# О. Генри. Мораль свиней

Александр Владимирович Флоря

МОРАЛЬ СВИНЕЙ

(The ethics of pigs)


Однажды в вагоне для курящих восточного экспресса я встретил Джефферсона Питерса. Изо всех жителей уобашского левобережья только он умеет работать головой, задействуя все отделы мозга, да еще и мозжечок. [ Вариант: ... умеет раскинуть всеми своими мозгами, включая мозжечок]

Джефф нашел свое призвание в сфере малопреступного жульничества, которое он именует перемещением капитала. Он своего рода мытарь, конфискующий излишки, - разумеется, не у сирот и вдовиц. Сам же он предпочитает для себя эмблему в виде мишени "Бегущий кабан": всякий легкомысленный вкладчик или просто транжир может пальнуть в него несколькими баксами, которые некуда девать. Никотин развязывает ему язык, так что с помощью двух добрых сигар "Брэва" я узнал все подробности его последнего приключения, достойного украсить любой плутовской роман.

- В нашем деле что главное? - начал Джефф. - Я вам скажу: главное - найти надежного партнера с безупречной репутацией. Тогда и можно перемещать капиталы безо всяких опасений. А то ведь я встречал штукарей, которые сами норовили кинуть меня. Вот поэтому прошлым летом я и подался в провинцию, до которой еще не добрался враг людского рода: вдруг там отыщется неискушенная душа, способная к артистическому плутовству?

Заехал я в один городок, на первый взгляд, вполне подходящий. Аборигены знать не знали, что Эдем у людей давно реквизирован, и беззаботно предавались райским наслаждениям, нарекали земных тварей и уничтожали змей. Это райское местечко называлось Маунт-Нэбо и располагалось на границе штатов Восточная Дакота, Западная Каролина и Южная Вирджиния. Вы говорите, что таких штатов нет на карте? На карте, может, и нет, а в жизни есть.

Через неделю, когда местное население убедилось, что я не фискал, я заглянул в магазинчик - элитарный клуб этих варваров, - и принялся зондировать почву.

- Джентльмены, - сказал я, когда мы (фигурально выражаясь), потершись носами, сгрудились вокруг бочонка с сидром, - по-моему, вы самый девственный народ на земле: вам неведомы никакие пороки. Женщины ваши отважны, а мужчины целомудренны. У вас просто рассадник благополучия. О нем так и хочется сказать словами поэта: "Приветствую тебя, прелестный уголок".

- Вы верно заметили, мистер Питерс, - отвечает магазинщик, - у нас тут действительно рассадник, и мы целомудренные, заскорузлые, консервативные люди, каких свет не видывал. Но вы не знаете Руфа Татама.

- О! - подхватывает констебль. - Вы не знаете Руфа Татама! Хотя откуда вам его знать: он же в тюрьме. Это самый законченный монстр, из тех, кто когда-либо избежал пенькового галстука. Кстати, - говорит он хозяину, - вы мне напомнили: я еще позавчера должен был его отпустить. Ну да ладно, денек-другой в изоляции ему не повредят. - Видите ли, сэр, - это опять мне, - его посадили на тридцать суток за убийство Йенса Гудло.

- Да что вы говорите! - изумляюсь я. - Чтобы в вашем оазисе завелась такая паршивая овца! Подумать только: убийца!

- Хуже! - говорит хозяин. - Свинокрад.

И я решил непременно разыскать мистера Татама. Дня через два, когда он был выпущен из каталажки, я познакомился с ним и предложил проехаться за город. Так мы уселись на какое-то бревно и приступили к делу.

Я позарез нуждался в компаньоне с наружностью мужлана для одноактного фарса, который собирался поставить в провинции. Руфа Татама сама судьба создала для таких шоу.

Это было просто совершенство: орясина с голубыми глазами фарфоровой каминной левретки, с которой играла тетя Гарриет, когда была маленькой девочкой. Шевелюра как у ватиканского дискобола, - того же цвета, что на картине "Закат солнца в Великом Каньоне". Словом, идеальный типаж Простака. Хоть сейчас на сцену и безо всякого грима.

