# Как Я Люблю

Геннадий Яковлевич Ганичев

КАК Я ЛЮБЛЮ


Хоть всегда в крутом безденежье, раз в неделю хожу в ресторан: тут хоть

негр страшно улыбнётся или финн дружески двинет по плечу, а всё-таки

пьяных морд меньше и есть надежда, что домой уйдёшь без фонаря под глазом, как с

обычных декашных танцулек. На ресторан, правда, денег только-только, но не

экономить же на собственной морде?

Может, потому, что денег мало, я за светлую и возвышенную любовь: когда

больше десятки истратить нельзя, ты особенно интеллигентен и скромен. Да и

совсем я не красавец: в нефирменных, неказистых брючках, задумчивый, не

пьяный - да кому я такой нужен?

Других расхватывают сразу, а мне остаётся мечтать за столиком, задвинутым в угол.

Беру закуски в обрез, бутылку шампанского и жду, когда же кто-нибудь всерьёз

понравится или понравлюсь я. Бывает, ждать приходится долго, я устаю мечтать, но

вот бойко подлетаю к финке, веду её вдоль танцплощадки и почтительно прижимаю

к себе. Я доверяюсь её теплу, я люблю женщин за их тепло!

Танцую и вижу, какой он неуютный, расхожий, вроде универмаговского, тот

ресторан, куда я попал. Тут все нос к носу, и не хочешь, а поневоле со всеми

перезнакомишься. Медленно плывём мимо прямых, твёрдых спин девушек, мимо

официанта с заученным выражением лица, с каким-то полотенцем, перекинутым

через руку.

И вот я вижу её, и что-то мне говорит, что она мне нравится. Она танцует, тесно

прижавшись к мужчине в заношенных джинсах, с растрёпанными волосами. Я

увидел её, ещё совсем не люблю, но уже предчувствие любви трепетно и ясно

поднимается во мне, уже смотреть на её синее платье, обрубленную чёлку, надеяться

понятнее, чем любить на самом деле. Наваждение, желание счастья сейчас сильнее

меня, я хочу её любить, я её люблю.

Какая у неё нежность в больших глазах и зачёсанных назад волосах! Неужели я не

люблю, а только вымучиваю любовь, только заставляю себя любить? Думаю о ней,

думаю - и уже словно люблю её. Самое интересное - не заниматься любовью, а

смотреть, как она во мне растёт; так само безудержное желание любви помогает мне

жить без неё, спасает меня.

Но пока это только видение в синем платье. Усаживаю партнёршу и забиваюсь за

свой столик в углу. Не знаю, сколько сижу по времени, но проживаю много-много

жизней, и жизни мои переполнены любовью. Я готов к счастью, но его не бывает,

зато как прекрасно думать о нём, верить свято и до конца в искренность и силу

любви!

Наваждение ушло - и я опять перед пустой бутылкой шампанского и наскоро

выстиранной скатертью.

Вновь гремит музыка. Пробираюсь к танцплощадке. Здесь все задевают друг

друга, все кричат и дёргают ногами. Бешено скачущая толпа сейчас растопчет меня,

мне до тошноты одиноко. Едва сдерживаю слёзы, но так хочется радости, что

врезаюсь в толпу, яростно дрыгаю ногами, разбрасываю их во все стороны. Слёзы и

пот заливают лицо, раскачивается красноватый, перегретый воздух - и снова вижу

её: она довольно толстая и тяжело скачет, её напарник дёргает ногами под себя и

блестит пьяными, чёрными глазами.

Случайно подбираюсь совсем близко, случайно задеваю её толстую руку, она

толкает меня локтем в бок, я учтиво киваю - мы знакомы. Это технически сложный

момент, тут тонкостей не оберёшься, и чтобы не описывать непонятное, скажу

только, что, пока длится любовь, я неизменно корректен. Кроме того, в моих

движениях сквозит благородство, я стараюсь придать им классическую чёткость и

строгость. Превозношу классику и по мере сил проталкиваю её в жизнь. И верно

делаю: наши женщины воспитаны на классике, и умение иной раз быть

возвышенным и благородным ценится ими достаточно высоко.

