# Прощальное слово о знахаре

Римма Андрияновна Дышаленкова

ПРОЩАЛЬНОЕ СЛОВО О ЗНАХАРЕ

цикл рассказов


О Законе и Благодати

вместо предисловия


Все люди сегодня убеждены, что миром правят Закон, Конституция — основные условия, определяющие общественное и государственное устройство, избирательную систему, принципы организации и деятельности органов Власти и Управления.


Этот строгий и даже сердитый перечень слов не исчерпывает все-таки всей полноты сил, которые правят миром. Общество сегодня не называет второй силы, которая равна Закону, если она не больше Закона! Общество и не учитывает этой второй силы, которая совершенно бесплатно правит миром. А не учитывая, наносит вред всему существованию, увеличивает страдания членов сообщества.


Мне хочется напомнить о таком мощном потоке управления жизнью людей, который называется БЛАГОДАТЬ. В библейских текстах впрямую утверждается, что миром правит не Закон, а Благодать. Ибо Благодать жизни дарована Богом, и она первее Закона, раньше Закона, и человеку, живущему при Благодати, и Закон-то совсем не нужен.


И в самом деле, какая же часть нашей жизни исполнена Благодати? Думается, 90 процентов состава нашей жизни составляет Благодать. Мы слишком знаем, что жизнь — это счастье. Само по себе это очевидно, как хрустальный стакан, полный чистой воды. С точки зрения благодатного ощущения жизни, данного нам свыше общественного устройства, каждый человек чист и прекрасен и похож на хрустальный стакан, полный чистой воды. Человек благодатен. И таковым остается на протяжении всей своей жизни, в какие бы узы он ни попадал.


90 процентов состава нашей жизни составляет наше бессловесное, бодрое переживание Благодати жизни. Но обстоятельства оттаскивают нас от материнской груди Благодати. Мы сравниваем и завидуем, нарушая Божью меру. Мы сердимся на эти обстоятельства и считаем их великими несчастьями, непоправимым расстройством дел. Заводим, наконец, запрещающие законы. И начинаем на пятачке в 10 процентов нашей жизни колотиться в попытке жить по Закону, а не по Благодати. Происходит теснота от жизни по Закону, удушье и вопль о правах человека. А между тем хрустальный стакан свежей воды стоит в стороне и ждет, когда же человек обратит внимание на него и употребит его для освежения своих неразрешимых в Законе проблем.


Попробуем перечислить признаки Благодати.


Например, в городе наверняка половина жителей живут по Благодати. Это именно золотой фонд жизни, который мы привыкли небрежно называть обывателями. Это те прекрасные люди, по которым прошелся А. С. Пушкин: «Доволен был собой, своим обедом и женой». Люди, живущие по мере сил своих, не сжигающие себя ни завистью, ни ревностью, а дружно делающие свою жизнь, не утесняя соседа, не командуя им. Они ничего не просят у государства, а только отдают ему «десятину» для тех, кто взялся управлять, как диспетчер, малыми проблемами, которые у благодатных людей возникают.


По Благодати живут дети до 12 лет, по Благодати живут старики после 70 лет. По Благодати живут природные художники, музыканты, артисты... В такой Благодати пребывают матери и отцы.


У благодатных людей есть свои благодатные духовные лидеры. Их сердцем примечают. Это, например, всеми уважаемый врач. Такой врач, как правило, тоже живет по Благодати, без надсады, по мере сил своих добротно ухаживая за жизнью. Духовным лидером без лишних слов признают благодатные люди народного судью, например, или спокойного учителя. Или вот студенты, такие прикольные, авангардные, тайком обожают какого-нибудь отдельного от всех преподавателя. Я думаю, общество благодатных людей выберет себе по сердцу и одного поэта, и примет инженера, прислушиваясь к ним по невидимым каналам Благодати, и т. д.


Если остановить мгновенье, а не утопать во времени, то мы увидим, что люди, находящиеся у руля официальной власти в Законе, почему-то не любят и прямо-таки отталкивают от коридоров власти вот этих самых лидеров по Благодати. Не получается у нас союза Закона и Благодати. А напротив, люди Закона даже любят мучить людей Благодати: «Ах, тебя народ любит! Да я-то тебя терпеть не могу, а власть моя!» Почему у людей, пришедших к власти Закона, делаются ядовитые сердца и неприступные лица, на первый взгляд, непонятно. Хотя на второй взгляд понятно: «Не просите. Не дам. Нету».


Тут самое время спросить: а почему человек, пришедший к власти Закона, лишается вдруг спокойных признаков Благодати? Да потому, наверное, что он очаровывается силой Закона и забывает, что люди вообще-то живут по Благодати, что они и без него счастливые!


Мне бы хотелось призвать всех взрослых людей, заинтересованных в благоустройстве жизни, вспомнить о том, что миром правят во всех странах Закон и Благодать, то есть Закон человеческий и Закон Божий, и употребить этот опыт и для устройства жизни в отдельно взятом городе.


Может быть, благодатные люди потихоньку да помаленьку излечат своей Благодатью и тех, кто в отчаянии от потери Благодати встал на путь разбойников, мучителей и погубителей жизни.


Неразменный рубль


Весть о неразменном рубле я услышала первый раз в детстве, когда в домах крестьянских и рабочих еще не было высоких платяных шкафов-шифоньеров, а были приземистые продолговатые и основательные сундуки. Сундук был полон одежды, а вверху боковой стенки пролегала полка, где хранились иголки, булавки, нитки, письма... и всякие обереги, например: змеиная кожа и неразменный серебряный рубль...


— Его мне мама положила, — объясняла моя мама, — когда меня замуж выдавали. Положила и наказывала: этот серебряный рубль — неразменный. Ты его просто никогда из дома не выноси, считай, что его нет. Однако он есть. И он будет деньги к дому притягивать. Считай, что он положен хозяину сундука. Домовые, они ведь денежки любят.


И вот тут еще некая наука вытекает — назидала самой себе мама, если пойдешь покупку делать, деньги точно рассчитай и все, что из дому вынесла, оставь на рынке. Разменную, рыночную, сдачу в дом обратно не носи... Нехорошо это. Лучше вообще сдачу от продавца не брать... Вот такая таинственная крестьянская наука. Сказка для бедных, но расчетливых людей. Она забылась, исчезла под натиском заводской молодости, спортивных многолюдных общежитий, случайных бездомных браков и таких же скоростных разводов.


Однако мы повзрослели, обзавелись детьми, и завелась у меня веселая привычка на новоселье знакомым разбрасывать по свежей квартире металлические монетки, весело приговаривая: «Домовой денежки любит. Пусть в доме денежки водятся...» Я швыряла под потолок пригоршню мелочи, она со звоном разлеталась, а я по наитию советовала: «Не убирайте их, пусть там, куда закатились».


Наступил час новоселья и в нашем доме. Мы расположили, как положено, мебель и вещи и решили соорудить художественную модель домового. В свободный угол поставили большую напольную вазу, накрыли ее шахматной доской клетками вверх. Получился маленький столик, а на него поставили домашнюю скульптуру, сделанную нашими общими усилиями. На каждую клеточку положили по металлическому рублю и решили, что это место для нашего домового.


Гости тоже увлеклись нашей игрой и подкладывали при случае монетки на шахматную доску. Когда монеток набиралось много, мы весело осыпали их в напольную вазу. Относились мы к этому вполне атеистически: брали денежки на мелкие расходы, забывали про свою игру, снова вспоминали...


И вот однажды мы поехали в отпуск на Черное море в Пицунду. Ну, это розовый перламутр от уровня моря до зенита небесного. Возвращаемся. Оказывается, наш дом посетил вор. Какая-то странная история. Он пришел с маленьким баулом, так как ему были нужны золото и драгоценности. Но ничего этого в нашем доме не нашел. Все, что мы имели, мы забрали с собой к морю.


Расстроенный нашей пустой квартирой вор унюхал эту напольную вазу и ограбил нашего домового. Только он вышел из подъезда, как его арестовал милиционер, вернее его собака Рада..


Собака встревожилась, милиционер попросил документы. Документов нет.


— Откройте баул!


А в бауле всякие пустяки: пуховая шаль, анодированные ложки, конверт из нашего почтового ящика. По адресу, указанному на конверте, задержанный и милиционер с собакой Радой поднялись в нашу поруганную квартиру... Всех понятых и следователя развеселила денежная мелочь, конфискованная у вора.


И тут-то бабушка с первого этажа обронила фразу: «Нашел, кого обижать — домового, у него, наверное, там лежал неразменный рубль».


Все это нам рассказали соседи. Следователь, возвращая деньги нашего домового, предложил: «Считайте!» Я растерянно прошептала, что не знаю, сколько у него там было денег.


В общем, трогательная история.


Но с тех пор я завела домовому плетеную корзиночку и со всякого гонорара или зарплаты подкладываю ему маленькую денежку — к его неразменному рублю. Берем мы у него исключительно в долг, с приговорами и извинениями...


Чтобы, не дай Бог, не обиделся.


Огненный дух


Огненный дух, говорят, это дух, который не поддается религиозному обузданию.


Чем же его тогда обуздывать?


Говорят, что огненный дух извергают гиблые места, преступные захоронения, массовые незахоронения.


Бережно храню я в памяти одно странное семейное предание. Не знаю, как его рассказать. А рассказать надо хотя бы потому, что живем мы в глубине уральских руд почти что безымянно. Имена же наши, может, быть, только и остаются в семейных легендах и преданиях. Знания наши нужны только нашей территории. Эту историю поведала Татьяна Геннадьевна Исакова, человек глубоко ученый, старательная и скрупулезная домостроительница и мироустроительница. Кроме своих «дворцовых» теорий она трепетно и с надеждой вглядывается в народную культуру земли, дедовские обычаи, отцовские заповеди, незнаемые обряды:


— Я, слава Богу, знала идеального мужчину. Это был мой дед — Афанасий Нуйкин.


Он прожил 80 лет, и мне, внучке, досталось от его красоты. Верхнеуральский казак метр восемьдесят ростом, усатый красавец в царской форме. Стройный, глубоко православный, семь лет служил в Санкт-Петербурге при государе-императоре Николае. Внутренняя культура потрясающая: сдержан, приветлив, только жена Катюша на устах. Для меня это единственный мужчина — идеал внутренней и внешней красоты. На втором месте — уж мой муж. Но он ведь знал моего деда Афанасия Нуйкина. Думаю, что захотел быть на него похожим. Говорят, это возможно. Особенно у мужчин. Уж если захочет молодой человек быть похожим на старшего, тотчас у него получается: и походка, и голос. Думается, что это происходит от большой любви и надежды на светлое будущее...


Я немедленно соглашаюсь. Потому что сто раз видела, как мои руководители на заводе подражали манере говорить руководителям коммунистической партии: то Леониду Ильичу Брежневу — медленно и с расстановкой, в таком случае даже брови начинали расти по-брежневски. А потом увлеклись Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Тут голоса начальников стали выше и весь облик как-то плюралистичнее, и волосы повылазили... Короче говоря, у мужчин это получается — строить себя по положительному герою своего дня. Но не об этом речь.


А речь о том, что когда Афанасию и Катерине Нуйкиным было по сорок лет, а это тридцатые годы, у них уже шумело шестеро детей.


И однажды ночью они возвращались из гостей от села Спасского до Верхнеуральска. Лошадь бежит себе, дорогу в темноте видит. Афанасий ею не особенно управляет, а Катерина в телеге с детьми дремлет себе. И вдруг на каком-то повороте за этой повозкой увязался длинный летучий огонь. Катюша говорит: «Афоня, огонь какой-то за нами летит». Афанасий отвечает: «Да это из-под колес поблескивает, камни сверкают...»


— Да нет, не из-под колес. Высоко летит и нас догоняет. Афанасий оглянулся — действительно: за телегой летит полоса огня метра в три. Катерина вовсю молится. А огонь уж телегу настигает. Тут заметили, что лошадь напугалась, и у нее ноги не идут.


— Катюша, молись, — прикрикнул Афанасий, а сам лошадь нахлестывает.


— Афоня, молюсь. Не берет молитва!


Огонь этот языкатый уж навис над телегой. Катюша детей собой накрыла.


В третий раз крикнул Афоня:


— Катюша, молись! Но не помогает.


И что же тогда сделал Афанасий? Он вдруг встал в полный рост. И со страшным боевым солдатским матом стал хлестать кнутом крест-накрест — вперед по лошади и назад — по летучему огню, крест-накрест — по лошади, крест-накрест — по огню. Катерина в то время почти без сознания была. И вот, можете себе представить, от этого мата, от этой солдатской атаки стал летучий огонь отставать, лошадь пошла смелее вперед. А тут уж и Верхнеуральск. Въехали в божье поселение. Кое-где огоньки. Тишина, а огненного хвоста как не бывало вовсе. Вот тебе и мат, когда он точно по назначению употребляется. Да мы-то теперь этого предназначения не знаем. И что это был за летучий огонь и почему он летел за святым семейством, трудно сказать. Может быть, такого дикого огня много металось в те годы по нашей стране... Может быть, это был грядущий ужас коллективизации, может быть, в таком виде летал огонь коллективной ярости от массовых расстрелов. Что-то верхнеуральский казак, участник первой германской войны Афанасий Нуйкин знал об этом летучем огне. Знал, потому и справился с ним.


Говорят, бывает огненный дух, тот дух, который не поддается религиозному обузданию.


С весенними водами...


О биологической бесписьменной цивилизации крестьян, которая давно миновала, я могу говорить только с удивлением.


Мамушка Арина ждала своего сына Афанасия с германской войны семь лет. Устала ждать, все силы извела на ожидание. Эти материнские силы хранили Афанасия: он ощущал их прямо-таки физически. Он вглядывался в образок Богородицы и находил в нем сходство с мамушкой, грезил ночью, что Арина сидит рядом у его постели, всплывали запахи ее рук, платья, утром выходя из сна, слышал ее голос, и в пороховом дыму платочками пролетали запахи материнских блинов, ее многолетних трав. Сама Арина знала, что эту силу передают от матери к сыну молитвы, которыми она пеленала его с младенчества. И поэтому молилась она целенаправленно, упорно, как будто работу делала: половики ткала или корову доила.


Когда Афанасий вернулся. Арина послушно сказала: «Господи, и за что же Ты так меня любишь? Как же я с Тобой рассчитаюсь за то, что сын мой живым вернулся?» Сказать-то сказала, но тут же состарилась, видать, израсходовалась в битве за сына.


Раз в крещенский вечерок, когда девушки гадали, молодушки ухаживали за своими мужьями, а бабушки рассказывали внукам предания старины глубокой или готовили снадобья на всю округу, Арина попросила невестку Катерину: «Катюш, побеги по дворам — послушай, что Народ скажет».


Катюша, конечно, знала этот способ Крещенского гадания: ночь, мороз, небеса открыты, избы празднично натоплены, ставни на окнах заключены, пойдешь к окошку, ухо подставишь да и слушаешь. В праздничном говоре ничего не поймешь, но одна фраза, как оторвавшийся листок, может долететь до улицы. Эту фразу гадальщики и называли: что Народ скажет. Тут слово Народ наливается уже мистическим светом, как божество села, по латыни — эгрегор, от которого идет в этом месте на-род, нарождение поселян. Что же вот этот самый Народ скажет?


Катерина, счастливая своим Афанасием, прыгнула в валенки и шубейку, перехватила головушку полушалком и скользнула на улочку.


Во все небо рассиялась Луна, лунные зайчики скакали по сугробам, сугробы достигали ворот и окон, звезды стояли вдоль улицы на игольчатых ножках. Крещенская ночь, макушка зимы, поневоле почувствуешь себя птичкой-уточкой. Катерина миновала три дома и метнулась к четвертому. Народ за окнами говорит весело, бурливо, но слов не понять. Сердце стучит и мешает слушать. Ухо из-под платка само вылезло. И вот оно: хриплый голос как в трубу пробубнил — КАК НИ БОЛЕЛА, ПОМЕРЛА. А дальше опять гомон и смех. Катюша лунной тенью скользнула к себе в дом, к мамушке Арине: вот-де что Народ сказал. Арина выслушала слово, помолчала и послушно вздохнула: «С весенними водами уйду...»


Афанасий уже хлебнул городской жизни и засобирался повезти мамушку в районную больницу. Арина отговаривалась, де в городских докторах — нечистый дух, доктора с чертями знаются, они все — игроки и пьяницы, и что земля ей ближе, чем больницы. Тут и возникает повод удивиться: было время — Аринино время — народ докторов называл чертознаями, время перевернулось, как песочные часы, и доктора стали называть чертознаями народных целителей. Удивительный перевертыш.


К весне Арина совсем ослабела, и Афанасий поднял ее на руки, уложил в повозку и, сказавши, что едет в гости к старшей сестре, отправился-таки в районную больницу. Сам Афанасий докторов тоже боялся, но фронтовые госпиталя приучили к страшному разговору доктора со Смертью: кто кого тут уговаривает, неизвестно. Не нужны мы им, — удивлялся Афанасий. Он-то был нужен в деревне каждому двору.


В дороге Арина задремала. Возле подъезда лечебницы остановились. Сын поднял мамушку на руки прижал к себе, она проснулась: «Это мы где?»


— Больница, мам.


— Больница? — прошептала Арина, — не надо...


И померла, вцепившись руками в родного сына, как в землю. Спокойный голос произнес: С ВЕСЕННИМИ ВОДАМИ УЙДУ.


На кухне


Все теперь прощаются с двадцатым веком: физики потрясены тем, что освоили электричество и атомную энергию, механики — что выпустили на белый свет из-под земли нефть и железо, строители — что загородили почти весь земной шар городами, воины — что побили множество народа. Все прощаются с двадцатым веком. А я вот сижу на кухне у бабушки Шуры и все пишу свою домашнюю книгу «Прощальное слово о знахаре».


— Баба Шура, отчего это у тебя никогда тараканов нет. Александра Николаевна смеется:


— Они меня с детства боятся. Вы теперь и не знаете, а мы-то ведь тараканами лечились. Конечно, больному никто не говорит, какие ему порошки бабушка дает. Прежде и больниц-то никаких не было. А бывало, привезут из города больного — ничего не исправили, почки отказывают. Как бочонок, человек распухает. Вот тут как раз и есть одно средство: сушеных тараканов перетрешь в ступке в порошок, смешаешь с сахаром и, заливая молочком, поишь. Глистов выводили таким порошком. Теперь — таблетки от глистов, тоже ведь тяжелые, тараканьи порошки легче. Тараканья мазь не хуже вашего мумие — косточки сращивает... Главное-то ими желтуху лечили... — баба Шура, взглянув на меня, успокоилась. — Да ведь это бедный народ так лечился. Денег-то никогда на дорогие лекарства не было. Не цари ведь.


— Скоро уж и мы за тараканов примемся.


— У земли, наверное, любое лекарство можно выпросить.


— Можно. А из дома тараканов травкой выводят. Видишь, у меня пучки травок висят, они и пауков, и тараканов на расстоянии держат.


— А вот у нас в Кандакове тетка Дарья тараканов выводила крестным знамением. Кто ее научил, не знаю. У нее получалось. У нас — нет. Не просто она знамение вершила: а вот так обе руки соединит в единый двойной кулак, выставит его далеко вперед на полную руку и, как мечом, на полный взмах кухню-то всю и окрестит. Вся нечисть вылетает вон.


