собственностью и не отличался особой разборчивостью в методах ее приобретения. По его представлениям, новый общественный строй должен быть устроен так, чтобы он мог занять место помещика-эксплуататора. <...> Мужик ... вечно боролся за скудные ресурсы и оттого смотрел на конфликт (в том числе с применением силы и обмана) как на вполне нормальное явление" (36). Возникает вопрос: как именно крестьянин-общинник мог проявлять неразборчивость в методах приобретения собственности? На что так зловеще намекает Пайпс? Трудно это понять. Додумывая за профессора, скажу: крестьянин, конечно, мог, относительно разбогатев (за счет большого числа сыновей-работников, например) завести лавку, постоялый двор и т.п., - тогда он мог заниматься обманами и конфликтами. Но тогда он уже был бы крестьянином не по факту, а только по государственному учету. Членство его в общине также стало бы формальным. А как мог наживаться путем обманов, конфликтов и насилия пахарь-общинник - это загадка, ответ на которую знает только Пайпс.

Интересно бы также выяснить, откуда Пайпсу известны представления мужика о новом общественном строе? Где, в каком источнике можно прочесть откровенные рассказы мужиков о таких своих идеалах - стать помещиками-эксплуататорами (весьма интересно, кстати, то, что Пайпс признает, оказывается, эксплуатацию труда, - будь я на месте его нанимателей, взгрел бы его за это). Я уже отмечал ранее склонность Пайпса вместо приведения нормальных аргументов просто влезать в чужую голову и произносить из нее всякие удобные себе вещи. При желании составить себе представление о настоящих идеалах мужика можно по произведениям русских крестьянских поэтов - Н.А. Клюева, С.А. Клычкова, А.В. Абрамова-Ширяевца, А.А. Ганина и др. На мой взгляд, поэты - весьма точные выразители идеалов тех социальных групп, которые их породили. Нигде, ни в одной строчке крестьянских поэтов эксплуататорских идеалов мы не найдем. Поэты не идеализируют своих односельчан, показывают их прижимистость, умение считать копейку, однако от этого до эксплуататорских идеалов - как до Луны. Если же придерживаться не писаний, а фактов, то русское крестьянство после Февральской революции достаточно четко ответило на вопрос о том, какие у него идеалы. В это время не только были поделены все помещичьи и прочие земли, еще не принадлежавшие крестьянству. Также были изъяты и возвращены в общину земли столыпинских креатур - сельских богачей, выделившихся из общины, а заодно и всех прочих выделенцев. Община не только восстановилась, но и укрепилась, наделы бедняков увеличились, а принципом земельных переделов в абсолютном большинстве общин стал принцип "по едокам", куда более гуманный, чем "по работникам". Таким образом, в тот исторический момент, когда крестьяне могли фактически произвольно устанавливать свои порядки на селе, они однозначно избрали общину, взаимопомощь, поддержку слабых, неприятие имущественного расслоения и эксплуатации труда. И это в годы уже заметного развития буржуазных отношений в деревне, - что же говорить о временах "хождения в народ"? Пайпс как-то запамятовал, что он пишет о русском крестьянине-общиннике, а не о буржуазном сельском дельце, и не стоит вменять одному идеалы другого. Да, общинник - тоже не ангел, но приписывать ему нравственность другого класса и другого социального строя - значит сознательно возводить на общинника напраслину.

Что же касается будто бы полного неуспеха "хождения в народ", то тут Пайпс выдает желаемое за действительное. Не сразу, постепенно, но кое-какой успех наметился. Те, кто хотел немедленного успеха, конечно, испытали разочарование, но те, кто был терпелив, увидели плоды своего терпения. Впрочем, об этом процессе лучше всех сказал тот же Чернышевский: "Десять лет тому назад не было из нас, образованных людей, такого человека, который производил бы на крестьян подобное впечатление [человека, с которым можно говорить откровенно. - А.Д.]. Теперь оно производится нередко. Если вы одеты не бог знает как богато, если вы человек простой по характеру и если вы действительно любите народ, мужик не отличает вас ни по разговору, ни по языку от своей братьи, отпущенников [на волю по реформе 1861 г. - А.Д.]; это свидетельствует о том, что в числе людей, принадлежащих по своим интересам к народу, есть уже такие, которые довольно похожи на нас с вами, читатель. Свидетельствует также, что образованные люди могут, когда хотят, становиться понятны и близки народу. Вот вам жизнь уже и приготовила решение задачи, которая своею мномою трудностью так обескураживает славянофилов и других идеалистов, вслед за славянофилами толкующих о надобности делать какие-то фантастические фокус-покусы для сближения с народом. Никаких особенных штук для этого не требуется: говорите с мужиком просто и непринужденно, и он поймет вас; входите в его интересы, и вы приобретете его сочувствие. Это дело совершенно легкое для того, кто в самом деле любит народ, - любит не на словах, а в душе" (37).

Привычка писать без ссылок и доказательств с любым автором может сыграть плохую шутку. Так случилось и с Пайпсом, в котором эта привычка пустила глубокие корни: наш профессор постепенно привык к мысли, что бумага всё стерпит, и начал писать очевидные глупости, сам того не ощущая. Вот яркий пример: "Радикалы быстро сообразили, насколько им на руку чрезмерное правительственное рвение, и разработали хитроумную тактику "провокации", то есть искусственного вызова полицейских жестокостей как средства привлечения к себе и своему делу общественных симпатий. Результатом этого явилось постепенное полевение общественного мнения" (38). Лично мне больше всего нравятся кавычки внутри этого пассажа, создающие впечатление, будто "тактика провокации" является в исторической науке делом общеизвестным, а не выдумана Пайпсом. Здесь, казалось бы, было очень уместно привести несколько примеров таких якобы многочисленных "провокаций", - так в чем же дело? В отсутствии примеров, разумеется. В обширнейшей литературе по истории царских спецслужб невозможно найти ни одного такого разоблаченного случая. Сам Пайпс буквально в предыдущей фразе говорит о крайней жесткости правительства и его наступлении на гражданские права народа, то есть по сути обвиняет власть в экстремизме. Таким образом, самодержавную власть не надо было провоцировать - она сама постоянно первым делом прибегала к насилию (да и вторым, и третьим делом тоже), то есть сама постоянно провоцировала ответное насилие. В такой ситуации имеется только два варианта развития событий: 1) радикалы испугаются и отступят и 2) радикалы не испугаются и ответят насилием на насилие. Реальностью стал второй вариант. То, что радикалы не начинали насилия и не являлись изначально экстремистами, современникам было вполне очевидно - именно этим, а не мифическими провокациями было вызвано сочувствие большей части общества к революционерам. И уж конечно, нападения на должностных лиц режима, имевшие одним из результатов смертную казнь или каторгу для нападавших, люди могли осуждать, но называть такие атаки "провокациями" никому до Пайпса в голову не приходило.

Вернемся, однако, вместе с Пайпсом к Чернышевскому. Козырем, который должен вызвать в душе читателя неприязнь к русским радикалам и, в частности, к Чернышевскому, Пайпс считает приверженность к утилитарной эстетике. Что это такое? Пайпс приводит длинную цитату из Чернышевского, суть которой состоит в том, что беллетристы должны чувствовать своей прямой обязанностью касаться вопросов, занимающих общество (39). Чернышевский ссылается при этом на пример западных писателей, в частности, Диккенса и Теккерея (Золя для примера пригодился бы еще лучше, но его оглушительный успех в России был еще впереди). Прочитав цитату, читатель останавливается в недоумении: а чем, собственно, Пайпс у Чернышевского недоволен, в чем тут какой-то лютый утилитаризм? Действительно, беллетрист должен и даже обязан затрагивать вопросы, интересующие общество, это, казалось бы, совершенно понятно, ибо странно писать о вопросах, не интересующих общество. Пайпс напирает на то, что в приведенной им цитате четырежды повторяется слово "обязанность", но он просто недостаточно понимает русский язык. Слова "должен" и "обязан" могут в русском языке означать подчиненность, подотчетность кому-то или чему-то, а могут означать правильный способ действий, ведущий к успеху: "Если ты хочешь преуспеть в том-то, ты должен (обязан) поступать так-то и так-то". Поэтому когда говорится, что беллетрист должен (обязан) затрагивать вопросы, интересующие общество, то это не означает его долга (обязанности) перед радикалами: речь идет о его долге перед самим собой, о правильных действиях для того, чтобы преодолеть людское равнодушие. Если же он будет действовать неправильно, то есть не будет затрагивать указанных вопросов, то читатель (общество) окажется к нему равнодушным. Данный принцип справедлив для беллетристов всех убеждений, и особенно справедлив в тех обществах, где социальные вопросы приобрели такую остроту, как в пореформенной России.

Чем же плох совет Чернышевского, скажите на милость, если без следования этому совету беллетрист наверняка не будет иметь успеха? Взять, к примеру, современную западную литературу: разве самые известные авторы, такие, как Ирвинг, Франзен, Рушди, Кундера, Льоса, Макьюэн, Бенаквиста, Исигуро, Кутзее, Каннингем, Тартт, Лихейн, Шарп, Перес-Реверте и т.д., и т.д. чуждаются современности и современных проблем? Напротив, они явно стараются быть созвучны запросам современности, потому они и интересны публике, и хорошо продаются. Рискну предположить, что, займись они литературными экспериментами и теми формами герметического "чистого искусства", которых ныне развелось так много, о них сейчас мало кто знал бы. Таким образом, современная литература следует в том магистральном русле, которое проложил Чернышевский. Это, конечно, шутка, но ее правда в том, что никаких гибельных для литературы предложений Чернышевский никогда не выдвигал. Он прекрасно понимал, что для сочинения моральных прописей и социальных проповедей беллетристы вообще не нужны - дело беллетристов куда тоньше, но это дело обществу необходимо.

У Чернышевского можно найти немало высказываний, свидетельствующих о понимании им этой самой тонкости. Приведу лишь одно, зато пространное - о Л.Н. Толстом: "Особенность таланта графа Толстого состоит в том, что он не ограничивается изображением результатов психического процесса: его интересует самый процесс, - и едва уловимые явления этой внутренней жизни, сменяющиеся одно другим с чрезвычайною быстротою и неистощимым разнообразием, мастерски изображаются графом Толстым. Есть живописцы, которые знамениты искусством уловлять мерцающее отражение луча на быстро катящихся волнах, трепетание света на шелестящих листьях, переливы его на изменчивых очертаниях облаков: о них по преимуществу говорят, что они умеют уловлять жизнь природы. Нечто подобное делает граф Толстой относительно таинственнейших движений психической жизни. В этом состоит, как нам кажется, совершенно оригинальная черта его таланта. Из всех замечательных русских писателей он один мастер на это дело.

Конечно, эта способность должна быть врождена от природы, как и всякая другая способность; но было бы недостаточно остановиться на этом слишком общем объяснении: только самостоятельною [нравственною] деятельностью развивается талант, и в той деятельности, о чрезвычайной энергии которой свидетельствует замеченная нами особенность произведений графа Толстого, надобно видеть основание силы, приобретенной его талантом. Мы говорим о самоуглублении, о стремлении к неутомимому наблюдению над самим собою. Законы человеческого действия, игру страстей, сцепление событий, влияние обстоятельств и отношений мы можем изучать, внимательно наблюдая других людей; но все знание, приобретаемое этим путем, не будет иметь ни глубины, ни точности, если мы не изучим сокровеннейших законов психической жизни, игра которых открыта перед нами только в нашем [собственном] самосознании. Кто не изучил человека в самом себе, никогда не достигнет глубокого знания людей. Та особенность таланта графа Толстого, о которой говорили мы выше, доказывает, что он чрезвычайно внимательно изучал тайны жизни человеческого духа в самом себе; это знание драгоценно не только потому, что доставило ему возможность написать картины внутренних движений человеческой мысли, на которые мы обратили внимание читателя, но еще, быть может, больше потому, что дало ему прочную основу для изучения человеческой жизни вообще, для разгадывания характеров и пружин действия, борьбы страстей и впечатлений. Мы не ошибемся, сказав, что самонаблюдение должно было чрезвычайно изострить вообще его наблюдательность, приучить его смотреть на людей проницательным взглядом.

Драгоценно в таланте это качество, едва ли не самое прочное из всех прав на славу истинно замечательного писателя. Знание человеческого сердца, способность раскрывать перед нами его тайны - ведь это первое слово в характеристике каждого из тех писателей, творения которых с удивлением перечитываются нами. И, чтобы говорить о графе Толстом, глубокое изучение человеческого сердца будет неизменно придавать очень высокое достоинство всему, что бы ни написал он и в каком бы духе ни написал. Вероятно, он напишет много такого, что будет поражать каждого читателя другими, более эффектными качествами, - глубиною идеи, интересом концепций, сильными очертаниями характеров, яркими картинами быта - и в тех произведениях его, которые уже известны публике, этими достоинствами постоянно возвышался интерес, - но для истинного знатока всегда будет видно - как очевидно и теперь, - что знание человеческого сердца - основная сила его таланта. Писатель может увлекать сторонами более блистательными; но истинно силен и прочен его талант только тогда, когда обладает этим качеством.

Есть в таланте г. Толстого еще другая сила, сообщающая его произведениям совершенно особенное достоинство своею чрезвычайно замечательной свежестью, - чистота нравственного чувства. Мы не проповедники пуританизма; напротив, мы опасаемся его: самый чистый пуританизм вреден уже тем, что делает сердце суровым, жестким; самый искренний и правдивый моралист вреден тем, что ведет за собою десятки лицемеров, прикрывающихся его именем. С другой стороны, мы не так слепы, чтобы не видеть чистого света высокой нравственной идеи во всех замечательных произведениях литературы нашего века" (40). Оказывается - какой сюрприз! - что Чернышевский высоко ценил в литературе глубину и тонкость психологического анализа, зато отрицал пользу моральных прописей. Читая Пайпса, такого, конечно, и предположить нельзя. Это еще один урок читателю: если западный профессор кого-то осуждает - не поленись, возьми книжку осуждаемого и сам ее почитай. Западная литература в годы жизни Чернышевского еще далеко не вошла в ту длительную полосу психологических поисков, которая растянулась чуть ли не на весь XX-й век, а "твердолобые русские радикалы" уже восхваляли психологический анализ в литературе...

Хочу отметить, что Пайпс к Чернышевскому постоянно приплетает Писарева, который и впрямь весьма сурово требовал от писателей неуклонно служить социальному прогрессу. Таким нехитрым приемом можно заставить кого угодно и всех чохом отвечать за грехи Писарева, а уж радикала Чернышевского - и сам Бог велел. Что ж, скажем два слова и о Писареве. Конечно, службу прогрессу Писарев понимал однобоко, не видя того, что хорошая интимная лирика, например, вовсе не такое уж "чистое искусство", ибо она развивает человека сразу в нескольких отношениях: усиливает его способность к интуитивному мышлению, незаменимую для научного познания; приучает его к самоанализу и самопознанию - в результате человек становится более ответственным и надежным; делает человека способным к пониманию других людей, к сочувствию и состраданию, к нежеланию мириться со злом, и т.д. Проповедями и прописями всего этого вряд ли добьешься, поскольку они, во-первых, не вызывают эмоционального отклика и сопереживания, не затрагивают души, а значит, быстро надоедают. Во-вторых, они авторитарны, они давят, а значит, вызывают внутреннее сопротивление (этим, кстати, и объясняется успех во все времена эпатажных произведений, издевающихся над ходячей моралью). Но не стоит смотреть на Писарева свысока, так как бескомпромиссность его требований к художникам объясняется остротой социальной ситуации в России: в то время писаревых в России просто не могло не появиться. Пайпс сознательно искажает образ Писарева, фиксируя внимание читателя исключительно на его социальном ригоризме и ничего не говоря об интеллектуальной мощи его работ, многие из которых остаются актуальными и по сей день. Это касается даже его критики пушкинского "Евгения Онегина", в которой - о ужас! - есть немало верных замечаний. Перед нами тот самый случай, когда несправедливая в целом критика вызывает в обществе споры, обсуждения, рассуждения, одним словом - интеллектуальный всплеск, и в итоге становится литературной классикой.

