# "Тютчев: душа на грани двух миров (Секрет неистощимой двойственности художника)"

Александр Борисович Галкин

Очерк жизни и творчества Тючева и загадка его двойственности, приведшая поэта к трагическому разладу с действительностью.

А.Б.Галкин Тютчев Ф.И.: душа на грани двух миров (Секрет неистощимой двойственности художника)


Поэтическое имя Ф.И.Тютчева несет в себе загадку непрекращающейся двойственности. В жизни и творчестве Тютчева постоянно борются два начала, две противоположные стихии. Это могут быть два чувства (одновременная любовь поэта к двум женщинам), два переживания (печаль и радость, страсть и вина), два "космических" ощущения мирового бытия (хаос и гармония, вечное и сиюминутное), два образа жизни (светский, блестящий, полный искрометного остроумия и одинокий, меланхолический, замкнутый, где рождались поэтические творения Тютчева), две семьи, два миропонимания (убежденный монархизм и беспощадная критика бездарной политики Николая I; тяга к славянофильству и дипломатическая служба на Западе).

Тютчев в поэзии и в жизни един только в одном - в своей полярности. Его биография как будто доказывает, что он сам себе антипод и что каждое его душевное движение, каждый поступок порождают зеркального двойника или тень.

Биографический очерк.

Федор Иванович Тютчев родился 5 декабря (23 ноября) 1803 года в селе Овстуг, Брянского уезда, Орловской губернии. По признанию самого Тютчева, он начал "впервые чувствовать и мыслить именно в Овстуге, среди русских полей и лесов" (*1). Вместе со своим дядькой Н.А.Хлоповым, вольноотпущенником из крепостных, юный Тютчев гулял по окрестностям Овстуга и слушал объяснения "дядьки" о назначении трав, цветов, рассказы о птицах и зверях. Он полюбил в детстве бродить по молодому лесу возле сельского кладбища и собирать ночные фиалки. Их благоухание наполняло его душу "невыразимым чувством таинственности" и погружало в состояние "благоговейной сосредоточенности" (*2).

Когда Тютчеву исполнилось лет 5-6, он написал первое свое стихотворение. Это была эпитафия мертвой горлице, которую Тютчев нашел вместе с дядькой Хлоповым и похоронил ее при дороге. Таким образом, его поэтическое творчество началось со смерти. Тема смерти пройдет красной нитью сквозь всю его поэзию, и со смертью любимых людей он столкнется позднее не раз.

Первый биограф поэта И.С.Аксаков отмечал, что Тютчев обнаружил признаки высших дарований с раннего возраста и потому "сделался баловнем своей бабки Остерман, а затем и матери и всей семьи" (*3). Необыкновенная талантливость позволяла ему усваивать знания без малейшего труда, учиться для Тютчева было естественной потребностью. В этой ничего не стоящей Тютчеву даровитости, по мнению Аксакова, заключалась первая опасность: "усвоенные с детства привычки лени, при необходимом отвращении к внешнему труду, к какому бы то ни было принуждению" (*4) отвратили Тютчева от упорного усидчивого труда, что впоследствии сказалось в его взрослой, в том числе поэтической, жизни.

В этой обстановке всеобщего обожания у другого ребенка легко могли бы сложиться барские замашки, грубые, ничем не сдерживаемые страсти, но натура Тютчева, поражающая своей парадоксальностью, нисколько не была этим испорчена. "К счастью, - пишет И.Аксаков, - ребенок был чрезвычайно добросердечен, кроткого, ласкового нрава, чужд всяких грубых наклонностей. Все свойства и проявления его детской природы были окрашены какою-то тонкою, изящною духовностью".

К десятилетнему Тютчеву был приглашен в качестве воспитателя и учителя словесности молодой талантливый педагог и тоже будущий поэт и переводчик Семен Егорович Амфитеатров, взявший себе литературный псевдоним - Раич (от слова "рай"). Раич утвердил в Тютчеве любовь к древней классической литературе и истории. В 13 лет Тютчев, по свидетельству Раича, боготворившего своего ученика, уже переводил оды Горация "с замечательным успехом" (*5).

Раич с увлечением вместе с Тютчевым читал Горация, Вергилия, Дмитриева или Державина: они, "усевшись в роще, на холмике, углублялись в чтение и утопали в чистых наслаждениях красотами гениальных произведений поэзии" (*6).

Раич дал Тютчеву настолько глубокое знание римских классиков, что "даже в предсмертной болезни", разбитый параличом Тютчев приводил "на память целые строки из римских историков" (*7).

В Москве Тютчев стал посещать частный пансион профессора Московского университета А.Ф.Мерзлякова, известного поэта и критика, автора слов песни "Среди долины ровныя..." Вместе с Раичем Тютчев в качестве вольнослушателя посещал лекции Мерзлякова в университете.

Мерзляков принимает в недавно организованное им Общество любителей российской словесности 14-летнего Тютчева. 22 февраля 1818года на 33-м заседании Общества Мерзляков читает стихотворение своего ученика Тютчева "Вельможа (Подражание Горацию)". Стихотворение было всеми одобрено и уже на следующем заседании, 30 марта, Тютчев был принят в сотрудники Общества. К.В.Пигарев, вслед за Г.Чулковым, полагает, что было прочитано стихотворение, известное потом под названием "На новый 1816 год" (*8). Одна из главных тем зрелого Тютчева - тема времени - уже в этом первом поэтическом опыте была заявлена ярко и выразительно, "тютчевским" языком и по-философски глубоко: прошедший год рисуется на фоне вечности мимолетным ("Как капли в океан он в вечность погрузился"), а вечность беспощадно поглощает годы и века ("века рождаются и исчезают снова, одно столетие сменяется другим"; "пустынный ветр свистит в руинах Вавилона").

Раич подготовил Тютчева к поступлению в Московский университет, который Тютчев закончил за 2 года. В университете Тютчев учился вместе с будущим историком М.П.Погодиным, слушал лекции профессоров А.Ф.Мерзлякова, И.А.Гейма и М.Т.Каченовского. Острым критическим чутьем Тютчев отмечал недостатки преподавания. Мерзляков, строивший свои лекции в основном на импровизации, по словам Тютчева, не способен был показать студентам, "какое влияние каждый писатель наш имел на ход ее (русской литературы. - А.Г.), чем способствовал к улучшению языка, чем отличается от другого и проч." (*9). Во время лекций Тютчев "строчил эпиграммы на Каченовского" (*10), желчного, придирчивого профессора археологии и теории изящных искусств, редактора московского журнала "Вестник Европы", на страницах которого в ряде своих статей Каченовский критиковал молодого А.С.Пушкина. Тютчев уже в юности отчетливо понимал значение Пушкина для русской литературы и несправедливость критики Каченовского. До нас дошла в незавершенном виде одна из эпиграмм Тютчева под названием "Харон и Каченовский" (1820) в форме диалога мифологического Харона, перевозчика душ умерших через реку подземного царства Стикс, и тощего профессора, над худобой и желчностью которого потешался студент Тютчев.

Харон

Неужто, брат, из царства ты живых -

Но ты так сух и тощ. Ей-ей, готов божиться,

Что дух нечистый твой давно в аду томится!

Каченовский

Ты, друг Харон. Я сух и тощ от книг...

Притом (что долее таиться?)

Я полон желчи был - отмстителен и зол,

Всю жизнь свою я пробыл спичкой...


После окончания университета, 5 февраля 1822 года, Тютчев приезжает в Петербург и поступает на службу в Государственную коллегию иностранных дел в звании губернского секретаря. Однако спустя два месяца его дядя, граф А.И.Остерман-Толстой, герой войны с Наполеоном, потерявший руку в сражении под Кульмом, испрашивает для племянника сверхштатную должность секретаря при русском посольстве в Мюнхене и берет Тютчева с собой за границу. В июле 1822 года тот прибывает в Мюнхен. "Судьбе угодно было, - писал Тютчев брату, - вооружиться последнею рукою Толстого, чтобы переселить меня на чужбину" (перевод И.Аксакова, с.17).