Я изложил ему свои планы, и понял, что он заинтригован.

- Не будем говорить об убийстве и других тривиальных мелочах, - продолжал я. - Пошли бы вы на дело более благородное? Могли бы вы (с гордостью или без - это уж вам виднее) рассказать о каких-нибудь своих комбинациях, которые рекомендовали бы вас как специалиста высокой квалификации?

- Па-амилуйте! - говорит он, растягивая каждое слово, как настоящий южанин. - Вам меня еще не отрекомендовали? Да разве в целом Синегорье найдется кто-нибудь - белый или черный, - кто мог бы так же виртуозно похитить любую свинью безо всякого шума! Я могу выкрасть ее из хлева, из-под тента, из-за корыта, с пастбища, в любое время суток, откуда угодно - и, ручаюсь, никто не услышит даже взвизга. Весь фокус в том, как ухватить ее и как нести. Я надеюсь, - продолжает этот достойный налетчик на свинарники, - что не за горами то время, когда меня признают чемпионом мира по свинокрадству.

- Мне нравится ваша амбициозность, - говорю я. - Но свинокрадство внушает уважение только в провинции. В большом мире это занятие не считается бонтонным, вроде нашествия гризли на мирное побережье. Впрочем, видно, что вы человек способный. Я беру вас в компаньоны. У есть меня тысяча долларов стартового капитала, и я надеюсь, что с вашей простонародной внешностью мы приобретем на финансовом рынке несколько акций "Адью Компани".

Вот так я пристроил Руфа к делу, и мы стушевались из Маунт-Нэбо. Всю дорогу я тренировал Руфа для роли, которая была ему уготована в моих импровизациях. За два месяца до того я фланировал по Флоридскому взморью, так что чувствовал себя так, будто хлебнул из источника вечной молодости, и в голове у меня роилось множество всевозможных прожектов.

Я собирался пропахать целинный фермерский район Среднего Запада, куда мы и направились. По дороге мы сделали незапланированную остановку в Лексингтоне. Там гастролировал цирк братьев Бинкли, и все окрестные поселяне-дикоросы (blue-grass peasantry) повлеклись туда. А я с детства не могу пройти мимо шапито - и не только из любви к искусству.

Мы сняли две меблированные комнаты неподалеку от цирка - у вдовствующей леди по имени миссис Пиви.

Затем я позаботился о гардеробе Руфа и повел его в лавку старика Мисфицкого. В новом наряде Руф приобрел весьма шикарный вид: костюм голубого сукна в крупную зеленую клетку, наподобие пледа, жилет цвета слегка загорелой кожи, ярко-оранжевый галстук, лимонные штиблеты - в общем, стиль был выдержан идеально. До этого Руф во всю свою жизнь не знал другой одежды, кроме грубошерстной рубахи и джинсов орехового цвета - обычных для его родных палестин (his native kraal). В своем новом облачении он был преисполнен важности, почти как людоед племени мумбо-юмбо - с новым кольцом в носу. [ Вольность пересказчика. В оригинале: He looked as self-conscious as an Igorrote with a new nose-ring]

В тот же вечер я расположился неподалеку от балагана Бинкли и начал игру в "скорлупки". Руф был моим визави, то есть как бы случайным прохожим, играющим против меня. Я дал ему для ставок пачку фальшивых купюр, а себе в особый карман положил такую же - для выдачи выигрыша. Это не от недоверия к нему, просто я не могу проигрывать, если на кону настоящие деньги: душа бунтует, пальцы объявляют забастовку.

Я установил столик и начал завлекать простофиль, намекая, что нет ничего проще, чем угадывать, под какой скорлупкой находится шарик. Меня почти тут же облепили эти убогие, да еще принялись подзуживать друг друга. Тут-то предстоял выход Руфа на сцену: выкинуть какую-нибудь мелочь и втравить остальных в игру. Не тут-то было! Он нарисовался на заднем плане раз или два (я видел: он таращился на афиши и жевал грильяж), но так и не вышел.