Пайпс обвиняет Чернышевского, Писарева и прочих писателей-радикалов, неустанно напоминавших деятелям искусства об их гражданском долге, в том, что позднее их последователи-коммунисты, усвоив эти призывы, лишили художников свободы самовыражения. Таким образом интеллигенция, по выражению Пайпса, "наступила обществу на горло" (41). Мы, однако, не советские диссиденты и не американские комсомольцы, - такой ход мысли для нас чересчур примитивен. Во-первых, стоит посмотреть на данный вопрос в общемировом контексте: а были ли в истории такие времена и такие страны, где художника не склоняли бы к самовыражению не любым, а только неким определенным образом? Увы, таких эпох и таких стран, кажется, не бывало никогда. Даже в колыбели демократии - в античной Греции авторам приходилось проявлять почтительность к богам и к полисным порядкам: если к власти приходила демократия - следовало воспевать демократию, если торжествовали аристократы, то приходилось воспевать "элиту общества", если господствовали тираны, то надо было либо льстить тиранам, либо помалкивать. Само собой, во всех трех случаях запасным вариантом оставалась эмиграция. В Древнем Риме от писателя ждали в республиканскую эпоху - почтения к суровым республиканским добродетелям, а в императорскую - восхваления императоров. В Средние века следовало превозносить христианские идеалы и королей, ну и так далее, причем власть своим авторитетом плюс вооруженной силой поддерживала певцов позитивных с ее точки зрения идеалов и теми же мощными средствами обрушивалась на певцов тех идеалов, которые власть считала вредными.

А что же мы видим в России во времена Писарева и Чернышевского? Те идеалы, которые считали светлыми и достойными воплощения в реальности Писарев или Чернышевский, власть таковыми отнюдь не считала. Наоборот: за слишком рьяное воспевание указанных идеалов можно было поплатиться свободой, а то и жизнью (если учесть огромный процент смертности среди узников царских тюрем). Таким образом, Писарев, Чернышевский и другие певцы гражданского долга не могли никому ничего навязывать, не могли никого лишать свободы самовыражения. Они могли действовать только силой мысли, силой убеждения, и если их точка зрения становилась господствующей, то таков был сознательный выбор мыслящего русского общества. Здесь мы видим победу одной стороны в свободном состязании мнений и талантов, тогда как Пайпс, став на сторону проигравшей тогда стороны, пытается задним числом заткнуть победителям рот. Ну и во-вторых, необходимо отметить то, что к агиткам и прописям никто из русских писателей времен Писарева не скатился - даже идейно близкие Писареву и Чернышевскому так называемые "писатели-демократы": Помяловский, Решетников, Левитов, Воронов, Засодимский, Кущевский и проч., и даже те, кого литературоведы относят либо к народническому, либо прямо к революционному лагерю: Наумов, Златовратский, Нефедов, Каронин, Слепцов, братья Успенские, Салтыков-Щедрин, поэты Курочкин, Минаев, Некрасов и прочие. Но, может быть, эти люди писали нечто нудное, близкое к проповедям или прописям? Да ничуть не бывало - писали очень хорошо, читаешь - и не оторвешься. Писателям новой буржуазной России, которые в массе нарочито чуждаются общественно значимых тем, до них далеко. Таким образом, даже писатели "радикального" лагеря оказались далеки от слишком прямолинейного понимания гражданского долга, полагая, что в их гражданский долг входит, помимо прочего, и поддержание достойного художественного уровня произведений, поскольку иначе они не окажут нужного воздействия на читателя. Следовательно, левая, или радикальная, интеллигенция с самого начала желала не хватать общество за горло, а идейно и художественно воздействовать на него. Следовательно, рушится и тот зловещий образ, в котором хотел изобразить русскую интеллигенцию Пайпс. Тем более что и та эпоха, в которую интеллигенция будто бы "схватила общество за горло", выдвинула целый ряд творческих личностей мирового уровня, которые просвещенному читателю, разумеется, прекрасно знакомы. Судьбы этих личностей могли быть и трудными, и трагическими, но важно отметить одно: ни Россия, ни СССР не являлись некими заповедниками унылой бездарности, способной лишь толковать и перетолковывать общепринятые истины. Русская интеллигенция, в том числе и "радикальная", внесла такой огромный вклад и в русскую, и в общечеловеческую культуру, что высокомерный тон Пайпса по отношению к ней вызывает только презрительную усмешку - и больше ничего.


Заключение


1


Здесь можно было бы и поставить точку, точнее - написать полторы странички о значении Пайпса как ученого, и делу конец. Однако в труде Пайпса имеется еще одна глава под названием "На пути к полицейскому государству", не добавляющая, на мой взгляд, к основному труду новых смыслов, но демонстрирующая кое-какие интересные подходы к смыслам прежним. Собственно, смысл в книге Пайпса всего один: "Россия - неполноценное, но агрессивное государство с неполноценным, но агрессивным народом. Такие свойства России требуют введения в ней внешнего управления". Однако подходов и подходцев к данной мысли Пайпс продемонстрировал нам немало, и все они заслуживают того, чтобы их отметили, поскольку все они уже стали чем-то постоянно витающим в воздухе, а русофобы всех форм и расцветок ловят их на лету и предъявляют доверчивым людям как истины, проверенные временем. Не касаясь того, что уже было рассмотрено ранее, возьмем эту самую заключительную главу.

Начинается она (стр. 388 - 396) с красочного рассказа Пайпса о русском взяточничестве и тотальной русской коррупции. В какое присутственное место ни придешь - плати, ни одного дела без взятки сделать нельзя, и т.д., и т.д. "Позвольте, а разве это не правда?" - спросит вдумчивый читатель. Конечно, правда, но не вся. Взятки и прочие злоупотребления оставались противозаконными деяниями, за них очень строго наказывали даже и весьма заслуженных лиц, начиная с "прибыльщиков" Петра I Макарова и Курбатова и их современника сибирского губернатора М. Гагарина, которого даже повесили. Гоголь в своем "Ревизоре" изображает, конечно, весьма удручающую картину привычной провинциальной коррупции, однако вся интрига строится все же на паническом страхе перед столичным ревизором, за которого принимают Хлестакова. Получается, что коррупция была, но и страх был, а ведь если судить по тексту Пайпса, то взятки и самоуправство в России являлись чуть ли не узаконенными деяниями.

Пытаясь показать, откуда взялись в России коррупция и вообще неуважение к законам, Пайпс заглядывает во времена так называемых "кормлений", но, на мой взгляд, забираться так далеко смысла нет. В Средние века "кормления" или подобные установления имелись во многих странах (вспомним английских шерифов и французских прево), и пренебрежение к власти и к законам со стороны феодалов было всеобщим явлением. Пайпс, конечно, опять рассматривает Россию в отрыве от европейского контекста, но мы (я и вдумчивый читатель) ее в этот контекст уже помещали, и оказалось, что самоуправства и "вотчинности" везде было сколько угодно. Думается, что надо вспомнить о поместной системе, то есть о второй волне феодализации в России, которая прокатилась по стране уже почти в Новое время - в XV - XVII веках. Оставаясь до 1762 г. служилыми людьми и мало бывая дома, дворяне знали преимущественно военную юстицию, и с нарушениями их прав разбирались либо они сами по-военному, либо их боевое начальство. Понятно, что новые феодалы относились к праву не с бо́льшим почтением, чем старые - периода становления феодализма. Получив в 1762 г. освобождение от службы и подтвердив его в 1785 г., дворяне предались обустройству поместий и укреплению своей власти над крестьянами. В этом последнем деле им энергично способствовало государство - утверждая, во-первых, почти полное бесправие крестьян, а во-вторых (и тем самым) - пренебрежение к праву среди дворянства. А на исходе обустройства дворяне столкнулись с тем, что из военных, коим закон не писан, они сделались юридическими лицами и должны постоянно оглядываться на как-то незаметно окрепший административно-правовой государственный аппарат. Дворяне при этом в законах ничего не смыслили, зато расплодившиеся подьячие, судейские крючки, "кувшинные рыла" разбирались в законах очень хорошо.

Вот с этого момента - с завершения периода обустройства освободившихся от обязательной службы дворян, - и поднимается вселенский вопль дворянской литературы против коррупции. Оказалось, что от "кувшинных рыл" (преимущественно весьма темного происхождения) даже правящий класс, хозяева жизни, истинные дворяне защищены очень плохо. Конечно, богатые баре вроде генерала Измайлова, имевшие свои частные армии, а также достаточно денег на взятки, кознями "кувшинных рыл" могли пренебрегать, но обычные дворяне себя в безопасности не чувствовали. Их защитницей и выступала дворянская литература, создавшая целую галерею опасных "кувшинных рыл". Говоря о невиданной русской коррупции, Пайпс опирается прежде всего на свидетельства этой литературы. На мой взгляд, это исторический источник не хуже всякого другого, однако Пайпс использует его недобросовестно, сгущая краски до предельной черноты. Здесь правит бал всё та же методология: рассматривая Россию в отрыве от общемирового контекста, легко создать впечатление, будто отрицательные явления, типичные для русской жизни, были нетипичны и нехарактерны для всех прочих "цивилизованных" стран. Поскольку Пайпс пользуется беллетристическими источниками, я тоже не стану изображать из себя академического специалиста по истории коррупции и ограничусь литературными примерами.

Честно говоря, довольно забавно то обстоятельство, что Россию в виде неслыханно коррумпированной страны изображает американец, пусть и не коренной. Есть ведь "Приключения Мартина Чезлвита", где Диккенс пишет о напропалую жульничающих американцах, а главное - есть творчество Марка Твена, где тема американской коррупции раскрыта столь ярко, что даже Щедрин, как говорится, отдыхает. Э. Хобсбаум называет главных рыцарей буржуазного прогресса в Америке - Фиска, Гулда, Вандербильта, Мейпса - "настоящими баронами-грабителями", их действия - "очевидным мошенничеством", а места, куда они в значительной мере вкладывали свои деньги - "центрами подлости и эксплуатации" (1). На тему американской коррупции с XIX века и до настоящего времени можно писать бесконечно, поэтому остановлюсь на том, что уже сказано - как бы показав только кончик уха этого чудища. Сие, конечно, не значит, что американцам, да и нам, грешным, нельзя писать о нашей коррупции - нет, можно и нужно, но только не делая вид, будто данное явление является отличительной чертой именно России.

В Англии можно вспомнить с треском лопнувшую и разорившую множество вкладчиков Компанию Южных морей. Во время расследования ее деятельности были обнаружены не только факты мошенничества со стороны директоров, но и факты подкупа членов парламента. Но вообще в Англии, где богатые джентльмены безраздельно правили страной и могли внутри метрополии договариваться о любых выгодных делах по принципу "ты - мне, я - тебе", без перехода денег из рук в руки, коррупция в ее явной форме перешла в колонии, где развернулись мега-мошенничества колониальных правителей Индии Клайва и Гастингса.

Высокоморальная Германия обогатила лексикон историков термином "грюндерство", означающим массовое неупорядоченное учредительство акционерных обществ, банков, страховых обществ. Понятно, что на основе грюндерства коррупция просто не может не расцвести, поскольку акции и облигации новых фирм сплошь и рядом не обеспечены реальными ценностями, обязательства не имеют под собой надлежащей производственной и финансовой базы, а сами грюндеры зачастую ничего не смыслят в тех сферах бизнеса, где они надеются развернуть свои операции. Чтобы при таких условиях все-таки обеспечить открытие новых фирм (а они открывались тысячами ежегодно), совершенно необходимо коррупционное покровительство представителей чиновничества, прессы, политиков. С учетом этого и действовали крупнейшие немецкие дельцы эпохи грюндерства Штроусберг и Блейхредер, деловые затеи которых порой перерастали в авантюры, разорявшие множество акционеров. Штроусберг разорился и умер в бедности, но Блейхредер весьма разумно сделал ставку на аристократов (князя Доннерсмарка и самого Бисмарка), в результате оставшись на вершине успеха. За это ему пришлось осыпать Бисмарка деньгами, так что потомки "железного канцлера" и ныне являются богатейшими людьми Германии.

Во Франции в XVII в. фантастическим казнокрадством прославился суперинтендант финансов Н. Фуке. С ним в связке действовали фактический правитель государства кардинал Мазарини и начальник тайной полиции Б. Фуке, брат суперинтенданта (эти аферы получили весьма облагороженное отражение в творчестве Дюма). На этом фоне русские приказные, не получавшие жалованья и вынужденные "кормиться от дел", выглядят прямо-таки образцом бескорыстия. В 1720 г. во Франции с огромным ущербом для вкладчиков лопнула финансовая пирамида под названием "Миссисипская компания", выпускавшая через аффилированный банк всё возраставшие массы ничем не обеспеченных бумажных дене Если же посмотреть на менее давние французские дела, то сразу, конечно, возникает в памяти афера, связанная со строительством Панамского канала. Финансировалась она в основном путем распространения среди населения ценных бумаг. Руководители проекта искренне стремились построить канал (хотя не меньше стремились и заработать на нем большие деньги), но вскоре заметили, что не могут свести концы с концами. Тогда они принялись задабривать депутатов, чиновников и журналистов, дабы выпустить и распродать очередные выпуски облигаций проекта. Всего в проект вложили свои сбережения 700 тыс. чел., и все эти деньги пропали при банкротстве предприятия. Об эпохе грюндерства во Франции можно много интересного прочесть у Золя, особенно в романе "Деньги". Атмосферу неправедной наживы читатель Золя ощущает очень явственно. Витала эта атмосфера и над Россией, но отнюдь не только над ней. Выделять из общего контекста Россию как страну особой коррупции, как видно даже из самого поверхностного взгляда на этот контекст, совершенно неправомерно. Характерно, что из всех перечисленных мною предпринимателей реальное наказание понес только Фуке, надолго сев в тюрьму. Деятелей грюндерства меч Фемиды миновал.

Далее Пайпс скорбит о печальном положении правовой системы в дореформенной России (то есть не то что даже в дореформенной, а скорее в древней). Но мы сразу же натыкаемся на странные пассажи, говорящие о том, что с пониманием судебной системы на Руси у Пайпса, как говорится, "есть проблемы". Итак: "До судебной реформы 1864 г. ... Россия не знала независимого судопроизводства. Юстиция была ответвлением административной системы, и посему основной ее заботой было проведение в жизнь воли государства и охрана его интересов" (2). Это, однако, слишком общо. Пайпс поясняет, что в Древнем Риме суд был отделен от администрации еще во втором веке до н.э. В Англии к концу XIII в. уже проводилось различие между королевскими судебными чиновниками и прочим чиновным людом. Во Франции к тому же времени суд (Парижский парламент) тоже выделился в самостоятельный институт. А в России? "В Московском государстве в каждом приказе имелось судебное отделение, функционировавшее по своей собственной юридической системе и имевшее власть над гражданами, входившими в административную компетенцию приказа, - точно так же, как обстояло дело в крупных поместьях удельного периода. Помимо того, воеводы отправляли правосудие в своих владениях. А церковь - в своих. Тяжкие преступления против государства рассматривались царем и его советом" (3). Из этого отрывка следует вывод, что суда в общепринятом понимании в России не было вообще: судили все административные органы кто во что горазд.

Трудно сказать, намеренно Пайпс передергивает (создает впечатление) или по недостатку знаний, однако передергивание, безусловно, имеет место. Ну, во-первых, начальники приказов действительно именовались "судьями", однако из этого не следует, что они осуществляли уголовное и гражданское судопроизводство. Им приходилось решать те же административные вопросы, которые и поныне решают директора предприятий или командиры воинских частей: кого на какую должность назначить, кого наградить, кого наказать, кому сколько заплатить и т.д. В рамках церковной администрации подобную же деятельность осуществляли (и доселе ее осуществляют) епископы и архиереи. Они могли наказать священника за плохое отправление служб или, скажем, пьянство, но если священник совершал кражу или убийство, то тут приходилось обращаться к обычному суду. Поместный приказ мог наделять имениями и проводить их размежевание, но в случае несогласия заинтересованных сторон жалоба шла в обычный суд. Никакого сходства с судом в крупных поместьях удельного периода здесь нет, поскольку в этих поместьях до определенного времени и до определенной степени возрастания великокняжеской власти рассматривались все уголовные, гражданские и даже служебные дела. Основная же судебная деятельность с укреплением власти великого князя и расширением его администрации протекала в привычной нам форме территориальных судов (конечно, со всеми особенностями того времени). Сначала суды контролировались наместниками и волостелями, потом, после земской реформы, выборными губными старостами (вообще роль на Руси выборных органов в управлении обычно недооценивается), потом, в XVII веке, контроль над судом постепенно вновь переходит к воеводам. Можно ли сказать, что суд на Руси являлся "ответвлением администрации"? При желании, конечно, можно, раз уж судом руководил глава местной администрации. Но такой технической частью администрации, как это изображает Пайпс, суд, безусловно, не был. Наместники, волостели и воеводы выступали непосредственно судьями лишь очень редко. Практически суд возглавляли специалисты - судьи и дьяки, при которых состоял целый судебный штат: доводчики, дозорцы, ярыги, послухи, тиуны, праветчики и прочие. Порядок деятельности судов и судебная система сложились уже в довольно ранние времена и потом менялись в соответствии с общим изменением внутренней политики государства и обстановки в стране (4). Поэтому расписывать дело так, будто Русь-Россия вообще не знала судебной деятельности и судебной системы в их обычном понимании - это совершенно неправомерно. Можно рассмотреть другой вопрос - о том, насколько русский суд был зависим от государственной власти и сильно ли он отличался степенью этой зависимости от судов других европейских стран.