Уже танцую с ней. Пока любовь, я доверчив и робок, а быть нежным считаю

своим долгом. В танго я почтительно нежен, а доверчив ровно настолько, чтобы

сразу было ясно, как легко меня обольстить. Первое танго с любимой! Руки кладу

на спину, ласково заглядываю в её глаза, большие и ясные, как звёзы, а щекой

дотрагиваюсь до волос. Танцую на одних лёгких касаниях, уткнувшись губами в

жёсткие волосы. Я - само горячее дыхание возле любимой.

Но в оркестре гремит, все принимаются бешено скакать, она отдирает меня

от плеч, и вот мы трясёмся и потеем. Я привычно, по-козлиному, скачу, она изящно

дёргает толстой ножкой, но амплитуда колебаний её зада меньше, чем с типом, что

был до меня, да не выдержал конкуренции. Безусловно, это моё

доброе влияние.

На счастье, опять танго. Торопливо и тактично прижимаюсь. Я на её плече, как

пригревшийся воробей. Стоит прижаться к ней покрепче - и она сразу

успокаивается. Мои пальцы тонут в её жирном боку, мы оба засыпаем. Но оркестр

опять взрывается! Она сильно толкает меня животом и поворачивает направо, она

вертит меня во все стороны. Вот она уходит влево, я не успеваю, тактично семеню и

виновато улыбаюсь.

Тяжела ты, любовь, пропади ты пропадом! Из меня выскочило всё шампанское и

она еле дышит. Мы топчемся на месте, натыкаемся на чужие спины, проби-

раемся через вывернутые руки и ноги к моему столику и складываемся на

шампанское.

Я знаю, что люблю её мало, но близость наша уже неизбежна. Сейчас мы надеемся

ещё на что-то, кроме предстоящей ночи. Хоть мы за столиком и её губы далеко от

моих, всё чудится, что танго и она крепко держит меня за плечи. Она мне совсем

нравится! Эх, отмочить бы что-нибудь классическое: раз не послал розу в бокале, так

хоть грохнуться на колени.


Любовь - большое чувство, но быстро проходит, а потому события должны

развиваться стремительно: мы уже в метро, она задаёт традиционные вопросы

"Куда мы едем?" и "Что я делаю?" - и всё-таки едет ко мне.

Она пьяная, и на улице, чтоб не сыграла в лужу, держу её обеими руками. Мы

осторожно огибаем лужи, и я, как в ярком сне, вижу завтрашнее утро: мы прощаемся

- и ненужно одолевает день, и кончается любовь, и начинаются дела. Лужи блестят

сухо, тяжёлое свинцовое небо навалилось на крыши домов.

Сейчас, когда медленно тащу её вверх по заплёванноё лестнице, мне совсем

не хочется любить. Ещё сегодня утром жизнь и все её заботы казались чужими,

далёкими, ненужными, и если б не предчувствие любви, я б, кажется, и не

проснулся. Всю неделю прожил в горькой ясности осеннего воздуха и ходил на

службу не я, а чужой, безликий человек. Он живёт во мне и прекрасно обходится

без любви. Я молился любви, чтоб она вернула мне жизнь, спрашивал её, как

близкого человека, насколько она возможна, насколько реальна, насколько

необходима - и вот ответ на мою страстную мольбу: случайная, утоляющая

близость - что она мне и для чего? - и всё же самое земное, самое большое из того,

что делает меня живым.

Вижу себя со стороны, а это больно. Не отделаться добром от такого самого себя:

чудится, не люблю её, а только уговариваю себя на близость. Утешаю себя, как могу:

мол, это женщины так любят, что их надо обманывать, - но обман должен быть

достойным: тут нельзя, как обычно, экономить на любви; пока любовь, надо быть

добрым и ласковым. Любовь нельзя нести, как знамя: многим её свет неведом, - но

иногда надо любить до конца, надо бросить дела и быть страстным. Страсть не

побеждает сомнений, не помогает встать выше их, но любовь на всё проливает свет,

ты видишь, что возможна иная, высокая жизнь - и к твоей житейской деловитости

добавляется капля светлой грусти, ты ещё больше мечтаешь о том, чего не дано.

