# Люди твоя (киноповесть)

Юрий Анатольевич Екишев

ЮРИЙ ЕКИШЕВ


ЛЮДИ ТВОЯ*

киноповесть


"Я сказал: вы - боги, и сыны Всевышнего - все вы.


Но вы умрете, как человеки, и падете, как великий из князей".

Псалом 81, ст. 6-7.


Слова Господни - глубоки, горячи и холодны для нас, по принятии этих слов оказавшихся единородными братьями и сестрами, грешными, ранящими друг друга, но - родными, познающими как обжигающе горячи и холодны пути Его, как дом пылающий, как вода в проруби; радостны те, кто может принять Его в доме своем, подобно Аврааму с Саррою, и кому есть чем встретить Его, у кого есть вода, чтобы напоить, и хлеб, чтобы предложить - и сладость и жар терзают глаза их, и страх и веяние любви заполняют сердца их; и холод охватывает тех, кого испытывает Он, подобно Иову, чей дом пылает и стены рушатся, унося детей их, и прохлада друзей ранит истомленные сердца их, и вода обжигает горечью, и стынет сердце во мраке, и стонет от жажды, и уста повторяют стоны их, пока не придет время положить на них руку.


*Пермь, протоиерею Евгению Попову1.

Смиренно прошу выслушать раба Вашего. Получил Ваше письмо, и, не скрою - терзаюсь, маюсь и горю. Исполнить образ Стефана - предложение лестное любому из художников, тем более пермяку. Взволновало и упоминание о ПРОЩАХ и РОССТАНЯХ, сколько любви и памяти в этих часовенках из серого нашего дерева, сколько чуда в этих прощаниях и расставаниях, сколько слезы... И как хорошо, как созвучно соединяется все в каждом камне, как в часовне у Сергиева Посада, на Поклонной горе, где Стефан поклонился Сергию - и камни побеленные звучат силой - в ней Пожарский с Мининым благословлены на защиту Москвы. Капля, слеза, море освящающая... А Ваша будет деревянная или каменная, на просторе или в тихом месте? И мне ли, недостойному, всего лишь художнику, войти в такое созвучие - для вашей прощи образ Стефана исполнить? Смиренно спрошу - ведь немощен и беспомощен, сочтете ли иметь со мной, таким, дело. Если да, то, пожалуй, к Фоминой неделе образ был бы готов Божьей милостью. Не потому к Фоминой, что шепчет ремесло, но чтоб могли с меня стребовать за нерадение и лень. И еще хорошо, чтоб неделю или месяц простоял образ в Спасе-на-Бору, у раки с мощами, и далее - к Вам, в Вашу часовню. Буду ждать ответа, и пока все заготовлю, а там - Господь сотворит, как пожелает. Еще раз только спрошу: не ошиблись ли Вы? Красочку растереть, досочку подобрать, плавь навести уметь - мало, нужно, чтоб ЛИК проступил, ОБРАЗ высветился, художников много...

Хочу увидеть те места, пощупать землю - глина или песок? И лес его тот, бескрайний... Сергий - ликом дитя! Будьте как дети - вот он откуда, откуда и Троица!2 Леса его - светлые... А Стефан - другой. Он - муж, мощь - от той беспросветной лесной силы...

Простите за суету и вымыслы. Рад Вашим делам, Вашим томам жертвователей! Подумать только - 500 лет Стефановской проповеди - как долго и коротко. Сколько уже взошло и выросло. Волнуюсь, жду смиренно ответа.


Ваш Василий Верещагин*.


Запечатывает письмо, оглядывает комнату, множество книг, чистый выбеленный холст, касается его:

- И руки его направи... - смотрит на руку, складывает в благословение, вновь касается холста. - На почту пока что...


Темно сердце человека. Едва долетает до него пение тех, кто окружает Престол Господень - полукруг тихих старцев в темных одеждах, полутьма и едва различимое пение, легкое и невыносимо отдаленное, отделенное от нас горящей огненной рекой смертного стыда за недовершенное дело или за совершенный грех. Одно только знаешь, что этот полукруг и пение - так близко и вечно, более чем на века...


- "Господи! для раба Твоего, по сердцу Твоему, Ты делаешь все это великое, чтобы явить всякое величие," - медленно прочел вслух по Библии Денис, одновременно оправляя подрясник. По коридору кто-то пробежал с колокольчиком, по полутемному двору Лавры к колокольне прошли два монаха, послушник с метлой подошел к кустам, и оттуда, потягиваясь, вышел нищий. - Что, брат, послушание?

Послушник уныло кивнул. - Да, послушание...- и вздохнул.

Нищий вытянулся, гордо оправил бороду, приободрил его. - Ничего... Кому что! - и зашагал к храму, к паперти.

- По сердцу Твоему... Как это... Не понимаю!

Ударил колокол. Денис вскочил, перекрестился и, собрав стопку книг, вышел в коридор.


В библиотеке Денис положил книги на прилавок и огляделся. За дальним столом сидела девушка из регентского класса, знакомая на лицо. Она старательно дирижировала невидимым хором, иногда заглядывая в ноты и прикусывая в волнении губы, когда не получалось, еще и еще раз повторяя твердым пальчиком правильное падение мелодии.


Монастырский хор, подточенные, пригнанные один к другому голоса братии, послушные таким же взлетающим и опадающим пальцам. "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых..." - поет правый хор, левый отвечает на греческом... И рука старца, подталкивающая в спину молодого монаха - "отлично поешь", и - огненный румянец от похвалы и нахлынувших чувств.


Молодой женский голос заставил Дениса обернуться:

- Вы все сдаете?

- Да, матушка! То есть нет. Эту можно оставить? Благословите?

Молодая библиотекарша строго смотрела, перебирая книги:

- Какую? Эту? Эту? Житие?

- Да, житие, Стефана... Я собираюсь в те места... Хотел...

- Сейчас посмотрю, - строго отвечает она, взяв книги.

- Матушка! И мои заодно! - какой-то знакомый из-за спины просовывает список книг. Затем обращается к Денису. - Куда это ты собрался, Дионисиос?

- Ааа, Никита... Здравствуй, брат, - здоровается Денис и целует его.

- Ника - значит, победа! Так точно! - щелкает невидимыми каблуками Никита. - Восстановили после службы, вот теперь набираюсь... Сочувствуешь кавалеру? Правда без шпаги.

- Никита... - с укором отвечает Денис, растерявшись от неожиданности.

- Ладно... Ты куда собрался, в паломничество?

- Отец пригласил к себе в экспедицию, рабочим. Не знаю - ехать или нет?

- "Странники мы и пришельцы, как и все отцы наши" - во! Еще не забыл, - смеется Никита, а Денис тихо продолжает: - *Как тень дни наши на земле, и нет ничего прочного...*

- Что ты там шепчешь? Ехать, конечно ехать! Заработаешь хотя бы на китель! Заодно посмотришь там.

- У меня как раз курсовая: Стефан, святитель Пермский и язычество...

- Только не увлекайся, "Zolota Baba dicitur"! Откопаешь ты эту Золотую Бабу, в музей сдашь!..

- Ну что ты говоришь!

- Ну-ну, не обижайся! Археологиня едет какая-нибудь? Познакомишься и женишься, а что?

Матушка приносит книги, обращается к Денису. - Нет, с собой не могу...

Никита, осматривая стопку своих книг, вынимает одну. - Эту мне уже не надо, а эту, раз ему нельзя, почитаю, благословите, матушка? - и берет Денисову книгу. - Ну, пока, друже, Бог помощь...

Денис, вздохнув, смотрит, как Никита садится за стол напротив девушки с нотами, шепчет: - Бог помощь... - и выходит.


Денис вышел из здания семинарии, поклонился монахам, возвращающимся с колокольни, миновал послушника с метлой, и уже дошел до нищего, как его догнал Никита: - Вот, это же для тебя... - и сунул книгу.

- Ну что ты...

- Бери! Не потеряй только!

- Спаси Господи, Никита! - Денис радостно спрятал книгу за пазуху.

- Да, что у тебя с той? - небрежно поинтересовался Никита.

- О чем ты?

- Ну...

- Никак. Вообще - это глупо.

- Ну, ладно, не умен - да игумен. Ты уже туда?

- Нет, надо еще к старцу, благословит - поеду...

- Не боишься?

- Чего?

- А вдруг скажет: вот тебе на билет в один конец, езжай, строй церковь.

- Ну если скажет... Что ж - я не боюсь... Бойтесь того...

- ...кто душу может погубить - помню-помню! Смотри там, все же, об Золотую Бабу пальчики не обожги! - смеется Никита.

- Да ну тебя, побойся Бога!

- А больше ничего не бойся! Марш-марш, кавалер, кругом...


Всякое прощание, всякий путь, волнующий душу, приносит ей тревогу и дар, что можно войти в полутьму Троицкого собора, приблизиться к мощам Преподобного, приложиться, помедлить в непрестанной молитве, и, выйдя, прикоснуться к стене храма и оглянуться в ожидании еле бредущего с палкой старца, и почти прошептать последние слова. - Именем Господним, благослови, отче...


- Ну-ка, помоги! - старец взял Дениса за руку. - Ты кто? Какое у тебя дело?

- Отче, благословите поехать... Мой папа - археолог, он работает там, в тех местах, где отец наш Стефан... - Денис засуетился, достал из-за пазухи книгу. - Вот, Епифаний пишет о нем: слушать о житии благо, а видеть вернее, чем слышать... А еще в Евангелии, о том, чтоб невидящие видели, а видящие...