В Мюнхене Тютчев увлекается златовласой 15-летней красавицей графиней Амалией Лерхенфельд. Об этой любви Тютчев позже будет вспоминать в стихотворениях "Я помню время золотое" (1836) и "Я встретил вас, и все былое..."( 1870). Тютчев делает предложение красавице Амалии, окруженной вниманием множества поклонников. Ее родители отказывают Тютчеву, не отличавшегося знатностью рода или богатством; для дочери они предпочли более выгодную партию: секретаря посольства, товарища Тютчева по службе, барона А.Крюденера. Тютчев, согласно семейной легенде, был убит горем и даже вызвал на дуэль кого-то из своих соперников или родственников Амалии Лерхенфельд (*11).

Возвратившись в 1825 году в Москву на кратковременный отпуск, Тютчев публикует в только что созданном альманахе М.П.Погодина "Урания" три своих стихотворения, два из которых были посвящены любви к Амалии Лерхенфельд, в том числе "К Нисе", в котором под условным именем скрывалась возлюбленная Тютчева:

Нашу верность променяла

На неверный блеск пустой, -

Наших чувств тебе, знать, мало, -

Ниса, Ниса, Бог с тобой!


Летом 1826 года (по лютеранскому обряду; православный обряд венчания произошел в феврале 1829 года) Тютчев женился на вдове Элеоноре Петерсон, урожденной графине Ботмер и сразу породнился с двумя аристократическими фамилиями Баварии, которые, впрочем, мало симпатизировали Тютчеву. Жена обожала своего непрактичного мужа и взяла на себя все хозяйственные заботы семьи; двери их дома были открыты для гостей.

В Мюнхене Тютчев знакомится с философом Шеллингом, немецким поэтом Генрихом Гейне. Дружеское общение с Гейне происходит в 1828 году, хотя Тютчев начал переводить стихи Гейне уже в 1823 году, с момента выхода в свет сборника Гейне "Трагедии с лирическим интермеццо". Гейне в письмах из Мюнхена называет Тютчева своим другом, часто бывает в его доме, но, судя по всему, он совершенно не подозревает о поэтическом творчестве Тютчева, отзываясь о нем только как о молодом дипломате. Между тем Тютчев в эти годы пишет лирические шедевры: "Проблеск" (1826), "Бессонница" (1829), "День и ночь" (1829), "Видение" (1829), "Как океан объемлет шар земной" (1830). Поэт отыскивает свой собственный стиль и преодолевает как зависимость от традиций русского классицизма ХУIII века, так и шаблоны популярного тогда романтизма.

Удивительна авторская скромность Тютчева: близкие люди, знавшие его на протяжении десятилетий, часто не знали о его поэтических опытах. И.С.Аксаков пишет по этому поводу: "Тютчев никогда ни сам не занимался, ни занимал других собственною особою. Никогда никому не навязывался с чтением своих произведений, напротив, очевидно тяготился всякою об них речью" (*12).

В 1833 году на одном из Мюнхенских балов Тютчев встречает баронессу Эрнестину Федоровну Деренберг и со всей пылкостью юноши влюбляется в нее. Он не в силах утаить своей страсти от жены, которую он тоже по-прежнему любит. Тютчева охватывают два противоположных чувства: переживания счастья взаимной любви и сознание невозможности противостоять роковой губительной страсти, принесшей беду двум любимым женщинам. Он понимает неотвратимость разрыва с возлюбленной:

...Она молилась

С чела откинув покрывало (...)

И по младенческим ланитам

Струились капли огневые.

("Восток белел. Ладья катилась..." (Начало 30-х))


Вместе с тем тогда же Тютчев пишет поэтичнейшие строки, воспевающие таинственные и пугающие глубины любовного сладострастия:

Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной (...)


Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

("Люблю глаза твои, мой друг..." (1836))


В 1834 году должность первого секретаря русского посольства в Мюнхене занимает 19-летний князь И.С.Гагарин, с которым у Тютчева возникают настолько доверительные отношения, что поэт показывает ему свои стихи, которые приводят Гагарина в восторг.

Князь И.С. Гагарин настоял на том, чтобы Тютчев прислал ему подборку своих стихотворений. В мае 1836 года Тютчев писал из Мюнхена к Гагарину: "Вы просили меня прислать вам мое бумагомаранье. Я поймал вас на слове. Пользуюсь случаем, чтобы от него избавиться. Делайте с ним, что хотите. Я питаю отвращенье к старой исписанной бумаге, особливо исписанной мной. От нее до тошноты пахнет затхлостью..." Гагарин передает стихотворения П.А.Вяземскому и В.А.Жуковскому, а они в свою очередь - Пушкину. Восхищенный стихами Пушкин публикует вместо 5 - 6 планируемых им стихотворений 24 под общим заглавием "Стихотворения, присланные из Германии" с подписью "Ф.Т." (согласно желанию скромного и щепетильного Тютчева). Среди этой подборки в ╧ 3 впервые напечатаны "Фонтан", "Полдень", "Я помню время золотое", "Душа хотела б быть звездой...", "Сон на море", "Не то , что мните вы природа..." В ╧ 4 - "Что ты клонишь над водами...", "И гроб опущен уж в могилу...", впоследствии очень нравившиеся Л.Н.Толстому, а также "Душа моя - Элизиум теней", о котором восторженно писал Н.А.Некрасов: "странное по содержанию, но производящее на читателя неотразимое впечатление, в котором он долго не может себе дать отчета".

В 1837 году в звании камергера и статского советника Тютчев получает новое служебное назначение старшего секретаря в русском посольстве в Турине. Отъезд семьи Тютчева из Мюнхена был связан с нежеланием Тютчева служить под началом вновь назначенного посланника в Мюнхене Северина, а также со стремлением жены помочь мужу избавиться от мучительной страсти к Эрнестине Деренберг. В мае 1837 года семья выезжает в Петербург, где жена с дочерьми остается на зиму, а Тютчев едет к месту новой службы - в Турин в начале августа того же года.

Летом 1838 года Элеонора Тютчева с тремя маленькими дочерьми отправляется в Турин на пароходе "Николай I" по Балтийскому морю. У берегов Германии на пароходе вспыхивает пожар. И.С.Тургенев, ехавший на том же самом корабле, был свидетелем бесстрашного поведения Элеоноры Тютчевой, спасавшей своих детей. (Описание пожара Тургенев дал в рассказе "Пожар на море".) По прибытии в Турин пережившая нервное потрясение слабая здоровьем жена Тютчева заболевает и зимой 1839 года умирает. Тютчев, проведя ночь у гроба жены, поседел в несколько часов.

Между тем Эрнестина Деренберг помогла Тютчеву справиться с горькой утратой. Их любовь вспыхивает с новой силой. 17 июля 1839 года ( по православному обряду; и 10 августа - по католическому) в Швейцарии поэт венчается с Э.Ф.Деренберг. Тютчев, со свойственной ему беспечностью, не дожидается разрешения начальства из Петербурга и самовольно уезжает из Турина, заперев русское посольство на замок, поскольку других служащих на тот момент не случилось, а новый поверенный еще не прибыл из России. Секретные шифры Тютчев забирает с собой в портфеле и теряет их во время свадебной суматохи. За этот поступок Тютчев был лишен камергерского звания и снят со службы.

Супруги поселяются в Мюнхене. Жена берет на себя всю ответственность за воспитание детей Тютчева от первого брака и с мужеством и терпением переносит все жизненные испытания.

В конце 20-х - 30-е годы в сознании Тютчева складывается социальная утопия - идея Всеславянства, объединенного под властью русского монарха. В стихотворении "Олегов щит" (1829) Тютчев истолковывает легенду о взятии русским князем Олегом Константинополя в свете современных событий: победоносной войны России с Турцией, закончившейся подписанием в сентябре 1829 года Андрианопольского мирного договора, принесшего славянским народам Балканского полуострова долгожданную независимость от турецкого султана, так что тютчевская мечта о восстановлении православного креста в храме Св.Софии Константинополя, обращенного турками в мечеть, представлялась вполне достижимой; а также Варшавского восстания 1830 года, подавление которого российским царским правительством Тютчев оправдывал идеей спасения единства славян (см. стихотворение ""Как дочь родную на закланье...").

В 1833 году Тютчев, в согласии со своими славянофильскими убеждениями, с дипломатическим поручением отправляется на Ионические острова Греции, способствуя там укреплению влияния России. В 1841 году он совершает путешествие в Прагу и знакомится с Воцлавом Ганкой, прославленным чешским писателем и патриотом. В стихотворении "К Ганке" (26 августа 1841, 1867) Тютчев пишет об общности крови, духа и культуры чешского, польского и русского народов, снова высказывая идею объединения славянского мира стран Восточной Европы.