Входим ко мне. Я не зажигаю света. Целую её в волосы, без сил падаю на колени и,

сжав её ноги, прижимаюсь головой к животу. Я ведь люблю её. Её рука медленно

забирается в мои волосы. Когда пальцы касаются моих губ, я их целую. Какие

надежды вырастают из нашей сладкой темноты, какие у темноты большие,

наполненные любовью ладони!

Любимая что-то говорит, я не слышу или не понимаю, но её слова - как ласковые

руки. Встаю с колен и целую её глаза. Она обняла радостно и крепко, тепло её

живота пронизывает меня. На лестнице не знал, зачем такая любовь и близость, но

сейчас появляется интерес ко всему, что я делаю.

Зажигаю свет и готовлю чай. Важно не торопить событий! При свете я сдержанно

ласков, чай наливаю как дорогое вино, и пока она милостиво звенит ложечкой,

стою на коленях.

Хорошо, что она молчит: корректность женщины - в её молчании. Боюсь того

светлого, что ещё живёт в нас, боюсь ненужных воспоминаний, ведь от женских

слов такое тепло, что всё это может оттаять.

Света нет, я обнимаю. Надо сказать, делаю это с должной обстоятельностью. На

танцах я доверчив и робок, но сейчас действую самостоятельно. Я смел, в

движениях точен, и всё же она долго не раздевается. Теперь всё понимаю: она вся

толстая, вся в жире, ей где-то тридцать, губы девчонки и большое плоское лицо.

Она села на кровать и отвернулась. Я не тороплю. Комната ожила, в ней всё

зашевелилось. Свет с улицы просачивается сквозь занавески и смягчает наши

очертания. Вот она встаёт и аккуратно складывает платье на спинку стула.

Больше люблю целоваться, когда голые. Прежде учтиво играл влюблённого, но

рядом с раздетой женщиной пропадает вся моя логика! Мы крепко схватились друг

за друга; любознательно ощупываю всё, она немножко скромничает. Закрываю

глаза, сплетаемся языками, перехватывает дыхание.

Я всё делаю учтиво. Мы слишком разные, чтоб терять время на подробное

знакомство, но немножко она мне нравится - и капелька сердечности непременно

нужна: я говорю. О себе рассказываю мало: врать скучно, а всерьёз думать о себе

страшно - зато узнаю, что она спортсменка и бегает, и у неё сын. Тут она плачет:

мальчишке всего пятнадцать, а она в заднем кармане его брюк нашла пачку

импортных презервативов.

Мы уже совсем близко. Глаза у неё круглые и живые, она улыбается сдержанно и

точно. "Я подсохла, я болела", - шепчет она торопливо и горько.

Я начинаю. Я хочу её любить, я стараюсь. Любовь - тяжёлая работа. Её пот, её руки,

её грудь - всё это страшно интересно. Она, похоже, спит, но это не останавливает

моего рвения. Она шевельнула губами, сомкнула руки на моей спине, а мои губы

опять на её лице, мокром, сосредоточенном и радостном сразу. Она задыхается, её

рот приоткрыт. Прижимаюсь к ней изо всех сил и закрываю глаза.

Начинается хрупкость очертаний, неожиданная для её веса. Краски рождаются из

темноты и уносят нас в тревожный и очень красивый сон. Я в её дыхании, я лечу

сквозь горячие телесные цвета.

Вот буйство красок оседает - и вижу озеро, мама осторожно ведёт меня по берегу. Я

в старой шапке, оставшейся от отца, кудри выбиваются, осеннее пальтишко не

спасает от ветра. Неожиданно всё вспыхивает - и в столбе огня с болью,

догоняющей меня даже во сне, узнаю обрывки моего детства. Как мне нужна эта

любовь, я не смогу без неё! Голова кружится, я влюблён.