- Пойдем-пойдем... - перебил старец. - Все написано правильно...

Войдя в монашеские покои, старец остановился перед дверью и заговорил: - Все правильно. Преподобный с братиею сидели за трапезой, Стефан наш в Москву торопился, о Преподобном помыслил, остановился, молитву сотворил: "Достойно есть" и затем - "Мир, сказал, тебе, духовный брате..." Нет, не могу... - старец неожиданно заплакал.

- Отче, что с вами... - Денис взволновался.

- Не могу! Как подумаю о Преподобном, о святых - не могу без слез... Сергий встает, молвит: "Радуйся и ты, пастырю Христова стада". Вот... - сквозь слезы заканчивает рассказ старец и толкает дверь. Открывается зал, братия сидит за столами за трапезой.

- Неудобно, отче... - шепчет Денис.

- Преподобный угощает на дорожку. Неудобно отказаться...


Кротко и смирно говорят об этом поклоне клейма с икон Преподобного: Сергий, приветствующий Стефана, вышедшего для такого же поклона из повозки - точно так же негромко звучит колокольчик после второго блюда за братской трапезой, после которого все встают к молитве: "Молитвами святых отец наших Преподобного Сергия игумена Радонежского и Стефана епископа Великопермского, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь." - каждый день, тихо говоря о спасении и жизни вечной, унаследованной чистыми сердцем.


Белая чистая поверхность, готовая принять краску художника - что еще нужно пожилому иконописцу? Что он нащупывает своей морщинистой рукой - может, ЛИК сам проступит, без его немощной помощи? Что медлит? Чего опасается? "И сказал Иисус: на суд пришел Я в мир сей, чтоб невидящие видели, а видящие стали слепы".

Смерть, успение - какого цвета это острие, и сколько невидимых покровов окружает руку, принимающую по успении душу, невидимую спеленутую куколку.


Денис прижался к стеклу в тамбуре, дверь распахнулась, вышел проводник, что-то напевая, повозил кочергой в отделении для угля, и поставил кочергу в углу. От тряски она сначала накренилась, потом стала съезжать на пол. И Денис неожиданно увидел со спины другого человека, подхватывающего ее. "Риза на нем дикобагряная, с правого плеча спущена, в руке три кочерги, на ногах сапоги разодранные и персты видны и колени голы, обычай имяше ходить по граду во единой и ветхой рубищной и разодранной одежде, полунаг сущ, и плещи готовы на раны...", "в левой руце ношаше три кочерги..."

Прокопий Праведный, Устюжский юродивый! - узнал Денис. Он держал эти кочерги головами вверх - в знак будущего урожая, или же вниз - сообщая о недороде, будто бы повергая на землю еще невидимые колосья. Это он, будучи купцом и оказавшись в Новгороде, был пленен красотой Богослужения, пением иным, осторожным, сливающимся в один хор, в один голос - и стал иноком, чуткий к иному, к невидимому. Он удалился еще дальше, на просторы Севера, от суеты и шума, в Устюг, где в молитве, послушании - слышал многое в северной тишине, и многое сотворил. Он видел каменную тучу, приближавшуюся к городу и отвел ее молитвой, и побили раскаленные камни безлюдный лес (один из них, черный - всегда с собой, в кармане, на письменном столе - простой камень, отведенный простой молитвой, подтверждающей, что Господь - прост, не сложен, и не страшен, и - удивительно, по-иному все-таки страшен, Своею близостью, и чуткостью, и дыханием, и Своим разговором - открытой калиткой, упавшим камнем).

Прокопий жил на улице - стоял на камне и благословлял проходящие мимо суда, и однажды - лежал на паперти зимой в страшный холод, отверженный всеми, даже собаками, и был оживлен явившимся юношей с зеленой ветвью. Это он, увидя выходившую из церкви трехлетнюю девочку с отцом, пал пред нею на колени: "Се грядет мати великого учителя пермского" - смущая и волнуя толпу.

- Должно к тому, что войско пошлют большое, к войне это... Они хоть разумом и дети малые, эти сыроядцы, но сильны... К войне, точно к войне, стало быть так: войско, остроги, затем уж церкви Божии - всех смирить, серебро и золото, что от идолов их - на дело пустить...

- *Кто сей, омрачающий Провидение без смысла? Где путь к жилищу света? и где место толпы? По какому пути разливается свет и разносится восточный ветер по земле? Отворялись ли для тебя врата смерти и видел ли ты врата тени смертной?* - это другой голос, тихий, слова Господни из книги Иова, голос Дарующего видеть, слышать иное, коснуться взглядом трехлетней девочки и узнать в ней мать. Голос, пред которым все склоняются, и рука с кочергами дрожит и опускается.


Каменная туча, гром, треск, молния - Денис отшатнулся от окна, прошел в свое купе и осторожно, с неловкой улыбкой, присел напротив попутчиков: молодой женщины с ребенком и мужа.

- Господи, прости мне, грешному, то, о чем молча думаю, и о чем томится сердце - хорошо любить эту девочку, эту молодую женщину, хорошо быть отцом девочки, и радостно и страшно немного, ревновать ее по-отцовски, потому что это могу быть я и не я, и со мной и не со мной, и еще любить матушку из библиотеки, вспоминать, как она сказала и посмотрела, и ту, с рукой и невидимым хором, и наверное, всех, кого увижу, - радуюсь так, будто радуюсь с Тобой, удивляясь сотворенному человеку и жене его, и сердце стынет - наверное, плохо я люблю, наверное, недостоин, Господи, будто касаюсь святой тайны и обжигаюсь, будто страсть безстрастная покидает, будто это не моя, а Твоя любовь ко всему, что случится, и боюсь - вдруг наткнется она на что-то во мне... Будто взыграл Иоанн Креститель во чреве, а отец его онемел, будто апостола Павла слышу: из чрева матери призвал меня Бог, и преподобный Сергий из утробы троекратно возгласил: аминь, и Стефан указан уже в трехлетней девочке - а я? что слышу в себе?

- "Божественным желанием от юного возраста, Стефане премудре разжегся..." - тихий монастырский хор.

- Чем оправдаюсь, что куда-то еду, чего-то ищу, сижу, а не стою с теми, о ком и сказать-то не смею, и не слезы подступают, а страх.

- "...ярем Христов взял еси, и людей оляденевшая древле неверием сердца, божественное семя в них сеяв, евангельски духовне породил еси..." - вновь хор.


Покой и мир может внести кто-то, как старец, отворяющий дверь, смиренно улыбнувшийся всем, коснувшийся лба, мягко и сочувственно напомнивший: "Кто бо возможет святаго по достоанию ублажити", присевший рядом и тем заключивший покой и молчаливую радость, которых не нарушить ни молниям, ни треску за окном.


- О чем мечтаем? - лениво спросил отец Дениса. Они третий день плыли на плоту по реке: отец, Денис, Валя с детьми, вечная спутница отца в его походах, и Морис, постаревший фокстерьер.

- Хотел бы я побыть гостем на свадьбе.

- Ох, и я хотел бы. Сейчас бы пива, свежего... К грозе что ли?

- Ты не понял, пап: свадьба, простая, где-то в селе, пыльная улица, люди живут очень просто - пасут стада, косят траву, люди, которым кроме этой свадьбы раз в год или другого праздника - ничего не надо, где между невестой и женихом такая любовь, будто их ребенок уже родился, уже стал взрослым мужем, таким же работящим и молчаливым, и тоже радуется среди них...

- Дааа... В общем, Кана Галилейская, что ли?

- Да, похоже. Кана Галилейская, - вздохнул Денис.

- Валька, слышала? - лениво окрикивает отец Валю, перебирающую осколки черепков, прикладывая один к другому в надежде найти соседние.

- Слышала, Витя... А что? Очень хорошо, я понимаю...

- Я не просто хочу попасть ТУДА. Я... вот... мне кажется, что это может случиться с нами вообще, только надо это хотя бы себе представлять... - волнуется Денис.

- О, узнаю родовые признаки - сразу взять топор побольше и завалить самое большое дерево в лесу!.. - отзывается из-под шляпы Витюсик.

- Папа! Ну, Витюсик! - возмущаются одновременно Денис и Валя.

- Ладно-ладно - иди лучше на корму, Вальку мучай... Да смотрите там за детьми...

- И пойду! - Денис встает, идет на корму к Вале, по пути заглядывая под тент, под которым спят дети. - Спят... А это что, черепки?

- Да, это из могильников... Их специально разбивали перед смертью. Как мертвецов. Тех-то вообще сжигали, разрубали - боялись...

- Валька, ты ему про красные штаны порасскажи! Про пауков, которые душу утягивают... - издалека ворчит Витюсик.

- Ну, Витя! Не мешай... Денис, это правда, интересно?

- Да, наверно...

Проснувшийся Глеб подходит к Вале и утыкается в нее носом, видно решив еще поспать на ходу, стоя, возле мамы. Тут же с другой стороны прилепляется Максим. Денис задумывается вслух. - Они же не могли знать, что воскреснут с тем же телом, что вот эта материя - она же очень красива, что в плоти может явиться Бог, и что тело может стать сладким, как сотовый мед, как...

На другом конце плота Витюсик играет с Морисом, вдруг вскакивает - Эй, чуть не проплыли!

И тут же налетает ветер с дождем. - Ура!


- На! Докапывайся до истины! Слой за слоем, откидывай вон в ту яму впереди... - Витюсик воткнул лопату перед Денисом. - Только ничего не трогай...