— У вас в городе кухни нарядные, а у нас в деревне полезные. Цветы в горшках тоже стоят со значением. Кухню нельзя оставлять без столетника, без ваньки-мокрого. Вы извели эти цветки: дескать, стыдно — деревня. А то бы подумали, что все охранные цветы — чистят дом.


— Баба Шура, мы с тобой все-таки по образованию крестьяне. Помнишь, почти в каждом доме трехлитровка с пиявками стояла.


— А теперь аквариум с рыбками, — вторит баба Шура. А бабе 80 лет.


Ах, неблагодарные люди, никто не скажет спасибо ни тараканам, ни пиявкам, ни знахарям. Здоровый народ брезгливо смеется, а больные тянутся к народным снадобьям слабеющими ручонками.


Пиявки — первые помощницы. Псих ли, испуг ли, головная ли боль. Скорее поставь пиявки, а уж потом разбирайся. И люди-то — доверяли пиявкам...


Мы вспомнили с бабой Шурой, что до 60-х годов действительно почти в каждом доме стояла банка с пиявками. Пиявок по заказам аптек вылавливали в прудах, озерах и старицах. Их можно было купить в аптеках, использовать и отправить обратно в красивое болотце, полное белых лилий и желтых кувшинок, полное птиц, жуков-плавунов и поющих лягушек.


Мне казалось, что все люди делятся не на ученых и неучей, не на богатых и бедных, не на молодых и старых, а на тех, кто боится пиявок, и на тех, кто их любит и за ними ухаживает. Те, кому пиявки были противны, победили. Теперь пиявок нет. Десять тысяч лет были, лечили, а теперь — нет. Прогнали мы их. А между тем, какие только недуги не лечили пиявками. Мне тоже выпало счастье ставить пиявки. Приставишь их к вискам — падает давление, проходит головная боль. Прилепишь на грудь — сразу легче дышать, облегчаются бронхи. Прицепляли мы их к ногам, вроде бы против тромбофлебита. Подвесишь на спину, на бок — помогут пиявки избавиться от гнойного плеврита или даже от воспаления легких, вкупе с компрессами, конечно. Отсосут пиявки грязную больную кровь, зато впрыснут внутрь нашего организма свою защитную слизь — и пошла биологическая операция. Ставили мои родные знахари пиявок и на печень, и на почки, и на селезенку — ставили с полным доверием тысячелетиями к этим черненьким элегантным тварям, которые ничем не навредят человеку, а только напьются нашей хвори и отпадут в свой срок, по часам, назначенным Богом. Снимешь, бывало, пиявок с родного человека и опустишь их в банку с водой, они там прополощутся, как рыбки, выбросят из себя болезненную муть. И опять — в чистую воду, прикрытую марлевой. И еды никакой не просят. И побочных эффектов никаких, скользят себе, играют чистые, изящные, ласковые пиявки. Но нет, теперь уж не скользят. Нет их в наших болотах. Мне говорили свердловские ученые медики, что закупают они своих пиявок за рубежом и берегут, как зеницу ока.


Прощайте, пиявки, великие, маленькие знахари и врачеватели. Осмеял вас самонадеянный двадцатый век, брезгливо отбросил от себя. Авось, встретимся в двадцать первом биологическом веке.


А может быть в сумраке вашего кухонного шкафа еще поживают эти вечные спутницы человеческого жилья?


— Не знаю, — возражает мне Людмила Ивановна Петрова, редактор газеты «Магнитострой», мне, мол, мудрые люди завещали: бойся тварей безногих и тех, у кого много ног.


— Ну вот, поэтому мы с тобой и не знахари.


Урал — земля золотая


Фонтан для Великого Полоза


В пору сердечной смуты, во время социальной растерянности думается: как хорошо, что есть еще вот эти кроткие березки, усмешливые речки и ручейки, целомудренные, как девушки, озера, удивленные сами себе камни-самоцветы. Сегодня общество агрессивнее природы, которую оно так хитроумно укрощает. Потрясает оценка родной земли только посредством денег. А сколько это стоит? А не снести ли на рынок могилу матери? Вот продам и стану князем. А не продам, лучше сам себя уничтожу. Это, конечно, затмение человека. Я вспоминаю «Сказ про Великого Полоза» Павла Петровича Бажова. Великий Полоз — подземный Хозяин Уральского золота. Время от времени люди видят его: «И вот из-под земли стало Выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше леса. Потом тулово выгнулось прямо на костер, вытянулось по земле, и поползло это чудо к Рябиновке, а из земли все кольца выходят да выходят. Ровно им и конца нет. И то диво, костер-то потух, а на полянке светло стало. Только свет не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло. Дошел змей до Рябиновки и полез в воду, а вода сразу и замерзла по ту и другую стороны. Змей перешел на другой берег, дотянулся до старой березы, которая тут стояла, и кричит: «Заметили? Тут вот и копайте! Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не жадничайте! Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и ничего, а как за мое охвостье поймаются, так откуда только на них всякой погани налипнет».


Да, кто за охвастье золота ухватится, свет белый не взвидит. Но мне вспоминается совершенно безобидная история, произошедшая на моих глазах в городе Миассе. В один из юбилеев нашего великого уральского сказочника Павла Петровича Бажова я приехал в Миасс на встречу с детьми, чтобы рассказать им о Бажове, поиграть в его ни с чем не сравнимые сказы.


На праздничной встрече были дети, ну и, конечно, взрослые идеологические контролеры.


В конце концов я и говорю со своей трибуны: «Дети! Вы, конечно, знаете, что Миасс вот уже двести лет добывает из земли золото».


— Знаем, — кричат в ответ дети.


— Так какой же сказ Бажова ближе всего к Миассу?


— Сказ про Великого Полоза! — шумит в разноголосицу детвора.


— Так пусть же ваши отцы построят в Миассе фонтан в виде Великого Полоза, будет вам, детям, игрушка и земле благодарность за то, что она непрерывно золото даром отдает. А то ведь вы, наверное, фонтаны в Москву смотреть ездите?


— Да, — неуверенно отвечают дети. Не все, видать, ездят.


— Нет, — поднялся на сцену некий идеологический контролер, — нельзя так рассуждать. В городе нет денег для строительства жилья, а вы тут про фонтаны говорите. Но есть и другая причина, по которой фонтана не будет. В Миассе для фонтана нет воды.


Дети притихли от жесткого голоса контролера. Больше о фонтане для Великого Полоза мы не говорили. Нет воды, так нет. Хотя Миасс расположился в краю тысячи озер. И фонтан — не самый вредный производственный цикл для использования и возврата воды обратно в природу.


Постоянная, уж почти тысячелетняя эта идеология: Москве можно, а Миассу нельзя. И Сатке — нельзя. И Магнитке — нельзя. И Карабашу — нельзя. И Кыштыму — нельзя. Весь мир восхищает итальянский город Флоренция. Стал он таким прекрасным не вдруг, а за счет природных залежей Каррарского мрамора. Дело только в том, что отцы города Флоренции сначала украшали свой город, а потом продавали природный мрамор, скажем, в город Рим. Каррарский мрамор истощился, а Флоренция живет в немалой степени за счет туристов, которые стекаются сюда со всего мира, чтобы подивиться тому, как богатства земли преобразовались в богатства человеческого духа.


А где, Урал, Флоренция твоя?

Где скульпторы твои, каменотесы?

Под каблуки московского царя

ушли твои гранитные утесы...


Да, те, кто держится за охвостье Великого Золотого Полоза, беспощадны. Идеологи от золота смоделируют и докажут бесполезность всего, что не есть золото. Так закрутят, завертят и обнаружат твое банкротство и ничтожество, что ты отправишься в глухой лес да и удавишься там, позабыв поцеловать родную, прекрасную, ни в чем не повинную землю...


Муравьиные тропы золота


«Тропка как тропка. Мурашки по ней ползут, только все в одну сторону, а встречных не видно... И то диво — мурашки будто больше стают, и как где место пооткрытее, там видно, что на лапках у них вроде искорок. Видно стало, что на каждой лапке как капелька маленькая прильнула» — Золото.


Это цитата из сказа Бажова «Жабреев ходок». То есть муравьиная золотая тропа. Урал — земля золотая. Об этом знали всегда: и при феодализме, и при капитализме, и при социализме. Но вот мы все вернулись в капитализм. Или мы из него и не выходили? Есть грозные промышленные монстры добычи золота якобы для государства, но мне приятно записать в свою записную книжку знание о том, что не перевелись еще на Урале муравьиные золотые тропы. Их не может взять ни экскаватор, ни динамит, ни государство. Рассыпное золото может взять сегодня только не совсем государственный человек. Или группа людей. Например, цыгане. Цыгане любят золото не так, как московские банкиры. Они любят его по-древнему, по-природному, не отбирая его у земли, а выпрашивая понемножку.


Рассказал мне эту историю водитель издательского грузовика. Он взял меня с собою в кабину в дорогу от Магнитогорска до Челябинска.


— Дорога дальняя, рассказывайте мне сказки, — попросила я его, — водители много чего видят и слышат.


Александр улыбнулся: «Вот сейчас подъедем к Пласту, и я Вам покажу то место, где дорога просела».


В Пласте давняя промышленная добыча золота. Все, что связано с добычей золота, окружено тайной. Ни в одной газете вы не увидите экономического отчета о добыче золота. Это вам не добыча 300-миллионной тонны железной руды у горы Магнитной.


Десять лет вот в этой березовой роще у Челябинского тракта возле Пласта стоял цыганский табор. Никто не интересовался, чего они тут стоят. Поют, веселятся, танцуют, особенно никого не беспокоят. Только люди поговаривали, что они умеют золото у земли выпрашивать, выпевать, вытанцовывать. Говорят, рассыпное золото лежит не глубже четырех метров под землей, а ниже оно уже идет в смеси с горной породой, и тогда нужна промышленная добыча с обогащением. Рассыпное золото могут муравьиные тропы указать, его может выкатить в виде комышка мышка из норки или суслик, или иное подземное существо, может оно оказаться и в змеином логовище. Наверное, не одни цыгане умеют выискивать рассыпное золото, но у цыган — это ритуал, религия и магия. Так бы они тут и паслись на окраине Пласта. Но их главный знаток-цыган уцепился за охвостье золотой жилы и стал вслед за ней вглубь земли вкапываться. И повел его «змеиный след» золота, то исчезая, то вновь мерцая, прямо под полотно автомобильной трассы.


Так в жизни и водится. Забудется человек, предаст жизнь, она его и отпустит из-под своей защиты. Ну, а дальше всем известно: подрыл цыган дорогу, она под тяжестью грузовиков осела и раздавила цыгана-золотодобытчика в его маленькой штольне.


Цыгане, видимо, поняли, что разгневали Великого Полоза, многого захотели. Цыгане — народ мистический, они снялись с этого места всем табором и больше не появлялись.


Тайное дело — добыча золота, неведомы его муравьиные тропы, но ведь всем же ведом его змеиный нрав.


Неписаный закон: Уступи дорогу


Неписаный закон висит над каждым из нас, как тень. Про тех, кто не видит неписаного закона, так и говорят: «Ну, этому головы не сносить».


Неписаный закон передается от поколения к поколению, как бы случай, но рассказывается именно в связи со случаем. Самый популярный неписаный закон повторяют водители автомобилей, выезжая в путь: «Знаешь, что прав, но уступи дорогу дураку».


Но есть, может быть, самый неприметный неписаный закон: «Уступи дорогу старику...» Хотя мы все знаем, что старость никуда не торопится. Какую же дорогу тогда положено уступать? И кем положено уступать дорогу старику?


В трамвай вместе с публикой влетел мальчик и заметался в поисках свободного места. Казалось, для него это вопрос его счастья, его успеха, его жизни, наконец...


Место ему равнодушно уступили, но одна старенькая женщина все-таки сказала: «Да что ж ты так мечешься? Что, тебя ноги что ли не держат? Ты посмотри, какие у тебя сильные ноги». Кто-то рядом тихонько прошептал: «Вот так и происходит сглаз, мимоходом, равнодушно».


Я живу на пятом этаже и именно в пять часов вечера услышала во дворе безобразные крики. Выхожу на балкон — и что же? Старый, но крепкий мужчина отмахивается от налетающих на него мальчишек. Мальчишкам не более 7-9 лет. Их всего-то семеро, но они, оказывается, забрасывают дедушку старой картошкой. Дед матерится, пугает мальчишек, они все смелее и горячее нападают на него. Дед простоват. Такое впечатление, что он когда-то перенес инсульт: он с трудом справляется с матерщиной. Его плохо слушаются левая рука и нога. Остановить это безобразие некому, видимо, все: и дети, и старик — вышли из себя. И вдруг что-то произошло невидимое: старик разом ухватил своей твердой, могучей, скажем, мертвой рукой мальчика в красной куртке. Остальные тут же бросились врассыпную. Старик шел молча. Молча, опустив голову, шел рядом с ним, не имея сил вырваться, мальчик. Они прошли рядом шагов двадцать. И разошлись: старик пошел, приволакивая ноги, своей, одному ему видимой дорогой. Мальчик медленно пошел в подъезд своего дома... И почему он не захотел более играть со своими ровесниками? Какая сила его укротила? Мальчишки между тем уже стравили двух дворовых собак и с восторгом пили гибельную энергию ярости зверей... У мальчишек тоже своя, им одним видимая дорога. Но по этому случаю вспоминается другое событие из стариковских дорог.


Сидим мы в музее-квартире Бориса Ручьева. Еще была жива его жена Любовь Николаевна, а среди гостей был и старейший поэт Михаил Михайлович Люгарин. Заговорили о старости. Ироничная Любовь Николаевна обронила такую фразу: «Нас в школе учат место уступать старикам из сочувствия к их слабости. А вот в киргизской деревне старушки другое нам говорили. Дескать, дни старого человека сочтены, и идет он уже по дороге к смерти. Как будто его транспортер везет. Бывает, что молодой человек «налетит» на старика да и угодит на этот «транспортер». Так уж и положено уступать дорогу старикам, пусть они пройдут своим путем мимо тебя.


Всякий неписаный закон, если его назвать словами, возбуждает беседу, воспоминания, рассказы. И вступил в разговор Люгарин.


— В моей жизни, кажется, тоже сработал этот закон... Все наши местные писатели издавались в Южно-Уральском книжном издательстве, которое находится в Челябинске. Законом жизни для рукописи и писателя было — попасть в издательский план. Попал в план издательства — книга будет. Не попал, значит, надо ждать следующих лет планировки.


Надо сказать, что писатели Магнитки все время боялись челябинских писателей, которые то и дело выталкивали из плана магнитогорцев.


Вот Люгарин и говорит: «Стоял мой поэтический сборник в плане издательства. Пришел, будто бы, в издательство молодой тридцатилетний поэт, предъявил московские рецензии на свою рукопись. И весело заявил: «Дяде Мише уже умирать пора, зачем ему книжка? Поставьте вместо него в план меня». То ли было так сказано, ли подумалось да услышалось неписаным законом, а только действительно книга молодого челябинского поэта вышла вместо книги Люгарина.


— И вдруг пришло из Челябинска известие, — печалится Люгарин, — что поэт этот праздновал в Москве с друзьями выход своей книжки, подавился лепестком капусты и умер... С той поры я время от времени и думаю: уж не потому ли умер, что занял мое место стариковское? А я вот живу... У него бы уже теперь десять книг вышло. Я же ему не соперник...


Никто никому не соперник.


Но зачем мальчишки в моем дворе бросали картофелины в старика? А он закрывал головушку от них своими неверными руками? И что же из этого воспоследует в скором будущем?


Я вижу Бога...


Многие ценности жизни мы называем общечеловеческими, надклассовыми. Одна из них — любовь к Младенцу. Воюют ли люди между собой, голодают ли, погибают — Младенец превыше всего. И в этом — чудо.


Жизнь Младенца — это точка отсчета, та нравственная единица, от которой человечество тысячелетиями строило свою мораль, юриспруденцию, молитвы и образы, науку и весь социум, благодаря чему и выжило, и собирается жить дальше. Из-за Младенца мы бросаемся в огонь, и в воду, и под руины землетрясения, приходим на помощь друг другу, из-за Младенца возникла над человеческим сообществом невидимая, непонятная, многими не принимаемая Мировая Душа. И когда бодрствующий в расцвете лет человек дерзко говорит: «Я никому ничего не должен», душа моя сжимается от страха: он слепой, он не помнит, что сам был Младенцем, были младенцами его дед и бабушка, отец и мать, он не слышит, что идет к нему из будущего его собственный Младенец. Как же встанет он на ноги, если его не поддержать?..


На краю поселка моего детства, в сосновом бору, который теперь давно уже съела пыль огнеупорного завода, стоял послевоенный детдом. Слово «сирота» тогда было запрещено, дружить с детдомовцами не советовали взрослые, но самые бедствующие из нас, малышей, бегали в детдомовской одежде и обуви, потому что сестра-хозяйка подторговывала нехитрым детдомовским добром. Особенно яростно искоренялось из обихода детей и взрослых слово «бог». Искоренялось истово и неистово, невзирая на младенцев, женщин и стариков. Почему? Я до сих пор не знаю. Однако, бегая под ногами у взрослых, слушая свою приемную маму, я все-таки пробиралась в лес к детдомовцам и приносила им новости:


— Говорят, вы тут — сироты...


— Нет, мы не сироты, мы детдомовцы, — отвечали мне.


— Но говорят, сирот хранит бог.


— Нет, нас хранит Родина, а не Бог, — отвечали мне.


Никто из моих знакомых сирот не говорил, что Бога нет. Наоборот, разговор о высших силах приходил на смену играм в чехарду, в кучу-малу, бесстыдным мальчишеским разговорам о тайнах девчоночьего тела... Когда мы, девчонки, зверели от стыда и злобы и, как проклятые, готовы были к смертельному бою, кто-нибудь из мальчишек-главарей милостиво говорил: «Ну хватит, давайте глядеть в небо».


Небо, чудо, которое всегда рядом, и всегда с ним легко, высоко и чисто. Я не помню, чтобы рядом с небом было грязно. Мы, усталые, израненные взаимными обидами, царапинами и синяками, глядели в небо через кроны сосен и шепотом сообщали:


— Вон там, в небе, крокодил ползет...


— Это облако похоже на Пушкина...


— А там внутри — огонь и роза...


Юра Соснин, щуплый третьеклассник с большими синими глазами, в полуобморочном состоянии вскрикивает: «Я вижу Бога...»


У подножия сосен воцаряется тишина. Потом кто-то добавил: я вижу маму. А Юра Соснин спит. Многие из нас после бесед с небом засыпали на ласковой травке под шум сосен. Потом все произошло, как в солидном взрослом обществе: кто-то из маленьких детдомовцев донес на Юру, и его не приняли в пионеры за то, что он видел Бога. Приняли в пионеры грозных переростков, которые играли в карты и в ножичек, приняли тех, кто лазал по огородам, и тех, кто пугал сальностями девочек, а Юру не приняли. Я теперь думаю, будь он агрессивнее, держи он в страхе окружающую малышню, юный доносчик побоялся бы расправы. Но Юры никто не боялся, и донести на него, укрепиться за его счет ничего не стоило. Но поскольку Юра все-таки «видел Бога», меня это потрясло, и, несмотря на жесточайший запрет, тоже очень хотелось «увидеть Бога». Во-вторых, очень уж тяжело и гадко было драться с мальчишками, слушать их ехидные намеки, думать о своем сиротстве. В поселке все знали, что я сирота, отец мой погиб на фронте, следом умерла мать, а я живу у тети, которую зову мамой. По этой причине Я быстрее всего усвоила: ты — сирота, тебя Бог хранит. Так возникла третья причина «увидеть Бога": надо идти к тому, кто тебя хранит.