Осенью 1844 года Тютчев с семьей (жена, дочь Мария и сын Дмитрий - дети от второго брака) переезжают в Россию и поселяются в Петербурге. Тютчев был восстановлен в камергерском звании и 13 (1) февраля назначен старшим цензором при особой канцелярии Министерства иностранных дел.

Тютчев заслужил благоволение Николая I в связи с тем, что царю в руки попала изданная в Мюнхене весной 1844 года по-французски брошюра Тютчева "Lettre a` m-r le docteur Gustave Kolb..." (редакторское название -"La Russie et l"Allemagne" ("Россия и Германия")), где одобрялись действия Священного союза, во главе которого стояла Россия. Позднее историософские размышления Тютчева послужили материалом для большого историко-философского трактата Тютчева "Россия и Запад". В аллегорическом стихотворении "Море и утес" Тютчев отождествлял Россию с могучим утесом (своеобразным "ковчегом спасения" для всей Европы), вокруг которого бушуют волны - революция во Франции 1848 года. Идея "роковых минут", переживаемых миром, вообще роль Рока в историческом процессе, становится ведущим мотивом философско-публицистической работы Тютчева.

Цикл стихов Тютчева, опубликованный в 1836 году в журнале "Современник", уже в 40-е годы был прочно забыт. Только в январе 1850 года в Петербурге появляется статья Н.А.Некрасова "Русские второстепенные поэты", которая публикуется, как и опубликованные в 1836 году стихи Тютчева, также в журнале "Современник" (╧ 1), выкупленным Некрасовым у Плетнева. Некрасов утверждает, что хорошие поэты никогда не переводились на Руси, в качестве доказательства приводя "Стихотворения, присланные из Германии" под именем "Ф.Т." (Федор Тютчев), опубликованные А.С.Пушкиным: "не подлежало никакому сомнению, что автор их был русский: все они написаны были чистым и прекрасным языком, и многие носили на себе живой отпечаток русского ума, русской души...", в них "было столько оригинальности, мысли и прелести изложения, столько, одним словом, поэзии, что, казалось, только сам же издатель журнала мог быть автором их". После статьи Некрасов помещает 24 из 32 стихотворений Тютчева, опубликованных в "Современнике" в 1836 - 1840 годах. По примеру Некрасова в том же году 11 стихотворений Ф.И.Тютчева печатает М.П.Погодин в апрельской и майской книжках "Москвитянина". Среди стихов, написанных в этот период, были "Наполеон", "Когда в кругу убийственных забот", "Слезы людские, о слезы людские". Последнее стихотворение дочь поэта А.Ф.Тютчева записала под диктовку отца, после того как в осенний дождливый вечер Тютчев возвратился домой на дрожках, почти весь промокший, и, пока слуги его раздевали, прочитал дочери несколько строк, где "струи дождевые" сравнивались со "слезами людскими" ("Льетесь безвестные, льетесь незримые, \\ Неистощимые, неисчислимые...").

29 (17) апреля 1858 года Тютчева назначают председателем Комитета иностранной цензуры с оставлением в ведомстве Министерства иностранных дел. Это назначение было связано с написанным Тютчевым министру иностранных дел князю А.М.Горчакову "Письмом о цензуре в России", в котором он замечает, вступаясь за современную литературу и даже за герценовскую газету "Колокол": "...нам было жестко доказано, что нельзя налагать на умы безусловное и слишком продолжительное стеснение и гнет без существенного вреда для всего общественного организма" (*13)

В 1853 году, будучи в родовом имении Спасское-Лутовиново под домашним арестом в связи с некрологом, написанном на смерть Н.В.Гоголя, Тургенев по-соседски знакомится с Тютчевым и уговаривает его издать стихи отдельной книгой. В марте 1854 года в приложении к журналу "Современник" опубликован сборник стихов Ф.И.Тютчева. В нем помещены 92 стихотворения поэта под редакцией И.С.Тургенева. Еще 19 стихотворений вышли в майском номере "Современника". В апрельском выпуске журнала Тургенев написал вступление к опубликованным стихам "Несколько слов о стихотворениях Ф.И.Тютчева". Последние слова статьи - восторженный отзыв о поэте: "Г-н Тютчев может сказать себе, что он <...> создал речи, которым не суждено умереть; а для истинного художника выше подобного сознания награды нет". Первая книга поэта "Стихотворения Тютчева" опубликована в июне 1854 года в Петербурге, когда Тютчеву шел 51-й год.

В конце 1850 года Тютчев знакомится с Еленой Александровной Денисьевой, небогатой, незнатной 25-летней девушкой, племянницей инспектрисы Смольного института, и на "закате" жизни на поэта "обрушивается" новая любовь. О тайной связи Денисьевой, которая должна была стать фрейлиной двора, с 47-летним Тютчевым узнал эконом Смольного Гаттенберг, и история получила широкую огласку. "Гнев отца Денисьевой не знал пределов, - пишет А.И.Георгиевский, - (...) Анна Дмитриевна (инспектриса Смольного, тетка Денисьевой) тотчас же после выпуска оставила Смольный, бедную Лелю все покинули" (*14). Любовь женатого поэта и молоденькой девушки привела к тому, что от Денисьевой отрекся отец, перед ней закрылись двери петербургского света, и, несмотря на это, Денисьева испытывала к Тютчеву, по словам А.И.Георгиевского, "такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником..." (*15) Денисьевой посвящены стихи: "Чему молилась ты с любовью", "О, не тревожь меня укорой справедливой!", "О как на склоне наших лет // Нежней мы любим и суеверней..." Длившаяся на протяжении 14 лет любовь, вплоть до смерти Денисьевой, от года к году возрастала и усиливалась. Неожиданная смерть Денисьевой 4 августа 1864 года, по выражению самого Тютчева, "сломила пружину его жизни" (*16). После смерти Денисьевой Тютчев писал Георгиевскому: "Только при ней и для нее я был личностью, только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя... Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество..."

По словам сына Федора, "последние 9 лет он просуществовал под нестерпимым гнетом мучительного позднего раскаяния за загубленную жизнь той, кого он любил и так безжалостно сгубил своей любовью, и под затаенным, но тем не менее страстным желанием поскорее уйти из этого надоевшего ему мира" (*17).

2 мая 1865 году от скоротечной чахотки умирает 14-летняя дочь Денисьевой и Тютчева и в тот же день - их годовалый сын. В 1870 году умирают старший сын Дмитрий и младшая дочь Мария (дети от второго брака). В этом же году умирает любимый брат Николай. В конце 1872 года обнаружились первый признаки предсмертной болезни, которым Тютчев не придавал значения. И.С.Аксаков пишет: "В первый день января 1873 года, несмотря ни на какие предостережения, он вышел из дому для обычной прогулки, для посещения приятелей и знакомых (...) Его скоро привезли назад разбитого параличом" (*18). 27 (15) июля 1873 года Тютчев умер в Царском Селе.


Очерк творчества.

Стихи Тютчева исследователи не без основания относят к высоким образцам "философской" лирики. Действительно, Тютчев был одним из тех, кто, по выражению Достоевского, прежде всего стремился "мысль разрешить". Однако нельзя говорить о "философии" Тютчева в отрыве от художественного образа, от поэтического ритма его стихов. Его философия все-таки не гегельянство, не шеллингианство - одним словом, не умозрительная философия. Прав был И.С.Аксаков, отметивший особенность личности Тютчева: "Вообще его ум постоянно мыслил. Каждое его слово сочилось мыслью. Но так как он вместе с тем был поэт, то его процесс мысли не был отвлеченным, холодным, логическим процессом, каким он является у многих мыслителей Германии; он не разобщался в нем с художественно-поэтической стихией его души и весь насквозь проникался ею ( *19) ".

Что же собой представляет поэтическая философия Тютчева? Прежде всего, уникален его взгляд на мир: в каждом явлении природы, мгновении бытия, человеческом чувстве Тютчев находит свою противоположность. Его мысль изнуряет себя в поисках бесконечной череды полярностей. Они отрицают друг друга, сталкиваются в смертельной схватке, взаимно уничтожаются. Результатом этой мучительной борьбы оказываются одни лишь тени, зыбкие сновидения, призраки, отблески зарниц, рябь на воде.