- Но Витя! - Валя пытается остановить отца. - Там же может быть что-нибудь очень интересное, в этой яме - она же почти посредине... Может, там стоял истукан?

- Никто там не стоял! Какой истукан! Если что найдешь - ничего не трогай! Понял? Вот граница!

Витя уходит, что-то втолковывая Вале, которая покорно идет за ним на другой конец поляны. Денис начинает потихонечку копать, разминая землю с корнями в руках. В начале попадаются камни, и их он выставляет, как драгоценности на свою куртку, подолгу разглядывая каждый, и давая им имена. Встряхнув какой-то кусок земли с травяными корнями он слышит явный странный звук, еще и еще раз. Он разрывает корни, опять трясет - и на ладонь выпадает бубенчик. Денис забывается от неожиданности. - Ого! Здорово!..

Он трясет бубенчик, слушая удивительный звук. - Как ты называешься? Вот забыл слово...

Он не замечает, как начинает падать снег, и оглядывается только тогда, когда снег становится плотным, глухим, заметающим все. - Как же так, снег, летом?

Неожиданно, сквозь тихий шелест снега и стук бубенчика раздается еще какой-то треск, скрип шагов по снегу. Денис неожиданно замечает юношу и девушку, вышедших на поляну откуда-то с разных сторон, и встретившихся неподалеку от его ямы, и слышит их разговор (по-зырянски):

- Ты что?

- А ты?

- Разве ты заблудился и не знаешь что здесь?

- Знаю. Вот тут моя мать, - юноша указывает на то место, где сидит Денис.

- И не боишься?

- Да. Она была хорошая, а сейчас, наверное... Я не знаю.

- У тебя сердце скучает.

- Не знаю. Что-то тянет здесь.

- Знаешь, знаешь: все это знают. Это сердце твое, сердце. Но ты ведь не можешь помочь.

- Я был тогда слабым, а сейчас сильнее.

Они оборачиваются на скрип шагов по снегу - из мглы выходит несколько человек. Они несут на шестах немолодую женщину, кладут ее рядом с ямой, никто на нее не смотрит, хотя лицо ее укрыто полностью чем-то вроде покрывала с бубенчиками. Между людьми и телом мечется старик, что-то приготавливая, бросая в яму, а иногда угодливо подходя к идолу, стоящему невдалеке. Рука юноши тянется открыть покрывало, но старик его испуганно одергивает. - Ты что! Не трожь!

- Но она же красивая! Даже сейчас...

- Нет! Она мертвая! Она уже чужая! Мы ей не нужны! - старик отпихивает юношу, затем берет медное блюдо, и ломает его. - Вот, она уже режет руки. Вот так, - царапает этим осколком руку юноши, тот отшатывается. Старик продолжает: - Пусть она охотится там, где нас нет, пусть живет подальше и сделает себе другой дом... - кидает в яму наконечник стрелы, топор, блюдо... - Все, идем!

Вся процессия торопливо уходит, оставив юношу и девушку.

- Так все было. Еще была песня, что яму-то тебе выкопали глубокую, что волосы-то твои уж не заплетут...

- Зачем ты пришел?

- Она жалела, что не увидит тебя, сказала, что ты будешь из хорошего рода? а ты из какого?

- Журавль, я - птица.

- Это хороший род, это молодой род, а я - "важ", "старый", из старого рода. Я - старый... Нам будет хорошо.

- Но я же ничего не сказала.

- Это твой? - юноша достает из-за пазухи белый с красным платок. - Почему ты его тогда не попросишь? Или тебе хочется так - со мной? Как он?

Юноша играет с платком. Девушка неожиданно срывается и убегает.

- Эй! - он кидается за ней, потом возвращается обратно, подходит к идолу, долго кружит около него. - Я возьму, а потом верну. Можно? Мне надо...

Он становится на колени, начинает раскапывать снег, натыкается на серебряную монету, неожиданно у него сводит пальцы, юноша смотрит на них, шипит, встряхивает руку, и, ничего не взяв, убегает.


Денис, оставшись один, все так же в растерянности сидит на краю ямы. Неожиданно подходит старец в монашеском одеянии, подает ему руку. - Послужу тебе еще. Пойдем.

- Кто они, отче?

- Кто... Люди. Все мы сыновья Божии. Идешь со мной, грешным? Или сидишь?

- Какой же вы грешник?

- А кто не грешник, что говорит, будто хочет знать истину, а не знает уже ее сердцем? И может сказать.

Денис поднимается, и идет за старцем. Они спускаются с крутого берега к реке, затянутой льдом. Другой берег едва различим вдали, из-за бликов и отсветов снега и будто сливается с небом. Старец тихо останавливает его:

- Прости меня, что я буду говорить с тобой. Может, ты все это знаешь лучше меня. Всякий святой, кроме того, что он - святой, был человеком, со всеми его немощами, он был ребенком, с его безгрешностью, он был чутким юношей, мужем, наконец: и Стефан, которого мы ищем. Для света - свет это обычно, это то, что и должно быть. Для него - тьма невыносима, смерть беззащитного горька, страх смерти, сковывающий душу в потемках - противен. Кто может сказать об этом человеку, о его душе, о ее чистоте, о Боге, Который ее создал? Не просто сказать, а так, как того достоин Бог... Чтоб познали Его - именно Его... Что за сердце ты сотворил, Господи, что оно увидело в лесной стране народ, ждущий, чистый сердцем, душой... Что за сердце билось, чтоб тринадцать лет готовиться вступить на этот лед, выучить языки - пермский, греческий, составить азбуку, перевести книги, говорящие о Тебе, Господи... Что это за сердца, души, люди, что вдруг составилась Россия - Сергий, князь Дмитрий, святитель Алексий, Стефан... Ведь позади Россия, которой нет еще, не собралась, не составилась, не окрепла. Там еще - тьма ордынская, там туча каменная. Только в Москве - Дмитрий, великий князь, к Богу рвется, как огонь из скважины, в лесном углу - Сергий с братией, у Сергия в Троице теплится свет, у Троицы - люди, христиане. Вот с кем можно жизнь скончать, никуда не уходя, в беседах... Но все шатко, неустойчиво. Значит, надо идти. Стефану - сюда, другому - на Мамаево побоище - и устоит, и проживет, когда друг к другу и к Богу - все горят, как братья, и один другого поддерживает, бережно охраняет, душу бережет другого, нежно... - старец плачет, как тогда, перед дверью в трапезную. - Господи, как не любить сердца Твои, Господи...


Стефанова сила, проступающая в иконах: научается грамоте, постригается в иночество, рукополагается в иеромонахи, идет на проповедь - один и тот же человек, один и тот же лик, неизменный верою, умудренный и спокойный. И тот же верный Сергиев взгляд - немного другой, до глубины детский, несущий вечное видение отрока Варфоломея.


Благословение Божие на проповедь преподобного старца Герасима.

- "Отче! Благослови меня, Владыко, чтобы отправился я в землю язычников, называемую Пермскою, к народам заблудшим, к людям неверным, некрещеным - учить и крестить, если Бог будет помогать мне".

- "Ступай, чадо, с миром и будь сохраняем Божией благодатью..."

- "Ныне отпускаешь ты грехи раба своего, Владыко, будет же мне согласно слову твоему - с миром. Тебе смиренно целую руку твою..."

Присутствие Божие, вечный престол, возвышающийся в небесах - заставляют выбирать слова, зачастую те же, что были произнесены когда-то кем-то, как старец Симеон, воспринимая на руки Бога, воспел *Ныне отпущаеши...* - так иногда все поет, человек становится прозрачным для этого тихого веяния слов, одного слова, одной вечной Благой вести, наполняющей тело чудной не поддающейся описанию силой, лишь изредка выливающейся в чудеса внешние, описуемые, как поклон Сергия Стефану - скорее постоянно присутствующее чудо Бога, во всем, так что и нельзя привыкнуть, и помыслить, что что-то происходит без Него.


Старец с Денисом сидят у костра. Старец ласково расспрашивает Дениса, задумчиво разгребающего угли: - Встаешь? Идешь? Возвращаешься? Настало ли время сотворить Господеви?

- Что это значит?

- Во время Литургии так говорится. Значит, все готово, людьми все приготовлено - и Бог творит, раскрывает. Так ты хочешь видеть?

- Не знаю, отче. А вы?

- Если не знаешь, тогда пойдем, я тебе еще послужу.

- Пойдем.


Богатая, завешанная шкурами комната, посреди которой в чем-то наподобие кресла, сидит Пам, также весь завернувшись в шубу. Перед ним стоит юноша.

Пам сердито спрашивает: - Зачем ты ходил туда?

- Куда? - юноша лукавит, отводит взгляд.

- Сам знаешь!.. Твой орт мне все показал. Слышишь, как он ко мне приходит, - действительно, когда Пам смолкает, раздается какой-то неясный стук.

- Он сказал мне, что ты не побоялся мертвых и пошел туда, и что ты смотрел, что бы там можно было взять. Так?

Юноша отвернулся, ничего не говоря.

- Боишься смерти? - Пам засмеялся. - Все-таки боишься... Кто еще был с тобой? может скажешь?

Юноша вспыхивает, загораясь гневом.

- Ну, ладно-ладно... - Пам хлопает в ладоши, входит слуга, они лукаво переглядываются, слуга что-то кладет Паму в руку и уходит. Пам ждет его исчезновения, потом обращается к юноше. - Иди посмотри, он ушел?