На первую часть данного вопроса можно ответить так: да, русский суд был бы сильно зависим от государственной власти, если бы она действительно вздумала постоянно вмешиваться в его работу, как на это упорно намекает Пайпс. Наш профессор изо всех сил создает впечатление, будто у государства не имелось других забот, кроме как влезать в дела территориальных судов и глумиться там над справедливостью. А какие дела из рассматриваемых обычно этими судами могли бы заинтересовать центральную и даже местную власть? Не будем забывать, что наместники и воеводы не являлись уроженцами тех мест, которые обслуживал суд, и потому обычно не имели там прочных связей и имущественных интересов. Тем не менее надо признать, что возможность сильно влиять на суд у государства (через наместников) была. Что касается центрального, царско-думского суда, то там и подавно царь имел решающее слово. Ну а как с независимостью суда обстояло дело в Западной Европе, которая в книге Пайпса постоянно возвышается где-то на заднем плане, служа немым укором нецивилизованной России? Рассмотрим в качестве примера английскую юстицию (а могли бы рассмотреть и любую другую).

Британский суд на своем высшем уровне долгое время был вполне сервильным: напомню казни при Генрихе VIII за сопротивление новой религии (англиканству) и просто по капризу короля; казни при Марии Тюдор, которая взялась вновь насаждать католичество; казнь Марии Стюарт при Елизавете I - казнь чисто династическая, так как Мария имела не меньшие права на английский трон, чем Елизавета. При той же королеве казнили множество участников мятежа графа Эссекса в пользу Марии Стюарт. Сменивший Елизавету на троне Яков I Стюарт казнил, в свою очередь, под совершенно надуманным предлогом Уолтера Рэли, бывшего активным противником Марии и Эссекса (участников мятежа Эссекса Яков I помиловал). Сменивший Якова Карл I постоянно нарушал права парламента, организовал преследование пуритан (крайних протестантов), но, потерпев из-за недостатка денег поражение в соперничестве с парламентом, допустил казнь своего фаворита графа Стаффорда, повинного лишь в том, что честно проводил курс своего монарха. Сам Карл в результате революции тоже пал жертвой политического процесса, хотя с юридической точки зрения казнь его куда менее справедлива, чем, например, расстрел Николая II в России в 1918 году. Вождь революции Кромвель установил свою личную (и даже наследственную) диктатуру, так что здесь о независимости суда можно не распространяться. После восстановления в Англии монархии король Карл II казнил участников суда на Карлом I, причем не только живых, но даже и умерших к тому времени Кромвеля, Айртона и Брэдшо, выкопав их тела из могил и подвергнув надругательству. Тем самым суд над Карлом I и его казнь были дезавуированы с юридической точки зрения. Впрочем, Карл II и сам не слишком соблюдал законы, упорно ведя дело к реставрации католицизма и втравив Англию в войну с Францией за огромные взятки, полученные от голландцев, с трудом отбивавшихся от агрессивного французского короля. Эти деньги можно, конечно, называть субсидиями, но дело в том, что они целиком были присвоены Карлом II. Когда Карла II сменил Яков II, в Англии вспыхнули мятежи в пользу претендента на престол протестанта Монмута (Яков был католиком). Восстания были подавлены очень жестоко, из людей Монмута более 300 были казнены и более 700 отправлены в качестве рабов на плантации Вест-Индии.

Фанатичный католик Яков II вскоре полностью лишился поддержки в стране и был свергнут в ходе так называемой "Славной революции". Вскоре в Англии утвердилась парламентская конституционная монархия, и явные акты произвола в верхах, подобные перечисленным выше, прекратились. Юстиция, однако, вершится не только в высших судах. Пайпс, стараясь доказать какую-то особую неполноценность русского правосудия, упирает на то, что на Руси, мол, не понимали различия между государственным, гражданским и уголовным правом, а также между типами юридических актов, к тому же и новых сборников законов не издавалось со времен "Уложения" 1649 г. вплоть до правления Николая I. Следует, однако, напомнить, что если судьями в России руководили присланные царем наместники, то в Англии судьями почти всегда являлись местные крупные землевладельцы. Рискну предположить, что в юридических тонкостях мало разбирались и те, и другие, равно как и те, кого они судили. Гораздо важнее другое: судья, назначенный со стороны, куда меньше втянут в местные партийные склоки и интриги и гораздо меньше подвержен личной, семейной и групповой материальной заинтересованности в определенном решении местных дел. Поэтому вряд ли можно говорить о большей независимости английского местного правосудия по сравнению с российским. В том, что высшее британское судопроизводство действовало жестко и при этом всегда в интересах власти, мы уже убедились (в этом смысле оно не отличалось от российского, несмотря на якобы лучшую подкованность в теории права). Что же касается местных, территориальных судов, то их достижения в Англии буквально ужасают. После знаменитых "огораживаний", когда крестьян массами сгоняли с земли, местные суды столь же массово приговаривали этих крестьян к смерти за бродяжничество и мелкие кражи (соответствующие законы своевременно выпустили парламент и король). При Генрихе VIII за такие преступления было повешено (только повешено!) 72000 чел. Такая высокая производительность местного правосудия понятна, поскольку, во-первых, толпы слоняющихся по дорогам неимущих людей могли начать восстание, и, во-вторых, восстание это в первую голову обратилось бы против тех же самых судей, которые судили бродяг, ибо судьями являлись местные крупные землевладельцы (возможно, они же сами и согнали с земли тех, кто затем попал к ним в подсудимые). Наши почитатели всего западного уверяют, что цифра в 72000 повешенных завышена, так как это, мол, "полтора Лондона". На самом же деле Лондон в 1600 г. насчитывал уже 200 тыс. жителей - не стоит так явно передергивать. Указанную цифру в широкий научный оборот пустил К. Маркс в работе "Немецкая идеология" (5), а опирался он при этом на книгу некоего У. Харрисона, вышедшую в 1557 г., в которой автор поддерживает кампанию казней при Генрихе VIII, считая их необходимыми для спокойствия страны, и количество повешенных Харрисона нисколько не смущает (иначе говоря, книга писалась не для того, чтобы очернить короля). Полагаю, что абсолютно точной приведенную жуткую цифру считать нельзя, но она с учетом реальной ситуации в Англии в те годы куда убедительнее встречающихся в литературе явно заниженных показателей (12000 казненных и т.п.). Конечно, 72000 чел. - это 2,5 % населения тогдашней Англии, то есть в несколько раз большая доля населения, чем, например, доля казненных при Сталине от населения России. Иначе говоря, это очень много. Но надо учесть и остроту ситуации: речь ведь идет об огромном числе людей, и не о профессиональных бродягах и нищих, а о людях, с кем поступили заведомо несправедливо и готовых поэтому возмутиться. Кроме того, тогда в Англии массово распускались феодальные дружины и закрывались католические монастыри, бывших воинов и монахов выгоняли на улицу (или на большую дорогу), а значит, среди новоиспеченных бродяг хватало людей, владеющих и оружием, и искусством убеждения. Просто рассеять всю эту опасную людскую массу было невозможно в силу ее многочисленности. Значит, ее следовало уничтожить, за что и взялась английская юстиция. А так как огораживания продолжались и при Елизавете, и при ее преемниках, то и английские суды трудились не покладая рук, и виселицы никогда не пустовали (в литературе встречаются цифры в 80 и даже 89 тыс. казненных при Елизавете). Эту кампанию подкрепил принятый в 1597 г. акт "О наказаниях бродяг и упорных нищих". Принятие акта было вызвано тем, что попытки Елизаветы прекратить огораживания не увенчались успехом, а значит, "бродяг и упорных нищих" становилось все больше.

Таким образом, мы видим, что если даже английские судьи-лендлорды и разбирались в теории права лучше русских воевод и дьяков, то реальная судебная практика в Англии отличалась ярко выраженной пристрастностью и полной зависимостью от интересов земельных собственников и управляемого ими государства. Могу допустить, что русская юстиция очень долго не проводила различия между законами, указами и административными распоряжениями, как утверждает Пайпс (6), а английская - проводила, но населению Англии от этого было явно не легче, поскольку заметная часть этого населения была в довольно краткие сроки просто физически ликвидирована при энергичной помощи теоретически подкованной английской юстиции. Конечно, это лишь черный юмор, поскольку в правовую грамотность английских лендлордов поверить трудно, а вот в то, что им были выгодны огораживания и неизбежно следовавшие за ними казни - очень легко. Отсюда видно, что попытки объяснять исторические тенденции и события правовой грамотностью (или неграмотностью), большей или меньшей разработкой правовой документации и тому подобными причинами совершенно несостоятельны, так как тенденции и события порождаются интересами людей (точнее - классов), а право всегда следует за событиями, а не предшествует им.

Пайпс, однако, человек служивый, а потому с такой марксистской крамолой согласиться просто не может. Он предпочитает отбросить и все достижения обществоведения, и просто здравый смысл, и начинает изрекать слащавые буржуазные пошлости: "Модная теория, происходившая от Маркса, утверждает, что суды и законы создаются для того, чтобы служить интересам правящего класса. Однако исторический опыт показывает, что дело обстоит как раз наоборот. Чтобы поставить на своем, стоящие у власти не нуждаются в судах и законах, в них нуждаются бедные и слабые. Тому, кто сомневается в истине этого положения, достаточно будет сравнить общее положение низших классов и их чувство уверенности в себе в районах со слабо развитой традицией судопроизводства, например в Юго-Восточной Азии, и там, где эта традиция имеет прочные корни, к примеру, в Западной Европе и в США" (7). В этом отрывке, как это часто бывает у Пайпса, фальшиво все, чего ни коснись, поэтому начнем с начала.

Во-первых, "модная теория, происходящая от Маркса" - это, надо полагать, марксизм. Марксизм всегда нетерпимо относился к невежеству и никогда не основывал на нем своих положений. Поэтому он и не мог утверждать, будто суды и законы создавались для того, чтобы служить интересам правящего класса, - по той простой причине, что и суды, и законы (по крайней мере, обычное право) значительно старше, чем деление общества на классы. Если уж говорить о Западной Европе, то суд и обычное право были у древних кельтов и германцев развиты уже тогда, когда классов еще не было. Об этом можно прочесть в любом учебнике по истории, но, видимо, для гарвардских профессоров знание учебников не обязательно.

Во-вторых, те же учебники рассказывают нам о постепенном расслоении древних племен, вместе с которым главную роль в судах и в законотворчестве начинают играть знатные и богатые люди, племенная знать. Другими словами, племенная знать, то есть тот самый правящий класс, подчиняет себе правовую систему. И это, повторяю, не марксистская пропаганда, а исходные положения преподавания истории в любой европейской стране. Зачем знати потребовалось овладение правовой системой? Если из филантропии, для поддержки бедных и слабых, то это удивительное для всех историков мира положение следовало бы поддержать примерами, или уж не выдвигать его вовсе. Раз уж провозглашаешь такие исторические открытия, то их надо доказывать не сомнительными умствованиями (мол, сильные и без судов могли поставить на своем), а какими-то реальными доказательствами. Умозаключения вступают в дело тогда, когда не хватает реальных фактов, но подобные умозаключения фальшивы и потому легко опровергаются другими умозаключениями. Ну, например: так ли уж легко было племенной знати "поставить на своем" в своих взаимоотношениях со свободными членами племени, если эти последние не опутаны законами и не привыкли подчиняться суду, в котором господствует знать или ее ставленники? Или другое умозаключение: рядом со стоящими у власти всегда находятся другие стоящие у власти, у тех и у других есть какое-то "свое", свои особые интересы, не совпадающие с интересами соседа. Конечно, можно "поставить на своем" с помощью насилия, но ведь при таком способе "ставить на своем" можно однажды и проиграть, потеряв все приобретенное. Да и вряд ли кому-то понравится стоять у власти, если для этого надо постоянно рисковать головой, - власть в таком случае превращается в крайне сомнительное удовольствие. Поэтому стоящим у власти пришлось приспосабливать правовую систему не только к необходимости держать в узде простой народ, но и к необходимости улаживать миром взаимоотношения внутри правящего класса.

В-третьих, непонятна позиция бедных и слабых: исторические источники полны свидетельств их жестокой участи, которую те же суды активно усугубляли, обосновывая (в той же Англии) превращение крестьян из свободных вилланов в крепостных. Казалось бы, будь прав Пайпс, бедным и слабым следовало просто обратиться в суд. Скольких бед можно было бы избежать! Не потребовалось бы ни Жакерии во Франции, ни восстания Уота Тайлера в Англии, ни Крестьянской войны 1520-х гг. в Германии, ни восстания Энгельбректа в Швеции, и так далее, и так далее. С другой стороны, суды, будто бы призванные защищать бедных и слабых, тоже дремали и позволили всем этим прискорбным событиям совершиться. А вот когда они не дремали, как в ходе огораживаний в Англии, то они, как мы видели, весьма энергично предотвращали смуту, но не путем поддержки бедных и слабых, а путем их физического истребления. Непонятно также, зачем было несчастным промышленным рабам периода становления капитализма претерпевать всё то, что им пришлось претерпеть, если стоило обратиться в суд - и получить достойную зарплату, 8-часовой рабочий день вместо 12 - 16-часового, страхование от потери трудоспособности и многое-многое другое? А то ведь даже упомянутые элементарные вещи пришлось веками выжимать из правящего класса путем упорной борьбы. Суд же при этом защищал отнюдь не бедных и слабых, а если уж и становился на их сторону, то лишь при угрозе социального взрыва.

В-четвертых, не совсем понятно, почему Пайпс при иллюстрации благодетельности развитой правовой системы берет в качестве примера современное положение вещей - ведь речь шла о том, как эта система только создавалась.

В-пятых, приводя в пример Юго-Восточную Азию как территорию со слабо развитой традицией судопроизводства, Пайпс вновь изобличает сам себя в плохом знании истории, поскольку в указанном регионе традиция судопроизводства насчитывает много столетий.

В-шестых, я сомневаюсь, что низшие классы Европы и Юго-Восточной Азии докладывают Пайпсу об их социальном самочувствии и о степени их уверенности в себе. Пайпс привык к тому, что для советских диссидентов и американских комсомольцев все на Западе априори чувствуют себя прекрасно, и пытается внушить эти же постулаты нормальным людям. Однако нормальным людям нужны доказательства. Если низшие классы, например, Вьетнама что-то доложили Пайпсу, он должен был в научно приемлемой форме сообщить нам полученную информацию, а не ограничиваться намеками на то, что на Западе все по определению хорошо, а на Востоке все по определению плохо.

Ну и в-седьмых, пример из современности Пайпс взял совсем уж неудачный. Когда вышла разбираемая нами книжка, в Юго-Восточной Азии еще вовсю шла масштабная война, и под градом американских бомб как "общее положение низших классов", так и их "чувство уверенности в себе", несомненно, оставляли желать лучшего. Думаю, что если бы Западную Европу и США бомбили и обрабатывали диоксином с такой же интенсивностью, то там низшие классы тоже чувствовали бы себя довольно неуверенно. Да и без войны более низкий уровень жизни низших классов в Юго-Восточной Азии в первую очередь объяснялся присутствием европейцев в этой части света и их колониальной политикой, а вовсе не худшим качеством местного судопроизводства.