В стихотворении "День и ночь" (1839) день рисуется поэтом как "блистательный покров", исцеляющий душу; впрочем, ночь безжалостно срывает этот покров и обнажает роковую бездну "с своими страхами и мглами", извечно мучающую человека.

В стихотворении "Святая ночь на небосклон взошла" Тютчев разыгрывает новую вариацию на тему роковой бездны, открывающейся ночью перед человеком. Ужас, лежащий на дне бездны, таится в самом человеке, в его узнавании внутри себя "наследья родового". Именно там, в глубине веков, затаился наследственный грех, порожденный древним Хаосом. Оттуда же, из Хаоса, приходят тютчевские "Близнецы" (1852):

Есть близнецы - для земнородных

Два божества, - то Смерть и Сон,

Как брат с сестрою дивно сходных -

Она угрюмей, кротче он...


Два других близнеца - Самоубийство и Любовь - "прекрасная чета", приходящая к людям в "роковые дни" соблазнов, вследствие "избытка ощущений". Нет сил противиться губительному очарованию этих близнецов.

Своей неразрешимой тайной

Обворожают нас они.


И все-таки, пускай схватка человека с Роком обречена на поражение, человек, несмотря ни на что, должен принять вызов Судьбы и выйти на борьбу. К этому зовут его "Два голоса" (1850):

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,

Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!..


Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто, ратуя, пал побежденный лишь Роком,

Тот вырвал из рук их победный венец.


Трагическое ощущение катастрофичности жизни человека, так остро присущее Тютчеву, особенно катастрофично в любви. Древний Хаос порождает роковой поединок возлюбленных. И в этой борьбе, изнуренные страданиями и нанесенными друг другу ранами, погибают оба: и мужчина, и женщина. Таково "Предопределение" (1851 или 1852):

Любовь, любовь - гласит преданье -

Союз души с душой родной -

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И поединок роковой...

И чем одно из них нежнее

В борьбе неравной двух сердец,

Тем неизбежней и вернее,

Любя, страдая, грустно млея,

Оно изноет наконец...


Последняя любовь Тютчева к Е.А.Денисьевой ("денисьевский цикл" стихов) вся пронизана этим роковым чувством вины, когда, наряду с громадным счастьем любви, посетившим поэта "на склоне лет", трагизм, отчаяние и страдальческий вопль о разрушенной гармонии настигают Тютчева, как возмездие. И он сам казнит себя, считая главным виновником загубленной красоты:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!.. (...)

Судьбы ужасным приговором

Твоя любовь для ней была...

("О, как убийственно мы любим...(1851))

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней... (...)

О ты, последняя любовь:

Ты и блаженство и безнадежность.

("Последняя любовь" (между 1852 и началом 1854))


Почему гибнет любовь, точно так же как человек всегда обречен на смерть? Снова Тютчев и находит д в е роковые силы: "Одна есть Смерть, другая Суд людской" ("Две силы есть - две роковые силы" (март 1869). Поэт развертывает метафору смерти: скелет с косой беспощадно косит подряд людей - колосья. При сопоставлении Смерти и Суда света Смерти отдается предпочтение:

Но смерть честней - чужда лицеприятью (...)

Смиренную иль ропщущую братью -

Своей косой равняет всех она.

Свет не таков (...)

Не косит сплошь, но лучшие колосья

Нередко с корнем вырывает он.


Смерть Денисьевой, не выдержавшей грубости толпы, "людского суесловья", предавшего на поруганье ее душу, была неотвратима, как Рок. В жизни как будто царствует, по Тютчеву, Закон Уничтоженья, с которым не совладать никому: ни поэту, ни его возлюбленной, ни тому, кто боролся "с мужеством немногих и в этом роковом бою" ("При посылке Нового Завета"(1861)). Власть толпы вечна, а людская пошлость бессмертна:

Толпа вошла, толпа вломилась

В святилище души твоей (...)

Ах, если бы живые крылья

Души, парящей над толпой,

Ее спасали от насилья

Бессмертной пошлости людской!

("Чему молилась ты с любовью" (1851 или начало 1852))


Трагическая философия Тютчева сформировалась очень рано и оставалась почти неизменной с самого начала и до конца. Правда, если поначалу в поэзии Тютчева еще изредка звучат мотивы радости (перевод из Шиллера "Песнь Радости" (февраль 1823), "Противникам вина" (начало 20-х гг.), "Послание к А.В.Шереметеву" (январь 1823)) с традиционными ее атрибутами: кубками вина, гроздьями винограда, Музами и харитами, - да и то эти мотивы скорее дань моде, нежели мировоззрение, - то позднее радость для Тютчева - неожиданная зарница, вспыхнувшая на фоне мрачных туч, улыбка природы, редкий миг блаженства; это нечаянный дар небес, короткая передышка в роковой битве жизни.

Впрочем, уже в стихотворении 1822 года возникает тема Рока: человек, точно в евангельской притче, сравнивается с зерном, брошенным на камень жизни чьей-то властною рукой:

На камень жизни роковой

Природою заброшен,

Младенец пылкий и живой

Играл - неосторожен...


В стихотворении 1825 года "Проблеск", написанным в связи с несчастной любовью поэта к Амалии Лерхенфельд, тема Рока для Тютчева окончательно сложилась, а человек в сравнении с Небом, откуда Рок бросает на землю свои неотвратимые молнии, - "ничтожная пыль":

Как верим верою живою,

Как сердцу радостно, светло!

Как бы эфирною струею

По жилам небо протекло!

Но ах, не нам его судили;

Мы в небе скоро устаем, -

И не дано ничтожной пыли

Дышать божественным огнем.


Человек, согласно пониманию Тютчева, не только колос, которого срежет коса смерти, но и з л а к. Он также подобен древесному листу, жизнь которого скоротечна и зависти от подувшего ветра Рока:

За годом год, за веком век...

Что ж негодует человек,

Сей злак земной!..

Он быстро, быстро вянет - так,

Но с новым летом новый злак

И лист иной.

("Сижу задумчив и один..."(1836))

На древе человечества высоком

Ты лучшим был его листом...

("На древе человечества высоком..." (1832))


почему у Тютчева утвердился такой взгляд на человека - как на листок, колос, пылинку? Все эти образы-метафоры почерпнуты из мира природы, и Природа для Тютчева тоже философская субстанция, элемент его "космической" философии. Человек опять-таки двойственен для Тютчева, так как он одновременно и принадлежит природе и противостоит ей; он вышел из ее лона, но противопоставил себя природе, "выломался" из ее пределов.

Вместе с тем и природа тоже двойственна. В ней, с одной стороны, дремлет древний Хаос, лежащий в основе мироздания, по Тютчеву, - другими словами, природа непредсказуема, стихийна, катастрофична: она чревата бурями ("О, бурь заснувших не буди - \\ Под ними хаос шевелится!") и катаклизмами, ибо и она вместе с человеком движется к последнему Суду:

Когда пробьет последний час природы,

Состав частей разрушится земных:

Все зримое опять покроют воды,

И божий лик изобразится в них!

("Последний катаклизм" (1829))


С другой стороны, в природе таится тишина, блаженство, отдохновение для человека. Она целит его раны, спасает человека от роковых обстоятельств, от отчаяния и боли с помощью тихого дуновения ветра, луча солнца, весеннего шелеста листьев, хрустальной лучезарности осеннего вечера. Природа как будто ничего не требует от человека - она приходит к нему просто так, вдруг и молча ласкает, и избавляет его от душевной смуты только тем одним, что существует. Такая природа явлена на грани между реальностью бытия и субъективной способностью человека придать мгновению сокровенный и спасительный для него смысл.

В этой двойственности - грозной и милующей - выступает природа у Тютчева. Будто древний грек, Тютчев обладает чутьем стихийных первоэлементов Природы: огня, воздуха, воды и земли. Стихия огня притягивает и пугает поэта. Он чувствует свое близкое родство с огнем, молнией, грозой ("Люблю грозу в начале мая..." ("Весенняя гроза" (1828, 1850))), но радостный весенний гром сменяется угрюмой тревогой, когда вспыхивающие молнии в уголках сознания предстают злыми демонами, предвестниками беды:

Одни зарницы огневые,

Воспламеняясь чередой,

Как демоны глухонемые

Ведут беседу меж собой.