Юноша выходит, затем возвращается. - Да, ушел.

- Вот, смотри... - Пам что-то трясет в руке: раздается тот же самый стук. Опять смеется. - Настоящий орт ходит за человеком бесшумно, но я его могу увидеть. А стучит он перед смертью. Но ты не бойся - твой орт хороший, крепкий. Ты ведь мой сын... - Пам опять лукаво подсмеивается, глядя прямо к глаза юноше.

- Я?

- Ты. Ты мне не чужой. Я хочу, чтоб ты послушал меня. К нам пришел Стефан - вот кто чужой, он очень опасен, Много у меня врагов. И у богов - они тоже есть. Ты - будешь охранять Зарни Ань3 от него. Никого не бойся и не слушай, на вот, возьми, - Пам отдает юноше бубенчик. - Он чужой, он злой, я добрый, я все знаю, все, иди.

Юноша выходит, из-за проема дверей слышно, как он трясет бубенчик и слушает. Пам тем временем бормочет: - Он очень опасен. Он учит их не бояться смерти, и что-то там видеть на небесах, он ничего себе не берет, он сжигает жертвенные шкуры, топчет их, он отдал их на порты и онучи Матвейке, он не берет золота...


Есть вещи, места, которые много говорят человеку, образы которых он может пронести через всю жизнь, слова, предсказания, подкрепляющие в пути, в жизни, являющиеся в истинном свете и дающие сил: родительский опустевший дом, их могилы, которые Стефан посетил перед проповедью, церковь, где отец был чтецом, место на клиросе, где он стоял, паперть, на которой Прокопий Праведный встретил его мать и сказал слова, не забывшиеся во всю жизнь, камень, на котором он молился, - все это свидетельства того, как Господь творит в тишине историю человека, направляя сердца, наполняя их любовью, превращая их в источники влаги:

- Это Прокопий Праведный... Его именем назван источник. Иди, попробуй на дорожку, - старец зачерпнул из ключа холодной воды и умыл лицо, не боясь мороза и снега. Денис обернулся и увидел, как на повозке мимо проехала девушка-зырянка, а за ней вдогонку- юноша. - Эй, стой! Эй, журавушка, все хочешь улететь? Попробуй!

Старец и Денис встали на дорогу, после того, как умылись и растерлись докрасна, и на лыжах неловко пошли по следам, ровным, тянущимся и сливающимся у бескрайнего белого горизонта.


"И так пошел он, устремившись с дерзновением великим в путь, утвердил присутствие свое в Пермской земле; земле забытой, непроходимой, несчастной, земле пустынной, терзаемой голодом. Голодом же не хлебным, а голодом отсутствия слова Божия. Говорил же Давид: во дни голода они не насытятся.

Шли же в такие земли святые апостолы, ученики Господни, не ногами. Ногами их была истина, благовествующая миру!"4


Единственный путь - водный, и летом и зимой, когда река замерзает, превращаясь в твердую дорогу, вдоль которой то тут, то там стоят молчаливые деревни - и не поймешь издалека, что скрывается в них, что образуется тайно в одних и тех же с виду черных от времени стенах. Денис и старец медленно брели по реке вдоль длинной деревни, и уже почти миновали ее, как сверху с крутого берега сорвался и поехал наперерез, махая руками, какой-то человек. Оказывается, за молчаливыми стенами - жизнь, ожидание, праздники Христовы, и пройти мимо - нельзя, пройти мимо - невозможно, потому что проходящий - драгоценность, гость давно ожидаемый, гость к месту, к уготованному столу:

- Уф, аминь, аминь! Еле догнал! Что не заходите к нам? Ой, Боже мой, Боже мой, счастье-то какое - как раз у нас праздник дома. Архангел Михаил - это наш, пойдемте, пойдемте... Сначала в церковь. Бога посмотрим, а потом дома - Михаил у нас... Стефан тут был - хороший человек, добрый человек, Бога привел, гостей привел к нам... Ой, сердце, сердце твое, хороший человек!


"Воздав Богу молитву, раб Божий Стефан поспешил заложить святую церковь Божию. Была она основана и поставлена, создана премногою верою и теплотою великой любви. Воздвиг он ее совестию, создал великим желанием, украсил ее всяким украшением, словно невесту добрую преукрашенную, наполнив ее изобилием церковным, освятил ее после завершения освящением великим.

Сотворил он ее высокой, красивой, устроил ее хорошей и доброй, украсил ее чудно и дивно, и дивна она воистину есть."


Дерево недолговечно - оно чернеет, стареет, но что может быть удивительнее, радостнее невесты, украшенной на все времена. Церкви, Невесты Христовой, Которая проступает сквозь очертания деревянных храмов, и Христа, Сидящего на Престоле небесном, что проступает сквозь образы на том же дереве, сквозь старые, зацелованные и темные иконы:

- Вот, вот, вот... - тихо шепчет мужичонка, восхищенно указывая на одну, другую икону. Распятие, вырезанное из дерева... - похваляясь Богом и святыми, как своими, близкими, делая видимым и близким постоянное невидимое присутствие. И не менее удивительно найти эту же церковь - в стенах его дома, за покосившимся серым крыльцом, выцветшими бревнами сруба, где на полочке - небольшой образ, несколько вербинок, и все молча стоят и ждут: все в белом, будто свадебном - жена, дети:

- Вот... Вот... Михайлов день, это наш святой... В нашем доме - это самый большой праздник! Раньше не было праздников, раньше мы боялись, гостей не было у нас, мы были плохие... - снимается полотенце со стола, на котором - огромная запеченая рыба - вечное праздничное блюдо, что ел и Христос по воскресении Своем.


"Смертию угрожали ему /Стефану/, даже убить хотели, обступали его с двух сторон и кругом с дубинами и длинными палками, желая нанести ему смертельные удары.

Однажды собралась против него толпа крамольников, и, принесши множество охапок сухой соломы и огонь, обложили они его кругом тою соломою и захотели сжечь раба Божия, задумав тем самым огнем безжалостно предать его смерти".

"В такой же печали и в стихии огненной, стоя среди нестерпимого пламени, призывал Стефан Бога..."


Причастившись страшных Святых Таин, воспринимая Тело Христово и Кровь Христову глубиною своей, воспринимая Бога Живого и пребывая в Нем, в Его смирении и кротости сердца, в бичевании Его, распятии и смерти, смерти Безгрешного, и вознесении - можно устоять. Не в одиночестве, но с Тем, Кто воспринял тебя как сына, Им устоять, что бы ни происходило вокруг, кто бы ни кричал, плясал вокруг тебя, призывал поколебаться в невидимом ради мельтешащей видимости:

- Вот пусть только начнет! Пусть только тронется с места! Разнесем на клочки! Вот как дадим...

Как бы ни были остры топоры, жарок огонь, как бы ни плясали бубенчики и ни звенела тетива натягиваемого лука в руке, которая просто не знает еще этой невидимой огненной любви, не ведает еще этого сыновства, без которого ждет ее ненавистная смерть, делающая тело - страшным, грозным, тем, что надо разрубить, сжечь, чтоб оно не явилось никому из живых, сильное, ставшее холодным и страшным, свое, ставшее чужим, предательски другим, прошедшим через огненную смоляную реку смерти под руку с невидимым паучком.


- Мы были плохие... Мы были другие... Как хорошо живем теперь! Отцов-матерей поминаем... Богородица нам помогает! Ох, как помогает! Господи, Господи, сердце Твое - немножко испуганно шепчет мужичонка, теребя ворот чистой рубашки, оглаживая жену, детей, представляя их - одно тело, одна плоть, одна домашняя обычная жизнь, любезная своим достоинством, как в каждодневных церковных прошениях "тихое и безмолвное житие". Но где еще найдешь достоинство, как не в церкви, пусть домашней, как не в присутствии и ожидании Христа, Который есть путь, истина и жизнь всякого: мужа, жены, ребенка, старика, родных уже не только кровью, но Кровью пролитой, Словом пришедшим, Любовью воплощенной.


Грех - огнедышащая горящая река, текущая к смерти, уносящая и оплавляющая души, превращая их в обугленные клочки или омертвевшую пыль, плотно осевшую во всех порах тела, разливающуюся ядом, разделяющим все на "свое" и "чужое": "свое" - то, что нужно горящему духу, который несет плоть, то, что нужно "мне", и "чужое" - то, что мне не нужно, то, что мешает плыть по этой пылающей смоляной реке: любовь моя больше чужой, смерть моя страшней чужой, но убить, убить человека, а не животное, не птицу - свое или чужое?

Вера, уверенность в Боге, открывающая путь другой реке - любви, нескончаемой, текущей к Нему, исходящей из Него, проходящей через невидимую подземную глубину человека и заполняющей тело не огнем, но жаром, который роднит со всеми, для кого всякий человек - свой, нет чужого человека, каков бы он ни был; чуждо то - что сжигает его душу близкую, чуждо то, что превращает эту маленькую куколку - душу, спеленутую и тихую - в угли и тлен: чужд дух, предавший плоть огню, но близок человек, тянет к нему, своему, родному, и невыносимо его горе, когда эта река, это сокровище, которое пьешь и не можешь выпить, становится огнем и расплавленным металлом, запечатывающим рты - зная все это, станешь ли медлить и будешь ли скрывать сокровище - Слово, исцеляющее души и избавляющее от муки тех, кто, не зная Его, никогда не сможет написать на белой бумаге, или вырезать на деревянном календаре понятной азбукой: "Ен", "Бог".