— Мама, а почему люди смерти боятся?


— Смерть сильнее людей.


— Всех-всех?


— Всех.


— А то бы собрались все люди вместе и победили смерть.


— Собираются, да не могут.


— А почему тогда люди все не умрут разом?


— Потому что есть жизнь.


— А что такое жизнь?


Мама затрудняется: «Такое же сильное, как смерть, только сладкое, хорошее. Все хорошее — от жизни, все плохое — от смерти».


— А почему жизнь не убьет смерть?


— Жизнь не умеет убивать...


Позже я обратила внимание на то, что люди многие истины называют банальными, смерть, по их мнению, это банально, жизнь — тоже. Предполагается, что человек само собой разумеет, что такое жизнь и что такое смерть, что такое добро и что есть зло, что такое любовь, а что — ненависть. Но оказывается, в жизни человек само собой не разумеет, и что его надо бережно и осторожно посвящать во все эти банальные истины, но и тогда неизвестно, какой он выберет путь: путь защиты жизни, или путь свирепого разгула смерти, или вообще не пожелает ведать, что творит, по принципу: после меня хоть потоп.


Умерла соседская девочка Аля. Очень убивается, прямо умирает на глазах Алина мама. А моя мама держит меня за руку, проводит мимо могилы и говорит: «Не заглядывай в могилу, кто шибко в могилу заглядывает, тот себе туда дорогу высматривает». Смерть, оказывается, к себе притягивает. И поминать умерших обязательно надо, человека скорбящего — едой, хлопотами от смерти отгораживают, для жизни сохраняют. Женщины Алиной маме говорят: «Больше Бога не скорби. Не дал Бог жизни, где взять?»


— Мам, что значит «больше Бога не скорби?» — спрашиваю. Мама сокрушается, что сказать, не знает: «Мы верили в Бога и все знали, вам не велят. Как рассказывать, если нельзя?»


— А ты сказку расскажи.


— Над землей, — говорит мама, — всегда властвовали да и теперь властвуют две высшие силы Жизнь и Смерть. И люди всегда это знали, чувствовали. И назвали люди Жизнь словом Бог, а Смерть — словом Сатана — мама перекрестилась.


Мама у меня неграмотная, она сторож в детском саду, а я уже учусь в четвертом классе и я знаю, что я грамотная, что я — лучше мамы, и не обижаюсь, что она крестится, хотя мне за нее стыдно.


Мама видела, ее так научили, что Жизнь, то есть Бог, борется за то, чтобы на земле рождались дети, цветы, рыбы, была вода. А Смерть, то есть Сатана, хочет, чтобы на земле была Смерть: одни камни и песок. Дальше мама говорит фразу, которую я запомнила наизусть и навсегда: «Бог ждет рождения человека, как человек ждет рождения урожая». Я замираю от маминых слов. Я знаю, что человек больше всего ждет урожая: мы недавно еще голодовали, мы непрерывно работаем в огороде и в поле, собираем траву, ягоды. А Бог так же ждет человека?


— Зачем Богу человек?


— Чтобы было кому на земле присматривать за Жизнью, чтобы песок не победил. Человек может помочь Жизни, Богу.


— А этот, Сатана?


— Ты этого слова не произноси. Подальше держись от этого слова. Это — враг жизни, а ты — живая, значит, он и твой враг.


— Я же маленькая.


— Аля тоже была маленькая.


— А как же говорить?


— Никак. Раньше-то его по-разному поминали: враг, нечистый дух, злая сила, Антихрист... хотя Антихрист — это человек. Тот человек, что на земле сеет Смерть.


— Разве есть такие?


— А Гитлер кто же? Вон сколько отцов и матерей перебил.


— А говорят, он тоже в Бога верил, молился...


— Эх, в том-то и весь секрет. Ни один человек не скажет, что он служит Смерти, что он собирается сеять зло. Злодей всегда говорит, что он хочет людям добра. В этом-то и беда. Пока-то люди разберутся, а уж Смерть погуляла.


Ах, мама, мама! Много с той поры воды утекло, много мудрых книг я прочитала, но ни одна книга не научила меня так просто «видеть Бога». Всякий раз после прочтения книги или раздумий над текущими событиями слышала я твой тихий голос: «Это просто, кто от Смерти — тот несет Смерть, кто от Жизни — тот несет Жизнь. Надо только уметь слышать и видеть». Но почему люди не говорят о себе правду? Да потому и не говорят, что боятся лишних схваток между жизнью и смертью. И тут, оказывается, возникает целая наука, мудрая этика, мамина этика: добро — это жизнь, зло — смерть, счастье — жизнь, беда — смерть, любовь — жизнь, ненависть — смерть, болезнь — это значит смерть человека корчит, здоровье — жизнь, безобразное — смерть, нравственное — жизнь, безнравственное — растление смертью... Надо только видеть и слышать, чего в любом случае больше — жизни или смерти, то и победит.


— Никогда никому не желай смерти, — учила мама.


— Почему?


— Смерть может унести не того, кого тебе надо, кто окажется слабее. И это может быть твой самый близкий человек. Ты пожелаешь смерти кому-нибудь, а умру я, твоя мать. Прости меня, Господи. Так уж замечено испокон веков.


Через тридцать лет моя приемная состарившаяся мама будет умирать у нас, своих дочерей, на руках и будет лепетать, как Младенец: «Мама, возьми меня на ручки...» Она была верна жизни. Никого не упрекая, она развела жизнь вокруг себя. У нас жили корова и лошадь, гуси и куры, овцы и поросята, собака и кошка. Этот маленький Ноев ковчег теснили налогами, обрезали огороды и покосы, засыпали огнеупорной пылью завода. В конце ее жизни остались под ее крылом одни только козы. Проститься с мамой пришел почти весь поселок, а от имени земли и дома, когда-то цветущего, провожал ее старый лобастый кот, который после маминого ухода махнул на все лапой и отказался жить.


«Никогда никого не попрекай куском хлеба: ни детей, ни мужа, ни родных, ни прохожих. Хлеб — это жизнь. Вдруг с твоим упреком к человеку хворь привяжется? Ты что будешь с хворым-то делать? Пусть человек ест спокойно, как хочет, тогда и тебе меньше хлопот, чем с больным». И я потом частенько сыну говорила: «Ешь, мама не велела на еду сердиться».


Мама, мамина этика — центр моей вселенной. Она никогда не «читала нотаций». А все как бы случай из жизни расскажет, да так убедительно, что где-то внутри вечно испуганного сердца возьмутся силы, и примешься делать свое необходимое житейское дело. Воображение было для нее не эстетической роскошью, а жизненной необходимостью: «Раз в год дом-то белить надо, а то нечистый дух заведется». «Ты пол толком вымывай, а то песок дерево съест». А по внешней стороне моей жизни ходили богатые неприступные люди, их дети учились с нами в школе, и я знала, что они презирают и меня, и мою маму с ее Богом и коровой, с ее утлым деревянным домом, а вот они живут в «господском доме», как говорили жители нашего маленького уральского городка.


— Начальство надо любить, оно закон знает, должно закон блюсти, люди без закона пропадут, передерутся.


Ах, кабы то начальство блюло закон, как его не полюбить. Так ведь нет! Первыми торопились нарушить его: рабочим — недоплата — перебьются, не заметят; технологии — перегрузка — не рассыплется (да вот рассыпалось); себе... Себе — побольше. Господи, на виду у бывших крестьян, у погибающих лесов и рек доказывать, что огнеупорная пыль не только не вредна, но и полезна, урезать зарплаты и пенсии, снимать санитарные льготы, предавать остракизму неугодных, вплоть до жен и детей — и все на том только основании, что в душе народа есть благородная убежденность: начальство знает закон, блюдет его.


Нет, не «господский дом» светит мне всю жизнь, а мамины заповеди. Хочу вспомнить о мамином понимании поврежденности грехом. Пользуясь ее ключом к разгадке науки жизни, можно сказать, что поврежденность грехом она считала как поврежденность смертью, то есть в каждом из нас есть язва смерти. Эта язвочка и делает человека склонным ко греху, тайному преступлению: обмануть и получить прибыль за счет другого: украсть — для того же, убить, довести до самоубийства. Но и пресекать грех нужно не оружием смерти, а средствами жизни: суд, милость и вера. То есть судить грешника (преступника) надо, но надо уметь и миловать, и надо верить, что грешник-преступник при помиловании бросится от греха под крыло жизни, а не на погибель.


Я поняла, почему раньше люди хоронили умершего человека так торжественно и церемонно, с пением и свечами, с долгим служением панихиды. Люди как бы благодарили человека, что прожил он жизнь, не навредив земле, жизни, не посеял смерть. Спасибо тебе, человек, за это, спи спокойно, наша общая Мировая Душа охранит и детей твоих, и внуков в будущей жизни.


— Многие люди так и проживут, ничего не поймут. Как разбойники: пока силы есть — отбирают у тех, кто слабее, скромнее, как силы кончатся — просят помощи. В помощи-то никто не откажет, на том мир стоит. Ну, так на разбойников никто и не рассчитывает, не в них жизнь.


— Мам, а что самое страшное на земле?


— Самое страшное, когда человек детей перестанет рожать. Когда младенец явится на свет, человек, хоть отец, хоть мать, сразу заново рождаются. Любят младенца, жалеют его, любуются им, сердце щемит за него. Отец с матерью и есть главные люди на земле. Они уж ради младенца и к старикам прислушиваются, и в драку не лезут, чтоб младенца не осиротить, сами начинают жизнь-то беречь. Другим помогают, дабы и самим, когда надо, люди в помощи не отказали. А детей не будет, кто сделает человека человеком? Ненависть одна без детей. И станет тогда человеку жить неохота. А кто его заставит жить, коли ему неохота? Жить не хочется, значит и работать нет желания, вот все и рассыплется в песок. Сатане того и надо. Смерть, она уж очень песок любит.


Неграмотная моя мама говорила про песок, и второй закон термодинамики твердит про песок, что-де много вокруг во Вселенной знаемых и незнаемых еще чудес, но царит, не убывает и энтропия, и всякое твердое тело неуклонно хочет рассыпаться в песок, а сознательно противостоит этому только человек. А если это так, то чем космически-божеско-этическая модель мироустройства, которую вынесла из жизни моя мама, хуже гипотез Ньютона и Дарвина, Эйнштейна и Тейяра, тем более, что их модели тоже являются условными, тоже только предположительная фантазия человеческого ума (условимся-де, что это примерно так). Смысл маминых рассуждений самый гуманный: что угрожает жизни, Младенцу и человеку, что помогает им существовать в пустынном Космосе?


И думается на этом примере: сколько ни запрещай Бога, сколько ни раскатывай в песок храмы, найдется снова такая мама и увидит ясно высшие силы Жизни и Смерти, и будет бдительно вглядываться в Космос и планету, определяя путь своего дитяти, меру добра и зла вокруг него, и объединит на этом основании всех людей в единую Мировую Душу, в братьев и сестер, чтобы только не пресеклась жизнь на Земле, а непрерывно приходили в мир, ликуя и радуясь, человеческие и иные младенцы, и чтобы ликовали и радовались их приходу отец и мать.


Прощальное слово о знахаре


До 60-х годов XX столетия деревни и малые города Урала жили еще по вечным законам: «Как Бог велит». И была в каждой деревне или при заводском поселке тихая, но центральная фигура Совершенного человека. Человека, который ЗНАЛ... природу жизни. Знахарь. Но это слово природные обитатели природных деревень не произносили. Знание природы жизни было окружено молчанием. Здоров — хорошо. Приболел — тебя вылечит мама, тетя Варя, а если дело жизни усложнилось — надо звать Егоровну. Но ведь больше и нет в округе никого на 100 верст. Из века в век они проходили мимо столичного исторического взгляда, удостаиваясь разве иронического замечания случайного путешественника. Они прошли мимо безымянно, безмолвно, бескорыстно, держа ответ только перед Всевышним и младенцами.


Прощаясь с нашими деревенскими мамами, бабами Шурами и Егоровнами, я и хочу рассказать про то немногое, что видела и помню из их природных знаний. Это, конечно, жалкие осколки от тверди небесной, непрерывной крестьянской культуры: от древних времен, до тех пор, пока не пришел «сверхприродный» человек городов и научно-технической революции. «Сверхприродный» человек осмеял суеверие. Но суеверие скорее всего — техника безопасности или профилактическая медицина:


— нельзя до крещения показывать новорожденного младенца прохожим людям;


— нельзя проходить к младенцу с улицы. Нельзя над ним охать или ахать от удивления или восхищения;


— нельзя плевать в огонь — золотуха привяжется;


— нельзя мочиться в реку — мощь утечет с потоком воды;


— при первом громе нужно три раза кувыркнуться в траве через голову — косточки болеть не будут...


А в самом деле почему бы не покувыркаться при первом весеннем громе по свежей зеленой травке? Нет травки — покувыркаться на полу коммунальной квартиры.


— Было какое-нибудь главное лекарство?


— Главных лекарств много: полынь в каждом доме держали от поноса. Но она не только от поноса. Полынного духа всякая тварь насекомая боится. Трехлетнюю сухую полынь свернешь в жгут, подожжешь да и окуриваешь избу по всем углам, уползают все тварюшки... Потом, конечно, снова явятся, снова надо их прогонять. Дома-то ведь на земле стоят. Всякая всячина и ползет в дом.


Крапиву ели и сушили по весне в основном взрослые женщины. Крапива все женские органы чистит и освежает. Крапиву и в спину втирали, и в ноги...


Но ведь главную силу и уверенность давала молитва. Все молились. Жили при свете солнца и звезд, а молились непрерывно: «Уповай на Господа и делай добро. Живи на земле и храни истину. Утешайся Господом, и он исполнит желание сердца твоего. Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он совершит и выведет как свет...». Читать не умели, молиться умели. Это была красная нить жизни. Не от страха молились, а для ровной силы жизни. Молишься и все знаешь. А знаешь — так и делаешь. Молитва, она ведь для здоровья дана. У нас Егоровна псалтырь читала. Так она все время связана была с невидимым святым миром. Она и лечила при помощи псалтыри.


Расскажу случай. Например, отчитывает она душу умершего раба божьего Григория в годовщину его ухода. 20 псалмов первых она читает непрерывно за один раз, затем каждый день по 10 псалмов. Как все 150 псалмов прочитает за душу Григория, так обязательно его во сне увидит. Он ей, например, скажет: «Хорошо мне с тобой, Егоровна, будто я в раю». А она ему в свой черед пожалуется: «Вот, дескать, печалюсь: сосед Павел что-то начал хиреть». А Григорий-то во сне и подскажет: дескать, у него, у Павла, почки болят, да еще и покажет на себе, какая почка больна...


Проснется Егоровна и с молитвой примется почку лечить.


— А как лечила?


— Как бы ни лечила, у нее власть была в лечении. У нас этой власти не было. Мы только хаживали помогать ей по дому, пока она лечит. Мочевые примочки (компрессы) ставила, по три в ночь, а между компрессами безымянным пальцем правой руки боль заговаривала, а утром еще заставит больного детскую мочу пить на голодный желудок. Так к концу недели или за 12 дней и вылечит, если Бог даст.


А то вот еще у нее было лечение третьей известковой водой.


— Как это?


— Это если внутри чего-нибудь загниет, велит Егоровна бороться с внутренней гнилостью известковой водой. Она ее сама готовила. Загасит известь водой. Вода откипит, отстоится, Егоровна сольет ее в глиняную посуду. Еще раз вода отстоится, ее надо слить. А как в третий раз отстоится, то вот эту третью воду и давала Егоровна пить больному. Чахотку так излечивала и прочие внутренние гнилости.


Надсады было много, в основном у мужчин, да и у женщин тоже. Поднимет человек тяжесть и сорвет живот или спину. Надсаду она горшочком лечила. Поймает пустоту живота пустотой горшка да и поднимет его снизу вверх, ставит на свое место. Знать ведь тоже надо, где у кого свое место в животе-то. А молитвы ее послушаешь, так в слезы кроткие и ударишься.


Бог, конечно, знал Егоровну. Денег она не брала. Да ей никто их и не предлагал. Несли ей дары Божьей жизни. То, что Бог послал. И то после врачевания. Помогали домашние дела переделать. Служили мы ей, ухаживали за ней кротко и неприметно. И она была, как голубица. Все-то знает, а все вроде не от себя, а так Бог велит или святые угодники.


Ну, вот сейчас расскажу ее знахарскую решительность, которую видела своими глазами. Такое чудо редко бывает. У одной нашей тетушки дочка достигла 17 лет. Красавица бледнолицая, волос густой в две косы толщиной в руку. И напала на девушку головная боль. Криком кричит, спать не может. Привели молодешеньку к Егоровне. Посмотрела она на недужную. Почитала свои псалмы. Посоветовалась, видать, со святыми да и говорит: «Полечить можно, но надо волосы сбрить». Девчонка на все согласна. Вот обрили мы ее наголо. А она взгляд от боли поднять не может. Повела Егоровна девушку в баню. А мы в предбаннике лечение готовим. Теплую лепешку из назема размазали по ветошке и ждем. Вышла дева из бани, мы ей эту лепешку в белой тряпице налепили на голую горячую голову, шаленкой замотали и уложили спать. Уснула она у Егоровны в уголке и спала часов шестнадцать. Она еще спит, а мы женщины, подошли к ней да и сняли лечебную лепешку с головы. Батюшки светы! Навоз сквозь ткань, конечно, проступил. А в нем! Кишмя кишат вши, как в муравьиной куче. Что вот это все значит? То ли они в голове ее сидели и боль такую давали? То ли за 16 часов напарились и болячку вынесли вон, вытянули навозом?


Девушка наша, ничего не ведая, проснулась здоровехонька. Вот тебе первый раз историю эту рассказываю...


А Егоровна только приговаривает: «Господи, не удаляйся от меня... Ты хранишь все кости мои, не одна из них не сокрушится... Ищущие Господа не терпят нужды... Ты дал мне, чего желало сердце мое... Ты встретил ее благословением, возложил на голову ее венец из чистого золота...»


Я застала этих великих старух уже уходящими в лучшие миры. Они, несмотря на непрерывные (тайные и явные) войны по уничтожению их мужчин (отцов, братьев, мужей, сыновей), они, эти великие старухи, эти Егоровны, тети Нюры и тети Шуры, бабы Вари и бабы Даши во глубине далеких от политики деревень и поселков вершили могучее Божье дело: «Да будет жизнь».


Мы, «сверхприродные» люди конца XX века, не имеем врачебного жеста. Мы привязаны к аптекам, избалованы врачами, мы капризны и обидчивы и едва ли живы. Мы не хотим и не умеем ухаживать друг за другом. Мы адресуем себя к неведомому государству. И где оно, это государство? То ли в Москве, то ли на Камчатке, и когда придет от него помощь?


Прощайте, старые природные люди Урала! Здравствуй, «сверхприродный» XXI век...


Запоздалая приписка. Не знаю, как сейчас у «сверхприродных» людей, а у природных часто кожа болела, называлось это воспалением кожи — болезнь рожа. Была у Егоровны красная тряпочка-суконка, обязательно сукно. Чертила на этом сукне врачевательница белые кресты из мела. Решетка получалась. И с молитвой обкладывала она этой суконкой рожистую кожу. Этот мел воспаления гасил. А потом Егоровна намазывала кожу медом и пальчиками поглаживала, образовывался под ее кружением клубочек гноя, его-то мед и выедал. При роже Егоровна читала «Сны Богородицы». А ее верные подружки людям пересказывали: «Кто 12 снов Богородицы знает, тот врачевать может...»