("Ночное небо так угрюмо..."(18 августа 1865))


В стихотворении "Пожары" (16 июля 1868) огонь уничтожает все живое ("Мертвый стелется кустарник, \\ Травы тлятся, не горят..."). Огонь сравнивается со "злым истребителем", "полномочным властелином", "красным зверем", пробирающимся "меж кустами". Перед лицом стихии

Молча, руки опустя,

Человек стоит уныло,

Беспомощное дитя.


Стихии бунтуют также и в душе человека. Огнем предчувствий грядущих катастроф полон сам человек, он тоже таит в себе вселенское зло, которое рано или поздно вырвется наружу в виде войн и насилия; вот тогда и восторжествует Роковое Божественное возмездие, которое уже з а р а н е е п р е д р е ш е н о:

Еще нам далеко до цели,

Гроза ревет, гроза растет, -

И вот - в железной колыбели,

В громах родится Новый год... (...)

Для битв он послан и расправы,

С собой несет он два меча:

Один - сражений меч кровавый,

Другой - секиру палача.

("На Новый 1855 год"(конец 1854 или начало 1855))


Стихия воды (моря, бушующего океана, озер и ручьев) у Тютчева так же полновластна, как стихия огня. В стихотворении "Море и утес" (1848) вода сливается с огнем, она подобна ему и одержима тем же бешенством:

Ад ли, адская ли сила

Под клокочущим котлом

Огнь геенский разложила -

И пучину взворотила

И поставила вверх дном?


Волн неистовым прибоем

Беспрерывно вал морской

С ревом, свистом, визгом, воем

Бьет в утес береговой...


Бурное, штормовое море сменяется спокойным и величавым. Из гармонии вод давным-давно родилась богиня любви Киприда, и по этим волнам быстро скользят воспоминания, проносятся призраки былого, оживленные в сознании поэта видом однообразно струящихся волн Средиземного моря.

И песнь их, как во время оно,

Полна гармонии была,

Когда из их родного лона

Киприда светлая всплыла...

Они все те же и поныне -

Все так же блещут и звучат,

По их лазоревой равнине

Святые призраки скользят.

("Давно ль, давно ль, о Юг блаженный..." (декабрь 1837))


Стихия воды подобна сновидению: в нее, как на дно океана, погружаются думы, тревоги, переживания. Иногда они тонут там на время, чтобы потом всплыть в виде грезы, воспоминаний, ночных страхов. В ХIХ веке Тютчев будто предвосхитил "глубинную" аналитическую психологию ХХ века - Фрейда, Юнга, Адлера, не раз сравнивавших глубины океана с человеческим бессознательным.

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами;

Настанет ночь - и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой. (...)

Прилив растет и быстро нас уносит

В неизмеримость темных волн.

("Как океан объемлет шар земной" (1830)


Сновидения у Тютчева глубоки и текучи, как озера, но и зыбки, неуловимы, как дуновение воздуха. Стихия воздуха поистине родная стихия Тютчева. Пульсирующая мысль, мгновенно переносящаяся из мира горнего в мир дольний, путешествующая по странам и эпохам, связывающая и разъединяющая противоположности, - вот что есть стихия воздуха. Но в ней, в этой неотступной мысли, по-прежнему продолжают жить противоположности, словно повторяющие дуализм стихий: огонь -вода, земля - воздух. Если противопоставленность, острые противоречия суть импульсы мысли у Тютчева, то стихия воздуха эти противоречия делает странными, зыбкими, как бы "сдувает", то есть поставленные поэтом "проклятые" жизненные вопросы навсегда остаются нерешенными, их остроту "сглаживает" только само течение жизни. А вопрошание - призыв без ответа, "глас вопиющего в пустыне". В этом смысле тютчевские антитезы (противопоставления) никогда не снимаются синтезом, как, например, в философии Гегеля. Они существуют о д н о в р е м е н н о и равноценно, точно антиномии Канта (пример подобных антиномий: Тезис: "Все в мире состоит из простого". Антитезис: "Нет ничего простого, все сложно"(*20)) .

Жизнь Тютчев уподобляет бегущей тени. В этой метафоре заложена как мысль о зыбкости, быстротечности человеческой жизни, так и убеждение в ее иллюзорности: тень только игра света и тьмы, она проносится в воздухе и бесследно исчезает:

Как дымный столп светлеет в вышине! -

Как тень внизу скользит неуловима!..

"Вот наша жизнь, - промолвила ты мне, -

Не светлый дым, блестящий при луне, -

А эта тень, бегущая от дыма..."

("Как дымный столп светлеет в вышине!" (1848 или 1849))

...И сладко жизни быстротечной

Над нами пролетала тень.

("Я помню время золотое..." (1836))


Почему жизнь - тень? И тень чего? Очевидно, для Тютчева жизнь призрачна, поскольку она лишь отражает и н о е, осмысленное, Божественное, небесное, волшебное. Там - в мире горнем - счастье и гармония; здесь - в мире дольнем - тень, призрак, сон:

Здесь человек лишь снится сам себе.

Как свет дневной, его тускнеют взоры,

Не верит он, хоть видел их вчера,

Что есть края, где радужные горы

В лазурные глядятся озера...

("На возвратном пути" (октябрь 1859))


Божественный мир гармонии и счастья изредка мерцает в "радужных" снах ("И в нашей жизни повседневной \\ Бывают радужные сны"): там веет "нездешний свет", "другое солнце светит

там" ; только в том "пламенном эфире душе так родственно-легко". Впрочем, все это сон, а проснувшись, человек погружается в явь - жизнь, которая не более, чем тень, иллюзия, призрак т о г о запредельного счастья:

Проснулись мы, - конец виденью,

Его ничем не удержать,

И тусклой, неподвижной тенью,

Вновь обреченных заключенью,

Жизнь обхватила нас опять.

("Е.Н.Анненковой" (1859))


Вот почему душа человека взыскует иного, лучшего бытия. Душа жаждет ответа от Неба, где не действует Рок, где противоречия разрешены и сняты, где царит блаженство и гармония:

Душа хотела б быть звездой (...)

В эфире чистом и незримом.

("Душа хотела б быть звездой ..." (1830))


Теперь же душа бьется "на пороге как бы двойного бытия"; она - "жилица двух миров" ("О вещая душа моя!" (1855)). В земном мире душа болеет и страдает, она одержима страстями; в сновидениях "пророчески-неясных" душа временами прозревает вечное, небесное. Божественный смысл открывается ей, "как откровение духов..." Эту мучительную раздвоенность хотелось бы преодолеть верой в Христа - Христа милующего и прощающего. Изнуренная страхом наказания, ожиданием рокового возмездия от нелицеприятного карающего Бога, готовящего людям "последний катаклизм",

Душа готова, как Мария,

К ногам Христа навек прильнуть.

("О вещая душа моя!" (1855))


Но эта жажда любви, прощения, вера в освобождение растленных человеческих душ ("Кто их излечит, кто прикроет?.. // Ты, риза чистая Христа..." ("Над этой темною толпой" (15 августа 1857)), как волна, разбивается о роковой камень жизни. Он не оставляет человеку надежд, потому что рано или поздно превращается в гробовой камень. Значит, душе остаются одни воспоминания - обрывки, тени, призраки былого. Опять душа бьется на пороге между двумя мирами: прошлого и будущего. В прошлом она ищет мгновения счастья, гармонии. Даже страдания и мучения давно прошедшего переплавляются временем в золото ("Я помню время золотое"), окрашиваются высокой печалью: "Душа моя, Элизиум теней" (Элизиум - местопребывание блаженных душ в царстве теней в античной мифологии. - А.Г.). В воспоминаниях душа, говоря словами Пушкина, стирает с жизни "случайные черты", и минувшее приобретает лик нетленного и вечного:

Итак, опять увиделся я с вами,

Места немилые, хоть и родные,

Где мыслил я и чувствовал впервые

И где теперь туманными очами,

При свете вечереющего дня,

Мой детский возраст смотрит на меня.

О бедный призрак, немощный и смутный,

Забытого, загадочного счастья!