"Весьма печалился он о заблуждении людей и очень тужил; видя их шаманством одержимыми и идолослужением омраченными. Об этом он весьма скорбел и все дни и ночи Богу молился об обращении людей в христианство, со стенанием и плачем возносил Богу молитву, молвя: "Собери, Господи, людей Твоих разрозненных и овец Твоих заблудших и введи их в Церковь святую Твою; приобщи их ко святой Твоей соборней и апостольской Церкви, присоедини их ко избранному стаду Твоему; да будут славить Тебя с нами во веки веков. Аминь."


"Но люди темные, не понимающие языка Божией благодати, не ценили приносимой им пользы, не хотели ни верить, ни слушать и гневались на благодетеля своего, и ненавидели его, и роптали, неблагодарные, на своего учителя.

Однажды нашли язычники раба Божия Стефана уединившегося. Пришло к нему множество пермян неверных, некрещеных и, желая убить его, устремилось к нему и стали нападать на него и яростию и гневом и воплями. Ополчились на него единодушно, и окружив его со всех сторон, напрягали луки свои и, сильно натянув их, все стрелы смертоносные на него направляли, желая теми стрелами в упор поразить его и иной смерти предать его хотели".

"Божий раб Стефан, обратившись к пермянам сказал: О, братия! Обратитесь, сыны человеческие, к Богу с верою, покаянием и крещением! Сколько вы делаете против меня... столько же вы делаете и против себя... Не бойтесь убивающих тело, а душу убить не могущих; но бойтесь того, кто способен и душу и тело погубить и по убиению ввергнуть в геенну огненную. Причиняемая стрелами вашими смерть кратковременна, и ничтожна, и скоропреходяща - и не гибель она влечет, но жизнь иную. Горько и невыносимо человеку умереть смертию духовною, ибо смерть души есть мука вечная."


"И Божией силою главную их кумирницу он зажег и пламенем запалил... не скрылся бегством, но сел на месте том и там находился... и тогда пришли сюда с толпою, и с большою яростию, и гневом, и воплем, будто дикие звери, на него устремились, одни с дрекольем, другие с заточенными топорами. Обступили они Стефана со всех сторон и топорами захотели зарубить его, крича и бранясь непристойно и буйные возгласы и вопли испуская. И окружили они его, и обступили его кругом, и секирами своими замахивались на него. И выглядел он среди них словно агнец среди волков. Не ссорился, не боролся с ними Стефан, но слово Божие с кротостью проповедовал им и учил вере Христовой, наставляя их ко всякой добродетели. И воздев руки, словно к смерти готовясь, со слезами к Богу воззвал: "Владыко, в руки Твои предаю дух мой!..." И так молясь Богу, остался он невредим, и никто не коснулся руки его, не был он ни ударен, ни ранен... Так и пошел между ними, посреди толпы, ибо сохранил Бог угодника Своего и служителя..."


"Возненавидел он их /идолов/ за премногую мерзость! Безмерной ненавистью возненавидел их, до конца он их ниспроверг, идолы попрал, кумиры сокрушил, богов их с землею сровнял, ибо боги сии - лишь истуканы изваянные, выдолбленные, вырезанные. Всех их до конца ниспроверг, топором их посек, и пламенем пожег, и огнем их испепелил, и без остатка истребил... А то, что возле идолов повешено было или в качестве кровли над ними, или как жертвоприношение, или на украшение идолам принесенное: соболи, или куницы, или горностаи, или лисицы, или бобры, или медвежьи шкуры, или рыси, или белки - все, собрав в одну кучу и сложив, огню предавал..."


"Видите ли терпение его и превеликую любовь его к нам? Как он не ушел отсюда? Не гневался... не сказал злого слова... не отвернулся от нас, не ссорился, не бился с нами, но с радостию все сносил. Ради жизни и спасения нашего послан он Богом. И все, что говорит он нам о Царствии Небесном, и муках вечных, об отмщении и воздаянии каждому по делам его - все истинно... Пойдемте, кто еще не крещен, уверуем в Бога, Коего Стефан нам проповедовал... - тогда пожелали креститься не крещеные еще пермяне, и собрались ко Стефану люди многие - мужи, жены, дети..."


Тихая река крещения, светлое утро, мальки резвящиеся на отмели, и тычущиеся в щиколотки, и водоросли, мягко льнущие к телу, песок и ил, взметаемые каждым движением, и уносимые течением куда-то в глубину, как невидимая рука, снимающая грех, опутавший корнями сердце, когда он, вдруг подмытый этим слабым течением, рухнет, и унесет его прочь по светлой реке, в которой белая одежда крещения намокает и становится первой одеждой народившейся души.


Юноша с замиранием следит из-за деревьев, как девушка выходит из реки в белой одежде, опираясь на руку святителя, который другой рукой подает ей медный крестик. Увидев ее благодарный взгляд, юноша срывается с места, бежит в лес, вдаль, вновь выбегает к реке в другом месте, где почти уже подточенная течением, едва касаясь воды ветвями, стоит береза.

- Неужто это все правда? Они не умрут, а мы умрем? Есть жизнь вечная, как он говорит? И есть Тот, Кто может дать ее всем? - бежав сквозь кусты юноша поранился, кровь каплет из руки, он проводит по ней пальцами, и затем мажет ею березу. - Скажи мне, что теперь делать? Мне она нравится. Сердце тянет...

Береза шумит, вздыхает от ветра, будто тихо шепчет. - Она теперь тебе чужая. Она не твоя. Но если убьешь его - то будет твоя...

- Убить? Его? Так с человеком нельзя... Это чужое, совсем не мое, чужое...

- Не думай об этом! Да... Ты обещал следить за Зарни Ань! Вот кто должен быть с тобой, она тебе поможет во всем...

- Обещал... Но как я могу...

- Сможешь! Иди.

Юноша, отшатнувшись от березы и оглянувшись со страхом, ныряет в лес, так и не увидев, как из-за нее выходит довольный собой Пам, пробует пальцем еще не засохшую кровь, причмокивает. - Сладкая... - затем сплевывает, оправляется и идет к еле видной на опушке келье Стефана, оглядывается на реку, на которой показались лодки, плывущие к берегу. - Ну, посмотрим - сладкая или горькая?


Вновь вонзаются в берег лодки, поднимая муть и ил, вновь сбегаются люди - с яростью и дикими воплями подступают к келье праведника, чтобы разрушить ее, сорвать деревянный крест со входа, и самого его предать смерти - зло мелко, оно не способно ни на что, кроме угроз и смерти, насилия и взвихренной мути - ярости и ослепления души - прерываемых тихим чудом: Стефан является в дверях, с краткой молитвой - и вдруг обнаруживаешь, что ты слеп, видишь себя слепым, вдруг Кто-то открывает тебе, что ты - не видишь, Кто-то знающий тебя, знающий как ты сотворен, знающий твою душу, твою руку, с занесенным зачем-то в воздухе топором, который ты видишь в своей руке и знаешь, что не видишь ничего.


В свете истины, а значит в свете Того, Кто есть Истина - единственно так проступает на белом полотне, будто из тьмы ослепления, та же самая келья - та, и уже иная, поскольку иконописец уже знает, должен знать, что:

- Прозрев, они раскаивались и давали обет, потрудиться по его указанию. Четыре раза они его нарушали, и четыре раза - слепли... Сначала вырубили деревья вокруг кельи. Потом окопали гору, сделали насыпи и рвы. В третий раз - срубили лес на соседней горе, и снова - сделали рвы и насыпи, не прикасаясь единственно к березе. Она еще стоит... И дважды звучит откровение: Мужайся, Стефане, испепели кумирницу и искорени прокудливую березу. Я твой помощник! - рука иконописца ведет линии рвов, оврагов, гор, кельи, березы, и, наконец, контур Стефана с топором, занесенным над нею - так, как и было и должно быть: - Мужайся, Стефане! Я твой помощник!5


Юноша, мрачно оглядев сумрак кумирницы, входит в нее, подходит к Зарни Ань, молча трогает ее одной рукой, пробует чуть-чуть раскачать, затем двумя руками - но раскрывается старая рана, из запекшихся корок течет кровь, которую юноша вытирает об себя, и уже с яростью выдергивает Зарни Ань из земли и уносит к повозке, кладет ее туда, укрывает шкурами, вскакивает поверх, и раздраженно щелкнув оленей по хребтам, едет не разбирая дороги.

В мелколесье, которым поросло какое-то болотце, неожиданно дорогу пересекает девушка. Она машет ему сквозь деревья, и юноша нехотя останавливается, подходит к ней, смотрит в сторону, надувшись.

- Добрый день, - смеется она. Юноша отворачивается, сплевывает, собирается уйти, неожиданно оборачивается к ней, хватает, валит на землю, каким-то резким движением рвет верхнюю одежду, до белой рубашки, которая его останавливает, и заставляет посмотреть ей в глаза, и услышать, как она в ужасе тихо шепчет. - Нельзя. Так нельзя. Это все равно, что убить.

- Убить! Убить... Что это вы все - убить... Можно! Ты - чужая.

- Бог все видит, нельзя. Так нельзя, с Богом можно, - уговаривает она его, жалея его, видя как вдруг зарождается в уголке его глаза слеза - и срывается по щеке.


Стук топора, треск, ручьи смрадной крови, шум, огонь - это другая река, с тяжелыми струями, отяготевшими обманом, изменой, накопившимися ложью и злом, погружение в которую - смерть, испарения которой - жалобные стоны, заполняющие воздух: "Стефане, Стефане! Зачем ты нас гонишь. Сие есть наше древнее пребывание..."