Скажу еще несколько слов об английском судопроизводстве. Из эпохи "борьбы с избыточным населением" английская правовая система вынесла свою пугающую свирепость: на начало XIX века английские законы предусматривали применение смертной казни за 220 - 230 видов правонарушений, по нынешним меркам порой весьма незначительных. При этом сгон крестьян с земли продолжался и в XVIII веке, хотя и принял как бы более цивилизованные формы. Он происходил в основном благодаря прекращению действия долгосрочных арендных договоров после истечения их сроков (т.е. договоры не продлялись). Поскольку цены на зерно оставались в интересах землевладельцев искусственно завышенными, часть арендаторов все-таки оставалась на земле, но после "освобождения" цен на хлеб Англия переориентировалась на более дешевое импортное зерно, что обернулось новой волной закрытия арендных ферм и новым приливом бывших крестьян в города. Также в английские города постоянно прибывало множество нищих из постоянно голодавшей Ирландии. Этим и объясняется особая жестокость английских законов, кажущаяся странной на нынешний взгляд (впрочем, кому как - Пайпс о ней даже не упоминает, для него средоточие жестокости - это Россия). Поскольку судейское сословие в Англии комплектовалось из "джентльменов" (богатых людей, преимущественно землевладельцев), постольку остальные "джентльмены" Англии, связанные с судейскими "джентльменами" множеством семейных, деловых и прочих нитей, могли не опасаться неприятностей, связанных с попаданием с лапы правосудия (да и не так уж много причин у богатых людей нарушать закон). Поэтому правящий класс в Англии не был заинтересован в развитии и совершенствовании правовой системы, благо и существующая система его вполне устраивала. В результате даже в середине XIX века правовая система Англии преставляла собой уродливое нагромождение дублирующих друг друга архаических учреждений (судов разного уровня, адвокатских корпораций, неповоротливых правоохранительных органов), древних законов, коррумпированной пенитенциарной системы и запутавшегося во всем этом парламента.

Одним из самых успешных борцов с позорным хаосом в правовой сфере был Чарльз Диккенс - вероятно, самый популярный человек в Англии середины XIX века. Он яростно нападал на правовую систему в Англии в каждом из своих романов - в каком-то больше ("Большие надежды"), в каком-то меньше ("Оливер Твист"), но, пожалуй, в каждом. Понятно, что полного, научного представления о правовой системе Англии читатель из романов Диккенса не получит - тот всё же писал для знакомых с проблемой современников, но общий контур английского права вырисовывается достаточно ясно и, прямо скажем, нагоняет жуть. Не советую читателю Диккенса слишком бегло читать страницы про странные судейские порядки, про еще более странные адвокатские конторы, про гнусные нравы юристов и тюремщиков, - напротив, есть смысл внимательно читать и сами эти страницы, и примечания к ним, дабы читатель впредь не воспринимал с идиотическим доверием высокомерные высказывания разных пайпсов о "невиданном российском бесправии".

Продолжая, по примеру Пайпса, пользоваться свидетельствами больших писателей как историческим источником, обратимся к Оруэллу. Со времен Диккенса прошло почти сто лет, и вот что пишет в середине XX века (уже после войны) Оруэлл, констатируя очевидность: "Наше уголовное право так же устарело, как мушкеты в Тауэре. Вместо нацистского штурмовика существует у нас чисто английская фигура судьи-вешателя, этакого подагрического старца, крутого нравом и верного понятиям XIX века, который выносит самые свирепые приговоры. В Англии людей все еще предают казни через повешение и секут плетьми". И далее: "Никто не заблуждается насчет того, что закон всегда справедлив. Всем известно, что для богатых закон один, а для бедных - другой" (8). Правда, чуть ниже Оруэлл пишет, что зато судьи-вешатели никогда не отступают от законов и никогда не берут взяток, чем английская цивилизация и отличается в лучшую сторону (помимо всех прочих отличий) от тоталитаризма. На это я скажу, что тоталитаризм и тоталитарное право как раз и устанавливаются для того, чтобы власть имущие могли в любой житейской ситуации, как выражается Пайпс, "поставить на своем". А у английского судьи "свое" состоит в том, чтобы для богатых был один закон, а для бедных - другой, и этот принцип он проводит со всей решительностью. При таком устройстве общества взятки и нарушения закона для судьи становятся излишеством, ибо он обеспечивает главное: богатство и безопасность того класса, к которому принадлежит сам. Я и мои современники жили в таком обществе, которое считалось тоталитарным, но судьи в нем взяток не брали. При этом закон для богатых и бедных в этом обществе был один (точнее, за неимением особо богатых его просто не приходилось дифференцировать по имущественному признаку). Возникает вопрос: чем же английский судья отличается от тоталитарного социалистического судьи? Оба стремятся "поставить на своем": один - на том, чтобы сохранить черту между богатыми и бедными, другой - на том, чтобы сохранить социализм, то есть чтобы указанной черты не было. Другими словами, тоталитаризм принимает разные обличья, но мне, честно говоря, милее его советская ипостась.


2


В любом случае с учетом всего сказанного нелепыми выглядят попытки выставить Запад хранителем незапятнанных юридических риз, а Россию - страной вечной правовой дикости. Хочу напомнить, что в России без всякого внешнего давления или содействия, по сугубо внутренним соображениям и собственными силами провели в 1864 г. судебную реформу, которую такой юридический авторитет, как А.Ф. Кони, в течение всей своей жизни, в том числе уже и при Советской власти, оценивал чрезвычайно высоко: "Вера составителей Судебных уставов в дарования и богатые умственные силы народа и в его право иметь хотя и сложное, сравнительно с прежним, но правильно организованное отправление правосудия не обманула их. Без предварительной подготовки, без традиций и выработанных долгим опытом приемов появились судебные деятели, ставшие во многих отношениях в один уровень с наиболее достойными представителями адвокатуры и магистратуры на Западе. Прирожденная способность русского человека быстро осваиваться с новым для него делом и приспособлять к нему труд и находчивость сказалась и тут. Люди, наполнившие ряды судебного ведомства, имели еще одно свойство. Они были проникнуты горячим чувством, необходимым для "радостного совершения", были проникнуты одушевлением идеей и восторгом от возможности ей послужить. Те, кто пережили этот отклик на призыв новой жизни, возвещенной в Судебных уставах, едва ли могут его забыть. Доверие к своим силам, светлый взгляд на будущее, убеждение в том, что вводимый в отправление правосудия порядок должен оказаться образцовым во всех своих частях, возбуждали и питали это одушевление. Желание отдать новой деятельности все свои силы, не считаясь с личными жертвами, было общим. Слово "новый суд" устраняло мелочные, материальные и карьерные расчеты. Были люди, оставлявшие лучшие, более властные и обеспеченные служебные положения, чтобы только приобщиться к судебному преобразованию и содействовать его успеху. Вице-директоры разных департаментов шли с готовностью в члены судебной палаты, губернаторы - в председатели провинциальных окружных судов. Первое время никто, впрочем, и не смотрел на занятие новых должностей как на обычную, рядовую службу. Это была захватывающая душу деятельность, задача, призвание... На других страницах я назвал чувство, владевшее большинством этих людей, первой любовью. Да! Это была действительно первая любовь, существующая в личной жизни каждого человека, но могущая найти себе место и в общественной его жизни. Первой войдя в сердце, последней выходит такая любовь из памяти... Какие бы недоумения, испытания и разочарования в себе и в других ни пришлось впоследствии испытать призванным к новой, неизведанной и ответственной службе, чувство, одинаково охватившее их в то светлое время, наверное, не забывалось ныне уже ушедшими и еще издалека светит душе немногих оставшихся..." (9).

Разумеется, коррупция после судебной реформы в России не исчезла. Периодически случались аферы, крахи банков и акционерных обществ, но это в грюндерской Европе не представляло собой ничего исключительного. Кроме того, некоторые виды коррупции были как бы узаконены еще в дореформенное время - речь идет прежде всего об использовании бюджетных средств. Пайпс, видимо, из художественной литературы крепко заучил догму "в России воруют", но этим и ограничился и дальнейшее чтение русских книг прекратил. А напрасно, потому что человек, знающий некоторые тонкости российской узаконенной коррупции вряд ли написал бы вот такую вопиющую глупость: "Идея государственной службы как служения обществу была совершенно чужда русскому чиновничеству; она была завезена с Запада, в основном из Германии. Именно прибалтийские немцы впервые показали русским, что чиновник может использовать свою власть для служения обществу" (10). Дело здесь не только не в нутряном расизме Пайпса, заставляющем нашего профессора вопреки всякому здравому смыслу вновь и вновь повторять, будто всё благое в Россию завезено с Запада. Дело еще и в элементарном недостатке знаний. Так, например, в русской царской армии командир части начиная с полковника решал большинство вопросов ее снабжения. При этом закупка продовольствия, фуража, лошадей и прочего производилась командиром не по ценам, утвержденным казной, а по рыночным, которые обычно были гораздо ниже казенных. Разница практически официально шла командиру в карман. Такая же в принципе система действовала на флоте и в портовом хозяйстве. Таким образом, полк, склад, корабль и т.д. становились отчасти как бы личным хозяйством командира, порой изрядно его обогащавшим. Именно этим, а вовсе не особой моральной чистотой прибалтийских и прочих немцев объяснялись настойчивые старания безземельных немецких дворянчиков попасть на русскую военную службу. На освоение русской армии у пришельцев было достаточно много времени: с середины XVIII в., когда коренное русское дворянство только начало наслаждаться свободой от обязательной службы и осваиваться в своих поместьях, и до середины XIX в., когда оскудение заставило русских дворян вновь обратить свои взоры на государево жалованье. Однако к этому времени немецкое засилье на казенной службе, и прежде всего в армии, уже стало реальностью. Кто в это не верит, пусть просмотрит списки начальствующего состава русской Манчжурской армии в русско-японской войне: кроме Куропаткина, Мищенко, Зарубаева да Линевича, русских фамилий среди крупных начальников как-то и не помнится. Конечно, русские немцы большей частью честно служили России, но не надо их сталкивать лбами с русскими и делать из них каких-то святых на царской службе. Они были детьми своего времени, не хуже и не лучше своих русских соотечественников. Подобная "самостоятельность" в расходовании казенных средств имела место и на гражданской службе, но там "маржа" в пользу чиновников не являлась фактически узаконенной, как в военной сфере, а потому и немецкий элемент там не встречался столь густо (зато там в александровские и николаевские времена встречалось много темных личностей вроде Чичикова, которые не боялись никаких ревизий).

Привсем этом следует отметить вот что: если внимательно читать мемуары крупных государственных деятелей России, работавших уже после судебной реформы, - Витте, Гурко, Коковцова, Барка, Оболенского, Урусова и других, - то оказывается, что чиновничье лихоимство и самоуправство в гражданском управлении и в правовой системе перестают быть для мемуаристов значимым фактором в их работе и даже не удостаиваются упоминания (если не считать отдельных бизнес-афер, которые рассматриваются как нечто исключительное). То же можно сказать и о литературе: тематика Гоголя и Некрасова явно теряет актуальность, у Щедрина ("господа ташкентцы") она живет лишь на периферии общества и страны, а ближе к рубежу веков и вовсе лишается общественного внимания (военные поставки в Первую мировую - это уже другая эпоха). Думается, что изменение общественного климата (от общих жалоб на лихоимство - до ухода этой темы из мемуаров и литературы) было вызвано не только судебной реформой и реформами местного управления. В значительной степени общественный климат изменился благодаря той самой вольнодумной интеллигенции, к которой Пайпс отнесся с таким пренебрежением, хоть и сказал кое-что верное о ее житейском идеализме и жертвенности. Частично из этой интеллигенции рекрутировались сами чиновники, сами кадры реформ, и эти новые кадры горели желанием доказать своим товарищам по учебе и студенческим кружкам, что идеалистами и в то же время дельными людьми можно быть и на государственной службе. Даже идя на службу из чисто материальных соображений, новоиспеченный чиновник, недавний студент, не мог вытравить из себя идеалов "служения народу", а к тому же и на службе, и вне ее вращался в такой среде, где эти идеалы продолжали господствовать, пусть даже жизнь и вносила в них свои коррективы. Гоголевские чиновники в такой среде были просто невозможны: они могли на какое-то время отступать на далекую периферию вроде Ташкента, но и оттуда вскоре исчезали. Им даже не требовалось грозить вооруженной расправой: ко времени "Народной воли" сквозники-дмухановские уже куда-то подевались, и покушения на чиновников носили исключительно политический характер. За такие перемены в общественном климате и в общественной нравственности русской интеллигенции следовало бы низко поклониться, но понятно, что от Пайпса и его адептов такого не дождешься. Поэтому я лишь констатирую эти перемены, а также то, что Россия произвела их, подобно реформам Петра, сама, собственными внутренними силами, и они стали реальностью уже в 1870-е годы. Поэтому умалчивать о них, как это делает Пайпс, есть уже не просто привычное для него привирание и передергивание, а большая ложь, в принципе искажающая ту картину "России при старом режиме", которую наш автор вроде бы собирался правдиво изобразить. На самом деле в его планы входило что угодно, но только не правда.


3


Далее в заключительной главе Пайпс рассказывает доверчивому читателю о том, каким "полицейским государством" была Россия при Николае I и далее, при поздних Романовых, с небольшим перерывом в годы реформ Александра II. Ничего нового в плане фактов он при этом не сообщает, но с его толкованием фактов согласиться трудно. Откат от первоначальной концепции реформ он объясняет происками революционеров, что и понятно: от тогдашних революционеров очень просто перебросить мостик к революционерам октября 1917 г., а от них - к современным Пайпсу коммунистам (ради этих мостиков в значительной степени писалась и вся книга). О реальных причинах революционной ситуации 1861 - 1881 гг. я выше уже писал - они были совершенно объективными, а потому и действия революционеров неправомерно преподносить как нечто вроде огромной провокации в масштабах всей страны с целью принудить власти к непропорциональному силовому ответу. На самом деле выступления революционеров были порождены желанием защитить народ, не получивший в ходе реформы ничего, кроме формального "освобождения", - наоборот, жизнь народа заметно ухудшилась. Со своей стороны, деятели реакции и контрреформ добивались отнюдь не только прекращения студенческих волнений и нападений на чиновников, - их целью было радикально "заморозить" обстановку в стране и защитить интересы земельных собственников, а потому они начали бы свое контрнаступление и в том случае, если бы в стране не случилось ни одного террористического акта.

Но помимо желания свалить обострение остановки в пореформенной России на действия смутьянов Пайпс имеет и другую цель: внедрить в сознание читателя мысль о "неизбежности", "нормальности" полицейского государства в России. Ведь вся "вотчинная теория" была создана для обоснования об изначальности, вековечности и неизбежности деспотизма в России. Вот и здесь - революционеры выступили, а власть с наслаждением "перестаралась", потому что это ведь российская власть, она не может без того, чтобы не создать полицейское государство. Затем Пайпс, как обычно, начинает "нагнетать" и "создавать впечатление": "До Первой мировой войны ни в одной другой стране мира не было двух видов полиции: одной для защиты государства, а другой - для защиты его граждан. Только страна с глубоко укоренившейся вотчинной психологией могла додуматься до такой двухъярусной системы" (11).

В качестве "второго вида полиции" Пайпс имеет в виду, как нетрудно догадаться, Корпус жандармов, пытаясь приписать ему всевластие и всемогущество. На самом же деле ни того, ни другого у жандармов не было: как они начинали свою работу с тремя десятками сотрудников при Николае, так и остались службой весьма скромной численности. Что же касается обысков, заключения в тюрьму без санкции прокурора и бессудных ссылок, то эти меры предпринимались не только жандармами и не в силу всевластия жандармов. Дело в том, что многие (а потом и большинство) российских губерний управлялись согласно чрезвычайному законодательству, позволявшему, например, отправлять подозрительных лиц в ссылку без суда на срок до пяти лет (так попал в ссылку, например, будущий знаменитый писатель В.Г. Короленко). Данное законодательство вводилось на местах в случае, например, совершения каких-либо особо значимых террористических актов. Всевластие жандармов здесь совершенно ни при чем, и Пайпс напрасно пытается сделать из них какое-то царское КГБ (хотя и КГБ тоже всевластием никогда не обладало). Но и помимо этого Пайпс в процитированном пассаже изрядно передергивает, нарочито сосредоточивая внимание только на полиции, тогда как во всех странах для охраны государства имелись, конечно же, специальные органы, только они находились в составе вооруженных сил. А дуализм силовых структур существовал повсюду, и если военные структуры занимались преимущественно внешними врагами, а полиция - внутренними, то это не значит, что при случае они не брали на себя функции коллег.