("Итак, опять увиделся я с вами" (13 июня 1849))

Я вспомнил, грустно-молчалив,

Как в тех странах, где солнце греет.

Теперь на солнце пламенеет

Роскошный Генуи залив...

("Глядел я, стоя над Невой..." (21 ноября 1844))

Нет дня, чтобы душа не ныла,

Не изнывала б о былом...

("Нет дня, чтобы душа не ныла..." (23 ноября 1865))

Я встретил вас, и все былое

В отжившем сердце ожило...

("К.Б." (26 июля 1870))


Призрачное счастье и призрачная печаль прошлого напоминают убегающие сновидения, и в них порой явственно ощутим привкус смерти, ибо они уже слились с вечностью и уже неотличимы от будущего:

Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.


Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело...

("Она сидела на полу" (1858))


Душа на грани миров устремлена к будущему точно так же, как к прошлому. Отсюда тютчевские прозрения, пророчества, предсказания роковых катаклизмов, бед, горестных жизненных событий. Необыкновенная чувствительность поэтической души Тютчева, вдруг в с п о м н и в ш е й будущее, поразительно сильно передана им в письме из Москвы от 9 сентября 1855 года, когда в Кремле он ожидал вместе с народом встречи с царем Александром II: "...я взобрался на первую площадку собора Ивана Великого, набитую народом, ожидавшим, основательно или напрасно, появление Государя на большом внутреннем крыльце, или при выходе из собора. Вдруг меня охватило то, первое чувство. Мне показалось, что настоящий миг миновал уже давно, что полвека или больше прошло за ним; что великая зачинающаяся теперь борьба, совершив весь круг громадных превратностей, объяв и перемолов в своих изгибах целые царства и поколения, уже, наконец, прекратилось, - что новый мир возник у нее, - что будущность народов установилась на многие веки, что всякая неопределенность исчезла, что Божий суд совершился, Великая империя основалась... Все это зрелище показалось мне каким-то видением прошлого, а люди, которые около меня двигались, будто уже давно исчезли с этой земли. Я вдруг почувствовал современником их пра-правнуков..."

В тютчевском мире теней, призраков, сновидений, где прошлое и будущее как дуновение ветра, где "судьба, как вихрь, людей метет" ("Из края в край, из града в град" (между 1834 и апрелем 1836), а человек сознает себя "лишь г р ё з о ю природы", -- одним словом, где царит стихия воздуха, благодаря чему все вокруг делается зыбким и невнятным, -- в этом мире, где все предельно бесплотно, где растлевается отнюдь "не плоть, а дух" ("Наш век" (10 июня 1851)), кажется, недостает стихии земли - плотной и чувственной субстанции, той почвы, на которую можно было бы опереться обеими ногами и наконец передохнуть.

Между тем Тютчев провозглашает себя - и не без основания -

"верным сыном природы", обращается к Матери-земле с сыновним почтением:

Нет, моего к тебе пристрастья

Я скрыть не в силах мать-Земля!..


Вопреки тому, что Земля рождается из древнего Хаоса и из тех же хтонических (подземных) глубин происходят человеческие инстинкты, которые люди называют з е м н ы м и, Тютчев одухотворяет природу и наделяет ее живой душой, которую нужно разглядеть под "зримой оболочкой" внутренними, духовными очами:

Иным достался от природы

Инстинкт пророчески-слепой -

Они им чуют, слышат воды

И в темной глубине земной.


Великой Матерью любимый,

Стократ завидней твой удел -

Не раз под оболочкой зримой

Ты самое ее узрел...

("Иным достался от природы" (14 апреля 1862))

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик -

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык...

("Не то, что мните вы, природа..." (1836))


Вместе с тем всегда у Тютчева тезис тянет за собой антитезис. Загадка, душа, любовь природы к человеку в других стихотворениях категорически отрицаются: природа предстает бездушной и безразличной к своему сыну-человеку:

Природа - сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

("Природа - сфинкс. И тем она верней..." (август 1869))

Поочередно всех своих детей

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной.

("От жизни той, что бушевала здесь..." (17 августа 1871))


Причины такой раздвоенности Тютчева - те же самые: душа в промежутке между мирами вечно будет колебаться, ставить перед собой неразрешимые вопросы и в недоумении останавливаться на пороге вечности. Десятки развернутых образов-метафор Тютчева рисуют трагическую ограниченность человеческого Я. В их сопоставлении с этим Я открывается "призрачность свободы" человека, противопоставившего себя природе и Богу. Человек, этот "мыслящий тростник" (выражение взятое Тютчевым у Блеза Паскаля), навсегда обречен роптать на Бога и разрушать гармонию природы: и "певучесть морских волн", и "стройный мусикийский шорох"... "в зыбких камышах" :

И от земли до крайних звезд

Все безответен и поныне

Глас вопиющего в пустыне,

Души отчаянной протест?

("Певучесть есть в морских волнах..." (11 мая 1865))


Пожалуй, ни одно явление природы, как бы гармонично и картинно они ни описывалось, не остается у Тютчева само по себе. Почти всегда картина природы сопровождается сопоставлением с человеческим чувством или переживанием. Природа для Тютчева - повод к философской медитации, опять-таки замешанной на все той же пресловутой двойственности, так никогда и не приходящей к единству, то есть слиянию человека и природы.

Вот весною по реке льдина плывет за льдиной, чтобы на пути к морю растаять без следа. Иной поэт (Фет, Майков) на этом остановился бы, удовлетворившись блестящим описанием природы, но не Тютчев. Он продолжает размышление:

О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я,

Не таково ль твое значенье,

Не такова ль судьба твоя?

("Смотри, как на речном просторе..." (1851))

Вот радуга:

Один конец в леса вонзила,

Другим за облако ушла -

Она полнеба обхватила

И в высоте изнемогла.


Поэт призывает ловить это виденье, как будто мгновенье, которое когда-то хотел остановить Фауст, но оно рассыпается на глазах, и снова радужный миг сопоставлен с жизнью, с дыханьем, с мимолетностью существования:

Еще минута, две - и что ж?

Ушло, как то уйдет всецело,

Чем ты и дышишь и живешь.

("Как неожиданно и ярко..." (5 августа 1865))


Вот дума сравнивается с волной:

Два проявленья стихии одной:

В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,

Здесь - в заключении, там - на просторе, -

Тот же все вечный прибой и отбой,

Тот же все призрак тревожно-пустой.

("Волна и дума" (14 июля 1851))


Вот фонтан рассыпает на солнце "влажный дым", "пламенеет", "дробится пылью огнецветной" и, вдруг коснувшись "высоты заветной"

Ниспасть на землю осужден.

Мысль подобна фонтану: она жадно рвется к Небесам,

Но длань незримо-роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты.

("Фонтан" (1836))


Жизнь сравнивается с подстреленной птицей: как птица с поломанными крыльями "дрожит от боли и бессилья", так и в этой жизни поэта после потери возлюбленной (Е.А.Денисьевой) "нет ни полета, ни размаху" ("О, этот Юг, о, эта Ницца!.." (21 ноября 1864)).

Непреодолимая безнадежная двойственность - следствие безверия человека. Он тоскует, бьется на грани между светом и тьмой, "ропщет и бунтует":

Безверием палим и иссушен,

Невыносимое он днесь выносит...

И сознает свою погибель он

И жаждет веры - но о ней не просит...


По Тютчеву, человек должен прорваться сквозь эту роковую двойственность, распахнуть "замкнутую дверь" в мир единства, гармонии и смысла, обратившись с молитвой к Христу:

"Впусти меня! - Я верю, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!..."

("Наш век" (10 июня 1851))


Ровно через год после смерти Денисьевой. Тютчев трижды повторяет как заклинание: "Ангел мой, ты видишь ли меня?" ("Накануне годовщины 4-го августа 1864" (3 августа 1864)). Прорывы к свету, к Христу через роковую бездну то и дело осуществляются поздним Тютчевым:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, -

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать.

("Нам не дано предугадать..." (27 февраля 1869))

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать -

В Россию можно только верить.

("Умом Россию не понять..." (1866))


За три года до своей смерти, когда т у д а, "куда мы все идем", уходит любимый брат Тютчева Николай, Тютчев сразу после похорон брата пишет полные безнадежного отчаяния строки:

Бесследно все - и так легко не быть!

При мне иль без меня - что нужды в том?