Голос крови


Давно меня интересует загадочная фраза — голос крови. На что похож голос крови?


Это голос неба, голос моря, голос земли или голос семени? Эти слова мы произносим, когда вглядываемся в черты незнакомого родственника, узнаем и говорим — голос крови. Мы видим голос крови в походке внука, который вдруг, повзрослев, идет вразвалку, совсем как дед, которого он в глаза не видел. «Ты моя кровиночка...» — ласково припадаем мы к пухленькой щечке родного младенца. «Я — ваш хлеб. Я — ваша кровь...», — говорит, по свидетельству Иоанна Богослова, Христос ученикам-апостолам.


В русском и еврейском языках очень много родственнных слов, например, моим — вода, а вот кровим — родственники. В одном древнем тексте я прочитала: «В отсутствие Бога его заменяют кровь и вода». Кровь — это Бог.


К устойчивой идиоме «голос крови» примыкает еще одно таинственное соединение: «запах крови». Режиссер театра, например, говорит: «Не дай Бог, если актеры почуют «запах крови» — «съедят» своего режиссера с потрохами». А ведь режиссер и актеры — это самая мирная часть нашего общества: «Звонящий в бубенчик никогда не ударит в колокол».


— Скажи мне, что такое кровь, — спрашиваю я своего друга-хирурга.


— В общем, это жизненная жидкость, но мы не знаем, что такое кровь, — шепотом заканчивает фразу хирург.


— А голос крови?


— Я могу сказать личное соображение.


Вот когда человек начинает терять кровь, у него возникают слуховые галлюцинации. Например, человек ясно слышит перестук обломков земли о деревянные доски — так, будто гроб в могилу закапывают. Я думаю, это как раз голос крови. Кровь как бы говорит: ты чего это меня теряешь? Чем это кончится? Я — жидкость жизненная, меня нельзя разливать». Человек в таком случае спохватывается и хотя бы обращается к врачам.


В свое время Михаил Зощенко, известный писатель-юморист, выпустил серьезную книгу «В защиту разума». Одну главу этой книги он посвятил разбирательству культуры сновидений. «Чтобы разгадать сон, — говорит он, — надо разговаривать с собой, как с собакой. Собака слов не говорит, но видит образы. Видит собака, например, трамвай и знает, что это опасно». Можно сказать то же самое и про голос крови. Кровь знает свой мир и стучится к нам в сновидениях. Тут я как раз хочу рассказать удивительную историю из жизни моих друзей Алены и Виктора.


Матери Алены, бабушке Марии, было 86 лет. Возраст почтенный. Она жила в своем доме в нашем молочно-овощном совхозе — МОСе. Видимо, пришел срок ее перехода в лучшие миры. Она сначала поднялась с кровати, отправилась на кухню к холодильнику, потом стала падать и при падении ударилась о холодильник. Упала, и на пол пролилось немного крови. Алена почувствовала беспокойство, будучи на работе, и после смены побежала навестить маму. Все было уже кончено. Бабушку Марию с добрыми словами прибрали и похоронили. По обычаю, соседка бабушки — тоже Маша — вызвалась помыть пол в доме после ухода покойницы. В эту же ночь соседка Маша увидела сон: бабушка Мария ей говорит: «Маша, что же ты плохо пол помыла. Надо было холодильник пододвинуть...». Есть сны настолько указывающие, что их можно сравнивать с Божьим перстом. Маша утром в панике прибежала к Алене и Виктору в бабушкин дом. Рассказала сон. Алена в испуге всплеснула руками: «Витя! Срочно отодвигай холодильник!» Виктор послушно бросился двигать громоздкую машину, и все увидели, что под холодильником осталась лужица крови бабушки Марии. Дочка Аленушка затрепетала, Виктор побледнел. После чего Алена как бы для себя самой сказала: «Рядом с нами Они живут...»


Поразмыслив над этой историей, я сделала для себя два вывода. Во-первых, можно смело утверждать, что сон — это тоже голос крови. Я говорю о том сне, который принято называть вещим. И в этом ярком случае проявляется еще одна закономерность, которую мы в бытовых заботах не замечаем: это культура имени. У бабушки Марии имя такое же, как у соседки Маши, Много случаев в памяти народной, когда весть передается во сне по тонкому проводочку Имени: от Леонида к Леониду, от Александра к Александру, и в нашем случае сон все-таки явился не дочери Алене, а соседке Маше. Но об этом высшем царстве имен мы поговорим в следующий раз.


Христово полотенце


Есть в каждой истории что-то, не подчиняющееся разуму. Но ведь у разума тоже свои слабости. Он все время «притязает на суверенитет». На самом деле «Разум не дает и не может нам дать настоящего знания» — «не он был в начале».


Так-то я рассуждала, когда вдруг бросался в глаза какой-нибудь необъяснимый народный обычай. Стоит перед тобой обычай и молчит. В отличие от разума, которому обязательно надо говорить. Тогда из океана безмолвия всплывает забытая картина: отец отвесил подзатыльник подростку. Мать его оговаривает: отец, у тебя же рука тяжелая, вот полотенце висит. Отец буркнет: я лучше ремень сейчас возьму. А мать свое: мама старая наказывала, что детей надо только полотенцем, оно никогда не изувечит...


Какая древняя судьба у полотенца: и мистическая, и магическая, и бытовая.


Ну вот — бытовая. Всегда под руками прокипяченное, проглаженное горячим утюгом полотенце. Ведро с молоком сразу накрывает хорошая хозяйка полотенцем, также и ведро с водой, с квасом. Пищу на столе накрывают полотенцем, хлеб-соль подают молодым на полотенце. Полотенце, то есть маленькое полотно, как младенец. Уже если оно всегда под руками, то веками полотенце украшают узорами, вышивают по его полю магические знаки, охранную грамоту дома. Эти-то охранные полотна хранятся в доме как память.


Подвязанные, прореженные, красно изукрашенные полотенца накрывают собою корпус иконы. И говорят, хранят дом от воров. А ежели взмахнешь этаким полотенцем в сторону грозовых молний, то, бывает, и гроза неминуемая обойдет ваш дом стороной. Магическая, так сказать, роль полотенца.


Не знаю, как в столицах, а в провинциях держится вековой обычай выносить усопшего из дома в последний путь на длинных белых полотенцах. Через полотно сохраняется дистанция между тем и этим светом. Затем уже на месте упокоения женщины режут эти длинные полотна на полуметровые отрезки и раздают мужчинам, участникам похорон. Старые люди считают, что эти полотенца теперь обладают чудотворной силой. И тихонько поговаривают, что обычай этот распространился давно, со времен казни Иисуса Христа.


Вот он шел своим смертным путем, нес на себе тяжелый крест, на котором его должны были распять. Его били, он падал и поднимался, лицо его заливали кровь и пот. Говорят, подбежала к нему одна старенькая сердобольная женщина и отерла ему лицо полотенцем. И остался на том полотенце образ мученика Иисуса. Женщина оказалась римлянкой. Она повезла это полотенце императору Тиверию, который в то время был болен проказой и скрывался от своих подданных на острове Капри. Женщина хотела увидеть живого Иисуса и узнать у него, как помочь больному государю. Вместо этого привезла на Капри полотенце, рассказала Тиверию, что случилось в Иудее. Пока она рассказывала, Тиверий держал в руках это Христово полотенце.


Предание утверждает, что к концу рассказа о несправедливой казни проказа ушла с рук и лица Тиверия, затем он учинил разбирательство этого дела и с высоты своего престола наказал и Понтия Пилата, римского представителя власти в Иерусалиме, и иудеев, причастных к этой мрачной казни. Женщина, принесшая полотенце императору, одна из первых приняла христианство и стала известна миру как святая Вероника. Икона с изображением лица Иисуса Христа на полотенце тоже стала одной из первых свидетельниц образа Христа и называется «Спас нерукотворный». Он, Спас, на хоругвях сопровождал воинов, осенял госпиталя, где претерпевали муки раненные в боях.


И дальше, сопутствуя всей истории христианства, у нас на Руси развился молчаливый обычай почитания полотенца и в культуре мирной жизни.


— Бери полотенце на память, так положено, — скажет бабушка или прабабушка.


Редко кто спросит: «Да кем положено-то?»


— Не умничай, — ответит хранительница очага.


Народ в благом желании сохранить жизнь знает, о чем можно говорить, а что нужно замалчивать.


Но наступает момент, когда обычай вот-вот рассыплется. Тогда надо его поблагодарить хотя бы добрым словом.


И наступает иное время. Оно не менее интересное, чем все иные времена. И показывают по телевизору женщину в окружении свечей: немилосердно довольная собой, с немилосердно всклоченными большими волосами новая русская. Сколь ни чуждо все это старому русскому человеку, но я все же вслушиваюсь в ее советы. Женщина говорит, что если ваш сын-подросток уходит с пути жизни на дорогу разбоя или психует и раздражается, надо сделать следующее: купить новое полотенце, пригласить в гости уважаемых вами и вашим детищем взрослых людей и попросить отереть об это новое полотенце руки (хорошо бы и лицо). Затем, некоторое время спустя, добиться, чтобы и отрок отер об это полотенце свои руки. Свернуть полотенце в трубочку и положить надолго в укромное место. Врачеватели считают, что процесс пошел, только они теперь это называют энергетикой.


Будем и мы надеяться, что процесс жизни идет и что мы неприметно и бессознательно наследуем таинственные приметы вечности.


Плач о воде

— Я никогда не позволяю себе вступать на зыбкую почву. Касается ли это природных болот или общественных, или даже неясностей потустороннего. Например, передо мной болото. Ну, что толку в том, что я в него залезу? Утону ведь. Или буду барахтаться по горло в грязи всю жизнь. Говорят же мудрости: «Ходи проторенной дорогой». Проторенная дорога нужна и в чужом обществе, и в чужой религии.


— Человек в болото не от радости лезет, — возражает мой собеседник, — а общество... Нас это общество в Афганистан послало. Нам ведь не сказали, что там война идет. Нет. Это, видите ли, миротворческая миссия: придете, постоите и уйдете. Ради справедливости и авторитета Родины. А мы угодили в «бездонное болото». И потусторонний мир никто себе на радость не зовет, он сам появляется, когда час приходит.


Я умолкаю, потому что мой собеседник — человек резкий, можно сказать, даже злой. Начнешь с ним беседу мирную, философическую, а он обязательно «обсердится». Так вот обиженным сердцем и зальется. Но он ветеран афганской войны, и наши мирные мысли «вообще» кажутся ему пустяками.


Знакомы мы давно, заходит он редко и то в поисках каких-либо деньжат. Вернулся он из «Афгана» в 1981 году, участвовал в войне семь месяцев, но этого хватило, чтобы потерять здоровье, стать психом и всячески раздражаться мирной жизнью. Тем не менее я снова встреваю со своими общими мыслями:


— Вы про Афганистан лет восемь молчали, и мы почему-то не спрашивали. Такое было деликатное дело. Пришли с войны целыми — и слава Богу. Но при общем молчании меня поразили первые легенды солдат. Именно легенды, где упоминается наш российский солдат и Афганистан: вот, дескать, с одним человеком случилось невероятное.


— Да, — согласился «афганец». — Мы, наверное, первыми слушали их в то время, когда ехали в поезде по дороге в Термез. Странная это история. Я все время удивляюсь голосу ручья. У нас в России после суровой зимы ручей вдруг запоет, кажется, громче птиц. Так уж выговаривает и вызванивает, того и гляди, в слова его звоны сложатся. Да я порой и слышу через ручей или речку голоса: то вроде поют, то ссорятся...


А в Афганистане воды мало и мир мусульманский — духами наполненный. Духи у них повсюду: духи гор, земли, ущелий, водопадов. А наши солдатики — все комсомольцы-атеисты, географии духовной ни их, ни своей не знают. Эта история так и рассказывается.


Шел отряд по своему назначению. Остановился в маленькой долине между гор. Кругом тихая красота: травка, кустарники, птички поют.


В ущелье между скал небольшой водопад, горы, как черные тучи, кажется, что на восток бредут. Водопад выбил себе озерцо с чистейшей водой, шумит, поговаривает. Солдатам такая песня как любовные слова о жизни несбыточной. Несбыточно, а приятно. Пошли солдатики к водопаду за водой, поплескались, набрали воды и вернулись к лагерю. А один задержался. Слышится ему, что кто-то плачет у водопада. Голос женский и неутешный. Выглянул из-за куста и видит, что над озерцом уже туман висит и пена высокая поднялась. А на бережку, на камушке женщина в белом платке и в белом же платье плачет-убивается. Солдат и спрашивает ее по-русски: «Матушка, о чем ты так убиваешься?» А она ему тоже по-русски отвечает: «Сыночек, я Богородица, мать Иисуса Христа. Я плачу и убиваюсь оттого, что люди воду мою живую не берегут. Задыхаюсь в мыльной пене. Хотя бы в воскресенье белье не стирали. Дали бы воде отдохнуть», И опять плачет, над водой руки простирает.


Солдат испугался, что какую-то тайну подсмотрел. Вернулся в лагерь, о том, что видел, командиру рассказал. Тот рассердился, чокнутым его обозвал, запретил к воде ходить: «крыша», говорит, у тебя поехала. А сослуживцы рассказывают, что после того видения Богородицы солдата вскоре и убили душманы.


Кто же знает, почему в мусульманском глухом краю солдату-комсомольцу Христова Богородица привиделась, может быть, он от солдатского напряжения ясновидящим стал. Может быть, ему таким образом родная мать явилась на прощание: души-то материнские в молчании плакали и убивались, наверное, их молчаливый плач в голос воды превратился... Но рассказ этот дошел до северных окраин России. Он был первым вестником о том, что где-то в знойном Афганистане погибают наши солдаты. И каждый рассказчик от себя добавлял: у наших соседей сын вернулся из Афганистана, встречу отпраздновали, и он прямиком отправился в церковь. Матери в церковь бегали тайком, а сыновья пошли без утайки.


Вот тебе и плач Богородицы о погибели живой воды. То ли быль, то ли сказка, то ли материнский вздох.


Сказка про Святую Деву


Боже мой! В пору моей жизни Московский Кремль был против Бога. Но моя мама, далеко от Кремля, на Урале упорно выполняла невидимую службу ухаживания за Богом. Кроме того, что она втихомолку молилась Богу и соблюдала все праздники, она считала своим долгом помогать женщинам рожать. Тогда в рабочих поселках женщины рожали сами по себе и не торопились попасть в роддом, рассчитывали на помощь родственников и соседей и таких божьих людей, как моя мать.


Она же приходила на помощь, когда готовились большие домашние свадьбы. И я помню, что она никогда не отворачивалась от похорон: принималась омывать усопшего, делать все «как положено», и тихонько, украдкой, в уголочке читать Псалтырь, которую обыкновенно прятали глубоко в сундук, укутав ее в полотняную тряпицу. Это было одинокое предстояние перед Богом.


То же самое делали живущие рядом и татары, и казахи, но на свой мусульманский лад. Я любила этот лад, эти тихие голоса, эту стоящую рядом тайну рождения, тайну поцелуя, тайну земного и небесного рая, тайну праздничных и скорбных моментов ради Бога: вкусно, тепло, тревожно. Поэтому мы так легко, на уровне наших мам, подружились с казашкой Алтыншаш Джагановой, когда стали студентами московского вуза.


Прошло много лет нашей дружбы. Алтыншаш стала известным человеком в Казахстане. И вот мы едем с ней на Байконур. У нее там депутатские дела, а я... А я мечтаю поглядеть на космический корабль «Буран», у меня к нему материнское чувство, потому что эта машина была темой дипломной работы моего сына. В Аральске мы остановились, чтобы поклониться ушедшему морю. Взрослые люди усмешливо сказали, что море приходит и уходит, не спрашивая разрешения у мудреца, который сидит на берегу.


Алтыншаш целый день встречалась с женщинами, они советовались о том, как жить-быть дальше. А я и ее сын Сайлан — мы купались в озере, которое оставило по своему пути море. Стоял высокий зной, лежали низкие пески. Над серединой озера в небе сверкал треугольник, многие, в том числе и я, считают, что это мистическая душа озера, поскольку озеро все-таки живое. Зато дно озера было, как мраморная плита, ни одного растения, кроме меня и девятилетнего мальчика.


Под вечер за нами приехали.


— Поедем сейчас к мазарам, поклонимся могиле Известного Святого, говорят, он встречался с Мухаммедом... — сказала странным голосом Алтыншаш.


— Как же я поеду, ведь я христианка? — робко спросила я.


— Поедешь, — решила моя подруга, — ты — чистая... Видите, сколько времени она купалась в озере...


Я сосредоточилась и сказала окружавшим меня казахам:


— Я мать и — вручаю себя отцам и матерям мусульманства. Казахи кивнули головами, и мы поехали на старое казахское кладбище.


Кладбище было чистым и вечным. Я посмотрела на всякий случай на небо: не висит ли там сияющий треугольник — душа кладбища, такой же, как над озером?


Мы поклонялись могилам, молились, и я повторяла вслед за своей подругой: «Ил-ля-ля, бесмилоля-рахман-рахим...» — потому что знала это с самого детства благодаря своей простодушной матери.


За пределами мазара стояла высокая голая гора. На ее серебристой вершине была видна чья-то одинокая могилка, аккуратно обнесенная каменной кладкой. Я спросила:


— Что это там — на верху горы? Мне ответили аральцы:


— Это могила Святой Девы.


— Но почему отдельно от людей?


Оказывается, это удивительная история, достойная, может быть, только Казахстана.


Много-много лет тому назад здесь стояли юрты. Жили свободные люди, одинаково чтящие и мужчин, и женщин. Здесь никто не помнит, чтобы казашки носили паранджу. Мало кто знал здесь и Коран. Жили по закону памяти, по закону Солнца и Луны, земли и неба. И была у самого сильного мужчины этого племени последняя Дочь. Проезжий акын, поэт и врачеватель, оставил в этом жилище Коран, и девушка внезапно, безо всякой учебы, начала его читать. Говорят, это чудо произошло в ночь Лейлят аль-кадр. В эту священную, последнюю ночь поста, когда люди совершенно очистятся от греха, происходят всевозможные чудеса. Небесные знамения. Благо, что в полупустыне неба больше, чем земли. Совершаются исключительные, незабываемые события. И Алтын, так будто бы звали девушку, увидела в такую ночь тайный смысл Корана, услышала благое расположение высших сил. Отец любил свою прекрасную, упругую, как стрела, дочь и с удивлением и доверием слушал о том, что она поняла из Священной книги.


Старики, прослышав новость, предостерегали отца и дочь, что негоже женщине беседовать с пророком и Аллахом. Не выдержит она груза знаний и станет пристанищем злых духов. Так и случилось. Повадились злые духи ходить на беседы и споры с девушкой о смысле Корана. Но открывалось в помощь девушке ближайшее к земле духовное небо, небо святых обетов, и показывало оно подлинник Корана, который принес Мухаммеду архангел Джабраил... В ужасе разбегались злые духи, видя, что возможен чистый и благородный человек, даже если он — простая степная девушка.


Алтын, победив духов, светлым-светлая шла к людям и врачевала их наложением на болячку Святой книги. Так научил ее голос, прозвучавший во сне после проникновенного чтения. Все почитали и уважали дорогую Алтын. Прослышал про нее и сам Шайтан — хозяин лежащей в песках угрюмой земли.