- Пусти! - девушка отталкивает руку с засохшей кровью от груди, от белой рубашки крещения. Юноша покорно отпускает ее, будто без сил откатывается в сторону, как поваленное дерево.

- Ты не чужой, я не чужая, ты просто увидишь... Я поживу пока так, журавушка еще полетает... - девушка вскакивает в свою повозку и уезжает, оставляя юношу так и лежащим на земле. Он медлит, тяжело встает, бредет к своей повозке, сидит долго, молча.

Птица, пролетая совсем низко, вскрикнула, испугав его. Он встряхивается, отбрасывает шкуры, выволакивает Зарни Ань, тащит ее к яме с водой под вывернувшимся корнем упавшего дерева и кидает туда, затем забрасывает ветками, садится в повозку и медленно трогает с места, но останавливается, и на всякий случай делает заметку на ближайшем дереве.


- Вот! Это от того пня... - шепчет мужичонка, показывая старцу и Денису щепку, затем достает деревянный календарь и ногтем указывает зарубку. - Над этим пнем березовым, на ее месте, церковь заложена... В Михайлов день, сегодня! О, а еще был день!


Пам долго держал на веревке пойманного оленя, не подтаскивая его к себе, следя за свитой, окружившей его, которая восторженно охала, чмокала, вскрикивала, оценивая силу оленя и приветствуя выбор, сделанный Памом для жертвы, предназначенной для победы над Стефаном. Увидев, что к стану подъезжает юноша, Пам подтянул оленя и сделал знак, чтоб подали нож. Как только юноша приблизился и оглянулся на него, Пам воткнул нож в шею оленя, будто нарочно испачкавшись напоказ его кровью. Олень несколько раз яростно мотнул головой, но Пам со всей силы нажал и заставил опуститься на колени, и только затем приподнял его, уже обвисшего, за морду. - Вот моя сила! Кто меня одолеет? Ну? - он снова мотает головой, подзывая юношу, который подходит, огибая лужу крови.

- Сделал? - Пам отирает руки и, встряхивая их, обрызгивает кровью всех, попадая юноше каплей в глаз. Тот морщится, вытирает рукой слезы. - Да.

- Покажешь потом, сейчас некогда, - приказывает Пам. - Видишь? Да что с тобой?

- Устал. Глаза болят.

- Вижу, дух твой помутнел. Выйдем. - Пам идет за частокол, юноша покорно следует за ним. Пам подходит к своей повозке, в которой, накинув его шубу, сидит женщина, лениво перебирающая украшения. - Поезжай, повеселись с ней день-другой...

- Ты хочешь, чтоб я на ней женился? - юноша оторопел, не понимая о чем идет речь.

- Нет, дурак. Вот, возьми, - он кидает женщине какую-то коробочку, которая распахивается, и из нее сыплется темный порошок. Пам раздраженно толкает ее под руку. - Уйди, дай соберу! Некогда... Спешу, пока все так удачно... Собери! - приказывает он женщине и уходит. Она не торопясь шарит по складкам, юноша подходит к ней, собираясь помочь, спрашивает удивленно, понюхав его. - Зачем это?

- Спокойно будет, детей не будет. Не знал? Я знаю... - юноша испуганно смотрит на нее, потом оглядывается, видит Пама, который кричит, оправляя одежду. - Пора!..

Взяв чашу, Пам молча обходит с нею большую толпу собравшихся, предлагая отведать по старому обычаю жертвенной крови. Некоторые уверенно пьют, некоторые, отделяясь от толпы, отказываются, уводя детей, на что Пам кривляется, смеша детей, показывая им, как отпивает, и хорошо ему делается в животе. Споткнувшись и расплескав кровь, Пам оборачивается, жестом приказывает поймать еще одного оленя, тем временем обращаясь ко всем:

- "Братья, мужи пермские, отеческих богов не оставляйте, и жертвоприношений и даров не забывайте, и старые обычаи не покидайте, древней веры не бросайте! Не слушайте Стефана, пришельца нового из Москвы! Что хорошего может быть нам из Москвы? Не оттуда ли тяготы идут к нам, дани тяжкие и насилия, и судьи, и соглядатаи, и караульщики? Не слушайте поэтому его, но слушайте лучше меня, добра вам желающего... И не будете побеждены, но его победите!"

Новокрещеные же отвечали ему смиренно: "Не победили, старец, но побеждены мы сами были, избавлены были словами его и пленены учением его. И сражены мы любовию его, коя, словно стрелами пронзила нас, и, как сладостною стрелою, поражены мы утешением его, поэтому не можем, не желаем слушать тебя, или противиться ему..."

- "Рассудок вас совсем покинул... Слабы вы и дики и трусливы, и маловерны. Я же против Стефана крепко вооружусь, и мольбы принесу своим богам, и жертвы принесу им и... напущу на него, и изгонят его... Когда же одолею его, тогда всех вас привлеку вновь в правую веру свою."

Христиане же смеялись: "Безумный старец, зачем напрасно похваляешься? Боги ваши не сумели ему повредить, а со знаменитых кумиров он снял покрывала и побросал Матвейке, и тот сделал из них себе портянки и штаны и износил без всякой для себя напасти и вреда. Если сами себе они помочь не могут, тебе ли помогут? Ты же, чародей-старец, зачем, оставив голову, с ногами беседуешь? Если силен ты в словах - со Стефаном спорь, не с нами. Если же немощен ты, то напрасно пугаешь и смущаешь нас. Отойди же и не соблазняй нас".

- Все вы глупы! Словно дети малые! В скудости мысли пребываете... - не окончив слов, Пам оборачивается на раздавшийся резкий крик - жертвенный олень срывается и убегает - Пам пугается, со злобой смотрит на стоящий перед ним народ, идет прямо на людей, расталкивая и мрачно говоря:

- Не боюсь я сопротивления и суесловия Стефана вашего... Один я ополчаюсь на всех них и ни во что ставлю слова их... Желают примирения? - растают, как воск от пламени! - растолкав всех, Пам с силой толкает ворота и входит внутрь, за деревянные стены, но, словно наткнувшись на что-то, останавливается за порогом, услышав тихие и смиренные слова: "Совратитель и разрушения главарь, семя вавилонское, отпрыск халдейский, племя хананейское, тьмы кромешной безумный сын, мрака египетского внук, разрушенного столпотворения правнук! Послушай же, что пророк Исаия сказал: горе напояющему ближнего своего питием мутным. И тебе говорит пророк Давид: что хвалишься злодейством, сильный?"


Женщина выходит на солнечную, залитую светом улицу, одернув полог над дверьми, за ней выходит и юноша. Он смотрит, как она деловито высыпает на ладонь порошок, слабо пытается ее остановить, взяв за рукав, но женщина отталкивает его, пьет - и ей становится плохо, она садится на подвернувшееся бревнышко, юноша кидается к ней, но она опять отталкивает его, зажимает себе рот, проглатывает, а когда отнимает руку - изо рта течет кровь.


Пам оглянувшись на иконы, пугается, сдергивает шапку с головы, будто подставляя шею для удара, испугавшись ангелов и небесного воинства с огненными мечами, с удивлением и недоумением обнаруживая еще и еще один лик, Распятие, Сотворение мира, образ Христа, и с ним - сонмы святых, и еще - не перестающий литься тихий голос:

- "Что может быть лучше служения Живому Богу? Царство Его вечно, слава Его безмерна, и живет Он в мире неизреченно, неприступно и неприкосновенно. Служат же Ему со страхом и трепетом воинства бесплотных посланников Божиих, и сонмы архангелов подчиняются Ему, и тысячи тысяч ангелов в Его ведении. И служить Ему подобает, чем бесам пагубным, идолам бездушным - богам вашим, кумирам глухим... Каковы сами идолы, таковы и верующие в них".


Женщина становится как каменная, будто высохшая на солнце. Юноша в ужасе смотрит на то, что с ней делается - будто она превращается в статую, из которой течет кровь...


Пам, оглаживая один из истуканов - женщину, держащую на руках младенца, всего в крови, засохшей на солнце и облепленной мухами, говорит - Боги наши милосердны... - он показывает на приношения, шкуры, мясо животных, - они не погубят тебя. Если бы они были не милосердны, то давно бы тебя сокрушили... Пойми же, что добры они и милосердны... дают они нам ловлю: все, что есть в водах, и все, что есть в воздухе... От них же и к вам поступают меха от охоты нашей... И в Орду посылаются...


Девушка подбегает к дому, около которого сидят женщина и юноша, женщина - все так же у стены, юноша - на санях. Она смотрит в лицо юноше, затем кидается к женщине. Та немного будто оттаяв, чуть оживает, начинает плакать. Девушка, стирая кровь с ее лица, ведет к реке, заставляет смыть кровь, и переодевает в белую одежду, в которой принимают крещение.


Пам бредет по лесу, разговаривая с деревьями: "Наша вера гораздо лучше вашей: у нас один человек или два борются с медведем... Наша вера лучше, новости к нам быстро доходят... Вера наша намного лучше, потому что множество богов нам помогает..." - Пам выходит к берегу реки и останавливается, увидев с высоты сидящую на отмели женщину, которую причесывает девушка, спрашивая:

- Нужен он тебе? Любишь ты его?

- Нет, я плохая, прости меня. Иди и скажи ему, успокой его, прости меня, что хотела украсть душу твою... Это не любовь.