Все будет то ж - и вьюга так же выть,

И тот же мрак, и та же степь кругом.

("Брат, столько лет сопутствовавший мне..." (11 декабря 1870))


Впрочем, жизнь не ставит на этом точку, и в духе метафизической философии самого поэта смерть Тютчева предстает трагическим парадоксом, когда противоположности воссоединяются: безверие и сомнение о том, что любовь существует, однажды выраженные Тютчевым с беспощадным лаконизмом

( И чувства нет в твоих очах,

И правды нет в твоих речах,

И нет души в тебе.


Мужайся, сердце, до конца:

И нет в творении Творца!

И смысла нет в мольбе! (1836)),

перед смертью сосуществуют с нежной любовью и благодарностью к жене, которой посвящено последнее его стихотворение, своего рода поэтическое завещание, но в то же время оно обращено к Богу, так что смерть оказывается внезапным примирителем неразрешимых трагических антиномий Тютчева.

Незадолго до смерти Тютчев писал дочери Анне: "У меня нет ни малейшей веры в мое возрождение, во всяком случае нечто кончено, и крепко кончено для меня. Теперь главное в том, чтобы уметь мужественно этому покориться. Всю нашу жизнь мы проводим в ожидании этого события, которое, когда настает, неминуемо преисполняет нас изумлением. Мы подобны гладиаторам, которых в течение целых месяцев берегли для арены, но которые, я уверен, непременно бывали застигнуты врасплох в тот день, когда им предписывалось явиться..." (*21) Э.Ф.Тютчева в продолжение шести месяцев не отходила от постели разбитого параличом поэта. Он пишет жене стихи:

Все отнял у меня казнящий Бог :

Здоровье, силу воли, воздух, сон

Одну тебя при мне оставил он,

Чтоб я ему еще молиться мог...


По воспоминаниям И.С.Аксакова, дней "за 6 до смерти он хотел передать какое-то соображение, пробовал его высказать и, видя неудачу, промолвил с тоской: "Ах, какая мука, когда не можешь найти слова, чтобы передать мысль!" (по-французски) Последние 6 дней не было при нем никого, кроме его жены, не отходившей от него ни днем, ни ночью... (В день смерти) лицо его внезапно приняло какое-то особенное выражение торжественности и ужаса, глаза широко раскрылись, как бы вперились вдаль, - он не мог уже ни шевельнуться, ни вымолвить слова, - он, казалось, весь уже умер, но жизнь витала во взоре и на челе. Никогда так не светилось оно мыслью, как в этот миг... но тайна этой мысли унесена им в могилу... Он просиял и погас" (*22).

Об обаянии личности Тютчева.

Современники в основном рисуют портрет позднего Тютчева, удивляясь его оригинальности, человеческим странностям, невероятной рассеянности, благодаря чему он попадал в тысячи смешных ситуаций, которые потом обсуждались в обществе как забавные анекдоты.

Глубоко задумываясь над мировыми проблемами, он забывал о еде, сне, придворном этикете, не заботился об одежде, не обращал ни малейшего внимания на свой внешний вид: "Я, как сейчас, помню его идущим пешком по Невскому медленно фланирующей походкой, в цилиндре, закутанным в коричневый плед, один конец которого всегда касался тротуара" (П.А.Плетнев (*23)). А.А.Фет изображает его с "мягкими и перепутанными сединами" или "в помятой шляпе, задумчиво бредущего по тротуару и волочащего по земле рукав поношенной шубы" (с.367). Разумеется, в долгие часы прогулок по Петербургу Тютчев вовсе не замечал прохожих. Сын Тютчева и Денисьевой Федор Федорович уточняет Плетнева и Фета: "Летом Ф.И. ходил в пледе и в своем неизменном цилиндре, причем цилиндр этот, будучи раздвижным (шапокляк), надевался им иногда раздвинутым только с одного бока, что, конечно, вызывало у встречных невольные улыбки" (с.393).

Однажды Тютчев по рассеянности вместо пледа сдернул с вешалки пеструю ситцевую занавеску, прикрывавшую платье от пыли, завернулся в нее и отправился в парк на музыку. Другой раз он должен был ехать в Петергоф на бал к великой княгине Елене Павловне. Его лакей оставил ему на стуле в доме близких друзей поэта парадный фрак. Тютчев поднялся после дневного сна, облачился в ливрею выездного лакея, висевшую рядом с фраком Тютчева, и отправился на бал. Светские знакомые останавливали его с изумлением и интересовались, что это на нем за фрак. "Фрак как фрак, - отвечал Тютчев, - если плохо сшит, то это дело не мое, а моего портного". Великая княгиня, благоволившая Тютчеву, с трудом удержалась от смеха при виде поэта и дала знак окружающим не делать ему замечаний. Друзья поэта на следующий день рассказали ему, как их выездного лакея обокрали, а фрак Тютчева почему-то не тронули. Тютчев рассмеялся и произнес: "Теперь, мне кажется, я знаю, кто вор..." (с.392).

Тютчев, по словам А.И.Георгиевского, был "так любим при Большом Дворе и при Малых Дворах, особенно же у великой княгини Елены Павловны, был близок с канцлером кн. А.М.Горчаковым..." (с.362), тем не менее Тютчев много раз пренебрегал светскими обязанностями, всегда оставаясь абсолютно независимой личностью. Он открыто критиковал политику Николая I и его ведомств, в том числе дипломатического при котором состоял на службе. Резкие суждения Тютчева доходили до ушей К.В.Нессельроде и вызывали его раздражение. Тютчев мог открыто уйти прямо в расшитом золотом камергерском мундире с парадной церемонии освящения Исаакиевского собора в 1858 году, испугавшись длинной и торжественной архиерейской обедни, а потом панихиды и молебна в память пяти государей - основателей храма.

На одном из придворных торжеств Тютчев в числе других нес шлейф великой княгини, увидел знакомых и, не выпуская из рук шлейфа, остановился поговорить, совершенно забыв о кортеже, который тотчас же надолго застрял на месте, пока кто-то из придворных не вырвал шлейф из рук Тютчева.

Рассеянность - оборотная сторона сосредоточенности. О чем же напряженно думал Тютчев? О судьбах мира, о роковом ходе истории, о грядущих катаклизмах, которые он предчувствовал и предсказывал, следя за всеми перипетиями мировой политики, тайные пружины которой он проницательно угадывал, как профессиональный дипломат и блестящий ум. Письма Тютчева к близким и родным полны постоянной тревоги по поводу грандиозных событий настоящего и будущего: "И вот эта-то наклонность, обычная моему уму, обнимать взором борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии, - она-то и делает меня подчас менее впечатлительным для событий текущей минуты, хотя другой раз я изнемогаю от тоски и отвращения...(письмо к Эрнестине Федоровне Тютчевой от 9 сентября 1855 года).

Тютчев не мог не быть сердцеведом, и это тоже погружало его в стихию рассеянности и сосредоточенности на собственной мысли ("У мысли стоя на часах..."). И.С.Гагарин вспоминал, как тонко анализировал Тютчев движения человеческой души: "...он их изучал, разбирал, разлагал, так сказать, на бесчисленное разнообразие характеров, давал своей пытливости пищу, до которой он был всегда охоч" (с.338). Между тем тот же Гагарин обвинял Тютчева в отсутствии убеждений, приписывал ему "гетевский индифферентизм"( равнодушие) (с.338), то есть, по существу, неспособность любви к людям.