И вот однажды, накануне пятницы... Ох, уж эта пятница! Все народы побаиваются ее, иные вовсе не едят мяса, в других местах — не выходят из дому, скрываясь под крышей отцовской молитвой. Правоверные же считают, что и день Страшного Суда придется именно на пятницу, и что свет ислама начал распространяться тоже в пятницу. Так вот накануне пятницы услышала Алтын голос самого Шайтана:


— Хочу встретиться с тобой в ночь на пятницу на Голой горе, выдержишь ли ты встречу со мной? Только мужчина-имам умеет — не победить меня, но хотя бы остановить мою дикую силу перед своим утлым жилищем... Придешь?


— Приду! — отвечала девушка.


Долго молилась Алтын. Ей было сказано: читающий и понимающий Коран уже сделал выбор, дальше — только схватка со злом.


Простые люди передают, что они слышали, как гремела в темном небе гроза, стонало хриплое дыхание Князя Пустыни, видели, что поднялась девушка на вершину горы. Долго сверкал между небом и землей этот невиданный спор о сущности Корана. Позабавившись, усмехнулся Шайтан:


— Ты не веришь в торжество зла, ты не хочешь разделить со мной могущество силы, ты будто бы любишь этих жалких людишек, но ты ничем не защищена!


— Я защищена молитвой своего отца и соплеменников.


— Я спалю тебя огнем! — ударил огонь во Святую Деву и уничтожил ее.


Долго не смели жители того поселения подняться на Голую гору. Но однажды увидели все каменную изгородь на горе. А через несколько лет, потихонечку, как муравьи, стали люди навещать это будто бы забытое место схватки девочки с Шайтаном. И оказалось целебным то место для простых людей: у кого пройдет огонь в уставших ногах, кого оставят простудные нарывы, у ослепшего минует слепота...


Так до сих пор и чтут это место, как могилу Святой Девы. Далека от канонов эта сказка, рассказывали мне ее люди, одиноко предстоящие перед Богом.


Орел и Клещ

сказка


Летит над степью могучий Орел, у него крылья в три метра, в крыльях крепкие и ветвистые перья, под перьями сильные упругие мышцы. Взмах — и тело его разрезает воздух. Взмах — и крылья его поднимают ветер. Ветер улетает от крыльев орла и гонит Тучи. Тучи вздрагивают от вихря, плывут, как льдины, ударяясь друг от друга, высекая молнии и зарницы, и проливают дожди на зеленую землю. Земля выбрасывает к солнцу травы, травами кормятся овцы и козы. Они приговаривают, поднимая к небу ласковые очи:


— Лети, Орел, у тебя широкие крылья...


Где-то на фиолетовых предгорьях вцепился в Орла маленький Клещ.


Долго пробирался Клещ через крылья, перья и пух Орла в то время, как Орел летел, разгоняя ветры, тучи и дожди.


Но вот Клещ напился первой крови Орла. И почувствовал прилив орлиной силы. «Я лечу! — подумал Клещ, — я разгоняю ветры...»


Некоторое время спустя больной Орел оглянулся и увидел, что на спине из его перьев искрят два красных глаза.


— Кто ты? — спросил Орел.


— Я — Орел, — прошептал сытый и гордый Клещ.


«Это конец», — решил потрясенный Орел, сложил крылья и камнем ударился о землю. Остановились в удивлении ветры, сбились в облачную отару тучи, пошел непрерывный дождь. Подошли к телу упавшего Орла кроткие овцы и козы. Их встретил фиолетовый огромный клещ.


— Я — Орел! — возвестил Клещ. — Я разгоняю ветры, погоняю тучи, проливаю дожди... Вы обязаны приносить мне жертвы.


— Но ты же не летаешь в небе, — удивились внимательные козы, так как они чаще овец заглядывали в небо.


— Теперь пришли новые времена. Я буду жить на вашей земле, а в мыслях своих я буду разгонять ветры, — прошептал Клещ, слабея, ведь в нем заканчивала свою работу орлиная кровь.


Овцы и козы на уважения к новому Орлу напоили Клеща своей кровью. Но ветры, тучи и дожди ушли в другие края играть с крыльями других Орлов.


А к земле кротких овец и коз, которыми теперь управлял сытый и ленивый Клещ, подступила пустыня...


Соловьиная шерсть


«Бескрайние воды крадутся ко мне».


Царь далеко, Бог высоко, а наш дом смотрит на мир в четыре окна. Первое окно всегда ласково шепчется с горой Пьянихой: оттуда спускаются по дорожке солнечного заката коровы, полные молока, оттуда плывут ведра ягод с черемухой, клубникой, земляникой и черникой, туда — туда, на вершину, к могучей Пихте всползаем и мы каждое лето по грибы. Налево от Пихты пойдешь — косушка маслят, направо пойдешь — коврига груздей, а на седоватых корнях и нижних ветвях могучей пихты всегда сидят, как рыжие белки, крепкие, веселые — абабки. Сегодня соберешь, через неделю они опять выросли. Пихта эта вроде храма Горы, а может быть, это дыхание горы, может быть, ее антенна.


Около нее отдыхают те, кто не боится спускаться за северный склон Пьянихи. Там на севере — внизу глухо и страшно. Там крикливые зайцы с зайчихами стоят, как серые столбики; видывали там и прыткую рысь, охотники приносили оттуда и краснобровых глухарей, и среброкопытных козочек...


Там сочилась гора родниками, извилистыми ключиками, незабудковыми болотцами, там шмыгали вечно беременные гадючки и прочие проволочные змеюшки. Но мы ютимся на вершине возле Пихты. Дядя Паша ее зовет — Подсолнух Старости.


Дядя Паша — это четвертое окно нашего дома, он наш сосед.


Если дядя Паша показался на дороге — пора в лес. Главное его отличие от нас в том, что он горбун. Но горбун — богатырь, назревший, как наше дерево Пихта, — высоко до неба; у него длинные ноги и сильные руки, и за ним никогда не угонишься, если он пошел на Пьяниху. А ему это и нравится; соберет народ в лес по грибы, народ-то и соблазнится; шумит, бормочет и курлычет, де — дядя Паша места знает. А он до Пихты доведет и исчезнет. Так и ползаем по кругу недалеко от вершины, и за то спасибо. Возвращается дядя Паша за полдень, обременен мешками да пестерем. А мы и рады, что вожак нашелся. Скажет: «Здравствуй, Подсолнух Старости» и сядет под пихту, раскинув длинные ноги, и съест огурец с хлебом. Все мы знали, что дядя Паша в лес еды другой не берет, чтобы воды не пить. Тут же и мы приползаем к нему со своими корзинами. И знаем, что спрашивать, где он был, нельзя, не принято, не велено. Говорит он редко и то, что хочет, и совсем не нам, а куда-то лесу.


— Ух, устал, все пули, мне отпущенные, вошли в меня...


Мы прислушивались к дяде Паше, к его словам-отрывочкам. Видимо, он играл с нами, возьмет да и скажет Гришке Радостеву: «Выпадешь вот так, как брат твой, трижды и четырежды убитый», а потом отвернется и заснет на теплой родной земле.


Мы не очень-то понимали эти отрывочки, но настораживались, желая знать тайные знания дяди Паши: «Мне приказали, и я приказываю: пей мочу!»


— Гора и этот Подсолнух Старости слова любят. Если слова подберешь — клад откроется, — гладит горбун корни Пихты. Потом ухватит одного из нас, вдруг заглянет черными глазами во глубину души да и изречет: «А если такие слова подберешь, то соловьиной шерстью покроешься!»


В соседних домах взрослые осторожно поговаривали, что дядя Паша старообрядец, что у него хранится рукописная монастырская библия на церковно-славянском языке. А язык этот будто бы составлен по древнееврейскому кабалистическому образцу, и буквы там «живые». Будто бы читающий видит не только буквы, но и то, что за ними стоит, например, из-за буквы «С» выглядывает дьявол, а из-за буквы «К» светит красное солнышко.


Говорили также, что такой библией люди зачитываются до смерти, до «черного листа». Будто бы читают день, читают ночь, перелистывают две трети, и вдруг на четвертой части открывается перед чтецом абсолютно Черный лист. Чтец его никак не ждет, потому что это все-таки Закон Божий, что-то он видит там, в этом экране черноты, и тут же сходит с ума...


Дядя Паша с ума не сошел, но от Библии своей отвернулся, полюбил молчание, дерево Пихту на горе Пьянихе, и мы частенько видели, как он истово целовал землю и шепотом произносил: «Со смертью причастие кончается».


Самое удивительное, что мы не пугались этих его рывков, а запоминали их как бы про запас.


Вот забираемся мы в очередное лето на гору Пьяниху, первый отдых у подножья вечной Пихты. Скромные посиделки. И кто-нибудь, глядя на шерстяное подножие горы, скажет, как заклинание:


— Если слова такие подберешь, то соловьиной шерстью покроешься.


И сразу глухомань горы делается и ближе, и понятней, и не мелькают вдали тени многошерстных волков. Подражая дяде Паше, мы тоже научились говорить загадочно, как будто фразы эти снимали с веток храмовой Пихты:


— Как эта Пихта, так и дядя Паша...


— Я тебе верю, как безбожник...


— В реке плавает Георгий!


— При буре укрощай лошадей.


— Что он принес с лица земли?


— Со смертью причастие кончается...


Теперь, повзрослев, я все думаю, что же знал таежный человек дядя Паша, произнося эти диковинные фразы? Сам ли он их придумывал, или получил по наследству, или это осколок неведомой культуры, храмовый шепот Пихты — Подсолнуха Старости? Что за соловьиная шерсть такая? Почему со смертью причастие кончается? А, может быть, это то же самое, что «мороз по коже», только точнее, древнее и дремучее?


Людмила и Константин


Собственно и отдельно о Людмиле много говорить нечего. Пожалуй, в каждом российском подъезде или, уж точнее сказать, в каждом нашем уральском подъезде, где-нибудь на первом этаже, в дворницкой ли квартирке или в самой чем-нибудь неблагоустроенной жилплощади, которая только унизит благонадежное, полное рабочее семейство, и живет такая своя Людмила, или Шура, или Наташа. Это, как правило, одинокая от рождения женщина. Наверное, из детдома выпущенная прямо в завод крановщица или сортировщица кирпича. Лет в двадцать она родит как бы неожиданно для себя ребеночка. Хорошо, если родит сыночка. Тем самым она уже допускается к нашей мужской цивилизации. И мальчик, интуитивно чувствуя корневые законы мужского мира, помогает ей устоять, приспособиться и выжить. Хуже, если такая детдомовская Людмила родит девочку. Тут вообще открывается бездна, в которую лучше не заглядывать.


Наша Людмила была именно сортировщицей кирпича, то есть руками всю жизнь грузила кирпич из вагона, который выходит из обжиговой печи, в другой вагон, который повезет этот кирпич на металлургический завод. Треснутый, некачественный кирпич она должна была сбрасывать в вагонетку как непригодный, вот и вся сортировка. Естественно, что Людмила работала не одна, а в бригаде.


Пока была молода, хватала со штабеля по десятку кирпичей в обе руки, зорко выглядывала брак, торопилась заработать побольше денег. Растила сына. Сыновья у таких матерей, как правило, растут кроткие, знающие свое последнее место, деликатные. Умеющие и понять, и одернуть, и защитить свою Богом данную мать.


Наша Людмила отличалась удивительно кротким характером. Была совсем как трава. Например, трава-незабудка. Именно незабудка, с кроткими голубыми глазами. Она шла на помощь в любую квартиру, кто позовет, мыла пол в нашем подъезде. Была самой черновой помощницей на похоронах. Это ведь тяжелейшее дело — похороны. Тут всякому свое место и свой долг. Стариков, например, в больницу не берут, все про их последние болезни знают, и прибирать, мыть, одевать их в последний путь кто-то должен? В нашем подъезде, как только того требовала судьба, вспоминали о Людмиле, и она делала все безвозмездно и безропотно.


С мужчинами у нее сложились отношения тоже кроткие и тоже безропотные. Вдруг на работе, стало быть, еще в молодые годы, ее мог разглядеть, то есть увидеть незабудковость какой-нибудь бригадир слесарей, а то и начальник участка. Мог внезапно навеселе заявиться к ней ввечеру. Она потрясется до слез этой честью Большого человека. Засветится, затрепещет, откроется перед ним в легком халатике, Богом-то созданная во всей своей кроткой красоте. Свежая, целомудренная, испуганная и благодарная. То есть, ну такая, какими и царицы-то, и актрисы-то, мировые звезды никогда не бывают и не могут быть. Будто ее вот прямо сейчас, прямо с рук своих Бог спустил бежать босиком по полу, бежать послушной и отзывчивой на мудреный мужской призыв... И всплакнет от этого видения проходимец на ее святой груди, и уйдет, обрушив плечи, к своей королеве-жене. И не посмеет более переступить Людмилиного порога, потому что ведь и мужчина тоже человек, и у него есть понятие вечной красоты и совести, после всех его безобразий и бессовестности... А потом потрясется другой проходимец, постоялец, посиделец, и третий, и четвертый...


В 45 лет Людмила все так же робка, молода, все также неразвита, но по тяжелому труду вышла на пенсию и вовсе стала незаменима для соседей в черновой работе. Сын ее окончил школу и учился в политехническом институте в областном центре, отчего Людмила светилась светом Богоматери.


Константину 76 лет. Он равнодушен и свиреп. Равнодушен и свиреп еще с 1943 года. С той поры, как на Орловско-Курской дуге артиллерийским снарядом срубило ему всю ступню кроме пятки на одной ноге и порвало мышцы на другой. Когда пришел в себя, огонь рвал тело, а руки были по локоть в кишках.


— Пристрели меня, — прорычал он подошедшему солдату, но тот, выворачивая его на носилки, сказал: «Да это не твои кишки, а вон этого связиста...»


Потом в вагоне его ели черви. Ползли клубками из ноги под рубаху и на грудь, он материл страшным матом медсестер, сбрасывал пригоршнями червей и зачернел от этого на всю оставшуюся жизнь. Хотя потом-то все было в порядке. У себя дома на Урале стал лесником. В те поры лесник в наших лесных заводских поселках был первым человеком. Всяк выживший после войны мужик был при лошади и при своем доме, всякому нужны трава для прокорма скотины, лес для дров, для стройки и перестройки. Константин, вникая в мужичьи просьбы, смотрел на все зверем. Двор у Константина был великолепен. В конюшенном стойле — конь Воронок, коней лесник выбирал на областном конезаводе, шорничал сам, и упряжь его лошадей сверкала праздничными заклепками собственной Константиновой конфигурации. Рядом с конем, в двух помещениях стояли могутные быки, тяжелые, как фашистские танки. Поселковая общественность доверяла Константину содержание племенных быков для поселкового коровьего стада. Быки, опустив головы до земли, издавали глухой звериный рев. Но Константинова мата слушались те быки, как овечки.


Свирепость лесника объяснялась еще и тем, что страшно болела разрубленная нога. Уж не знаю, как сшил ему фронтовой хирург кровеносные сосуды, но кровь у него пробивалась через обрубок с криком и визгом, так что нога подпрыгивала сама по себе вверх, как подпрыгивает резиновый водопроводный шланг, когда в него подают воду под большим давлением. Боль была нестерпимой, и среди ночи Константин взрывался матом, от которого бросались в полуночной топот и конь, и быки, и коровушки, и птицы на насесте. Женщин Константин терпеть не мог и иначе, как суками, их не называл. Жена его Александра от этого непрерывно молилась Богу, жила за ним, как за каменной стеной, и тоже никого особенно не любила.


Но теперь это все позади. Могучая старость уже усыпила его яростные чресла, с великим равнодушием глядел Константин на опустевший двор, на свою Александру, похожую на черную варежку, на внуков, забегавших в гости с испугом и с радостью убегавших в свою красивую молодую жизнь. Из дому он не выходил далеко, не слушались ноги. Но его регулярно навещал сын. Человек редкой душевной красоты и добросовестности. Молчаливый и надежный, расторопный и рукодельный, прибегал утром до работы, чтобы раскидать снег или почистить сарайки, прибрать огород, да мало ли работы в доме, где угрюмо смотрит в потолок свирепый дед, отец, от которого с детства не мог дождаться ласкового слова. Была где-то еще и дочь, но она уехала с мужем на север, и письма от нее читала только мать Александра.


Сыну исполнилось 55 лет, и он умер. В больнице, после операции, что-то у врачей не получилось при перевязке почечной артерии.


Теперь Константин гремел по подъезду палкой, оглушительно дышал, совершенно не обращая внимания на полумертвую старуху-жену, полз на 5-й этаж в квартиру сына, где его ждал розовый фоб в бумажных цветах и не выболевший моложавый прах его сына. Его собственный прах. Онемела от горя сноха, еще красивее стали в горе внуки, толпился народ, бригада сына, любившая умершего, видимо, больше отца. Одинокий Константин умирал. Сердце горело, как раскаленная подкова. Сидеть больно, ходить больно. Лечь нельзя вообще, боль перехлестывала дыхание. К вечеру народу подбавилось. Тут он поднял глаза. По другую сторону гроба сидела Людмила. Она тотчас отозвалась на его взгляд. Он дрогнул. С миловидного безропотного лица моложавой женщины прямо в душу Константину глядели, как ему показалось, глаза его сына. Знакомые до крапинки, до разреза, до разлета ресниц, как хотите считайте, а глядели на него глаза его паренька, как будто он в гробу лежит понарошку, а сам спрятался в эту женщину и выглядывает, из нее что ли? И Константин стал оживать. Он разглядывал эту женщину, ничего не понимая, да ничего уж и понять не мог. Но стоило ему поднять взгляд, он взлетал от сердечного облегчения, вскипал, потрясался — дескать, сын глядит, да и только. А Людмила, заметив волнение старика, бросилась за ним ухаживать, как ей Бог велел, со всем своим сиротским милосердием. То есть и воду ему подносила, и губами его касалась, и руки гладила, и за плечи обнимала во все то время, когда подступали обморок или удушье, гнев на врачей или полуночная старость.


Перед второй ночью сидения возле праха сына боль прошла, отпустила ноги, внезапно заметил, что поднялись и расправились плечи, мышцы заполнили давно обвисший пиджак. Людмилу он чувствовал теперь все время, спиной, лицом, слухом, а когда глаза их встречались, он забывал свое имя, место, возраст; ему казалось, что он и есть живой и здравствующий его сын, что нет никаких похорон, и что он мягко и счастливо любит эту неизвестную женщину, любит безоглядной младенческой любовью. Он был счастлив. Слезы сотрясали его. Он легко и сильно уходил от гроба к мужчинам на лестничную клетку, слушал их и говорил сам, поражая окружающих своим огненным ликом. Потому что какой же может быть лику воскресшего из мертвой старости мужчины, воина 76 лет, когда он хоронит сына, но вдруг ощущает, что сын отдал отцу нерастраченные силы, что душа этого сына жива и обитает тут где-то рядом и даже непостижимым образом вселилась в незнакомую женщину. И хотя он не думает об этом, но она теперь тоже в его сердце, ладонях, на его губах и слезах, как воздух, даже как ветерок обдувающий... Что же это такое? Он хищно рассмеялся какой-то шутке, обнажив ряд великолепных искусственных зубов. Мужчины оторопели: де рехнулся старик.


Сына он похоронил. Людмила на кладбище не была, да и нечего ей там было делать. После ухода покойного на вечный покой она торопилась вымыть пол в квартире и всю лестничную клетку в пять этажей. Это было по силам только Людмиле.