Пайпс совершенно не случайно ограничивает свое обвинение России в полицейщине только периодом до Первой мировой войны. Дело в том, что после той войны в большинстве стран мира возникли многочисленные силовые структуры с политическими фунциями (т.е. "защиты государства")? И ведь те структуры были помощнее, чем немногочисленный российский Корпус жандармов, который Пайпс так демонизировал. По логике Пайпса "полицейским" можно объявить любое государство, если структура его силовых служб чем-то отличается от структуры таковых же служб в других странах. Можно объявить, например, Англию, где при Скотланд-Ярде в 1883 г. возник отдел по борьбе с национально-освободительными движениями, - чем не жандармерия своего рода? Во Франции и в США существовала национальная гвардия, выполнявшая функции внутренних войск (которых в России не было). Кроме того, в США против рабочего движения широко использовались парамилитарные формирования, а также агенты частных сыскных агентств (Пинкертона и др.), охранявшие штрейкбрехеров. Ну и так далее, и так далее.

Если судить по численности полиции, то пореформенная Россия полицейским государством все же не являлась, даже несмотря на сложную внутриполитическую ситуацию. В крупных городах один городовой должен был согласно регламенту приходиться на 500 взрослых жителей. В результате в губернских городах общее число полицейских составляло человек 50 - 60. Функции отсутствовавших внутренних войск (национальной гвардии) выполняли в случае народных волнений регулярная армия и казаки. И те, и другие в полицейской работе ничего не смыслили, а потому после разгона волнений революционеры, как правило, под арест не попадали. Из-за нежелания правительства раздувать штаты силовиков вооруженным подпольщикам долгое время удавалось оставаться на свободе. Однако в 1880-х годах правительству все же удалось разгромить вооруженное подполье, но не числом, а умением, - вернее, усилиями гениального сыщика Г.П. Судейкина и его выдающихся учеников и агентов: П.И. Рачковского, А.М. Гартинга, С.В. Зубатова, Е.П. Медникова и др.

Немалую роль в разгроме подполья сыграло, конечно, и чрезвычайное законодательство, в соответствии с которым управлялась большая часть территории Российской империи: оно позволяло без судебной волокиты, без оглядки на судей и присяжных изолировать от общества, пусть и временно, большое количество подозрительных лиц. Расширялось и облегчалось также и применение смертной казни. При этом никакие причины, вызвавшие противостояние радикалов и правительства, устранены не были, и уже в первые годы XX века, ответные вооруженные вылазки подпольщиков начались снова, достигнув апогея (масштабов гражданской войны) во время революции 1905 - 1907 гг. Правительство ответило усилением чрезвычайных мер и, в частности, введением военно-полевой юстиции, предусматривавшей сокращение срока судебного процесса, отказ от защиты подсудимых, расширение применения смертной казни и сокращение срока приведения смертных приговоров в исполнение, и т.д. Можно ли на основании сказанного считать Россию полицейским государством? Я вновь отвечу на этот вопрос отрицательно - при всей моей симпатии к русским революционерам. Как должен реагировать политический режим на попытки его свергнуть? Думается, именно так, как реагировало самодержавие, то есть репрессиями и введением чрезвычайной юстиции. Речь идет не о формировании полицейского государства, при котором в стране царит тишь и гладь, - не идет просто потому, что никакой "глади", необходимой для спокойного построения желаемого режима, в России с определенного момента не было и в помине. Странно, что Пайпс говорит о полицейском государстве в России, а сам между тем в книге "Русская революция" пишет, например, такое: "В широком смысле русская революция продолжалась целое столетие" (12), - хорош полицейский режим, сто лет уживавшийся с внутренней смутой! И далее: "Существуют достаточно веские основания, чтобы полагать началом революции неудачную попытку восстания декабристов в 1825 году. Во всяком случае в 70-е годы прошлого века [здесь: XIX-го. - А.Д.] революционное движение в России было уже вполне оперившимся, и вершители революции 1917 года видели в радикалах 70-х годов своих предтеч" (13). С этими высказываниями трудно спорить - и в отношении времени начала революционного движения (Новиков, Радищев, декабристы), и в отношении его расцвета после жестоко обманувшей ожидания народолюбцев крестьянской реформы. Но тогда получается, что российское государство не полицейский режим строило, а просто пыталось устоять в условиях постепенно разгоравшейся в стране гражданской войны. Ведь каких-то важных превентивных мер на случай смуты на момент реформы 1861 года принято не было: не существовало ни многочисленной полиции, ни мощных спецслужб, ни специального законодательства на случай вооруженных атак на власть и массовых беспорядков... Всё это создавалось в ходе борьбы с вооруженной оппозицией, когда стороны отвечали друг другу ударом на удар. Поэтому российское государство пореформенных лет нельзя именовать "полицейским", несмотря на все жесткие меры, принимавшиеся им против оппозиционеров. Это очередное масштабное передергивание Пайпса, предпринятое ради все той же великой цели: доказать доверчивому читателю, что Россия всегда являлась, является и будет являться государством деспотическим, ибо иной она быть просто не может (ну то есть может, однако лишь после введения в ней цивилизованного внешнего управления). Никакого другого содержания в заключительной главе книги Пайпса, строго говоря, не имеется, поскольку - повторюсь - все приводимые в ней факты хоть и не вызывают желания с ними спорить, но и новизной не блещут.


4


Заканчивая свою "контр-книгу" или "анти-книгу", хочу вкратце повторить то, о чем не раз уже говорил на предшествующих страницах. Как ученый и вообще как автор Пайпс, как следует из всего вышеизложенного, никак не заслуживает пристального рассмотрения. Значение нашего автора совсем в другом: уж не знаю, каким образом, но Пайпс сумел добиться поддержки всего американского агитпропа, и потому то, что написано в его книге, получило возможность быстро разлетаться по свету. Оно и разлетелось, ибо легче всего распространяются не мысли, а формулы, аксиомы, постулаты - то, над чем не нужно думать, но из чего очень легко собирать некое суррогатное мировоззрение (за неимением сил или времени на создание нормального). Какие-то формулы Пайпс придумал сам, какие-то почерпнул из ноосферы, но в любом случае книжка оказалась битком набитой этой информационной пылью. По выходе в свет книжка, как и задумывал автор и его заказчики, повела себя наподобие русского гриба с неприличным названием: при всяком нажатии (сиречь при всяком рассмотрении ее в СМИ) стала выпускать в эфир целые облака исторических формул, штампов, бездоказательных положений и т.п. Благодаря тому, что книгу спешно объявили эпохальной, а Пайпса - крупнейшим историком, благодаря тому, что книжка сразу вписалась в дискурс идеологической войны против СССР, благодаря, одним словом, беспрецедентной по мощи и длительности информационной поддержке автора и его труда все те флюиды глупости, которые вырвались из рассмотренного нами опуса, и не думают оседать и продолжают витать в атмосфере. Да, большинство наших историков считает неприличным ссылаться на Пайпса, но тем, которые завязаны на либеральные гранты, волей-неволей приходится это делать. Ну а в СМИ и в популярных исторических изданиях ссылки на Пайпса - дело обычное (хотя иногда его формулы цитируются и без указания автора). Разоблачать исторические фальшивки на страницах газет и интернет-сайтов - дело, конечно, благородное, но какое-то бессистемное и бесконечное: разоблачил здесь - оно вылезет там, и т.д. Разумнее не гоняться за отдельными спорами глупости, а втоптать в землю распространяющий их зловредный гриб, - то есть в нашем случае шедевр американской исторической науки "Россия при старом режиме".

Возникает вопрос, почему гриб не затоптали раньше? Ведь даже при первом поверхностном знакомстве с указанным шедевром содержащиеся в нем натяжки, передергивания, прямая ложь настолько очевидны, что, казалось бы, разгромить в пух и прах зарвавшегося автора труда не составит. Однако так дело выглядит только на первый взгляд. Напомню, что в 90-х, да и в начале нулевых критика русофобских сочинений могла повлечь за собой серьезные неприятности для члена исторического сообщества. Не случайно изменение идеологической ситуации в нашей стране связывается не с именами профессиональных историков и обществоведов (хотя это было бы логично), а с именем С.Г. Кара-Мурзы, который является выдающимся ученым-химиком, а историей и обществоведением занялся лишь по зову сердца. Другой же главной причиной, спасавшей гарвардский шедевр от критики, была масштабность и системность заключающейся в нем лжи. Пайпс оболгал все периоды русской истории, все ее важнейшие события, всех ее крупнейших деятелей, при этом лгал на каждой странице и чуть ли не в каждой фразе. Если раньше ложь мешали с правдой, полагая, что так она лучше усвоится, то Пайпс отверг этот метод и стал одним из пионеров нового, ныне господствующего подхода к написанию пропагандистских исторических текстов - от статей до солидных монографий. Суть нового подхода состоит в том, что лжи должно быть много, очень много, как можно больше - тогда она отпугнет возможных критиков просто-напросто своей огромной массой. Добросовестному критику непонятно, как можно взять у Пайпса одну лживую формулу, разгромить ее и на этом успокоиться - ведь тогда получится, что в остальном его книга правдива. Громить же последовательно всю ложь, составляющую, собственно, саму ткань книги Пайпса - задача, конечно, благородная, но внушающая невольный страх. У людей ведь свои планы, свои творческие задачи, а тут изволь расчищать эти авгиевы конюшни. Добросовестный критик подумает-подумает, да и отступится, махнув рукой. Не могу его винить - я и сам, когда начинал свой разбор книги Пайпса, никак не думал, что это предприятие окажется столь трудоемким и утомительным. Но все же я решил довести дело до конца. Понимаю, что затраченных сил мне никто не вернет, понимаю также, что вряд ли какое-нибудь издательство возьмет мою "контр-книгу", и все же ни в чем не раскаиваюсь. Если потомки, наткнувшись на мой скромный труд в Мировой Сети, поймут по нему, что наше поколение все же умело ворочать мозгами, отличать правду от лжи, не каяться в выдуманных грехах своей Родины перед недостойными судьями и не лакействовать перед самозваными учителями, я сочту оправданными все свои усилия.

Пусть название моей работы "Анти-Пайпс" не приведет читателя к мысли, будто я осмеливаюсь соперничать с такой великолепной книгой, как "Анти-Дюринг", а также и с другими подобными сочинениями - "Немецкая идеология", "Нищета философии", "Материализм и эмпириокритицизм" и др., возводившими новую теорию на месте теорий, подвергнутых системной критике. На самом деле мой замысел был изначально скромен - не строить на руинах, а лишь разрушить. Дело в том, что противостоящая теория, даже если она подвергается разрушению, все же способствует работе мысли, выдвижению теоретических альтернатив. Что же касается Пайпса, то разрушение его построений теоретическому мышлению не способствует. Когда из-под завалов лжи извлекаешь истину (известную задолго до тебя), то это трудно назвать теоретической работой. Опровержение лжи есть одновременно с тем и восстановление истины, но до теоретической работы здесь еще очень далеко, да я и не ставил перед собой таких задач. Если же говорить об опровержении "вотчинной теории" Пайпса, то она никак не могла стимулировать мое теоретическое мышление, поскольку, как было показано, она изначально фальшива. Шуму по поводу этой теории было много, но при ближайшем рассмотрении она оказывается лишь имитацией теории, созданной исключительно для придания респектабельного вида русофобской пропаганде. Однако упомянутый шум неожиданно сослужил и добрую службу. Он стянул внимание публики к книжке Пайпса, и тем самым ее критика становится довольно эффективным делом: чем разоблачать глупости, там и сям рассеянные по свету, гораздо удобнее бить их там, где они сосредоточились целой колонией.

За критику Пайпса следовало, по моему мнению, взяться и еще по одной важнейшей причине. В годы холодной войны, когда множество авторов зарабатывало себе на хлеб с маслом разоблачением коммунизма, Пайпс смотрел далеко вперед и оказался новатором. Без нападок на коммунизм в его время было никак нельзя - этим объясняется появление объемистого, хотя и совершенно фальшивого по содержанию опуса "Русская революция". Однако подлинное новаторство Пайпс проявил в книге "Россия при старом режиме". Он предположил, что пропаганда, изливаемая потоками на СССР, в конце концов может и сработать, и перед миром неожиданно предстанет буржуазная Россия, дружественная Западу. И что же тогда - сокращать военные расходы, то есть в экономическом смысле кончать самоубийством? Забыть о том, что Россия - это огромный резервуар ресурсов и обширный рынок? На эти риторические вопросы Пайпс ответил своей книгой, объявлявшей Россию изначально, с древнейших времен и на протяжении всей ее истории неполноценным государством, а русских соответственно неполноценным народом, выбиравшим на протяжении всей своей истории только такие решения в области государственного строительства, которые отличались либо крайним деспотизмом, либо откровенной глупостью. Я, честно говоря, далеко не уверен, что Пайпс сам додумался до такого пропагандистского новаторства - скорее всего такой ход ему подсказали некие заказчики. Но так как доказать своего подозрения я не могу, то будем считать, что новатором Пайпс стал самостоятельно. Таким образом, США благодаря Пайпсу подошли к моменту развала Союза уже с идеологическим обеспечением в виде внешне солидного труда, разъяснявшего, что Россия на всех этапах своего развития являлась государством неправильным, жестоким и опасным и для собственного народа (хотя его и не очень жалко), и для цивилизованного человечества. Вот это самое человечество жалко уже не на шутку, и, дабы спасти его от русской угрозы, имеется лишь один выход: поставить Россию под внешнее управление. Прямо такой совет со страниц книги Пайпса не звучит. Однако как намек на единственно возможный способ управиться с Россией он с этих страниц просто вопиёт. Глупо ведь иначе поступать со страной, которая не только в советскую эпоху (это было бы полбеды), но и во все времена упорно гнула свою линию: культивировала тотальный деспотизм, глумилась над правами человека и проявляла агрессивность по отношению ко всем соседям. Должен же исторический опыт чему-то учить! А весь исторический опыт России рассматривается Пайпсом именно в книге "Россия при старом режиме" - поэтому указанная книга и ранее имела особое значение, а в постсоветскую эпоху ее значение многократно возросло. Отсюда вытекала задача: показать, что исторический опыт России в книге "Россия при старом режиме" трактуется Пайпсом предельно лживо. Эта трактовка - лишь способ идеологической подготовки будущей войны, работа по расчеловечиванию противника. Ни к науке, ни к правде она, как мы убедились, отношения не имеет.

В заключение хочу сказать несколько слов о Пайпсе как об ученом. Увы, никаким ученым он на самом деле не является: при внимательном разборе текста постоянно выявляется недостаток его познаний едва ли не по всем затронутым им разделам русской истории - выше это было мною многократно показано. При этом Пайпс совершенно не чурается откровенной лжи, передергиваний, выпячиваний одного и умолчаний о другом, пропагандистской психологической обработки читателя ("создания впечатления") и прочих столь же милых приемов, - милых, но совершенно несовместимых со званием настоящего историка. Конечно, люди, воспитанные на русской и советской исторической школе, весь этот арсенал Пайпса прекрасно видят. Однако у Пайпса имеется и своя надежная аудитория, гарантирующая Пайпсу и теплый прием, и хороший сбыт его книжкам. Это, во-первых, американские комсомольцы, с готовностью воспринимающие разоблачения всего неамериканского. Во-вторых, как продолжение первой категории - это вообще все те недоумки, которые радуются охаиванию других народов и стран, - оно делает недоумков выше в их собственных глазах. В-третьих, это советские диссиденты, давшие потомство в постсоветскую эпоху. И в-четвертых - это наши российские мазохисты, всегда радующиеся любой брани в адрес России, - особый род недоумков, нигде в мире, кажется, больше в таком количестве не встречающийся. В глазах этих четырех категорий публики рядящийся в историка военный пропагандист Пайпс всегда будет молодцом, глас разума тут бессилен. Важно, однако, понять, на какую аудиторию ориентируются нынешние гиганты западной мысли, и постараться даже случайно не смешиваться с этим блеющим стадом.