Вот и еще один парадокс его натуры: смысл и суть жизни Тютчева - в любви: в письме к дочери он признается в своей "жажде любви", всепоглощающему, постоянному к ней стремлению. При этом Тютчев некрасив, "дурен собой", по словам графа В.И.Соллогуба, "небрежно одет, неуклюж и рассеян; но все это исчезало, когда он начинал говорить, рассказывать; все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева..." (*24) П.А.Вяземский называл его "жемчужноустом", "львом сезона", и не удивительно, что женщины обожали Тютчева и все прощали ему, даже измены. Последняя любовь сорокасемилетнего Тютчева к двадцатипятилетней Е.А.Денисьевой длилась 14 лет. Денисьева была отвергнута обществом, проклята отцом, трое ее детей от Тютчева считались незаконнорожденными, но, несмотря на то, что Тютчев жил в другой семье, Денисьева говорила: "...я более ему жена, чем бывшие его жены, и никто в мире никогда его так не любил и не ценил (...) я вся живу его жизнью, я вся его, а он мой" (с.362). Выходит, рассеянный Тютчев и здесь глубоко разбирался в людях, и все его возлюбленные жены, выбранные им сердцем - законные и незаконные, - все, поразительные красавицы, самоотверженно любили этого некрасивого странного человека, которого они видели рядом с собой не так уж часто, потому что, по словам В.А.Соллогуба, он был "самым светским человеком в России (...) Ему были нужны как воздух каждый вечер яркий свет люстр и ламп, веселое шуршание дорогих женских платьев, говор и смех хорошеньких женщин" (*25). Тютчев был гением светской беседы, его остроты и афоризмы на политические и светские темы передавались из уст в уста. К несчастью, почти все они забылись, исчезли, поскольку их никто не записывал. Только в письмах сохранились немногие образцы изящного остроумия Тютчева. Вот один пример из его письма к жене Эрнестине: "Я вернулся из Царского, куда ездил за новостями, но все, что мне удалось узнать, это - подробности, правда очень любопытные, о вертящихся и пишущих столах (имеются в виду медиумические сеансы, популярные в ХIХ веке. - А.Г.); по-видимому, только одни столы и занимаются текущими событиями, ибо именно стол, отвечая на мой вопрос, написал мне самым красивым своим почерком, что в будущий четверг, то есть 8/20-го этого месяца, появится манифест с объявлением войны (...), но, когда я спросил у стола насчет тебя, он набросал под моей рукой лишь фестоны и арабески, что меня вовсе не удовлетворило. Льщу себя надеждой, что в течение ближайшей недели я буду лучше осведомлен более обычным, но зато более точным путем - посредством письма, полученного по почте" (с.292).

Желание царить в обществе, говорливость, веселость и непоседливость уживались в Тютчеве с ипохондрией, полным уходом в себя, одиночеством и непонятостью. Л.Н.Толстой считал поэта "одним из тех несчастных людей, которые неизмеримо выше толпы, среди которой живут, и потому всегда одиноки". Не случайно поэтическим манифестом Тютчева стало стихотворение "Silentium" (Молчание) (1830):

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои (...)


Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.


И опять-таки эти потаенные убеждения парадоксально сосуществовали с внешней пылкостью Тютчева, его сарказмом и огненным словом. Его споры с П.Я.Чаадаевым, по словам М.И.Жихарева, "доходили до крайностей. Раз, середи английского клуба, оба приятеля подняли такой шум, что клубный швейцар, от них в довольно почтенном расстоянии находившийся, серьезно подумал (...) не произошло ли в клубе небывалого явления рукопашной схватки и не пришлось бы разнимать драку" (с.352). Политические споры с умиротворяющим пылкость Тютчева князем Вяземским - контраст двух темпераментов: "Тютчев, с своими белыми волосами, развевавшимися по ветру, казался старше князя Вяземского, но был моложе его; но, находясь перед князем Вяземским, он казался юношей по темпераменту (...) князь Вяземский сидит прямо в своем кресле, покуривая трубку, и Тютчев начинает волноваться и громить своим протяжным и в то же время отчеканивающим каждое слово языком в области внешней или внутренней политики (...) ужаленный этим спокойствием, уносится еще дальше и еще сильнее в область своих страстных рассуждений. Изумительно кроткая терпимость была отличительною чертою князя Вяземского. Нетерпимость была отличительною чертою его друга Тютчева" (В.П.Мещерский, с.374).

Чувствительная и нежная заботливость Тютчева о дочерях - Анне, Дарье, Катерине - соседствовала в его душе с его нелюбовью к детям. Сын Федор страшно боялся Тютчева, который никогда не разговаривал с сыном и имел "привычку сидеть, полузакрыв глаза ладонью, то получалось впечатление, будто он даже не хотел на меня и глядеть (...) будучи в остальное время крайне суетливым и подвижным, я в его присутствии превращался в окаменелость, едва-едва дерзающую переводить дух (...) Однажды Ф.И. нужно было о чем-то переговорить с моей старушкой-няней. Сойдя к нам в сад, он взял ее под локоть и начал прохаживаться взад и вперед по аллее, причем я шел подле, и Ф.И. , по обыкновению, положив мне руку на плечо, в рассеянности пальцами сдавил шею. По мере того, как беседа сильней и сильней увлекала его, он все крепче и крепче сжимал мне шею. Задыхаясь, я тем не менее не осмеливался подать голоса и только стискивал зубы, чтобы не расплакаться. Мне было тогда лет восемь (...) по счастию, няня заметила мое критическое положение и поспешила предупредить Ф.И., что он собирается совсем задушить меня.

- Э, черт! - проговорил Ф.И., отдернув руку. - Я думал, это моя палка" (с.395).

Любовь к жене Эрнестине и любовь к Денисьевой соединялись у Тютчева и жили вместе, так же как он жил в двух семьях одновременно и даже ездил за границу с Денисьевой и детьми, где в гостиницах записывал: "Тютчев с семьей". Он корит себя тем, что становится палачом Денисьевой, но не хочет и не может разорвать эту связь. Он получает выговоры от двора за свое двусмысленное поведение и "двойную" жизнь, но, по словам Ф.Ф.Тютчева, "смело бравирует общественным мнением и если, в конце концов, не губит себя окончательно, то тем не менее навсегда портит себе весьма блистательно сложившуюся карьеру" (с.396).

Одним словом, гения судить нельзя. Обыкновенные законы человеческого общежития здесь неуместны. Духовный облик Тютчева навсегда останется для нас загадкой: он - явившийся на землю небожитель и одновременно страстная бунтующая душа, одухотворенная плоть которого недоступна нашему пониманию, и все суждения о его личности неполны и неверны. Его таинственная душа и летящий дух вечно ускользают от нас. Его словесный портрет, сделанный сыном, рисует неуловимую зыбкость этой ускользающей гениальности: "Это не было только человеческое лицо, а какое-то неуловимое, невольно поражающее каждого, сочетание линий и штрихов, в которых жил высокий дух гения и которые как бы светились нечеловеческой, духовной красотой. На плотно сжатых губах постоянно блуждала грустная и в то же время ироническая улыбка, а глаза, задумчивые и печальные, смотрели сквозь стекла очков загадочно, как бы что-то прозревая впереди. И в этой улыбке, и в этом грустно ироническом взгляде сквозила как бы жалость ко всему окружающему, а равно и к самому себе. Если человеческая душа, покинувшая бренную оболочку, имела бы свою физиономию, она бы должна была смотреть именно такими глазами и с такой улыбкой на брошенный ею мир" (с.389).

Литература:

1. Пигарев К.В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962, с.10.

2. Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990, с.11-12.

3. Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886, с.11.

4. Аксаков И.С. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1886, с.47.

5. Раич С.Е. Из "Автобиографии". - В кн.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988, с.328.

6. Там же.

7. Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886, с.13.

8. Пигарев К.В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962, с.13.

9. Погодин М.П. Из "Дневника" (запись от 13 октября 1820 г.). - В кн.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988, с.330.

10. Погодин М.П. Из "Воспоминаний о Ф.И.Тютчеве". - Там же, с.329.

11. Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990, с.36.

12. Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886, с.45.

13. Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990, с.103.

14. Георгиевский А.И. Из "Воспоминаний". - В кн.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988, с.362.

15. Там же, с.361.

16. Тютчев Ф.Ф. "Феодор Иванович Тютчев (Материалы к его биографии)". - В кн.: Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988, с.396.

17. Там же.

18. Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886, с.309.

19. Там же, с.45.

20. См. об этом в кн.: Гулыга А.В. Немецкая классическая философия. М., 1986.

21. Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990, с.125-126.

22. Там же, с.126-127.

23. Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988, с.351. Далее ссылки на это издание в тексте не делается. Указывается в скобках только номер страницы.

24. Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990, с.147.

25. Там же.

Рекомендуемая литература:

Пигарев К.В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962.

Пигарев К. Ф.И.Тютчев и его время. М., 1978.

Петров А. Личность и судьба Федора Тютчева. М., 1992.

Чагин Г.В. Федор Иванович Тютчев. М., 1990.

Кожинов В.В. Тютчев. Изд.2-е, доп., М., 1994.