Открываю глаза. Мы такие маленькие в углу комнаты. Она смотрит в меня. Хватит!

Может, ещё решусь на разочек, а вообще лучше поспать. Я почти поверил, что её

люблю, но мне почему-то очень горько. Прижался к ней изо

всех сил, чтобы не заметила как мне плохо. Я жду, когда тепло первой любви, её

надежды отпустят меня. Как больно от наваждений, напоминающих о счастье! Вот

мне и легче. Даже не волнуюсь. Скоро уснём. Едва слышу её сердце, а моё совсем

не бьётся.

Не зря старался любить: мне и впрямь хорошо. Одиночество тонко и жалобно

поёт глубоко на сердце, но усталость заглушает грустную скрипку. Был практичен,

но вот она спит, а во мне словно что-то прорвалось, мечта победила - и в близости

вижу то, что хочу: моё крохотное, в ладошку, счастье, и всё же, - моё счастье. Она

дышит прерывисто и тяжело, а я целую и заботливо глажу тело, давшее счастье.


Утро. Расставание тем более ответственно, что прощаемся мы навсегда. Я уже

почистил зубы и рассказываю тактичные анекдоты, она сидит на смятой кровати и

улыбается.

В предчувствии любви жить интересней, и даже жаль, что иногда надо любить на

самом деле. Но во встречах и прощаниях, даже со всей гадостью, что пронизывает

их, есть та единственная боль и горечь, что примиряет меня с жизнью и даже даёт

силы жить.

Вот и прощание. Я всё так же доверчив, но это уже почтительная, холодная

доверчивость, доверчивость потому, что прощаться надо - и прощаться достойно. И

сейчас робок, но в робости уже живёт близость свободы. Последний штрих:

порывисто нагибаюсь к её губам и целую легко - легко. Последний раз сдержанно

улыбаюсь и строго сжимаю губы.

Когда она уходит, когда, наконец, кончается счастье, позволяю себе кой-какие

сантименты. Пока любовь, я сдержан, ведь любовь так коротка, что излишние

чувства легко спутать со слабостью и даже глупостью, но через полчаса, когда

комната уже остыла от нашей любви, непонятная боль сводит мне рот, едва нахожу

силы привести в порядок постель и падаю головой в подушку. Это боль разлуки

догнала меня, но вижу не ту, что только что ушла навсегда, размахивая сумочкой и

улыбаясь, а далёкую и, верно, придуманную возлюбленную. Это видение, но оно

реальнее самой жизни: так доверчиво дрожат её чуть приоткрытые губы, так она

тянется ко мне, к моему теплу.

Боль скоро проходит, горе уже привычно и сладко жжёт. Я встаю, брожу по

комнате, и жизнь снова возвращается ко мне.

Хватит любви, можно приходить в себя! Я сажусь за стол и пишу. Обмениваю

ощущения на мысли. Но странно: пишу больше, чем думаю, больше, чем можно

сказать. Ухожу в образы, строчки одна другой отчаяннее - и спортсменка опять жива

и улыбается с бумаги.

Что я делаю, окаянный: я ведь её, живую, в строчки закатываю. Закончу после как-

нибудь. Подсказывает опыт: надо покрутиться по хозяйству: сгонять за хлебом иль

хоть обед сварганить. Тогда любимая опять станет немножко неживой - и строчки

пойдут легче.

Всегда, как согрешу, ударяюсь в высокие мысли, а сила чистоты, даже приду-

манной, такова, что спасает и оправдывает нас обоих. Любовь бывает, я сам, как

умею, её создаю, любовь - такое чудо, что его хочется создавать, но уж так всегда:

творю любовь, а она, как песок на ладони, сквозь пальцы уходит. По песчинке. И

лишь через годы по боли, догнавшей тебя, понимаешь, что любовь была. Маятник

случайных встреч и прощаний останавливается, я понимаю, ничего не вернуть, а всё

равно любить так надо, так хочется.

Так хочется любить. 1984