Напомню, что Пайпс, этот научный ноль, долгое время консультировал американских президентов. Многие годы он возглавлял в ранге профессора созданный при Гарвардском университете Центр по изучению России. У Пайпса имелись собственные ученики, собственная научная школа. Возможно, в какие-то исторические периоды Запад и был более цивилизованным, чем Россия, но уже в 70-е годы прошлого века эти времена давно прошли. Ситуацию, когда такие фигуры, как Пайпс, консультируют президентов и возглавляют научные школы, я могу назвать только варварством. Когда такие книги, как "Россия при старом режиме", объявляются этапными научными трудами и усиленно рекламируются, налицо, на мой взгляд, крайне запущенная умственная деградация. Но не стоит, дорогие друзья, веселиться за чужой счет. Варвары, как им и положено, готовятся к войне, в том числе и с помощью лживых книг. Варвары знают, что делают. Но чего ради мы эти книги печатаем у себя, терпим их рекламу и ссылки на них - на этот вопрос ответить довольно трудно. Да, есть, конечно, и банальный подкуп, но ведь мы знаем о нем и терпим его. Что же это такое? Да та же самая умственная деградация, дорогой читатель. Уже не США, не Запада, а наша с тобой деградация. Не пора ли опомниться? Не пора ли отказаться от покаяния?


Андрей Добрынин

Примечания


Введение


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 370

2. Белинский В.Г. Письмо к Боткину от 2 - 6 декабря 1847 г. М.: Художественная литература. Т. 9. 1982. С. 698

3. Герцен А.И. К старому товарищу. М.: ГИХЛ. 1958. Т. 8. С. 401

4. Там же.

5. Одоевский В.Ф. Русские ночи. Ленинград: Наука. 1975. С. 151

6. Там же. С. 155

7. Там же. С. 157

8. Кошелев А.И. Поездка русского земледельца в Англию и на Всемирную выставку. "Московский сборник". СПб.: Наука. 2014. С. 111 - 173. Хомяков А.С. Англия. "О старом и новом". М.: Современник. 1988. С. 167 - 195

9. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 369

10. Хомяков А.С. Англия. "О старом и новом". М.: Современник. 1988. С. 152

11. Там же. О возможности русской художественной школы. С. 153

12. Там же. О сельской общине. С. 163

13. Киреевский И.В. Девятнадцатый век. В кн. "И.В. Киреевский. Критика и эстетика". М.: Искусство. 1979. С. 100

14. Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы. В кн. "И.В. Киреевский. Критика и эстетика". М.: Искусство. 1979. С. 184 - 185

15. Пайпс Р. Русская революция. М.: Росспэн. 1994. Т. 1. С. 126 - 127


Часть первая. Великая вотчинная теория


Глава первая. Пайпсизм-норманизм


1. Костомаров Н.И. Начало Руси. В Н.: Русские инородцы. М.: Чарли. 1996. С.24

2. Гейне Г. Собр. Соч. в 10 тт. М.: ГИХЛ. 1958. Т. 7. С. 79

3. Там же. С. 80 - 81

4. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1996. Т. 3. С. 51

5. Гитлер А. Майн Кампф. Цит. по: Яковлев Е. Война на уничтожение. Что готовил Третий рейх для России. СПб: Питер. 2017. С. 112

6. Там же. С. 78

7. Андерле А. Из истории идеологической подготовки гитлеровской агрессии против СССР. Вопросы истории. 1961. С. 91

8. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 243

9. Фомин В.В. Голый конунг. М.: Алгоритм. 2013. С. 279 - 280, С. 303

10. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 253 - 254

11. Буайе Р. Викинги: история и цивилизация. СПб: Евразия. 2017. С. 117

12. Клесов А.А. Происхождение славян. М.: Алгоритм. 2013. 361

13. Там же. С. 370

14. Нидерле Л. Славянские древности. М.: Новый Акрополь. 2013. С. 215 - 222

15. Тацит К. О происхождении германцев и местоположении Германии. Л.: Наука. Т. 1. С. 372

16. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб: Алетейя. 2001. С. 67

17. Седов В.В. Славяне в древности. М.: Академический проект. 2019. С. 287 - 288 и далее.

18. Бутенко Ю.А. Дикое Поле в период раннего средневековья. Харьков: Литера Нова. С. 54 - 55

19. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб: Алетейя. 2001. С. 108

20. Бутенко Ю.А. Дикое Поле в период раннего средневековья. Харьков: Литера Нова. С. 118

21. Седов В.В. Славяне в древности. М.: Академический проект. 2019. С. 25

22. Бутенко Ю.А. Дикое Поле в период раннего средневековья. Харьков: Литера Нова. С. 121, 129 - 130

23. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М.: Наука. 1975. С. 93

24. Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М.: Академический проект. 2019. С. 219, С. 231. Бутенко Ю.А. Дикое Поле в период раннего средневековья. Харьков: Литера Нова. С. 71 - 72

25. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М.: Наука. 1975. С. 93

26. Нидерле Л. Славянские древности. М.: Новый Акрополь. 2013. С. 249

27. Тацит К. О происхождении германцев и местоположении Германии. Л.: Наука. Т. 1. С. 355

28. Там же. С. 356

29. Там же. С. 359 - 360

30. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1996. Т. 2. С. 10

31. Там же. С. 224

32. Там же. С. 16

33. Там же. С. 185

34. Там же. С. 187

35. Там же. С. 217

36. Там же. С. 235 - 236

37. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб: Алетейя. 2001. С. 84

38. Геродот. История. Л.: Наука. 1972. С. 191 - 192

39. Амальрик А.А. Норманны и Киевская Русь. М.: НЛО. 2018. С. 14

40. Фомин В.В. Голый конунг. М.: Алгоритм. 2013. С. 99

41. Фомин В.В. Примечания к кн. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 579

42. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 449

43. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII - XIII вв. М.: Наука. 1982. С. 298

44. Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М.: Русскiй Мiръ. ИПЦ Жизнь и мысль. 2013. С. 25

45. Там же

46. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII - XIII вв. М.: Наука. 1982. С. 370

47. Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Университет Дмитрия Пожарского. 2012. С. 190

48. Роспонд С. Структура и классификация восточнославянских антропонимов. М.: Наука. Вопросы языкознания. 1965. Вып. 3. С. 12 - 18

49. Будур Н.В. Повседневная жизнь викингов IX - XI века. М.: Молодая гвардия. 2007. С. 192 - 194

50. Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 99 - 106

51. Пашуто В.Т. Русь, Прибалтика, папство. М.: Университет Дмитрия Пожарского. 2011. С. 182 - 183

52. Фомин В.В. Голый конунг. М.: Алгоритм. 2013. С. 68 - 69

53. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 52

54. Повесть временных лет. СПб. Наука. 1996 г. С. 18 - 20

55. Пайпс Р. Два пути России. М.: Алгоритм. 2015

56. Буайе Р. Викинги: история и цивилизация. СПб: Евразия. 2017. С. 270 - 272

57. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 79 - 80

58. Экономическая история мира. Под ред. Конотопова М.В. М.: Кнорус. 2008. Т. 1. С. 367 - 368

59. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 82

60. Там же. С. 85

61. Арбман Х. Викинги. СПб.: Евразия. 2003. С. 85

62. Глебов А.Г. Альфред Великий и Англия его времени. М.: СПб.: Евразия. 2015. С. 114

63. Джонс Г. Викинги. М.: Центрполиграф. 2004. С. 385

64. Арбман Х. Викинги. СПб.: Евразия. 2003. С. 64

65. Там же. С. 60 - 61

66. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М.: Академический проект. 2016. С. 36, 39

67. Там же. С. 64, 70

68. Там же. С. 50 - 51

69. Там же. С. 59

70. Сванидзе А.А. Ремесло и ремесленники средневековой Швеции (XIV - XV вв.). М.: Наука. 1967. С. 33 - 34

71. Арбман Х. Викинги. СПб.: Евразия. 2003. С. 217 - 218

72. Буайе Р. Викинги: история и цивилизация. СПб: Евразия. 2017. С. 264

73. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М.: Академический проект. 2016. С. 102 - 103

74. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 53

75. Повесть временных лет. СПб. Наука. С. 10

76. Там же. С. 12

77. Там же. С. 27

78. Там же. С. 36

79. Глебов А.Г. Англия в ранее средневековье. СПб.: Евразия. 2007. С. 88

80. Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М.: Издательская группа "Прогресс". Прогресс - Академия. 1992. С. 62 - 63

81. Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 99

82. Грот Л.П. Мифология норманизма. На сайте trinitas.ru (Академия тринитаризма)

83. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 115 - 119

84. Фомин В.В. Примечания к кн. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 573 - 574

85. Эпиграммы греческой антологии. М.: Терра. 1999. С 161 - 284

86. Грот Л.П. Мифология норманизма. На сайте trinitas.ru (Академия тринитаризма)

87. Глебов А.Г. Альфред Великий и Англия его времени. М.: СПб.: Евразия. 2015. С. 116

88. Пашуто В.Т. Труды польского академика Х. Ловмяньского по истории народов Восточной Европы. В кн.: Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 19

89. Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 110

90. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 47

91. Грот Л.П. Мифология норманизма. На сайте trinitas.ru (Академия тринитаризма)

92. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 47

93. Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 111 - 112

94. Ловмяньский Х. Русь и норманны. М.: Прогресс. 1985. С. 155 - 157

95. Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М.: Наука. С. 378

96. Там же

97. Феофилакт Симокатта. История. М.: Арктос. 1996. С. 19, С. 185

98. Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 1. С. 301 - 302

99. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 108 - 110

100. Там же. С. 113 - 15

101. Там же. С. 97 - 98

102. Там же. С. 371, 380 - 381

103. Там же. С. 380

104. Там же. С. 396

105. Там же. С. 473

106. Любавский М.К. История западных славян. М.: Вече. 2018. С. 42 - 50, 80 - 95

107. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 315 - 318, 324

108. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 371 - 372

109. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 391

110. Повесть временных лет. СПб. Наука. С. 13

111. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1996. Т. 2. С. 185

112. Тессье Ж. Крещение Хлодвига. СПб.: Евразия. 2019. С. 27 - 28

113. Там же. С. 28

114. История Европы. М.: Наука. 1992. Т. 2. С. 113

115. Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. СПб.: Евразия. 2018. С. 325 - 326

116. Там же. С. 326

117. Династия Каролингов. От королевства к империи. VIII - IX века. Источники. СПб.: Евразия. 2019. С. 413, 416 - 417, 420, 427

118. Там же. С. 448 - 449, 450 - 454

119. Там же. С. 451 - 452

120. Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: сравнительное исследование. М.: Университет Дмитрия Пожарского. 2012. С. 121

121. Адам Бременский, Гельмгольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М.: Русская панорама. 2011. С. 23

122. Саксон Анналист. Хроника. М.: Русская панорама. 2012. С. 68, 92 - 93

123. Тихомиров М.Н. Русское летописание. М.: Наука. 1979. С. 15

124. Фомин В.В. Примечания к кн. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 581 - 582

125. Цветков С.В. Примечания к кн. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 639

126. Повесть временных лет. СПб. Наука. 1996 г. С. 202 - 203

127. Там же. С. 203

128. Там же. С. 174

129. Там же. С. 199 - 200

130. Там же. С. 175 - 176

131. Фомин В.В. Варяги Южной Балтики А.Ф. Гильфердинга. Предисловие к кн. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 50 - 51

132. Герберштейн С. Записки о Московии. В кн. Россия XV - XVII вв. глазами иностранцев. Лд.: Лениздат. 1986. С. 36 - 37

133. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 91 - 93

134. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 89

135. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 107

136. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 483

137. Грот Л.П. Мифология норманизма. На сайте trinitas.ru (Академия тринитаризма)

138. Адам Бременский, Гельмгольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М.: Русская панорама. 2011. С. 194 - 195

139. Пауль А. Балтийские славяне. М.: Книжный мир. 2016. С. 483

140. Повесть временных лет. СПб. Наука. 1996 г. С. 15

141. Анисимов К.А. В поисках Олеговой Руси. М.: Алгоритм. 2013. С. 284

142. Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М.: Русская панорама. М.: Блиц. 2013. С. 492 - 493

143. Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М.: Языки славянской культуры. 2004

144. Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М.: Русскiй Мiръ. ИПЦ Жизнь и мысль. 2013. С. 398 - 399

145. Янин В.Л. "Итоги". 2007. ╧ 38 (588). С. 24

146. Фомин В.В. Голый конунг. М.: Алгоритм. 2013. С. 114 - 115

147. Там же. С. 115 - 117

148. Там же. С. 123 - 127


Глава вторая. Свинцовые мерзости русского феодализма


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 51

2. Гвозденко К.С., Горский А.А. О порядке наследования княжеской власти в Древней Руси. "Российская история". 2017. ╧ 6. С. 22

3. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 51

4. Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. В кн.: Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. М.: Наука. 1993. С. 38

5. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 55

6. Плетнева С.А. Половцы. М.: Наука. 1990. С. 63

7. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 55

8. Рябинин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета. 1997. С. 195

9. Севастьянов А.Н. Диалектика русского этноса, или В поисках русского генофонда. "Вопросы национализма". 2012. ╧╧ 8, 9

10. Мельников-Печерский П.И. Очерки мордвы. СПб.: Издательство товарищества А.Ф. Маркс. Собр. соч. Т. 7

11. Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. М.: Издательство МГУ. С. 158

12. Хафнер Г. Выдающиеся портреты античности. М.: Прогресс. 1984. С. 216, 275

13. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 56, 66 - 67

14. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 1.

## Глава 8. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. I. С. 242


15. Там же. С. 154 - 155

16. Третьяков П.Н. Восточнославянские племена. М.: Изд-во АН СССР. 1953. С. 174 - 175

17. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 239

18. Вернадский Г.В. Киевская Русь. М.: Аграф. Тверь: ЛЕАН. 1996. С. 164

19. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 245

20. Там же

21. Сурдель Д., Сурдель Ж. Цивилизация классического ислама. Екатеринбург: У-Фактория. 2006. С. 233

22. Мец А. Мусульманский ренессанс. М.: ВиМ. 1996. С. 159 - 160

23. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 240 - 242

24. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI - XIII вв. В кн.: Тихомиров М.Н. Древняя Русь. М.: Наука. 1975. С. 62

25. Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. М.: Терра. 1992. С. 251 - 252

26. Вернадский Г.В. Киевская Русь. М.: Аграф. Тверь: ЛЕАН. 1996. С. 131

27. Мец А. Мусульманский Ренессанс. М.: ВиМ. 1996. С. 161 - 162

28. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 62 - 63

29. Корсаков Д.А. Меря и Ростовское княжество. Очерки из истории Ростово-Суздальской земли. Казань. В типографии университета. 1872. С. 52

30. Там же. С. 49

31. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 1.

## Глава 8. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 26 - 27


32. Там же. С. 505

33. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. СПб.: Наука. 2008. С. 312

34. Там же. С. 315

35. Там же. С. 173

36. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 123 - 125

37. Там же. С. 165 - 166, 169

38. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 1.

## Глава 8. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 445 - 453


39. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 74

40. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 150

41. Там же. С. 215

42. Там же. С. 267

43. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 424

44. Сивери Ж. Филипп Август. СПб. М.: Евразия. Клио. 2018. С. 142

45. Там же. С. 117

46. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 77

47. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 297

48. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 110

49. Там же. С. 291

50. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 63 - 64

51. С.М. История России с древнейших времен. Том 1.