- Да, да, прости меня... - девушка вскакивает, взбирается на берег, подходит к юноше, осторожно трогает его. - Она тебе нужна, ты любишь ее?

- Нет, не спрашивай!


Пам осторожно подкрадывается к женщине, которая сидит на отмели, одна, приговаривая:

- Украли... Растерзали душеньку мою... Выволокли ее на свет, по камням протащили, ударяли кулаками, ладонями по щекам, наплевали-то ей в очи, надругались, да и кто же это сотворил, кто сделал? Кто же это может вынести? Кто сотворил, ты знаешь?

Пам испуганно вздрагивает, он отшатывается в чащу, следит за ней, как она медленно встает, идет наверх, на гору, собирается войти в двери кельи, вдогонку плескает на ее одежду крови из чаши, но та белеет и стирается. Женщина входит внутрь, и Пам видит сквозь раскрытые двери стоящий народ и вновь слышит голос:

- "Можно ли, окаянный, бахвалиться многобожием? Скорее устыдиться сего подобало бы, служащим истуканам и хвалящимся идолами своими... Подобными им будут творящие их и надеющиеся на них".

Пам в испуге смотрит на свою руку, как ее сводит судорога, будто одеревенение, будто чернота рук идольских, испачканных кровью - он с силой выхватывает лук, натягивает стрелы, слыша:

- "Подобает веровать в Того, Кто сказал: "Я Бог первый и в грядущих веках", "Я не переменюсь". Его и пророки предрекали, евангелисты благовествовали, проповедники проповедовали, за Него же мученики страдали, ради Него постники постились... Один Господь, одна вера, одно крещение..." - спуская стрелу, которая вонзается рядом с иконой, Пам быстро-быстро кричит, стараясь перебить:

- "Я же в вере, в которой воспитался и вырос, и прожил, и состарился, и пребывал в ней всю свою жизнь, в вере сей и умру. К этой вере привык я, и ныне, на старости лет, не могу от нее отвернуться и ее похулить. И не думай, что я один так тебе говорю. Я выступаю от имени всех людей, живущих на сей земле! Какую истину знаете вы, христиане, что дерзаете так хулить нашу веру!"

Божий же иеромонах сказал смиренно: - "Вникните же в могущество Бога нашего и в тайны веры нашей..."

- "Не верю я тебе! И словам твоим! Ложь, басни, обман! Не поверю, пока не приму испытания веры!" - крик, исходящий, будто голос из старой березы, будто смрадный пар над ручьем густой крови, на которой замешана древняя вера.


Старый дом, обветшалая кровля, проломленная, стены готовые рухнуть, пригодный только огню, тлению - пугающий привычной, притягивающей взгляд медленной смертью, напоминающей о жизни живым, манящий детей для страшных игр - стены, разделяющие буйство и смирение, нетерпимость и веру, крик и тихие слова:

- Разожжем огонь и войдем в него, и пройдем вместе сквозь огонь и пламень...

- Кто выйдет из пламени целым и невредимым, докажет, что его вера правая! И еще - потом пойдем, вместе, взявшись за руки, в одну прорубь...

- И тот, чья вера будет правой, выйдет из воды целым и невредимым...

- Ему все остальные люди подчинятся!

- Желания твои превзошли меру моего смирения, и выше сил моих, и ущемляют достоинство мое, но уповаю на Бога Вседержителя... Благословен Господь! Возьмите огонь...

Из множества людей, стоящих рядом с домом, выходит мужичонка с тлеющей берестой, подает Паму, тот берет, машет ею в воздухе, показывая всем, затем делает знак, чтоб кто-то приблизился, и властно указывает на реку - рубить проруби, а сам входит в дом, и поджигает его.

- Владыко Многомилостиве, Всемогущий, дай избавление от печали, пошли милость Твою, яви человеколюбие, покажи нам веру истинную. Да образумятся люди, здесь находящиеся и устыдятся и уразумеют, что Ты - истинный Бог..."

В это время Пам выходит из уже загоревшегося дома, похваляется силой, смеется в небо...

- Мир вам и спасение! Простите меня и молитесь обо мне!.. - Стефан берет Пама за руку, тот дергается, но не может выдернуть руки, защищается от дыма, жара, пугается слов: - Войдем же вместе в пламень, взявшись за руки, как обещали...

И Пам кричит. - Не смейте так делать, не то я умру!

- Пойдешь ты или нет?

- Не могу я... Не могу я...- так плачет волк, опалив шерсть в огне.


- Не могу я этого сделать, хоть тысячу раз виноватым меня объявите, - так дрожит отражение в холодной, медленно текущей в проруби, воде, убеждая себя, защищая себя, свою жизнь.

- Почему ты не пошел ни в огонь, ни в воду?! - юноша гневно поднимает Пама за отвороты его опаленной и намокшей в воде шубы, в которой он обвисает, стараясь спрятаться от слов, уйти от ответа.

- Не научился я побеждать огонь и воду, а учитель ваш сызмальства этому научен.

- Зачем же ты обещал пройти?

- Когда я спрашивал его, умеет ли он ворожить - он говорил, что не умеет. Я поверил. Я думал его устрашить. Стыд, стыд покрыл меня... Куда бежать, сынок?

- Сынок?! О чем ты! Он любовью божественною пылает - а ты дрожишь! Можешь ли так веровать, и креститься?

- Не хочу ни веровать, ни креститься! Отпусти...

- Что думаете? - юноша оборачивается к людям, обступившим их.

Кричат: - Предать его казни! Разве не должен он умереть? Если отпустить его живым, он еще будет пакостить...

- Послал Христос не бить, но благо возвещать, не мучить, но учить, не казнить, но назидать с молитвою... Да изгнан будет из среды правоверных, да отлучен будет от церкви, да не появляется в погостах и пределах христианских, не разделять ему судьбы с новокрещеными, не есть и не пить, никогда и ни в чем не сближаться! Что общего у света с тьмою? Слышал ли, лукавец, все, что я сказал? - промолвил Стефан.

- Да, отче честный, все слышал, прочно вошло оно в слух мой.

- Будешь ли впредь пакостить и людей от веры отвращать?

- Нет, не буду злодеем и веры исказителем, а если случится - умру у ног твоих...

- Уходи, чтоб не пострадать жестоко.

Пам отталкивает юношу и бежит, по следам оленя, сорвавшегося при жертвоприношении. Юноша, помедлив, вдруг бежит за ним.


Пам, увидев преследующего юношу, за станом останавливается и, переведя дух, как только он подбегает, начинает жаловаться. - Вот, сынок... Чуть не умер! Чуть не убили! Он-то каков! Очень сильный, сынок... Ну, ничего... Ты сделал, что я тебе говорил? Видишь - не зря я спрятал - ух, какой он! Ну что делать? Я еще поживу... Поживем еще, не дураки мы с тобой, чтоб умереть... Раскопал он наше жилище, вынул как муравьев... Ничего, мы горы перейдем, реки переплывем, построим жилища себе, забудем это лицо страшное, эти руки!.. Отвезем Зарни Ань...

Юноша останавливает его. - Умрешь и ты!

- Не-ет, сынок...

- Не поможет - ни Зарни Ань, ни вранье. ни питье твое грязное!

- Поможет...

- Не избавиться тебе от лица его! От меня, наверное, тоже хотел избавиться, помогло? Сколько лет этой гнили!

- Нет, нет! Не хотел! Помешали мне, разрушили мне все... Все этот!..

- Ведь это Бог, и Стефан с Ним.

- Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, предали меня все!

- Ты всех предал.

- Нет, нет, нет, нет, нет.

Юноша достает из-за пазухи кусочек золота, маленький золотой палец - часть истукана - и швыряет на снег.

- Не кричи. Ничто не спасет тебя от смерти, и от этого лица, и от Бога, Которому тебя жаль.


Остывающее пепелище дома - свидетельство бушевавшего пламени, слов и немых страстей - протаявшие до земли сугробы, пепел, легкий снег, медленно остужающий бревна. Денис тихо восторгается, найдя это все красивым:

- Значит, победа? Престол сатаны разрушен? Нет больше крови, вранья, грязной смерти, смрадного дыхания!.. Есть только мужество, сила, свет, друзья, братья, летний зной, пыльная песчаная дорога, Жених и Невеста и идущие вместе с ними? Так?

Старец берет в руки еще не остывший уголь, раздувает его - и Денис вновь колеблется, вновь мечется - может и так, почти так, но не совсем, вынуждая старца говорить:

- Мужество, терпение, свет - но не на миг, и не на минуту, на каждый миг - тогда ты гость, долгожданный, приглашенный давно-давно. Ты трудишься, строишь, запах смолы ударяет в ноздри, сруб достигает плеч, и уже не дотягиваешься, ставишь подмостки, крыша, купол, крест, убранство - и вечером присядешь за обычную трапезу, и мелькнет искорка - вот то, о чем ты мечтал всю жизнь, ты уже гость, уже сидишь за праздничным столом, поставленным рядом с летней светлой дорогой, совершается - светлый день, во время которого Жених долгожданный входит - и ты видишь его, не зрением, а чем-то иным - трудом, или, если хочешь, - верностью, мужеством, милостью, любовью, которая не напрашивается - а ждет до конца, надеясь на Того, Кто невидимо ведет.

Услышав, что старец удаляется, Денис обернулся и увидел, как он сбрасывает одежду, оставшись в одном белом подряснике, и входит в ледяную прорубь, медленно погружаясь, скрываясь полностью в водовороте, в котором плавают осколки льда. Денис в испуге срывается и бежит к проруби, срывая одежду и крича. - Зачем, отче? - и собирается броситься туда же, как старец неожиданно выходит из другой проруби, за спиной Дениса. - Зачем, отче?