Кое-кто из зрителей сделал ставку, но игра в скорлупки без ассистента - все равно что рыбалка без наживки. Я свернул игру, выручив всего сорок два доллара, а рассчитывал содрать с этих йоменов (yeomen) как минимум двести.

К одиннадцати часам я вернулся домой и пошел спать. Я пытался объяснить поведение Руфа тем, что он не смог устоять перед искусством, что музыка и всё прочее околдовало его. Я решил, что вправлю ему мозги утром, а сейчас лягу спать.

Когда Морфей начал гипнотизировать меня, разложив на жестком топчане, как вдруг раздались бесстыжие душераздирающие вопли - будто ребенок объелся зелеными яблоками.

[Морфей начал гипнотизировать меня - вольность пересказчика. В оригинале: Morpheus had got both my shoulders to the shuck mattress. Морфей - сын Гипноса (Hypnos) - бог сна. Филологам хорошо известно, как Hypnos на славянской почве превращается в слово сон]

Я распахнул дверь и позвал почтенную вдову.

- Миссис Пиви, - говорю, - будьте любезны, уймите, пожалуйста, своё чадо, чтобы нормальные люди могли поспать.

- Сэр, - отвечает она, - простите, но это не моё чадо. Это свинья, которую принес ваш знакомый, мистер Татам. Уж я не знаю, кем она ему приходится, но я буду вам чрезвычайно признательна, если вы, уважаемый сэр, скажете, чтобы он успокоил эту тварь.

Я наскоро оделся и пошел в комнату Руфа. У него горел свет, а сам он наливал молока в оловянную миску для исходящей визгом свиньи мутной масти и непонятного возраста.

- И как это понимать, Руф? - начинаю я свое нравоучение. - Вы пренебрегли своими обязанностями, сорвали партию. И зачем здесь это парнокопытное? Вы вернулись к прежнему образу жизни?

- Будьте снисходительны, Джефф, - говорит он. - У меня болезненное влечение к этим животным - я имею в виду свинскую клептоманию, а не зоофилию. Это моя роковая страсть.

- Не знаю, что у вас там за страсти, - отвечаю я, - свиномания или клептофилия. Надеюсь, что когда мы покинем эту местность, в которой процветает свиноводство, тогда вы забудете про свинокрадство. Может быть, вы обратитесь к более возвышенным предметам, чем это нечистое, безумное и бесноватое животное.

- Ваша беда в том, говорит он, - что у вас идиосвинкразия. Вот вы и не понимаете свиней, как я их понимаю. По-моему, вот эта свинка - очень интеллигентная: вы бы видели, как она промаршировала по комнате на задних... конечностях.

- Вот и хорошо, - говорю. - Я возвращаюсь в объятия Морфея, а вы скажите своей интеллигентной соседке, чтобы она вела себя покультурнее.

- Она хотела кушать, - отвечает Руф. - Сейчас она заснет и никому уже не помешает.

Ну, вот... На другой день перед завтраком развернул я утреннюю газету (я всегда так делаю - конечно, если поблизости находится типография или хотя бы гектограф). Развернул я, значит, "Лексингтонские нью-ведомости", только что доставленные почтальоном, а там, на первом же листке, объявление на две колонки:


ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ!!!!!!!!!!!!!!!

Вышеупомянутая сумма будет выплачена незамедлительно и безо всяких расспросов тому, кто вернет живой и невредимой всемирно знаменитую дрессированную свинью Беппо, пропавшую или похищенную вчера вечером в районе афишной тумбы возле шапито братьев Бинкли.

Дж. Б. Тэпли, управляющий цирком


Я сложил газету, убрал ее в карман и направился в комнату Руфа. Он был уже почти одет и потчевал свою подопечную остатками молока и яблочными очистками.