## Глава 8. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 444 - 460


52. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 215 - 216

53. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 424

54. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 216

55. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 66 - 67

56. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 22, 73

57. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV - XV веках. М.: Издательство социально-экономической литературы. 1960. С. 219 - 220

58. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 67 - 68

59. Там же. С. 69

60. Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: АСТ. 2006. С. 80 - 81

61. Там же. С. 109 - 110

62. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV - XV веках. М.: Издательство социально-экономической литературы. 1960. С. 163

63. Там же. С. 210 - 226

64. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 15

65. Там же. С. 11, 15

66. Там же. С. 19

67. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 134

68. Рожков Н.А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М.: Московский университет. Историко-филологический факультет. Ученые записки. Вып. 26. 1899

69. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М.: Наука. 1975. С. 93

70. Максимов С.В. Куль хлеба. М.: Молодая гвардия. 1982. С. 119

71. Рожков Н.А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М.: Московский университет. Историко-филологический факультет. Ученые записки. Вып. 26. 1899

72. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 21

73. Там же. С. 20 - 21

74. Там же. С. 27

75. Там же. С. 91 - 92

76. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 5. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 234


77. Россия XV - XVII вв. глазами иностранцев. Лд.: Лениздат. 1986. С. 22 - 23

78. Там же. С. 79 - 81

79. Там же. С. 230 - 231

80. Там же. С. 244 - 247

81. Там же. С. 329

82. Там же. С. 343

83. Там же. С. 524 - 525

84. Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV - XVI вв. Переяславский уезд. С. 42, 44 - 45

85. Там же. С. 170 - 172, 175 - 176

86. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 72 - 73, 76

87. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 1. С. 269

88. Там же. С. 270

89. Там же. С. 271 - 279

90. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 198

91. Там же. С. 200

92. Там же. С. 213

93. Максимов С.В. Куль хлеба. М.: Молодая гвардия. 1982. С. 153 - 228

94. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 1. С. 270

95. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 23

96. Рожков Н.А. Город и деревня в русской истории. Петроград: изд-во О.В. Богдановой. 1923. С. 122

97. Там же. С. 138

98. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 23

99. Там же. С. 39


Глава третья. И вновь дурно-своеобразный русский феодализм


1. Там же. С. 73

2. Там же

3. Там же. С. 74

4. Там же. С. 75

5. Там же. С. 86 - 87

6. Там же. С. 76

7. Грановский Т.Н. Лекции по истории Средневековья. М.: Наука. 1987. С. 249 - 252

8. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 60

9. Там же. С. 178

10. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 75

11. Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М.: Издательская группа "Прогресс". Прогресс - Академия. 1992. С. 91

12. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 75

13. Европа от Карла Великого до крестовых походов. М.: Вече. 2019. С. 70

14. Там же. С. 63

15. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 193

16. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 254 - 255

17. Менан Ф. Мартен Э. Мердриньяк Б. Шовен М. Капетинги. История династии. СПб.: Евразия. Клио. 2017. С. 194 - 195

18. Там же. С. 196 - 197

19. Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М.: Центрполиграф. 2010. С. 173 - 175

20. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 76 - 77

21. Европа от Карла Великого до крестовых походов. М.: Вече. 2019. С. 63 - 67, 70

22. Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запада. М.: Издательская группа "Прогресс". Прогресс - Академия. 1992. С. 90

23. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 79

24. Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л.: Изд-во АН СССР. 1947. Т. 1

25. Там же. С. 300

26. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М.: Наука. 1988. С. 99

27. Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л.: Изд-во АН СССР. 1947. Т. 1. С. 301 - 302

28. Там же. С. 284 - 299

29. Там же. С. 299 - 309

30. Там же. С. 304, 309

31. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М.: Наука. 1988. С. 70 - 124

32. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV - XV веках. М.: Издательство социально-экономической литературы. 1960. С. 178 - 209

33. Грановский Т.Н. Лекции по истории Средневековья. М.: Наука. 1987. С. 247

34. Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России. В кн.: Московский сборник. СПб.: Наука. 2014. С.19-20, 25

35. Петрушевский Д.М. Восстание Уота Тайлера. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1937. С. 172

36. Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М.: Центрполиграф. 2010. С. 141

37. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 32

38. Там же. С. 42


Глава четвертая. Милые, дорогие монголы


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 82

2. Там же. С. 83

3. Флетчер Д. О государстве Русском. Литмир. Электронная библиотека. С. 35. Также на Lib.ru/Классика.

4. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 84

5. Там же.

6. Там же, С. 85

7. Там же

8. Там же

9. Там же. С. 83, 89

10. Хрусталев Д.Г. Русь и монгольское нашествие (20 - 50 гг. XIII в.). СПб.: Евразия. 2013. С. 178

11. Там же. С. 189

12. Там же. С. 220, 226, 228, 231

13. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 88

14. Хрусталев Д.Г. Русь и монгольское нашествие (20 - 50 гг. XIII в.). СПб.: Евразия. 2013. С. 292 - 296

15. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 4. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 152


16. Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.: Богородский печатник. 1998. С. 167

17. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 88

18. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 3. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 155


19. Там же

20. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 88

21. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 3. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 155


22. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 4. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 194


23. Борисов Н.С. Иван Калита. М.: Молодая гвардия. 1995. С. 24

24. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 4. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 194. Глава 5, С. 219 - 220


25. Горский А.А. Москва и Орда. М.: Наука. 2005. С. 29 - 30

26. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 4. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 206 - 207


27. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 82 - 94, 105 - 111

28. Там же. С. 105

29. Там же

30. Харботл Т. Битвы мировой истории. М.: Внешсигма. 1993. С. 232

31. Почекаев Р.Ю. Мамай. История "антигероя" в истории. СПб.: Евразия. 2010. С. 17

32. Там же. С. 35

33. Там же. С. 48

34. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 7. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 281


35. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 109

36. Там же. С. 110

37. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 1.

## Глава 8. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. I. С. 243


38. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 1. С. 152

39. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 263

40. Там же. С. 265

41. Там же. С. 196

42. Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.: Богородский печатник. 1998. С. 169

43. Повесть временных лет. СПб. Наука. 1996 г. С. 12

44. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 196

45. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 1. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 43, 59


46. Повесть временных лет. СПб. Наука. 1996 г. С. 29

47. Там же. С. 62

48. Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. М.: Ценрполиграф. 2019. Т. 1. С. 26

49. Там же. С. 36 - 37

50. Там же. С. 37

51. Там же. С. 86

52. Там же. С. 90 - 92

53. Там же. С. 109

54. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 4.

## Глава 3. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 586 - 588


55. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 110

56. Там же

57. Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI - XIX вв. М.: Московский рабочий. 1991. С. 37

58. Иловайский Д.И. Становление Руси. М.: Чарли. 1996. С. 555

59. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI в. М.: Художественная литература. 1984. С. 20 -37

60. Рудаков В.Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII - XV вв. М.: Квадрига. 2017. С. 174 - 176

61. Там же. С. 175

62. Там же. С. 174

63. Там же. С. 81

64. Там же. С. 245

65. Там же. С. 61

66. Памятники литературы Древней Руси. XIII в. М.: Художественная литература. 1981. С. 169

67. Там же. С. 441 - 445

68. Там же. С. 143, 145 - 147

69. Там же. С. 228 - 235

70. Памятники литературы Древней Руси. XIII в. М.: Художественная литература. 1981. С. 315

71. Там же. С. 313

72. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 3.

## Глава 4. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. II. С. 208


73. Рудаков В.Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII - XV вв. М.: Квадрига. 2017. С. 77 - 78

74. Там же. С. 79

75. Там же. С. 79 - 80

76. Памятники литературы Древней Руси. XIV - середина XV в. М.: Художественная литература. 1981. С. 60 - 65

77. Русская историческая песня. Ленинград: Советский писатель. 1987. С. 47 - 55

78. Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. М.: Ценрполиграф. 2019. Т. 1. С. 111

79. Там же

80. Памятники литературы Древней Руси. XIV - середина XV в. М.: Художественная литература. 1981. С. 113

81. Там же. С. 121

82. Там же. С. 139

83. Там же. С. 135

84. Там же. С. 159

85. Там же. С. 187

86. Там же. С. 213

87. Там же. С. 251

88. Там же. С. 253

89. Там же. С. 387

90. Там же. С. 523

91. Там же. С. 527

92. Там же. С. 531

93. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV - XV веках. М.: Издательство социально-экономической литературы. 1960. С. 788, 789, 790


Глава пятая. Поместье и государство, сова и глобус


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 95

2. Там же

3. Там же

4. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей. М. - Ленинград. Издательство АН СССР. 1950. С. 34

5. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 96

6. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1997. Т. 4. С. 172

7. Там же. С. 97

8. Там же. С. 95 - 97

9. Пти-Дютайи Ш. Феодальные монархии во Франции и в Англии X - XIII вв. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1938. С. 106

10. Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. СПб.: Евразия. 2018. С. 523

11. Грановский Т.Н. Лекции по истории Средневековья. М.: Наука. 1987. С. 60

12. Рутенбург В.Н. Жизнь и творчество Макьявелли. В кн.: Николо Макьявелли. История Флоренции. Ленинград: Наука. 1973. С. 366

13. Там же. С. 367

14. Там же. С. 370

15. Петрушевский Д.М. Восстание Уота Тайлера. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1937. С. 167

16. Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. СПб.: Евразия. 2018. С. 522

17. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1997. Т. 4. С. 47

18. Там же. С. 177

19. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 98

20. Там же

21. Там же

22. Зимин А.А. Россия на рубеже XV - XVI столетий. М.: Мысль. 1982. С. 252 - 253

23. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 98 - 99

24. Зимин А.А. Россия на рубеже XV - XVI столетий. М.: Мысль. 1982. С. 250

25. Там же. С. 250 - 251

26. Там же. 253 - 254

27. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 99

28. Там же. С. 100

29. Там же

30. Там же. С. 101

31. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI в. М.: Художественная литература. 1984. С. 324 - 349

32. Там же. С. 436 - 441

33. Там же. С. 513 - 515

34. Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М.: Мысль. 1972. С. 344 - 350

35. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI в. М.: Художественная литература. 1984. С. 533 - 591

36. Там же. С. 602 - 625

37. Там же. С. 652 - 663

38. Там же. С. 441

39. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 101

40. Там же. С. 69

41. Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М.: Мысль. 1972. С. 414 - 415

42. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 102

43. Там же. С. 103 - 104

44. Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М.: Центрполиграф. 2010. С. 141 - 142

45. Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л.: Изд-во АН СССР. 1947. Т. 1. С.312

46. Там же. С. 317

47. Там же. С. 237 - 239

48. Там же. С. 96 - 97

49. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 13.

## Глава 1. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. VII. С. 65 - 68


50. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 220 - 222

51. Там же. С. 200 - 222

52. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Том 13.

## Глава 1. В кн.: Соловьев С.М. Сочинения. М.: Мысль. 1988. Кн. VII. С. 67


53. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 103


Глава шестая. Ненавистная русская государственность и рабская доля русского феодала


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 113 - 114

2. Там же. С. 113

3. Золтан А. К предыстории русск. "государь". Из истории русской культуры. Киевская и Московская Русь. Составители Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б.. М.: Языки славянской культуры, 2002. Т. II. Кн. 1. С. 558

4. Там же. С. 573

5. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 115

6. Там же. С. 116

7. Там же

8. Терентьев М.А. Хивинские походы русской армии. М.: Вече. 2010. С. 40

9. Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. СПб.: Евразия. 2018. С. 520

10. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 119

11. Прокопьев А.Ю. Тридцатилетняя война. СПб.: Наука. 2020. С. 152

12. Скрынников Р.Г. Великий государь Иван Васильевич Грозный. Смоленск. Русич. 1996. Т. 2. С. 93 - 95

13. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 122

14. Там же

15. Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М.: Высшая школа. 1983. С. 55

16. Там же. С. 61

17. Там же. С. 62

18. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 123

19. Там же

20. Там же. С. 124

21. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 213 - 214

22. Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М.: Высшая школа. 1983. С. 55

23. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 123

24. Бартелеми Д. Рыцарство. СПб.: Евразия. 2015. С. 174 - 175

25. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб: Наука, Ювента. 1997. Т. 4. С. 166

26. Там же. С. 167

27. Там же. С. 183

28. Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л.: Изд-во АН СССР. 1947. Т. 1. С. 289

29. Там же. С. 297

30. Долгова Е.А. Генеалогический аспект местнических споров XVII века. Исторический портал "Московия". Интернет-журнал "Русская история". ist.konkurs.ru

31. Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV - первой трети XVI вв. М.: Наука. 1988. С. 285

32. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 202

33. Бенцианов М.М. "Князья, бояре и дети боярские". Система служебных отношений в Московском государстве в XV - XVI вв. М.: Центрполиграф. 2019. С. 191 - 192

34. Там же. С. 200

35. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М.: Наука. 1975. С. 86 - 87

36. Бенцианов М.М. "Князья, бояре и дети боярские". Система служебных отношений в Московском государстве в XV - XVI вв. М.: Центрполиграф. 2019. С. 230 - 231

37. Там же. С. 191

38. Долгова Е.А. Генеалогический аспект местнических споров XVII века. Исторический портал "Московия". Интернет-журнал "Русская история". ist.konkurs.ru

39. Зимин А.А. Россия на рубеже XV - XVI столетий. М.: Мысль. 1982. С. 253

40. Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л.: Изд-во АН СССР. 1947. Т. 1. С. 261

41. Там же. С. 290

42. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 133

43. Там же. С. 138

44. Там же. С. 133

45. Зимин А.А., Хорошкевич А.Л. Россия времени Ивана Грозного. М.: Наука. 1982. С. 107

46. Шватченко О.А. Светские феодальные вотчины в России во второй половине XVII века. М.: Институт российской истории РАН. 1996. С. 26, 32, 228 - 232

47. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 135

48. Лависс Э. История Франции в раннее Средневековье. СПб.: Евразия. 2018. С. 522


Глава седьмая. Засечная черта и ее значение в русской истории


1. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 228 - 229

2. Ерусалимский К.Ю. Историческая память России и Речи Посполитой в годы Ливонской войны. В кн.: Балтийский вопрос в конце XV - начале XVI вв. Сборник научных статей. М.: Квадрига. 2010. С. 306 - 320

3. Там же. С. 321

4. Зимин А.А., Хорошкевич А.Л. Россия времени Ивана Грозного. М.: Наука. 1982. С. 89 - 90

5. Зольдат К. Балтика. Россия и английская торговля в XVI веке. Почему в XVI в. англичане приплыли в Россию не через Балтику, а через Белое море? В кн.: Балтийский вопрос в конце XV - начале XVI вв. Сборник научных статей. М.: Квадрига. 2010. С. 49 - 50

6. Там же. С. 53

7. Скрынников Р.Г. Великий государь Иван Васильевич Грозный. Смоленск. Русич. 1996. Т. 1. С. 233

8. Хорошкевич А.Л. "Заблыдящие овцы". Ливонская война и менталитет русского народа. В кн.: Балтийский вопрос в конце XV - начале XVI вв. Сборник научных статей. М.: Квадрига. 2010. С. 74 - 75

9. Зимин А.А., Хорошкевич А.Л. Россия времени Ивана Грозного. М.: Наука. 1982. С. 89

10. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 196

11. Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М.: Мысль. 1972. С. 68 - 69

12. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 196 - 198

13. Шайхумеров А.А. Организационная структура крымскотатарского войска (XV - XVIII вв.). Золотоордынская цивилизация. 2017. ╧ 10. С. 331

14. Там же. С. 322 - 325

15. Каргалов В.В. На границах Руси стоять крепко! Великая Русь и Дикое Поле. Противостояние XIII - XVIII вв. М.: Русская панорама. 1998. С. 306 - 307

16. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 199

17. Каргалов В.В. На границах Руси стоять крепко! Великая Русь и Дикое Поле. Противостояние XIII - XVIII вв. М.: Русская панорама. 1998. С. 319

18. Там же. С. 322

19. Там же. С. 325

20. Ключевский В.О. Собр. соч. в 9 тт. М.: Мысль. 1988. Т. 2. С. 201

21. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200 - 1304 гг. М.: Прогресс. 1989


Глава восьмая. Еще о русских сословиях и о кошмаре российской действительности


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 140

2. Там же. С. 31

3. Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М.: Центрполиграф. 2010. С. 94 - 95, 98, 112 - 113

4. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 140

5. Там же

6. Петрушевский Д.М. Восстание Уота Тайлера. М.: Государственное социально-экономическое издательство. 1937. С. 159 - 160

7. Там же. С. 168

8. Буассонад П. От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе. М.: Центрполиграф. 2010. С. 139

9. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 168

10. Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М.: Вече. 2020. С. 242

11. Там же. С. 249 - 250

12. Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. М.: Наука. 1978. С. 95 - 96

13. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 142

14. Там же. С. 142 - 148

15. Там же. С. 142

16. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 133 - 134

17. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 142

18. Там же. С. 74

19. Лотте С.А. Великая французская революция. М. - Л.: Государственное социально-экономическое издательство. 1933. С. 16 - 17

20. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 141

21. Золя Э. Земля. М.: Художественная литература. 1964. С. 81 - 89

22. Лотте С.А. Великая французская революция. М. - Л.: Государственное социально-экономическое издательство. 1933. С. 19

23. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 148

24. Аното Г. Франция до Ришелье. Король, власть и общество в 1614 году. СПб.: Евразия. 2017. С. 71

25. Там же. С. 72

26. Там же

27. Там же. С. 76

28. Там же

29. Там же. С. 77

30. Там же. С. 78 - 86

31. Там же. С. 93

32. Там же

33. Там же. С. 96

34. Там же. С. 97

35. Там же. С. 112

36. Там же. С. 113

37. Там же. С. 116

38. Там же. С. 123 - 124

39. Там же. С. 167

40. Там же

41. Черкасов П.П. Правители Франции. XVII - XVIII века. М.: Ломоносов. 2018. С. 84

42. Там же. С. 89 - 92

43. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 152

44. Масси Р.К. Петр Великий. Смоленск: Русич. 1996. Т. 3. С. 98

45. Там же. С. 117

46. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 154 - 156

47. Там же. С. 155

48. Там же. С. 156


Часть вторая. Метаморфозы вотчинности


Глава первая. В России перемены, а Пайпс все такой же молодец


1. Пресняков А.Е. Российские самодержцы. М.: Книга. 1990. С. 412

2. Там же. С. 327 - 328

3. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 67 - 69

4. Там же. С. 159

5. Там же. С. 160

6. Там же

7. Там же. С. 161

8. Там же. С. 162

9. Там же. С. 164

10. Там же. С. 166

11. Там же. С. 167

12. Там же

13. Там же. С. 168

14. Дюков А.Р. Растоптанная победа. М.: Яуза, Эксмо. 2011. С. 210

15. Широкорад А.Б. Великая депортация. М.: Вече. 2015. С. 207 - 208

16. Там же. С. 211

17. Дюков А.Р. Растоптанная победа. М.: Яуза, Эксмо. 2011. С. 234

18. Широкорад А.Б. Великая депортация. М.: Вече. 2015. С. 250

19. Дюков А.Р. Растоптанная победа. М.: Яуза, Эксмо. 2011. С. 240 - 243

20. Широкорад А.Б. Великая депортация. М.: Вече. 2015. С. 263

21. Там же. С. 266

22. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. III. С. 174 - 175

23. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 3. С. 544 - 548

24. Тарле Е.В. Очерки истории колониальной политики. М - Л.: Наука. 1965. С. 20 - 21

25. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 3. С. 548 - 550

26. Там же. С. 540

27. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. IV. Кн. 1. С. 171 - 172

28. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 3. С. 528 - 530

29. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. III. С. 650 - 651

30. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. IV. Кн. 1. С. 169 - 170, 172 - 179

31. Тарле Е.В. Очерки истории колониальной политики. М - Л.: Наука. 1965. С. 326 - 327

32. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2006. Т. 2. С. 209

33. Тарле Е.В. Очерки истории колониальной политики. М - Л.: Наука. 1965. С. 320 - 321

34. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. IV. Кн. 1. С. 177

35. Там же. С. 174

36. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 169

37. Тарле Е.В. Северная война и шведское нашествие на Россию. В кн. Тарле Е.В. Собр. соч. в 4-х тт. Том III. Ростов-на-Дону: Феникс. 1994. С. 451 - 452

38. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 170

39. Черкасов П.П. Правители Франции. XVII - XVIII века. М.: Ломоносов. 2018. С.

98

40. История Востока. М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН. 2000. Т. III. С. 467

41. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 170

42. Там же. С. 171

43. Анисимов Е.В. Податная реформа Петра I. Л.: Наука. 1982. С. 93 - 94

44. Там же. С. 61

45. Там же. С. 60

46. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 172

47. Там же. С. 177

48. Павленко Н.И. Петр Великий. М.: Мысль. 1994. С. 522-523

49. Википедия, статья "История Санкт-Петербурга"

50. Масси Р.К. Петр Великий. Смоленск: Русич. 1996. Т. 1. С. 255

51. Павленко Н.И. Петр Великий. М.: Мысль. 1994. С. 522-523

52. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 179

53. Там же

54. Там же. С. 179 - 182

55. Там же. С. 183 - 184

56. Там же. С. 185

57. Там же

58. Кабузан В.М., Троицкий С.М. Изменения в численности, удельном весе и размещении дворянства в России в 1782 - 1858 гг. История СССР. ╧ 4. 1971. С. 158

59. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 171

60. Там же. С. 193

61. Там же. С. 194


Глава вторая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Крестьянство


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 196

2. Там же. С. 197

3. Там же. С. 199

4. Там же

5. Бенцианов М.М. "Князья, бояре и дети боярские". Система служебных отношений в Московском государстве в XV - XVI вв. М.: Центрполиграф. 2019. С. 188 - 202

6. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 201

7. Там же. С. 207

8. Там же

9. Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века. М.: Изд-во "Новое литературное обозрение". 2006. С. 133 - 135

10. Там же. С. 170 - 171

11. Там же. С. 136 - 137

12. Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М.: Вече. 2020. С. 25

13. Там же. С. 48

14. Там же. С. 27

15. Там же. С. 48 - 49

16. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 183 - 185

17. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 197 - 198

18. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 181

19. Там же. С. 185

20. Там же. С. 183

21. Там же. С. 178 - 179

22. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 204

23. Там же

24. Там же. С. 205

25. Там же. С. 206

26. Там же

27. Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М.: Вече. 2020. С. 14

28. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 206

29. Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. М.: Астрель, АСТ. 2004. С. 55 - 56

30. Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. М.: Вече. 2020. С. 169 - 186

31. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 186 - 187

32. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 209

33. Там же. С. 210

34. Словутинский С.Т. Генерал Измайлов и его дворня. Отрывки из воспоминаний. М - Л.: Academia. 1937.

35. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 210 - 211

36. Там же. С. 213 - 214

37. Там же. С. 214

38. Там же. С. 209

39. Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. М.: Астрель, АСТ. 2004. С. 310 - 311

40. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 206

41. Корнилов А.А. Курс истории России XIX века. М.: Астрель, АСТ. 2004. С. 434

42. Там же. С. 435

43. Там же. С. 434 - 435

44. Чернышевский Н.Г. Письма без адреса. М.: Советская Россия. 1986. С. 288 - 289

45. Там же. С. 326

46. Там же. С. 308

47. Там же. С. 299

48. Литвак Б.Г. Переворот 1861 года в России. М.: Изд-во полит. литературы. 1991. С. 178

49. Там же. С. 180

50. Шевченко М.М. История крепостного права в России. В кн. Кара-Мурза С.Г., Шевченко М.М., Чаянов А.В. Крепостная Россия. М.: Алгоритм. 2016. С. 248 - 249

51. Пайпс Р. Русская революция. М.: Росспэн. 1994. Т. 1. С. 119

52. Там же. С. 114

53. Там же. С. 131

54. Там же. С. 137

55. Там же. С. 215

56. Википедия. Статья "Крестьянский поземельный банк"

57. См. напр. Семенова Тян-Шанская О.С. Жизнь "Ивана". М.: Ломоносов. 2017. С. 133 - 134

58. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 215

59. Там же. С. 216

60. Кара-Мурза С.Г. Ошибка Столыпина. Премьер, перевернувший Россию. М.: Алгоритм. 2011. С. 161 - 162.

61. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 217

62. Там же

63. Там же. С. 218

64. Там же

65. Там же

66. Там же. С. 222

67. Там же. С. 224

68. Там же. С. 223

69. Кравков В.П. На маньчжурской войне. М.: Вече. 2016. С. 351 - 356

70. Вересаев В.В. На японской войне. М.: Правда. 1986. С. 538 - 532

71. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 227 - 233

72. Семенова Тян-Шанская О.С. Жизнь "Ивана". М.: Ломоносов. 2017. С. 133 - 134

73. Кара-Мурза С.Г. Ошибка Столыпина. Премьер, перевернувший Россию. М.: Алгоритм. 2011. С. 26

74. Там же. С. 156 - 157

75. Волков В.В. Экономическое положение крестьян в России в конце XIX - начале XX в. "Вопросы истории". 2017. ╧ 10

76. Кара-Мурза С.Г. Ошибка Столыпина. Премьер, перевернувший Россию. М.: Алгоритм. 2011. С. 160 - 161

77. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 234


Глава третья. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Рабочий класс


1. Пайпс Р. Русская революция. М.: Росспэн. 1994. Т. 1. С. 120 - 122

2. Там же. С. 122

3. Дементьев Е.М. Фабрика, что она дает населению и что она у него берет. М.: Т-во И.Д. Сытина. 1897. с. 166

4. Там же. С. 165

5. Там же. С. 168

6. Там же. С. 249

7. Цит. по: Прудникова Е.А. Всадники красной смуты. М.: Вече. 2016. С. 39-41

8. Куприн А.И. Молох. Собр. соч. в 6 тт. М.: ГИХЛ. 1957. Т. 2. С. 30

9. Цит. по: Лурье Ф.М. Политический сыск в России. М.: Центрполиграф. 2006. С. 252-253

10. Ленин В.И. Внутреннее обозрение. ПСС. ОГИЗ Политиздат. Изд. 4-е. Т. 6. С. 464-465


Глава четвертая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Дворянство


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 235

2. Там же. С. 235 - 236

3. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 281 - 282

4. Там же. С. 306 - 311

5. Там же. С. 311

6. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 237

7. Там же. С. 237 - 238

8. Там же. С. 238

9. Там же. С. 239

10. Там же

11. Там же. С. 240

12. Там же. С. 241

13. Там же. С. 263

14. Там же. С. 251


Глава пятая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Буржуазия


1. Там же. С. 264

2. Там же. С. 264 - 265

3. Там же. С. 265

4. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 3. С. 386

5. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 267

6. Шелохаев В.В. Кадеты - главная партия либеральной буржуазии в борьбе с революцией 1905 - 1907 гг. М.: Наука. 1983. С. 4 - 5

7. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 268

8. Там же

9. Там же

10. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 2. С. 533

11. Там же. С. 423 - 430

12. Там же. С. 425

13. Там же. С. 324 - 332

14. Там же. С. 326

15. Там же. С. 538 - 542; Т. 3. С. 402

16. Остальский А.В. Спаситель капитализма. Джон Мейнард Кейнс и его крест. М., СПб.: Т8 Издательские технологии. Пальмира. 2020. С. 352

17. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 271

18. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 2. С. 312 - 317

19. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 100

20. Там же. С. 111 - 113

21. Там же. С. 120 - 121

22. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 3. С. 490

23. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 95 - 190

24. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 274

25. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 1. С. 395

26. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 290

27. Там же

28. Там же

29. Там же. С. 274 - 275

30. Там же. С. 276

31. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 111 - 113

32. Там же. С. 115

33. Там же. С. 116

34. Там же. С. 198

35. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Том 1. С. 261

36. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М.: Академический проект. 2016. С. 638

37. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. СПб.: Наука. 2008. С. 118

38. Там же. С. 126

39. Там же. С. 129 - 134

40. Там же. С. 147

41. Там же. С. 177

42. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 106

43. Там же. С. 198

44. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М.: Академический проект. 2016. С. 678

45. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 275

46. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. М.: Весь Мир. 2007. Т. 2. С. 519

47. Там же

48. Там же. С. 524

49. Там же. С. 521

50. Там же. С. 522 - 523

51. Там же. С. 530 - 532

52. Там же. С. 532

53. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 278

54. Мадариага И. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение. 2002. С. 155

55. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 120

56. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 279

57. Там же. С. 280

58. Там же. С. 281

59. Там же

60. Там же

61. Там же. С. 275

62. Там же. С. 281

63. Хромов П.А. Очерки экономики феодализма в России. М.: Госполитиздат. 1957. С. 119 - 120

64. Мадариага И. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение. 2002. С. 155

65. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 304

66. Там же, сноска

67. Там же

68. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 2. С. 156

69. Белоусов Р.А. Экономическая история России. XX век. М.: ИздАТ. 1999. Книга 1. С. 226

70. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 2. С. 370

71. Белоусов Р.А. Экономическая история России. XX век. М.: ИздАТ. 1999. Книга 1. С. 205

72. Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. М.: Госполитиздат. 1950. Т. 2. С. 379 - 380

73. Там же. С. 378

74. Там же

75. Белоусов Р.А. Экономическая история России. XX век. М.: ИздАТ. 1999. Книга 1. С. 203

76. Ильин С.В. Витте. М.: Молодая гвардия. 2006. С. 108

77. Там же

78. Там же. С. 108 - 109

79. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 282

80. Там же

81. Там же. С. 283

82. Там же. С. 284

83. Там же. С. 287

84. Там же. С. 285


Глава шестая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Церковь и церковники


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 308

2. Там же. С. 309

3. Там же

4. Там же. С. 310

5. Там же

6. Широкорад А.Б. Давний спор славян. Россия, Польша, Литва. М.: АСТ. АСТ Москва. Хранитель. 2007. С. 9 - 31

7. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 310

8. Там же. С. 311

9. Там же. С. 340

10. Там же

11. Потехина И.П. Богатство и бедность святого Петра. СПб.: Евразия. 2018

12. Там же. С. 264

13. Соловьев В.С. Три силы. В кн. Соловьев В.С. Избранное. М.: Советская Россия. 1990. С. 48

14. Хомяков А.С. О старом и новом. М.: Современник. 1988. С. 55.

15. Там же. С. 144, 203

16. Там же. С. 414 - 415

17. Там же. Т. 2. С. 319


Глава седьмая. Русские общественные группы в изображении Пайпса. Интеллигенция


1. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 343

2. Там же

3. Там же. С. 344

4. Там же

5. Там же. С. 345

6. Там же

7. Там же. С. 355

8. Там же. С. 356

9. Якушкин И.Д. Мемуары, статьи, документы. Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1993. С. 102 - 103

10. Там же. С. 90

11. Муравьев А.Н. Сочинения и письма. Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1986. С. 131

12. Одоевский А.И. Полное собрание стихотворений. Ленинград: Советский писатель. 1958. С. 135

13. Якушкин И.Д. Мемуары, статьи, документы. Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1993. С. 80

14. Бестужев-Марлинский А.А. Полное собрание стихотворений. Ленинград: Соверский писатель. 1961. С. 241

15. Якушкин И.Д. Мемуары, статьи, документы. Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1993. С. 86 - 87

16. Кюхельбекер В.К. Избранные произведения в двух томах. М. - Ленинград: Советский писатель. 1967. С. 207

17. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 369

18. Там же

19. Якушкин И.Д. Мемуары, статьи, документы. Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1993. С. 102

20. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 370

21. Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб.: Наука. 2004. С. 66 - 67

22. Там же. С. 163

23. Греков Б.Д. Древняя Русь. М.: АСТ. 2006. С. 113 - 139

24. Фигнер В.И. Запечатленный труд. М.: Мысль. 1964. Т. 1. С. 125 - 126

25. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 374

26. Там же

27. Там же. С. 374 - 375

28. Чернышевский Н.Г. Собр. соч. М.: Правда. Т. 4. С. 334 - 335

29. Там же. С. 352

30. Там же. С. 336

31. Там же. Статья "Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь". С. 317 - 363

32. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 375

33. Там же

34. Там же

35. Там же. С. 376

36. Там же. С. 378

37. Чернышевский Н.Г. Собр. соч. М.: Правда. Т. 3. С. 465

38. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 379

39. Там же. С. 384 - 385

40. Чернышевский Н.Г. Собр. соч. М.: Правда. Т. 3. С. 338 - 340

41. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 387


Заключение


1. Хобсбаум Э. История цивилизации. Век капитала. Ростов-на-Дону: Феникс. 1999. С. 80.

2. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 397

3. Там же

4. Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М.: Высшая школа. 1983. С. 46, С. 67 - 68

5. Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч., 2-е издание. М.: Политиздат. 1955. Т. 3. С. 181

6. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 398

7. Там же

8. Оруэлл Дж. Англия, ваша Англия. "Иностранная литература". 1992. ╧ 7. С. 229

9. Кони А.Ф. Собр. соч. в 8 т. М.: Юридическая литература. Т. 1. С. 399 - 400

10. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров. 2004. С. 395 - 396

11. Там же. С. 417

12. Пайпс Р. Русская революция. М.: Росспэн. 1994. Т. 1. С. 8

13. Там же. С. 13