С кладбища Константин отбыл к себе домой. Он жил обновленной жизнью, слушал таинственные новости, что его омолодили, и никого не хотел видеть. Бабка Александра обреченно молилась. А он лежал, закрыв глаза, на постели, привычно задрав изрубленную ногу на спинку кровати. Он грезил. Старуха чуяла неладное, угадывала, что он уходит от нее. Спал великолепно. Утром пошел во двор, разбросал снег, мощно и долго мочился, подрагивая всей кожей. Потребовал еды и все съел. Снова лег на кровать, глядел в потолок и ждал. Он знал, что надо ждать, и все сбудется, хотя бы внутри, где, будто дети на лужайке, разбегались, разыгрались его (его ли?) чувства.


Действительно, в два часа дня щелкнули ворота, и в дверь скользнула Людмила. Поздоровалась. Он поднялся и принял ее в свое сердце. Она тут же согласилась с этим и уютно поместилась где-то под ребром. Вот так, хорошо — обрадовался он. Оказывается, ее послали с просьбой, чтобы бабушка, коли сможет, напекла бы пирогов на поминки. Он видел, как они сидели за столом, видел из своего молодого далека, как стара его варежка-старуха, а в нем неостановимо живо росло желание ухватить эту Людмилу в охапку и тут же закатать ее в свою постель, утонуть в ней. Он уже ничему не удивлялся, а только, мощно сверкая искусственными зубами, зорко разглядывал Людмилу. Она послушно откликнулась на его зов.


— Вам теперь будет тяжело, — говорила Людмила, стоя уже у порога, — но врачей-то как винить? Мы ведь к ним и детей, и внуков несем... Молиться Богу остается...


Помолчала растерянно, поцеловала бабушку.


— А можно, я и Вас поцелую, — повернулась она к Константину, покраснев.


— Можно, чего же, — притих перед последней проверкой Константин.


Возле ушей, касаясь затылка, затрепетали ее пальцы. Так же и с другой стороны. Он зажмурился и доверчиво потянулся к ее лицу. Вот и получилось. Они целовали друг друга. Людмила выпрямилась. По-матерински ласково поглядела на бабушку, та смирно сидела на табуретке, сложив сухонькие ручонки на коленках. Людмила вышла. Константин больше не проронил ни слова. Молодая его ночь была длиной в десять лет. Он умирал от любви и возрождался. Свежая, целомудренная, в легком халатике билась у его сердца счастливая Людмила. Был жив его сын. Был полон его двор. Всхрапывал в стойле Воронок, ворочались и гудели утробно племенные быки. Кровь омывала все его тело, как могучая поднебесная река, нисколько не задерживаясь в искалеченной ноге. Просыпаться было незачем. Он и не проснулся.


Обмывая и одевая его в последний путь, Людмила ласково растирала по его груди свои невидимые слезы.


Мужская тайна

Всю жизнь я разглядываю мужчин. Кого же еще разглядывать, если на земле всего два человека: мужчина и женщина. Меня поразил главный признак всех мужчин — каждый из них ощущает себя королем. Это константа, это такая же постоянная, как солнце в небе. С этим приходится считаться. С этим бесполезно бороться. Профессиональная функция не имеет значения. Это состояние Духа. Есть у меня один знакомый мудрец. Мы ведем с ним бесконечные беседы. Однажды я высказалась неточно, он хитренько улыбнулся и обронил неслучайную фразу: «Слушай, мне тебя по-матерински жаль...»


Я всплеснула руками от восхищения: совсем забыла, что ты мужчина. У тебя, наверное, две макушки на голове.


Напомним тем, кто забыл: у нас на голове есть центр-точка, от которой, завиваясь, как от запятой, растут волосы. Обычно у каждого из нас одна такая запятая, у иных две, и совсем редко бывает три.


— Да, у меня две макушки. Как только ты догадалась? Две макушки говорят о том, что я универсален и поэтому я говорю, что мне тебя по-матерински жаль.


— Расскажи, как тебя понимать.


— Ты, конечно, согласишься, что каждый человек любит себя.


— Французы говорят: любовь к себе, это роман, который никогда не кончается.


— Вот и хорошо. Значит, любовь к себе — это постоянная константа, как Солнце, Воздух и Вода... Если я создан таким Любящим и Любимым, значит, так надо Вселенной, и, значит, я могу изучать Вселенную, изучая самого себя.


— Пожалуй, это будет чудесно. Вселенная всюду и в тебе тоже...


— До капельки слез, спадающих с моих ресниц...


Таким простым образом я узнал, что мой организм состоит из двух начал: мужского и женского. Вот тебе и две мои макушки на голове!


Правая макушка — это вход моих мужских начал, левая — женских. Поэтому я надеваю на свою голову венец. Я и по земле иду так, как будто у меня на голове венец... Никогда не видел две макушки у женщины... Чтобы не забывать этого, я перевязал свое «венценосное чело» шерстяной веревочкой, свитой из двух ленточек. Посмотри внимательно, женщина. В моих глазах по идее должны светиться те же два начала: мужской Ум и женская Мудрость.


— Да, светятся.


— Ну вот, а далее идут мои руки. В двух моих руках Вселенная выразила Крепость и Волю Отца и Милость Матери. Поэтому я и говорю: мне тебя по-матерински жаль. Но и это не все. Гляди, как достойно я несу свою грудь! Моя грудь должна изображать Торжество человека, мужскую Красоту и женскую готовность обнять и помиловать.


— Я это не понимаю. То есть, если ты меня обидел, то ты должен и приголубить.


— Вот именно. Но и это еще не все. Обрати внимание на мои ноги. Ноги — это величие хода мужчины... и женщины тоже...


— Да ты идешь, как корабль под парусами...


— Вот видишь, как я хорош. Я хорош по воле Вселенной. У кого же мне еще учиться, как не у Вселенной? По примеру своего организма человек ткет пространство вокруг себя, создает рубашку жизни из своих друзей, сподвижников.


— По образу своему... Например, я живу на островах и собираюсь по делам к соседним папуасам. Чело экспедиции — это я. Моими глазами должны стать мои друзья: Умный мужчина и Мудрая женщина. Мои руки — Волевой и Крепкий друг и подруга, способная быть сестрой милосердия. Кто-то должен стать грудью нашего отряда, очевидно, воины. Они должны утверждать нашу Красоту и Торжество. Все в отряде нам дорого и сообразно, в том числе и ноги. Красивые и сильные ноги.


— Очевидно, это люди транспорта... обслуга, носильщики, маркитанты...


— И мы все вместе ощущаем себя одним человеком. Тут нет места гордыне и зависти.


— Интересно, взял бы ты меня в свой отряд?


— Взял бы, веревочкой вокруг чела. Но мы должны быть бдительны, осторожны и не должны вызывать враждебности в среде папуасов.


— Хорошо. Мне нравится.


— Да, но на этой органике держится и государственный организм: Царь-Царица — это две макушки головы — Ваши величества. Ваши сиятельства Князь и Княгиня — Ум и Мудрость государства. Ваши превосходительства — Граф и Графиня — Крепость и Милость. А дальше воины, их чины, сословия и только в подножье престола мы — простолюдины. И все должны служить так же, как в нашей экспедиции, не совершая ошибок. Иначе зачем человеку Вселенная дала Ум, Мудрость, Крепость, Милость, Красоту, Торжество, Расторопность.


— Да, раньше и в церкви, и на балах женщины становились по левой, а мужчины по правой стороне помещения. Органическое равнение на законы Вселенной.


— Давно это было. Одно ясно, я люблю себя, а тебя мне по-матерински жаль, — закончил нашу беседу Мудрец и ласково поцеловал меня в мою единственную макушку. Божья благодать наполнила меня, и я подросла сразу на три сантиметра.


Левая рука


Красив человек, ладен и создан, говорят, по «образу Божьему». Интересно знать тогда, почему левая рука не подчиняется человеку, будь он хотя бы император, или фельдмаршал, или гениальный художник? Христианская мистика прямо обвиняет левую руку в непослушании и считает, что она потому не слушается христианина, что на левом плече сидит «нечистая сила».


Даже меня в мое атеистическое время домашние мои били по левой руке, чтобы не хваталась ею за ложку или карандаш. Куда милосерднее к левой руке относятся приэкваториальные народы. Некоторые религиозные школы Индии, например, утверждают, что в центре ладони левой руки расположен четвертый глаз. Нами не видимый. Тогда понятно, почему левой руке нельзя суетиться, хватать топор, иголку, ножницы. Ее дело, видимо, не тактическое, а стратегическое — видеть невидимое. Глаз интуиции. Считается, что этот четвертый глаз особенно преуспевает в разглядывании наших внутренностей: сердца, легких, живота... Людям, врачующим прикосновением рук, известно, что в большинстве случаев левая рука врачует больное тело лучше, чем «изработанная», «социально» забитая, усталая, правая рука... Да, под крылом левой руки бьется человеческое сердце! Доброе, умное, вопрошающее сердце. Наверное, это сердце многое поручило левой руке того, о чем мы и не догадываемся.


Грешные происки животных


До сих пор не знаем, почему люди, животные и растения имеют тот или иной вид. И почему виды эти не поддаются ни реформам, ни революции. Почему береза все-таки смотрится березой, а не полусосной. Корова, слава Богу, ходит на четырех ногах, а не на восьми. Религия полагает, что все привычное нашему глазу «Бог создал».


Нарушение привычного образа считается вмешательством «нечистых сил». Оказывается, в средневековье жгли на кострах за потерю «образа Божия» не только людей. Процессы над животными зафиксированы в летописях XIII века и позже. В 1386 году во Франции, например, судьи, прокурор и адвокаты торжественно судили свинью, так как она съела ребенка. Преступницу, одетую в женскую одежду, «подвергли усекновению головы и передней ноги», затем она была публично вздернута на виселицу. «В 1474 году в Базепе инквизиционный трибунал послал на костер петуха, заподозренного в связи с «Дьяволом». Несчастный петух докатился до того, что внезапно снес куриное яйцо. В приговоре сказано: сжечь петуха и яйцо. В 1750 году во Франции состоялся процесс, где ответчицей выступила «погрязшая в безнравственности ослица». Освобожденье из-под стражи состоялось по ходатайству местного священника, письменно удостоверившего благовидное поведение напрасно обвиняемой ослицы».


Интересно, что в 50-е годы нашего столетия, т. е. в пору моего детства, моя глубоко крестьянская мама очень пугалась, если петух начинал кудахтать, а курица петь петухом. Мама немедленно хватала такую «свихнувшуюся» птицу и отрубала ей голову! Так делалось во всех соседних дворах. Крестьяне боялись также и телят-двойняшек. Эти нарушения они принимали за появление в доме «нечистой силы».


Интересно, при такой строгости в природе откуда у человека эта тяга все перестраивать и жить по-новому?


Храп


Земля кормит, крыша над головой есть. Хлеб-соль на столе, чего же греха бояться. Такие простые слова в нашем доме произносились с таинственным видом и обретали какой-то дополнительный, не то поднебесный — второй голос.


Бог ждет рождения человека, как человек ждет рождения урожая. Я услышала эту фразу, когда мне было семь лет, и до сих пор она беспокоит меня своей гравитационной мощью. Урожай — это что ли наши души, как колосья, возлетающие в более легкие слои? Наверное, так. Мне это любо. Крестьянская культура, как вкусный хлеб, радует меня, бодрит память, добавляет сил, терпения, надежды. На что? Надежды — на вкусный хлеб. Пока хлеб не переведется, так и будет бродить по телу от мизинцев до заусенцев крестьянская культура.


Мертвый у порога не стоит, а свое возьмет. Вот ведь как. Баба Шура объясняет молодой соседушке: «Мать, говоришь, снится? Замучила? А ты покопайся в ее шифоньере, погляди, какие от нее остались вещи. Да не жалея, раздай людям-то. Что-то надо важное отдать...»


Мама умерла с Богом на устах летом в 4 часа ночи, и ровно через сутки в 4 часа утра мы с сестрой Любой услышали под стрехой дома прощальный долгий вскрик маминой души: «Гули-гули. Ггуу-лли». Совсем как детское гулькание. Мы ни словом не обмолвились с Любой, слишком глубока была ночь, слишком рано так громко кричать птице, слишком тайно и явно спала последним сном в своем деревянном дому наша мама.


Баба Шура сказала, что в деревянных домах это бывает, а в казенных-каменных будто бы нет.


Другое дело — отец, мы уж звали его — дед. Он ушел вслед за мамой по-мужски, в феврале, и умудрился перепугать нас, своих девчат, каким-то мудрым, смешным испугом. Его, как и маму, мы хоронили из их «собственного дома». Дом добротный, но небольшой, на две жилые комнатки. Одна комната — горница, там по стенкам стоят кровать и диван, а посередине дед спит в гробу. Дверной проем в эту комнату задернут шторой желтого плюша, а далее следует кухня, где стоят печь да дедова походная кровать. Никаких ритуальных услуг в нашем деревянном поселке, конечно, не было. Но любые похороны касались сразу всех. Все чего-нибудь да делали в помощь друг другу.


Дед умер удивительно легко, ночью во сне, крепко и виновато зажмурив глаза и никого не побеспокоив: убежал с этого света на тот. Леня, муж сестры, с поселковыми мужчинами выбили в морозной земле могилку, наработались, намерзлись, попили на ужин немало водочки и разбрелись по домам. Мы, женщины, к ночи остались втроем и сидели на кухне, усталые, в черных одеждах, готовили сухофрукты и крупы на утренние поминки для молящихся бабушек. Ночь спать не собирались. Нельзя. Вот про то и беседа. Говорят, если покойник в доме, то спать нельзя. Молиться бы надо. Но и думать о нем непрерывно тоже важно. Дума, она как ветер, злые силы отгоняет. Мария, племянница деда, говорит: «Уж не знаю, какие там силы, а спать не велено, потому что к покойнику всякая тварь домашняя забраться может: мыши, или кошка, или собака, птица какая. Отгрызут нос или уши — вот и будет конфуз на всю деревню. Я знаю, у нас на пятый этаж мышка в квартиру забралась, да прямо у старушки-покойницы на покрывальце ее застали... Застукали преступницу этакую...»


Сестра Люда под наши шепоты незаметно уснула. Мы с Марией насторожились, оставшись на страже вдвоем. Заговорили громче на общественную тему. Стали добром поминать дедову жизнь. Дескать, какой бы там он ни был: пьющий, курящий, шумящий, но человек он был работящий. И немало нас, сирот, поднялось около него. Он ведь на фронт не ходил, у него бронь была на магнезитовом заводе. Насчитали, что нас двоюродных родственников осталось без отцов и мужей 22 человека, и все мы долгое время лепились к нашему сердитому деду — дяде Ване. Витя Кудряшов из Кондаковки приехал в техникум поступать — спал у деда на сеновале. Маргарита училась на медсестру — тоже тут жила. Физа из деревни в тюрьму угодила «за краденый хлеб», вышла на волю, домой уж не вернулась, а явилась к дяде Ване, чтобы он ее на завод устроил. Я, как семейный грамотей, говорю с улыбкой: «Вот, Мария, древние люди считали мужчину Богом, и все тело его несло в себе божьи знаки. У мужчины будто бы было 21 ребро, а у женщины — 22. Из одного ребра говорят, сотворена жена, а еще-то 21 ребро для чего? Для того, чтобы мужчина поддержал одинокую безмужнюю, вдовую женщину. Божья служба. И в Библии есть слова: «И, ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день!» Беда имеется в виду. А нас 22 человека за дядю Ваню ухватились, вроде как все ребра ему «пересчитали...»


Так мы перебирали рис, бодрились, говорили, не переставая, а все-таки чувствовали, что там, в одинокой комнате — молчание деда. Казалось, мы ему все это и рассказывали, казалось, будто бы он нас и слышал. И вдруг в полночь из дедовой комнаты донесся храп, ворочание и вскрики. Ну совсем как прежде, как если бы там спал живой, подвыпивший дед. Мы с Марией остолбенели и уставились друг на друга стеклянно сверкающими глазами. Я отерла руки о фартук и решительно, легким от ужаса движением отдернула занавеску. Дед лежал себе в гробу, полностью накрытый покрывалом. Горели свечи и лампадка. Зато рядом на диване раскидался Леня, муж Любы, он спал прямо в фуфайке и валенках.


— Мария, — говорю я ледяным тоном, — тут Леня спит. Это он и захрапел. Да когда же сюда прокрался мимо нас?


Тут спящий Леня, видать, забеспокоился от наших голосов, поднял одну ногу и закинул ее деду в гроб.


— Люба! — вскричали мы в панике. — Вставай! А то Леня сейчас деда уронит.


Вот ведь курьез какой приключился.


Втроем мы уговорили Леню проснуться и раздеться. Переманили его на просторную кровать. Люба больше уже не спала. Но до самого утра мы время от времени вздрагивали, когда, увлекшись сном, Леня опять начинал храпеть в дедовой комнате.


— Как эти мужчины не боятся спать в этаком месте и в экое время, — удивилась Мария.


В полдень, в февральский мороз, мы повезли деда к месту вечного покоя на суровой военной машине. Погода внезапно смягчилась, а во время последнего прощания с неба посыпал дождь. Дождь в феврале? Люди закивали головами: дескать, бывает, когда человек уходит божий.


Божий человек — дед Иван, отец, дядя Ваня.


До встречи во сне

Но из каких миров приходят в голову странные фразы? Громко звуча, например, в моем сне. Так что я просыпаюсь и от удивления записываю чужие, диковинно составленные слова. Например, в ночь на 9 апреля 1993 года слышу фразу: «В дополнение к своим орудиям я вышел из человеческого тела...» В ночь на 10 апреля 1993 года — фраза: «Пять часов идет полузагадочная, полуреальная история с черепахами...» 4 ноября 1992 года: «На этот месяц защитная буква Б...» Тогда же: «Сила — есть глубина замерения Бога...» 19 марта 1993 года: «Ты получила камни счастья». Или еще так: «В два часа кончилась божественная служба Флориана...» А вот запись в дневнике от 10 октября 1993 года: «Слышала голос, назвавший меня по имени и вопросивший: «Римма, ты не помнишь, в какое воскресение года вместо бога в небе черт показывается?» И главное — я во сне напрягаюсь, собираюсь ответить, как будто знаю...»


Вот так в свой черед в 1992 году с перерывом в два месяца я услышала три фразы, как бы продолжающие друг друга. Фраза первая, апрельская: «Есть города истинные и есть города многократные». Фраза вторая: «Есть народы истинные и есть народы многократные», фраза третья; «Есть человек истинный и есть человек многократный...»


Слова запали в душу как некий закон, сошедший с небес. И потянулась рука к комментарию, согласилась душа с этими фразами из сна. Что же получается, если принять их смысл?


Первый комментарий получился таков: когда-то люди закладывали протогород, подобно Аркаиму или Иерусалиму, в местах, где сильно улавливалась связь с Богом, с первопричиной жизни. Эти города угадывались — строились с учетом безопасности для семени человека, для младенца, для женщины, которая этого младенца должна выносить живым и здоровым, такой город должен быть безопасен и для самого мужчины... Глубокая экологическая культура сопутствует истинному городу. Там обязательно было присутствие бдительных жрецов, наблюдающих законы взаимодействия неба и земли: в их памяти хранились и непригодные для жизни места, и несостоявшиеся стоянки.