- Доброе утро, доброе утро, - говорю я елейным голосом. - Значит, мы уже встали? И свинка кушает? Кстати, Руф, что вы намерены с ней делать?

- Отправлю посылкой в Маунт-Нэбо, в подарок моей мамочке, - отвечает Руф. - Пускай составит ей компанию до моего возвращения.

- Какая чудная свинка! - восхищаюсь я.

- А вчера вы дали ей совсем другие определения... - напоминает Руф.

- Да, - соглашаюсь я, - но сейчас, утром, я увидел ее в ином свете. Дело в том, что я вырос на ферме, даже пас свиней и полюбил их как родных, но никогда я не видел ни одной свиньи при искусственном освещении - вот мне и показалось невесть что. Слушайте, Руф, я даю вам за эту свинью десять долларов.

- Я бы не хотел ее продавать, - отвечает Руф. - Другую продал бы, но не эту.

- А почему? - спрашиваю как можно наивнее, опасаясь, что он уже знает про объявление.

- Потому, - отвечает он, - что это было высшее достижение моей жизни. Кому еще под силу такая блистательная авантюра? Когда у меня будут дети и семейный очаг, я сяду возле камина и поведу рассказ, как похитил свинью из битком набитого цирка. Да что детям - я и внукам это расскажу, чтобы они тоже гордились. Там два шатра, соединенные между собой. В первом я увидел лилипута и женщину с бородой, а во втором - свинью на платформе. Я ухватил свинью и пополз. Она притихла, как мышь, не взвизгнула ни разу. Я упрятал ее под пиджак и преспокойно прошел мимо скопища людей, пока не добрался до темного закоулка. Нет, вряд ли я когда-нибудь я продам эту свинью, Джефф. Пусть мамочка сохранит ее как вещественное доказательство для потомков.

- Да свинья столько не проживет, - пытаюсь я разубедить его. - Она отбросит копыта раньше, чем вы начнете разводить у камина свои старческие турусы на колесах. [ Вариант: ... предадитесь своим склеротическим мемуарам] Так что внуки всё равно будут вынуждены поверить вам на слово. Лучше возьмите за это животное сто долларов...

Руф пристально смотрит на меня:

- Свинья не может столько стоить. На кой она вам?

- Видите ли, - говорю я с улыбкой знатока. - Я в душе художник, хотя это, может, и не бросается в глаза. Но у меня есть душа, и это душа художника. Я коллекционирую. Да, я коллекционирую свиней. Я изъездил весь мир - в поисках свинских раритетов. В Уобаше я содержу ранчо для самых изысканных пород: от ме́ринусов до русско-японских. Ваша свинья представляется мне просто уникальной. Ба! Ну, конечно, это же типичный бьёркшир! В общем, я ее беру.

- Я охотно оказал бы вам эту любезность, - отвечает Руф, - однако вынужден сделать признание: у меня тоже есть подобные наклонности. Да! Человек, умеющий как никто похитить свинью, - настоящий артист. Да, свиньи вдохновляют меня. А эта свинья - в особенности. Дайте мне хоть двести пятьдесят, не уступлю.

- Так нельзя, - говорю я, утирая пот со лба. - Деньги здесь не главное. И даже искусство - не главное. Дело в гуманизме и в гражданском долге. Я обязан приобрести ее из любви к ближнему: ведь свинья - друг человека. Таковы мои моральные принципы. Итак, во имя высокоморального отношения к свиньям даю пятьсот долларов.

Как вы думаете, что я услышал от этого духовного аристокрада?

- Джефф, деньги для меня - прах. Но моя высокая страсть неистребима.

- Семьсот, - говорю я.

- Восемьсот, - заявляет он, - и я истреблю свою высокую страсть.

Я достал из потайного кармана деньги, отсчитал сорок купюр по двадцать долларов. Потом говорю:

- Я ее забираю. Пускай посидит у меня, а мы покамест завтракаем.