С берега спускается к ним девушка с меховой шубой, спешит к старцу, стремясь его закутать, но он с улыбкой отказывается и вновь облачается в ветхую рясу. Тут же с обрыва скатывается юноша-зырянин, тоже наблюдавший за всем откуда-то из укромного места. Старец говорит, успокаивая их всех:

- Тут тайна наша... Аз рех: бози есте, и сынове Всевышнего вси... То есть - боги мы все уже, сейчас, и сыновья, и братья... Идти ли дальше? Где очи мысленные? Да... Где сокровище наше, да... В каком уголке сердца, у нас, у сыновей - любовь, да... Что это мы делаем? Идем смотреть, что брат наш сотворил людям этим, народу этому?

Денис оборачивается к селу, еще недавно пустынному и немому - люди стоят целыми семьями около домов, будто выйдя кого-то провожать или встретить.

- Нужны слова? Брат твой прошел здесь и идет дальше - строить, крестить, венчать, исповедовать, отпевать. Да... Любишь ли ты его?

- Люблю, отче.

- Что сделаешь ты со своей любовью - сбережешь, сохранишь, не утаишь ли, не спрячешь? Разве труд до конца дней - не любовь? Разве свет, лучик просвещающий, то, о чем ты мечтал - не есть ли труд и милость? Разве тело от труда не наполнилось воскресением? Любишь ли ты брата твоего, которого не видишь?

- Люблю, отче.

- Разве не видишь, как брат твой, Стефан, идет в Москву, не дани желая, не посула, не мзды, но - света, просвещения? Разве в руках у него не дорожный посох, а для работы - топор? Но разве не свадебная чаша вместе с ним, и не посох пастырский, по праву облаченный резьбой, украшенный доброй рукой? Не видишь ли ты брата своего, ближнего своего, лицо его наклонившееся к воде, и вдруг из воды - бес в ризах... Ах! Да... Не протянешь ли руки брату своему, чтоб защитить его? Можешь ли не содрогнуться и отогнать беса? Можешь ли не стоять на площади с ним в Новгороде и уговаривать вече от набегов ужасных на народ твой? Можешь ли не плыть навстречу шайке вогуличей, идущих грабить и убивать тех, кому ты сказал, что убивать нельзя? Можешь ли не заботиться о хлебе из самой далекой Москвы во время голода?

- Отче, ты все знаешь... - сквозь слезы вскрикивает Денис, и чуть успокоившись, тихо отвечает, - можем ли с Христом не распяться? Можем ли о невесте его не заботиться, отче? Правильно, так?

- Не можем, брате... Да...


Денис и старец молча осторожно входят в церковь, кладут земные поклоны, к ним навстречу спешит женщина в монашеской мантии, та, с которой сводил юношу Пам. Она подает им священнические облачения, свечи, помогает им облачиться, они - волнуются, в это время входят жених и невеста - юноша с девушкой. Монахиня торопится, приносит венцы, робко входят люди, появляется мужичок, у которого они гостили. Старец улыбаясь, роняет. - Разве это возможно было бы?

Мужичок, пробравшись вперед, тихо предупреждает. - Скоро олень прибежит...6

Старец: - Преподобный наш знал о приближении смерти, позвал всех, напутствовал...

Мужичок, опять тихо: - В этот день каждый год олень прибегает... А знаешь, как церковь-то эту поставили?

Старец: - Исполнился он любовью о людях, о церкви Пермской, как о невесте...

Невеста в волнении оборачивается.

Мужичок: - Вот, скачет.

Старец: - Покадили Богу, канон на исход души пропели со слезами, и преставился Стефан, брат наш. Положили тело его с величайшей честью рядом с князьями, и Москва поклонилась... И церковь возрыдала...

Невеста с нежностью смотрит на жениха, тихо шепчет: - Я уже не журавушка...

Неожиданно распахивается дверь - на пороге мертвый олень...


Раздается далекий крик, лай собаки - далеко на плоту уплывают Витюсик, Валя с детьми и Морисом, который на прощание лает.


Денис касается каменной стены полуразрушенной колокольни Архангела Михаила Троице-Стефано-Ульяновского монастыря, говорит вслух слова, которые Стефан произнес, приветствуя Сергия:

- Мир тебе, духовный брате...


Старец касается белой стены - это уже Троицкий сбор Сергиевой лавры - Радуйся и ты, пастырю Христова стада, - Сергиев ответ.


Денис взбирается на колокольню, осматривает окрестности, заброшенные села, полуразрушенные церкви, явственно слыша плач церкви Пермской, когда овдовела она и оплакивала епископа своего: "Горе, горе мне, о чада церковные!.. Прими прошение мое, последнее прошение, конечное желание - помолись обо мне Богу..."


Икону, обернув багряной тканью, укладывают в особый ящик и несут к поезду. Затем - перегружают на пароход, называемый "Березники", собирающийся в путь по Волге. Ночью, на пароходе, во время вахты, радист получает телеграмму: "Просим пройти мимо нас тихим ходом и сделать круг".


Ночь, пароход медленно идет вдоль пустынного берега, неожиданно за поворотом - селение, на берегу - люди с хоругвями, с фонарями на длинных палках, пароход замедляет ход - и берег кланяется святителю в его лике, светящемся с иконы, вынесенной на нос парохода...


Юноша входит в свой дом, девушка сидит за прялкой, тихо разговаривает сама с собой, будто поет: - Столько времени прошло, мы муж и жена, живем вместе, но не муж и жена... Муж все молчит... Олень испугал его, или боится он жены ласковой?

Юноша, прислушавшись к словам, перебивает ее: - Собирайся в лес... За ягодами пойдем...

Девушка, вздохнув, покорно встает. - Сколько уже этих ягод...


В лесу, добравшись до того места, где очень много ягод, юноша снимает короб, говорит: - Здесь. Вот это место.

Девушка, осмотревшись, загорается. - Что здесь? Правда, как много...

Юноша подходит к ней, трогает шнурок на ее рубашке. - Вот здесь. Это наше место. Долго я его искал - и здесь мне Он открыл, что - пора... Я собирал ягоды, и вдруг - это не медведь, не лось, вдруг все перевернулось у меня, вот здесь Он открыл мне глаза - мама... Она очень красивая, - он оборачивается, указывает место.

Девушка подходит к нему сзади, обнимает и целует. - Муж мой, муж мой.


Денис возится с топором на крыше церкви, остановившись, он видит, как далеко-далеко внизу из леса возвращаются с корзинами, полными ягод, двое - муж и жена, прислоняется к нагревшемуся за день срубу, улыбается. - То, о чем ты мечтал, не правда ли?


Церковь - как корабль, внутри - икона. Матушка в монашеском одеянии что-то чистит, ей помогает мужичок.

Матушка: - Воды принеси...

Мужичок, радостно: - Вот так... Точно так же... Пошли за водой, а к берегу пришла лодка против течения, на ней икона, свеча... А на том берегу - он, Стефан...


Шуршит песок, лодка с иконой и свечой пристает к берегу, и на другом берегу - стоит кто-то в светлой одежде.


1 В 1879 году в России широко праздновалось 500-летие начала проповеди Стефана Пермского среди зырян. К этой дате в Перми был сооружен памятник Стефану - часовня, образа которой были от святых мощей, находившихся в Спасе-на-Бору в Кремле. Протоиереем Евгением Поповым, осуществившим идею этого памятника, были заказаны три иконы: из них Стефан Пермский - Василию Петровичу Верещагину, еще две - его брату, Митрофану Петровичу.


2 Удивительна судьба иконы "Зырянская Троица" по преданию положенной в Вожемской церкви самим Стефаном. Это первое и последнее изображение в Русской иконографии, где над Ангелами надписано кто есть кто: "Ай", "Пи", "Пылтос" - то есть Отец, Сын, Дух Святый. Сохранилось несколько икон, где есть подобные надписи, но только на полях. По-видимому, Зырянская Троица явилась первой в таком смелом отождествлении прообразования Новозаветной Троицы и Бескровной Тайны в образе Ветхозаветной. Существует множество доводов в пользу того, что именно Троица Зырянская послужила прообразом Рублевской Троицы, которая явилась вершиной русской иконографии.


3 Зарни Ань - по-зырянски *Золотая Баба*.


4 Здесь и далее - из Жития Стефана Пермского, составленного Епифанием Премудрым.


5 Точно так же св. Бонифацием при крещении германских князей Деттика и Деорульфа был собственноручно повален священный дуб Водана близ Гейслера, в присутствии массы язычников. Впоследствии Бонифаций из этого дуба построил церковь. Стефан же поставил на месте прокудливой березы церковь Архангела Михаила, при ремонте которой пень, оставшийся от березы, зыряне растащили по щепочкам на память.


6 Существовало предание, что к одной из церквей каждый год прибегал олень, но в XVII веке - это прекратилось. По одной легенде люди просто не дождались его и закололи молодого теленка, по другой - олень опоздал и пал мертвым на паперти. С некоторой долей осторожности можно связать это с расколом церкви, когда религиозная православная действительность претерпела изменения. В XVII-ом же веке прекратила существование основанная Стефаном Стефано-Афанасьевская пустынь, где песнопения звучали на зырянском языке со времен Стефана. (см.*История российской иерархии*)

* * Ю.А.Екишев, 1994


23