Многократный город — это город-слепок, тираж с города истинного. В многократном городе теряется жреческая бдительность человека перед лицом неба и земли. Дескать, столица (истина) знает, быть дождю или пожару... А мы — кратные, мы и на авось проживем.


Фраза вторая: «Есть народы истинные и есть народы многократные». В ней я угадываю некое знание, о котором думаю давно. Наверное, истинными народами можно считать народы, которые выносили в своем лоне Закон Божий и закон человеческого бытия. А кратными от этих народов будут народы, забывшие свои первоосновы и принявшие закон и уклад другого народа. Если следовать этой логике, то в нашей европейской цивилизации Божьим законом считается Библия — она истина, а тогда все христианские страны многократны от народа, создавшего Библию и подчинившего ей всех нас: и христиан, и мусульман... Римское право, например, достаточно в законченной форме составилось в Древнем Риме при Юлии Цезаре и легло в основу юриспруденции всех европейских стран. Фраза третья: «Есть человек истинный и есть человек многократный». Известно, что человеку трудно оставаться человеком. «Ему бы в любую бездну, лишь бы подальше от самого себя». Прячась за догму, занимаюсь демагогией, унижаю себя прагматическим унижением подчинившихся мне людей... Так умирает живой человек, еще при жизни он становится монстром социума.


Древние знали эту способность человека становиться нечеловеком. Древние обронили предупреждение: «Среди живых людей на десять мертвецов всего один человек живой». Очевидно, это и есть человек истинный. Ясно видит, что есть жизнь, сверяет каждый свой день с помыслом Божьим, наследует молитвы отцов своих... Живет по мере сил своих. Не больше, но и не меньше. А ведь сил Бог дает очень много: «Сила — это глубина замерения Бога». В формуле «Есть человек истинный и есть человек многократный» скрыт и ответ: получается, что в нашем времени истинных людей немного, мы — люди научно-технической революции, и почти все шаблоны, все многократны. «Нам бы в любую бездну, лишь бы подальше от самого себя»,


Так есть ли на земле города истинные, есть ли народы-то истинные, есть ли истинный человек? Или все давно утонуло в мифах, подражаниях, отражениях? «Куда крестьяне, туда и обезьяне».


А фразы во сне продолжают звучать. В ночь на 10 апреля 1993 года: «Этот самый час исправления судьбы», а вот 1995 год: «Девы Небес, девы-красавицы, они не встречаются с простаками вроде нас»; «Самые низкие существа будут уделом падшей земли...» 10 марта: «В этом году не созрело ни одно соцветие»; «Ты увидела много убитого зверья...»; «Природа забыла родиться...» 13 ноября приснился человек, похожий на Арнольда Шварценеггера, сделал мне рукой дружеский прощальный жест и сказал печально: «До встречи во сне». Но вот в чем особенность этого сна: Шварценеггер приснился мне на фоне первого мартеновского цеха Магнитки, как будто бы он болен. Уж не душа ли всеобщая комбината мне приснилась, и не ей ли тогда принадлежит фраза, прозвучавшая на 23 ноября: «Если вы установили магнит, то шлифовать нельзя...» А может быть, речь идет о другом магните? Магните высокого человеческого духа? Неужели мы его установили? У этих фраз свой особый стиль, он узнается сразу и не поддается редактированию... Зато поддается размышлению.


Сказки о снах


Порой мне кажется, что сны — единственное место контакта мира видимого и мира невидимого. «Бог говорит один раз, коли не вняли ему, во сне, в видениях ночных, когда падет на человека забытье, дремота на ложе усыпит...» Этим священным текстам три тысячи лет. Да больше. Я люблю пребывать в садах земного рая, созданного людьми. Я люблю счастливые райские начала: мудрость, милость, красоту, тожество, ум... Я люблю и человеческие имена, согласные с Царством Небесным, которые с такой любовью создавали люди, обживающие землю. Когда ко мне подходит человек, я вслушиваюсь в его имя, соединяюсь со временем и ясно вижу, сколько любви, надежды, веры впеленывали люди во Младенца, когда давали ему имя. Например: Сергей, Сереженька...


Мы изредка встречаемся с Сергеем М. Он молод, красив пшеничной красотой, высок, свободен, спортивен. Я всегда любуюсь им, когда идет он навстречу, говорю себе с древней радостью: «Вот Сережа идет — преподобный Богу человек...» Сережа пишет язвительные сатирические рассказы. На этом счастливом творческом основании мы и встречаемся. Однажды прекрасный Сережа пожаловался:


— Сны меня мучают тяжелые. Один сон еще и повторяется. Будто бы лежу я на диване, а подо мной крысы ворочаются и пытаются диван прогрызть. Ко мне прорываются... К чему бы это?


А я все удивляюсь культуре сновидений. «Сережа забыл пробудиться, природа забыла родиться», — поигрываю я мыслями.


— Сереж, признайся, ты не любишь людей?


— Не люблю. А за что их любить? Стадо.


— Стадо? Разве это так уж плохо?


— Отвратительно. Топот, пот, экскременты...


— Ты, видно, уже сверхприродный человек.


— Да, я сверхприродный...


— И мне нравится осматривать стада немного с высоты. Ясно видны параллельные пространства жизни. Вот стадо слонов, стадо оленей, стая птиц. Как дружно они держатся: бок о бок. Важно именно это: бок о бок. Сиротства боятся?


— Может быть... — вторит мне Сережа.


— Однако слоны совсем не обращают внимания на антилоп, а воробьи не обращают внимания на нас с тобой. Я тебе больше скажу: мышь совершенно не боится слона, да и нас с тобой не боится, но боится только кошки. Не странно ли?


— Да, странно. Граница, видимо. Параллельное пространство.


— Творец защитил нас друг от друга. Мы живем и не видим подземных стад. А они рядом, под ногами: царства крыс и мышей, и змеюшек всяких, и гадючек. И вдруг во сне к тебе, Сережа, прорывается этот мир! Ты прямо видишь рвущихся к тебе крыс?


— Да вот вижу, навязчиво притом.


— А ведь природная культура стада совершенная. Стадо похоже на хорошо испеченный хлебный калач. А верхняя корочка, как рубашка жизни, удерживает стадо внутри калача...


— Допустим, — роняет словечко Сергей, покуривая дорогую сигарету.


— А я вот, Сереж, люблю чувствовать «стадо человеческое», когда еду в трамвае. Доверчиво, по-родному передвигают тебя чьи-то руки, плечи — ну, пробирается к выходу человек, ввинчивается между своими. Порой мне кажется, что мы все — единое тело... Единый хлебный калач, одетый в рубашку жизни. Эта рубашка защищает нас от ужаса мира.


— Что такое ужас мира? — удивляется Сергей.


— Не скажу... Ты брыкаешься, отталкиваешься от людей. Еще и ненавидишь их, в конце концов высовываешь свои длинные ноги за пределы нашей рубашки жизни. А там — соседнее стадо, например, стадо крыс. Крысы. Уважаемые, древние, мудрые крысы со своими вождями и солдатами, со своими папочками и беременными мамочками, со своими детишками.


— Хм.


— Как жить в царстве крыс, тебя Творец не научил, да и меня тоже. Сердись не сердись, а надо обратно прятаться, под свою рубашку жизни...


Мы помолчали в сторону ужаса мира.


— А что же, Сережа, неужели человек совсем не интересен? Неужели тебе не хочется узнать, что такое человек? И вот именно это человеческое стадо? Там столько чудесного, волшебного, родного. Внутри каждого человека бьется тяжелое, большое, переполненное любовью сердце. Любви так много, что больно, человек даже немного сутулится, укрывая собой свое сердце. Я вот часто думаю о таких людях, как Сергий Радонежский. Кто он? Почему люди назвали его святым? Вот, например, живет он среди своих братьев-товарищей. Распсиховался один из них, разнервничался, не хуже тебя, может быть, на Творца возроптал: почему-де Творец не отвечает ему... Ведь с ума можно сойти от этого безответного дела жизни. А Сергий возьмет блюдо с водой и тряпичный плат, встанет перед сердитым сердцем друга на колени и скажет: «Брат, дай-ка я тебе ноги омою». «Омой, Сергий, мне ноги, не то с ума сойду... Слышу глас — самые низкие существа будут уделом падшей земли...»


Да, если думать о таком человеке, как Сергий, то тебе во сне и приснятся не крысы, а Сергий Радонежский. Да еще и присоветует...


— А вы видели во сне Сергия Радонежского?


— Да, видела, но испугалась, говорю: «Зачем ты мне снишься? Снись мужчинам». Хотя в 1612 году он приснился жене Кузьмы Минина... Сон твой, я думаю, к тому, чтобы ты, Сережа, встал с дивана. Имя твое в Царстве Небесном человеческого стада, много Сергеев до тебя укрепляли его рубашку жизни. Творец не очень-то перегрузил нас, он оставил нам тайну исследования. Хочешь — исследуй, хочешь — нет, лежи на диване. Но и слоны ухаживают за своим стадом, и лебеди ухаживают за своей лебединой чистотой и красотой. Так устроена Вселенная. Едва ли она перестроится из-за того, что ты не любишь людей. Человек нравится Вселенной, иначе она смахнула бы его с лица планеты одним дуновением ветра: «Природа забыла родиться».


Р. S. А в соннике, в этой вечной книге человечества, бережно записано, что видеть во сне крыс — знак, что тебя окружают враги. Может быть, это враги духовные, психические, социальные, а может быть, природные. В культуре мирной жизни против врагов есть только одно средство — дипломатия.


Полтергейст из города Сатки


Все чудеса происходят в городах неприметных, там, где нет метро, но есть время, где нет трамваев, но есть звонкие сосны, где нет театров, но недалеко от родного дома стоит темная пещера Зеленой горы.


Мы сидим в маленьком деревянном доме в гостях у бабы Шуры. Андрей, ученик первого курса ГПТУ, принес бабе Шуре журнал, чтобы побаловать ее статьей про Полтергейст. Ира, сестра Андрея, читает статью вслух, мы охаем и ахаем и объясняем бабе Шуре, что такое Полтергейст.


— Баба Шура, тут написано, что Полтергейст — это шумный дух. Домовой значит.


— Да что ж, разве домовые есть? — откликается равнодушная к газетам баба Шура.


— Выходит вот — есть.


— Значит, их снова разрешили. А то ведь они были под запретом.


— Баба Шура, теперь уж свидетелей полно. У одних чайники скачут, у других самовар сквозь стену проходит, у третьих тапки по дому летают. И все пишут в академию наук, — хихикает Андрей.


— А Москва не верит, — подал голос из угла сосед Тепляков, ремонтирующий бабе Шуре телевизор.


— Да их Москва и запретила, — обиделась за домовых баба Шура. Андрей отвел взгляд от горячей печки: «Баба Шура, а расскажи, как было, пока их не запретили?» Баба Шура хитренько посмотрела в спину соседа Теплякова.


— Про домовых я рассказывать не буду, а вот про колдунов расскажу. Чайники, они ведь не зря скачут. И тапки летают не сами по себе. Люди такие есть: велят чайнику летать, вот он и летает. Слышишь ли меня, сосед?


— Слышу, слышу, Николаевна, — глухо откликнулся Тепляков, — были такие люди у нас, да все перевелись.


— Колдуны — они ведь с силами смерти играют, с нечистой силой, то есть об этом и рассказывать не велено.


— Да кем не велено-то, теперь же все можно, — зашумели мы вразнобой.


— Бог не велит, — строго ответствовала баба Шура, и мы угомонились.


— Только и колдуном быть нелегко, — помолчав, рассудила она. — Смерть вокруг него так черным огнем и кипит. А, сосед? Правду ведь говорю?


— Правду, правду, — откликнулся Тепляков, и телевизор недобро сверкнул алмазом в его руках.


Мы насторожились: что-то близкое и серьезное связывало этих взрослых людей. Железная отвертка стеклянно звякнула об стол.


— Лучше я сам расскажу, — сказал Тепляков и шагнул к нам на кухню. — Я тот колдун и есть, про кого баба Шура рассказать собралась.


Андрей присвистнул.


— Не свисти, — дрогнул Тепляков, — этим не шутят.


В пятидесятые годы к нам в Сатку вербованный народ хлынул. Магнезитовый завод строить. И стали власти этих вербованных к нам в «свои» дома подселять. У меня жена, две девчонки, ко мне одинокого корейца поселили. Сбежал он от преследования за знахарство из самой Алма-Аты. Роман Лим его по-нашему звали. Скучно ему в Сатке показалось. На заводе работа тяжелая, железная. А он лес любил. Ходит-бродит по горе Пьянихе. Вернется сердитый. Лопочет по-своему: не та трава. Посушит ее, понюхает да и выбросит. Совсем затосковал, слег: «Умру я скоро, Тепляков. Не могу здесь дальше жить. Землю знаю. Камень знаю. Звезду знаю. Воду знаю. Некому передать. Ты не поймешь... И земля не та...»


— Живи, — говорю, — не мудри. Мы вот живем, не скучаем.


— Нет, не могу, — возражает Лим, — я должен у земли брать и людям отдавать. Судьба. Кроме меня никто не умеет. А здесь и я не умею. А коли не умею — жить нельзя зря. Пусто. Живот еду не берет. Умру.


— Что же и умер? — не вытерпел напряжения Андрей.


— Умер, — прошептал Тепляков.


— А вы? — пискнула Ира.


— А я, как видите, жив, — усмехнулся сосед бабы Шуры.


— Всех растерял, а сам жив, — эхом откликнулась баба Шура.


— Он верил в свет и тьму. Говорил: «Пока свет льется, жизнь крепнет, а как тьма упадет, жизнь слабее. Надо спать скорее ложиться». После одиннадцати часов вечера он уже не ел и не пил, говорил: «Злой дух все проникает: и воду, и пищу. Злой дух с водой и едой в человека входит». Он не хотел быть злым, он хотел поддерживать свет, жизнь.


— И что же дальше? — шевельнулся у печки Андрей.


— Однажды вечером, на закате солнца, я поливал огурцы из нашего с бабой Шурой колодца. Кореец Лим вышел ко мне в огород, заглянул в колодец.


— Вода живая, — сказал он, разглядывая капли воды на ладони. — Но один раз в году, в середине декабря, в самый темный час, вода мертвая. Если попьешь этой воды, станешь злым и сильным. Хочешь денег — будут деньги, а хочешь беды — настучишь беду. Но и тебе будет тяжело. Лучше вода живая, веселая. Весной, в апреле, лечить может... от экземы, от бешенства... Пойду. Помирать домой поеду.


Проводил я его на вокзал. Усадил в вагон. Он строго на меня посмотрел, за руку взял. И только и сказал на прощание: «Ночью не думай. Спи». Ну где там не думай. Нищета. Зарплата маленькая, нехватка.


— Да уж, победовали... — поддакнула баба Шура.


— Короче говоря, дождался я середины декабря, глубокой ночи, и со словами: «Чем черт не шутит, пока Бог спит!» — отправился к колодцу. Открыл я колодец, а вода не шелохнется, не блеснет даже. Спиной чую ночь, ее тьму всесильную. Зубы стиснул, ногам тяжело, рукам тяжело, гляжу в колодец да еще и посмеиваюсь: «Стоп, сам себе думаю, не дурак ли я?» Вдруг звезда в воде блеснула. Я —хвать ее ведром вместе с водой и — домой бежать. Принес ведро в избу, воду по трехлитровкам разлил. Потом взял кружку и выпил этой мертвой воды. Повеселел, смешно стало. Чего бы еще сделать? Вспомнил про облигации, ими тогда полные сумки набивали. А, думаю, была не была, хоть ради смеха побалуюсь. Достал облигации да и обрызгал их этой черной водой. Голод тут на меня напал, просто — ужас! Пошел на кухню да и холодную картошку с луком начал есть. Ночь кругом, весь дом спит, а я зубами скрежещу. Через неделю одна моя облигация 50 тысяч выиграла. Ах, как я задурил, зашумел, загулял! Господином стал, мужики на меня смотрят с полным уважением. Дорогу уступают. А у меня прямо земля под ногами прогибается, руки сами калачом становятся. Стал я дом новый строить. На четыре окна. Но как-то заметил, что у меня жена изменилась. Не пойму, в чем дело, а глядеть на нее неприятно.


— То-то вот, — проворчала баба Шура, — ишь, нечистый дух...


— Ну прости ты меня, Николаевна, что было — то быльем поросло.


— Как бы не так, поросло, — возражала старуха, — из-за денег-то теперь мать родную продадут.


— Появилась во мне лихость, — вдохновился Тепляков. — Веселье меня так и распирает. Забыл я про корейца Лима, некогда думать про него. Чувство во мне такое прозрело, что я лучше всех. И начались мои колдовские дела. Тут на улице Победы у знакомых свадьба приспела. Меня с женой, как человека богатенького, тоже пригласили. И вот, помню, в одной комнате невесту с женихом благословляли, правда, уже без икон, и все же наказы родители собирались говорить. Вдруг я почувствовал эту свою лихость, глянул на невесту, и так она мне полюбилась, что бросился я между женихом и невестой. Однако дружка меня остановил: «Постой, Тепляков, куда летишь? Тут не до шуток, видишь, благословение идет». А невеста так испуганно на меня взглянула, будто и вправду я ей жених. И ничего больше между нами не было. Я и забыл про нее. Два дня гуляли, веселились, переодевались, водой обливались. Да мало ли на свадьбах выдумки! Главный праздник — свадьба!


А вскоре пошел слух, что не живется молодым. Мать жениха где-то шепотом сказала, что сын плачет от горя: от молодой жены запах идет нехороший. Ну, дескать, просто падалью пахнет, и все тут. Набежали старушки. Баба Шура там тоже была. Говорят, колдун какой-то испортил девку. Взялись лечить. Вылечить-то, может, и вылечили, а не пожилось молодым.


Я это все слушал, а на себя еще не думал. Новость меня моя мучила. Жена моя у меня изменилась. Сидим мы, например, за столом, ужинаем. Я с детишками переговариваюсь, а на нее и не гляжу. А если и гляну мельком, то мне кажется, что у нее уши увеличились или лицо стало, как у свиньи. Я вздрогну, бывало, уставлюсь на нее тяжелым своим взглядом. Нет, все в порядке! Померещилось, значит...


Ну вот, а теперь о летающих тапках. Тапки — не тапки, а вот камни у меня летали. На Береговой улице дома почти над речкой стоят. В доме, где теперь почта, один ссыльный поляк с семьей жил. Иду я однажды с завода домой через речку, а жена того поляка белье полощет в реке. Я на нее уставился зачем-то. Тяжело так гляжу, задумчиво. Она даже остолбенела. Я рассмеялся да и говорю: «У тебя же белье унесло». А она как взвизгнет на меня: «Ах ты ведьмак чертов! Нечистый дух! Тьфу-тьфу на тебя!». Я почему-то горько на нее обиделся. Плюнул так: «Дескать, дурочка ты... Полька-выхухоль!» Да и пошел домой. И что стало с той поры, Николаевна?


— Что-что, — подхватила баба Шура. — Это и теперь очень многие помнят: каждый понедельник, как только стемнеет, камни с берега поднимаются и летят прямо в окна поляков. Так дом и стоял все лето с выбитыми стеклами. Сначала-то они окна стеклили, а потом поняли, что беда! Всполошился весь наш поселок. Я тогда этой польке сказала: «Ты, наверное, человека обидела. А человек тот тяжелый. Найди, кого обидела, да и прощения у него попроси. Простит — так хорошо. Не простит, не знаю, чем тебе помочь». Ходила она по соседям, у всех прощения просила.