Я взял свинью за ногу. Она как заверещит будто резаная - что твое механическое пианино в цирке!

- Позвольте мне, - говорит Руф.

Он подхватил это хрюкало, прикрыл ей рыло и понес ко мне в комнату, как ребенка.

Надо сказать, что с тех пор, как я актировал Руфа, у него появилась тяга к разным галантерейным штучкам. После завтрака он сказал, что заглянет к Мисфицкому за фиолетовыми носками. Едва он ушел, меня охватил зуд деятельности, будто однорукого аллергика, страдающего крапивницей, а тут как раз нужно срочно клеить обои. Я нанял старого негра с таратайкой, мы засунули свинью в мешок, завязали его и помчались в цирк.

Я разыскал Джорджа Б. Тэпли в палатке. Он выглядывал из отверстия, служащего окном. Это был толстый человечек с острым взглядом, в красной жилетке и черной ермолке. Жилетка была застегнута булавкой с алмазом в четыре карата.

- Вы Джордж Тэпли? - спрашиваю.

- Могу подтвердить это под присягой, - отвечает он.

- Тогда я именно вам должен показать то, что я привез.

- Что именно? - спрашивает он. - Кроликов для азиатского питона, люцерну для священной коровы?

- Нет, - говорю. - Я доставил вам Беппо, дрессированную свинку. Она у меня в мешке - здесь, в тачке. Я обнаружил ее сегодня утром у себя в саду, она подрывала цветы. Если для вас это не принципиально, я бы предпочел получить свои пять тысяч долларов банкнотами покрупнее.

Джордж Б. Тэпли выскочил из палатки и повлек меня к одному из аттракционов. Там под тентом на сене лежала хавронья - угольно-черная, с розовым бантиком на шее. Она преспокойно докушивала морковь, которой ее кормил какой-то служитель.

- Эй, Мак! - крикнул Тэпли. - Что случилось сегодня утром с нашей мировой знаменитостью?

- А что ей сделается? - отвечает Мак. - У нее аппетит, как у хористки в час ночи.

- Откуда такие фантазии, сэр? - обращается ко мне Тэпли. - Переели на ночь свиных отбивных?

Я достаю из штанин газету и показываю объявление.

- Утка! - заявляет он. - Впервые это вижу. Вы сами убедились, что это чудо фауны глубокомысленно дегустирует свой завтрак. До свидания, милейший. Всех благ.

В голове у меня стало проясняться. Я велел негру ехать к парку. Там я выпустил свинью, придав ей ускорения с помощью ноги, заплатил старику пятьдесят центов и направился в редакцию газеты, чтобы поставить точку в этой истории. Я зашел в отдел объявлений и сказал:

- Я держал пари, и мне нужны кое-какие детали. Тот человек, который подал объявление о свинье, был толстый, колченогий и с черными усами?

- Нет, сэр, - ответили мне. - Длинный, поджарый, рыжий и разряженный, как клумба.

В полдень я вернулся к миссис Пиви.

- Не оставить ли на плите суп для мистера Татама? - спрашивает она.

- Боюсь, мэм, - отвечаю я, - что вам придется долго ждать его. А на подогрев вы истратите запасы всех угольных шахт в мире, да еще леса в придачу.

- Вот так, сэр, - закончил свой рассказ Джефф Питерс. - Теперь вы понимаете, как нелегко найти честного помощника?

- Однако, - решился я задать вопрос, на который, как я полагал, давало право многолетнее знакомство, - вы не находите, что в данном случае не было исключения из правила? Ведь если бы вы предложили ему поделить вознаграждение, то не потеряли бы... - Не смешивайте божий дар с яичницей, - ответил он. - Я собирался провернуть обыкновенную спекуляцию, соответствующую законам бизнеса. Купить подешевле, продать подороже - разве не на том стоит Уолл-стрит? Там быки и медведи, тут свинья. Какая разница?