— Пришла ко мне, — разволновался Тепляков. — Я виду никакого не подал, а сам про себя обмер: понял, что это моя нечистая сила ее наказывает. Прощал ее, как мог. Но тяжело мне было прощать: все я ухмылялся да ерничал. Камни лететь перестали, но и поляки продали дом и уехали. Тогда я заметил, что и на мое хозяйство надвинулась чахлость и чахотка: картошка какая-то мало-мальская, огурцы, прямо сказать, хилые, петухи с курами бродят по двору — квелые, а жена так просто остервенела. На соседку свою, бабу Шуру, кидается: колодец наш общий взялась делить: «Уходи, старая, воду ты мне испортила, огурцы гибнут из-за тебя, скотина сохнет!»


Мне бы остановиться да задуматься. Вспомнить корейца Лима. Но где там! Как будто кто-то ума отнял и сердце вынул. Недаром бабки говорят о таких, как я: «Его бесы корчат». Чувствую, что весь из себя выворачиваюсь и уж знаю, если меня кто обидит — тому худо будет и не по-божески... И только на детей своих рычу, аки зверь: «У-у, выродки, сухорукие, мелочь безжизненная!» Зато сам в силах, как будто все здоровье из огорода и из животных, и из семьи в меня перешло. Дошло дело и до покойников. Они-то мне все и порушили окончательно. И все-то вроде в шутку. Но шутки-то мои давно уже нечеловеческие.


Люди умирают, хотим мы того или нет. Тут уж высшие силы явлены и всевластны. Перед ними смиряются и гордые, и веселые, и угрюмые. Но не такой я. Как-то стоим мы с мужиками возле магазина. А с улицы Мира выворачивает к нам навстречу похоронная процессия, уж не первая в этом году. Я возьми да и скажи: «Обратно по улице покойника несут». Мужики хохотнули. Смешно показалось, будто усопшего обратно в дом возвращают. Чего, конечно, не бывает в мире! И что же вы думаете? Стал ведь этот покойник по ночам возвращаться. Ну просто приходит в дом и бродит по нему всю ночь. То на сеновал залезет, то в бане сидит: вот-де ты, колдун, оказался прав — я пришел. Мне-то это ничего, я только гнусь и свирепею. А жена моя на этой почве просто рехнулась. С ума сошла. Увезли врачи нашу мамку в психиатрическую больницу. Ну и ладно — взъярился я. Собрал живо ребятишек да и отвез их в свою деревню к своим старикам. И корову свел туда же — пусть старики подержат, пока жена лечится. Вернулся домой — ну пусто, пусто кругом. Дозлодействовался. Ветер гуляет по дому, доски сами собой пошевеливаются. Пошел я в огород, к бане. Там я на скамью прилег. В небо гляжу. И снится мне кореец Лим.


— Здравствуй, Лим, — говорю я. — Ты, конечно, умер?


— Умер. Уже давненько, — отвечает он приветливо.


— А я вот живу. Людей жую!


Лим согласно кивнул: «Не получилось у тебя, Тепляков. Одолела тебя злая сила. Не готов ты оказался. Глуп».


— Что же мне делать, Лим?


— Зови на помощь!


— Кого?


— Ищи человека: не гордого, не ревнивого, не завистливого, не торопливого, но и не дерзкого, не больного, но и не удалого...


— Да где же я такого возьму, — всполошился я.


— Зови. Ищи. Ведь еще и не искал. Ты добрых-то людей не видишь.


— Не вижу, Лим. Противно мне.


— Не найдешь? Я тебя заберу. Я тебя испортил, мне тебя и лечить...


И стал кореец удаляться. Тут зима открылась кругом. А я иду за своим корейцем. Иду, и вдруг лед подо мной проломился... Закричал я страшно, от испуга и проснулся. А надо мной баба Шура ваша стоит с ведром. Это она водой меня окатила.


— Дак ты лежал, как мертвый. Черный весь, — отозвалась баба Шура.


Разревелся я от надсады да и рассказал все Николаевне.


— Полечить тебя надо, — ответствовала баба Шура. — Да я уж не помню ничего. Разве водой. Водой покалечился, водой и лечись.


— Ну и вылечился? — спросил Андрей.


— Не знаю, — вздохнул Тепляков, — пустой я. Виноватый. Перед жизнью виноватый. Людям и так нелегко жить. Все-то их силы смертные гнут и мнут. А тут — я еще...


— В апрельскую воду я его окунала, — призналась баба Шура. — Наверное, вылечился. Или кореец Лим его напугал. Он с той поры все его прихода ждет.


В ворота кто-то резко стукнул три раза. Тепляков поднялся со стула со словами: «Это за мной». И решительно вышел вон. Мы долго молчали.


— Хорошо вы молчите, по-старинному, — довольно вздохнула баба Шура.


— А вы почему об этом молчите? — строго спросила Ира. — Мы из-за вас ничего не знаем, кроме устава ВЛКСМ.


— Это знание само приходит, если его позовешь. А молчим, чтобы не навредить. Добро-то молчанием не испортишь, зато и зла не прибавишь, — закончила разговор наша ненаглядная баба Шура...


Таинство родительского дня


Мы не знаем толком, как устроена Вселенная. Мы бы ею и вовсе не интересовались, если бы нас не потрясали четыре безответных таинства жизни: таинство зачатия, рождения младенца, святой обет жениха и невесты и обет молчания при переходе в лучшие миры.


Физики-фундаменталисты шутят: «Существует более 120 теорий устройства Вселенной, но если теория перестает удовлетворять запросы науки, ее отправляют в школы для научного просвещения детей».


...И вижу я сон. Прямо от моих ног к горизонту уходит пустынная дорога, как знаменитая «Владимирка». Сильный ветер бьет меня, и я схожу с дороги вправо, где стоит одинокая добротная палатка. Ветры также рвут палатку, забивая наверх входной полог. Я вхожу и вижу: передо мной стоит в полном одиночестве поминальный столик, весь утыканный поминальными горящими свечами. Ветер нападает на эти свечи. Они готовы погаснуть. Но не гаснут, потому что я должна их поддержать. Я гляжу на эти метущиеся свечи и почему-то очень хочу спать, глаза то и дело слипаются. Левым глазом нечаянно вижу, что рядом со мной сидит моя знакомая — Галина. И тут же хитренько думаю: «Галина моложе меня, пусть она сторожит полевую часовню, а я посплю». И вдруг я слышу голос моей сестры, которую год назад я похоронила по всем (известным нам) христианским правилам. Голос сестры с обидою произнес: «Но ты же обещала за нас молиться...» За нас? О, я хорошо знаю, за кого — за нас. За отца, погибшего под Смоленском, за мать, ушедшую под весенний лед вместе с трактором, за вторую маму, за второго отца, за сестер, за их мужей... «Молитесь молитвами отцов ваших» — эту библейскую заповедь я освоила в 1983 году, когда стояла у смертного одра своей второй матери. Это было в Сатке, в утлом деревянном домике. Мама холодеющими губами прошептала: «Мне нужен священник...» Господи! Да где же его взять? Кругом на тыщи верст рабочих заводов Урала храмы закрыты. Я таращу полные слез глаза на бабу Шуру. Баба Шура шепчет: «Сегодня суббота, может быть, на станцию Бердяуш приедет из Уфы (столица!) священник. Там есть церковь». Со спекшимся от русского долготерпения сердцем я влетаю в такси и мчусь на этот Бердяуш. Родной дочери Людмиле — нельзя, она учительница в школе. Боится: еще накажут за религиозность... А меня охраняет Союз писателей.


Священник оказался молодой и ласковый: «Попросите матушку, если она согласится, мы поедем...» Матушка, глядя на мое окаменевшее лицо, согласилась. Мы проезжали мимо красивого Саткинского храма без крестов — там был тогда городской музей. Священник, утешая мою дочернюю ярость, говорил: «Так вы хлопочите. Теперь уж храмы открывают. Вот и Брежнева хоронили по-христиански, все действующие храмы служили по нему панихиду». А я бегала по всему поселку, кланялась бабушкам, чтобы они, собравшись к телу своей подружки, как смогли, помолились на отход души моей матери.


Когда-то мама впервые увидела телевизор и сказала, поджав губы: «Люди-то какие красивые, а мы всю жизнь просидели в навозе...». Да, я обещала тогда, что приложу все силы для того, чтобы храмы на Урале открывались. В областной писательской организации мы объединились с прозаиком Татьяной Набатниковой и публицистом Кириллом Шишовым. Я собирала подписи, печатала статьи в газетах... Я бегаю во всякий открытый храм. Но как же тяжело в современном православном храме простому человеку: хоть в провинции, хоть в столице.


Слово «религия» — не русское, а латинское. По-русски это слово означает: «Связь». Вот бы пользовались этим словом! Цитирую строчку из письма моего сына, он физик: «Писем от тебя нет, на телеграммы ты не отвечаешь, телефон молчит. Перехожу на древний способ связи — думаю о тебе», и можно себе представить, какой сильной была Связь людей друг с другом через это «думаю о тебе». Реальное ощущение этой Связи и вдохновило человека на создание почты, телеграфа и телефона. Наиболее явно эта «Связь» работала в семейной культуре, то, что мы называем «кровная Связь».


Я тоже знаю этот древний способ Связи, поэтому в любом городе, где бы я ни находилась, опять бегу в храм, чтобы полтора часа непрерывно думать о сыне. Я окружаю эту думу молитвами, я соединяю «Связую» свою думу с другими людьми. Ведь они пришли в храм за тем же. Они думают о том, что им Бог дал. И тут самое время поговорить о культуре религии и о стихии религии. Если «религия» — это «Связь», то подставим вместо латинского слова русское, у нас получится: надо поговорить о культуре «Связи» и о стихии «Связи». Это сразу видно, что при стихии Связь плохая. Поэтому, наверное, в храме нельзя вскипать и психовать, идут «помехи через низкий небосклон». В Нагорной проповеди Христос перечислил десять блаженств, утешающих человека. Вот первое: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Почти половина речений Иисуса Христа в Евангелии от Матфея посвящены Царству Небесному. Христос говорит о нем как о реальности, которую знают все его слушатели. Но первые его слушатели, как и сам Христос, были правоверные иудеи. Значит, речь идет об иудейском Царстве Небесном. Ведь христианства еще нет. Нет и нашего православия. Христос уточняет модель Царства Небесного и предлагает его видоизменить в пользу бедных. Из чего следует, что люди тоже участвовали в сотворении Царства Небесного. И вот «блаженны нищие духом, их есть Царство Небесное». Зачем ходить далеко? Допустим, «нищая духом» — это я. Со мной — одно мое сиротство. На кого же мне уповать? — мое есть Царство Небесное! В нем, в своих погибших родных, которые все без исключения были христиане, я должна и могу черпать свои силы, чтобы не утерять праздник жизни, блаженство ее: молюсь молитвами отцов своих.


Мне была нужна Связь (религия) с Царством Небесным, и я изучила, как устроено Царство Небесное по книгам, которые этому вопросу были посвящены. Заодно пришлось изучить религиозные модели и у соседних народов. Эти знания помогали дружить с людьми разных вероисповеданий: я легко беседовала с голландцами в Челябинске и с китайскими писателями в Алма-Ате, с американцами в Магнитке и с буддийскими философами в доме творчества писателей «Пицунда». В любой многоликой беседе все знали, что я — русская и что я — православная, и никто меня не выталкивал за дверь и не обращал в свою веру. Все понимали, что религия (связь) — дело кровное, родовое, и все молятся «молитвами отцов своих».


...Но как же тяжело в провинциальных православных храмах. О культуре религиозного предстояния остается только мечтать, зато стихия религиозных устремлений может оскорбить закаленное сердце и надолго отбить желание установить связь с Царством Небесным даже во имя Отца и Сына и Святого Духа России.


Ну что на невесту с женихом, которые пришли в храм, чтобы дать Святой Обет Богу, что они стараются быть Святым Семейством, может накричать кто угодно — это Бог им судья. Что на отпевании покойников тебя, погибающего от скорби и бремени жизни, опять отчитывают, это ладно. Что в храме идет постоянно злая перебранка верующих, стиля: «Что это на тебе шапка, как мужская кепка? Уйди из храма сейчас же...» Ответ: «Стой и молчи, старая, пока жива...» Это тоже можно перетерпеть, если помнишь голос сестры: «Ты же обещала за нас молиться...»


Но вот в ближайшее Вербное Воскресение, которое совпало с Благовещением, я отправилась в храм помолиться. Раздала милостыню, положила денежки на строительство нового храма. Храм был полон, но я все-таки вошла. Поток входящих напирал неостановимо. В минуту я оказалась втиснутой в слоеный пирог, кругом лица растерянные, злые, поднимаются кверху веточки вербы (чтобы не сломать). Выходить никто не собирался, входить продолжали во что бы то ни стало: как вода к плотине. Я буркнула себе: «Это катастрофа» и стала пробираться к выходу. Выхода не было. Но где-то за спиной седой мужчина с всклокоченной бородой ухнул вдруг, как ямщик лошадям: «А ну, разойдись, человеку плохо!» И буквально вынес меня и еще несколько человек из храма, тараня своим животом. Я выскочила, всклокоченная, жалкая, «нищая духом». Вот она, стихия религиозного чувства. Страшно становится от ее незрячести, взрывной силы. И это там и в тот момент, когда верующие должны сподобиться Благодати, вступить в Связь (религия) с Царством Небесным и найти ответ на проблемы земных государств...


Р. S. Если я выйду на связь с Богом, перефразируя известную притчу, скажу: «Господи, дай мне шанс, помоги войти в православный храм, Господь мне, наверное, ответит: «Я готов тебе помочь, но и ты дай мне шанс — построй сначала храм для Связи православных с Богом и Святыми Его...»


Праздник жизни


«В августе слышно небесное пение и ароматов благоухание, первого меда святое свечение, в небе святого Ильи громыхание...»


В ожидании урожая душа каждого человека витает между небом и землей. Настороженная, внимательная, полная благодарности и благодати. Нельзя перед лицом урожая сквернословить и безобразничать, поэтому в августе так много высоких одухотворенных праздников.


Отец с матерью тоже светятся, как небо и земля в августе. Мама говорит мягко, отец предупреждает жестко.


Мама: в начале августа Ильина неделя. Это значит, пророк Илья в небесном царствии воду святым разводит. Водичка святая, что с неба просыплется, то и нам достанется, надо бы под Ильин дождик попасть, искупаться...


Отец: змей много в августе, вот за ними и гоняется Илья-пророк. Видите, молнии прямо в землю бьют?


Тучка в небе висит небольшая, точно Ильина тележка, а гремит гром, перекатывается по всему небосводу. Мы насчитали из этой тучки восемь вертикальных молний. Август. Восьмой месяц.


Мама: бабушка заставляла нас в августе небо слушать, можно услышать, как святые поют. Бабушка рассказывала, что против молний хорошо действует памятное полотенце с покойника. Таким памятным полотенцем, как правило, икону прикрывают или украшают ее. Чуть что, этим полотенцем можно и нечисть прогнать, и молнию от дома отвести. Можно и опухоль какую-нибудь таким полотенцем излечить.


Отец: на Ильиной неделе, конечно, купаться охота. Но в это время Водяной шалит — утопленников много. Илья камни бросает с неба в воду, может в голову попасть (это, наверное, про августовский звездопад).


Я часто слышу августовское пение небес и думаю о своем одиночестве: сколько все-таки летней поэзии, семейного тепла, сколько присутствия чуда земного в этих родительских наставлениях и рассказах...


Три Спаса — первые урожаи


«Обыкновенно свет без пламени восходит в этот день с Фовора». Замечено, что в августе земля светится. И как ей не светиться: медовых, наливных яблочков не меньше, чем листов, вот свет и льется. А желтые дыни, что под тыном дуются, каждая, как луна, — светит. А кабачки, а помидоры, перчики — все, как лампочки новогодние... Да лучше лампочек! И новый мед сияет янтарным блеском, а хлебные поля — каждый колос (если не засуха) обязательно блестит. Так что в августе свет без пламени восходит не только с израильской горы Фовор, где произошло Преображение Господне.


Но если Преображение Спасителя и преображение природы освещает своим свечением каждое человеческое сердце, то света у нас с вами в августе достаточно, чтобы спокойно смотреть в будущее.


Напомним, что в Августе три Спаса, и хотя все они связаны с религиозно-политическими событиями давно минувших лет, народ укрыл их, как травой, урожайными названиями: 14 августа — медовый Спас, 19 августа — яблочный Спас, 29 августа — ореховый или хлебный.


Не очень-то верующие наши соседи, челябинцы, решили приурочить к хлебному Спасу городской фестиваль отечественного пива. Однако яблочный Спас — самый главный, потому что это день Преображения Господня: «По прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился перед ними, и просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет... И вот явились им Моисей и Илия... Облако светлое осенило их, и се, глас из облака глаголящий: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в котором Мое благоволение, Его слушайте...» (Ев. от Матфея).


Где-то в глубоких слоях культуры скрывается причина: почему Преображение Господне стало одновременно Яблочным Спасом. Но и до наступления этого дня не полагалось есть никаких плодов, кроме огурцов (ягоды — не в счет).


На небесах в это время Господь кормит яблочками из райского сада души умерших детей.


А на земле в садах под яблонькой собираются усталые, но светлые духом садоводы и лакомятся яблочными пирогами, яблоками мочеными и печеными.


Официальное название третьего Спаса: «День Нерукотворного Образа Господа нашего Иисуса Христа». Икона так и называется: «Спас Нерукотворный». Легенда гласит, что когда Христос шел на Крестную Муку, женщина подала ему полотенце. Кровь и пот Спасителя изобразили на полотнище первый образ Христа, который, якобы, и положил начало иконе. В России Нерукотворный Образ вышивали на воинских знаменах, с ним шли на сражение.


А на мирной земле третий Спас — ореховый, хлебный и еще Спас на полотне. Мистическая благая воля Спаса, видимо, распространяется на полотна и полотенца...


Первый строгий пост


Интересно, что с 14 августа, прямо с первого Спаса, в августе начинается двухнедельный Успенский пост, потому что 28 августа большой христианский праздник — Успение Богородицы.


И опять христианская культура народа указывает на недосягаемую для нас нравственную высоту и чистоту наших предков. Ведь пост был всеобщий. Значит, все не ели в августе мяса и рыбы. Вот отчего и умели люди слушать, как «в августе небеса поют».


Богословские историки сообщают, что Богородица пережила своего сына на 10 лет. Она умерла в Иерусалиме в окружении апостолов, а через три дня она явилась к ним в воздухе, окруженная ангелами, и сказала: «Радуйтесь! Я всегда с Вами».


Именно поэтому радость сбора урожая упрощает этот, казалось бы, печальный факт. И церковь учит нас, что смерти нет, а есть только переход от тления и разрушения к бессмертию.


В России, как и в других христианских странах, само Успение праздновали общинно с застольями и с бараниной. Баранина считается самым «патриархальным» мясом, с ней связаны многие ритуалы, соединяющие землю с небом. Можно сказать, что мы наследники «овечьей цивилизации». Агнец светит даже нам с небес. Так что баранине можно довериться. С другой стороны, те, кто хоть немного знает крестьянскую жизнь, понимают, что в жарком августе крупный рогатый скот никто и не колет.


Августовский календарь насыщен работой и по засолке огурцов, и сбору грибов, и обработке яблок и меда.


Не забудьте при этих хлопотах, как поют небеса августа...