# По краю

Виктор Иванович Герасин

Будильник прозвенел в пять утра. Первым проснулся Рома. Он потянулся, сидя на койке, помахал руками вверх-вниз, покрутил ими, таким образом делая зарядку, и скинул с ног одеяло. Вскочил на ноги, холодные доски обожгли лапки, прыгнул на коврик, сделал несколько приседаний, по холодному полу прошлепал к кровати матери, приподнял край одеяла и юркнул под него. Обхватив плечи матери, обвив ее ноги своими ногами, задышал ей в спину, зашептал:


- Вставай, пришел, соня. Слышишь меня? Вставай, пришел.


- Ууу-у, - потянулась Маша, - холодню-щий какой, как с улицы. Прямо бр-р-р!


- Встаем, мама! - Рома спрыгнул на пол. -Встаем! Я зажигаю печурку нашу и через десять минут у нас тут будет Африка!


Сунув ноги в просушенные возле печки и еще теплые валенки, Рома включил свет, присел возле печки, запалил лучину и сунул ее под березовые дрова, еще с вечера им самим заложенные в печь. Посмотрел, как ве╜село затрещала, закудрявилась в огне березовая кора, как первые языки пламени лизнули нижние тонкие поленья, поднялся, потер руки:


- Так, машина тепла запущена! Теперь куп-куп под умывальником и - собираемся.


Сказав про умывальник, он передернулся: холодна теперь в нем водица, ох холодна, чистенькая! Ну, да это ничего, это все пустяки, привыкнуть надо, в армии тоже не будет тебе тепленькой, или еше где-нибудь, например, на севере. Зато когда перетерпишь, когда умоешься, то лицо, шея, руки так и загорятся жарким огнем. "Хо-ро-шо умыться холодной водой по утру", - пропел про себя Рома и сунулся под умывальник шеей, голыми плечами.


Пока Рома умывался, встала мать, влезла в юбку, натянула на себя сразу три кофты, покрылась платком, и лишь после этого стала утеплять ноги, сначала простые бумажные чулки натянула, на них - шерстяные, вязанные из толстой серой пряжи, затем опустила ноги в просторные валенки.


Рома растирался полотенцем и наблюдал за матерью. Он не переставал удивляться тому, как мать делает все наоборот, сначала повязала голову, потом начала обуваться. Только вот такие детали в поведении матери заставляли его задуматься над словами, которые он уже не раз слышал нечаянно от посторонних людей, от соседей, от односельчан и больше от мужиков, что мать-то у него не того, не совсем умная. В другом в чем-нибудь, в разговоре, в работе, Рома не обнаруживал никакой недоразвитости за матерью, а вот то в одевании ее, то в необыкновенной задумчивости ему стала видеться ее умственное несоответствие и он, естественно, пе╜реживал в такие минуты чувство какой-то обиды за мать, чувство стыда и одновременно жалости. Он сразу же вовлекал ее в разговор, в какое-либо дело и тогда она ему уже казалась самой обыкновенной, такой, как все женщины.


Раньше, еще год назад, Рома не верил в то, о чем слышал о матери. Но вот как стал учиться в четвертом классе, как вроде бы повзрослел, окончив начальную школу в своем селе, так стал как бы более зорким, стал видеть каждый изъян в поведении матери. Он открыл для себя то, что они - она и он - совсем не защищены от людей, над ними каждый может сделать то, что захочет. И если другие люди не увидят и не вступятся за них, то обидчик может безнаказанно ими распоряжаться. Было уже на памяти Ромы два раза, как сначала какой-то никому в селе неведомый Валерка стал у них жить, пить вино всеми днями и ночами, обижать мать и его, Рому, отчего они долго и горько каждый раз плакали на печи, когда оставались одни.


Валера этот был длинный, костлявый, рыжий, с зелеными водянистыми глазами, постоянно полупьяный или вовсе пьяный. До сих пор Рома иногда видит во сне этого Валеру, а проснувшись, превозмогая страх, перебегает на постель к матери, ложится с ней рядом, прижимается и долго всхлипывает и вздрагивает.


Нет-нет за Валерой пришли председатель сельсовета с милиционером и с соседями. Забрали его, посадили в ма╜шину и увезли куда-то. С тех пор он больше ни разу не появился в селе. Рома же со страхом приглядывался к каждому высокому человеку, которого видел вдали: не Валера ли? И даже прятался при виде высоких людей.


Потом был Петр Кузьмич. Этот добрее, чем Валера. Он носил Роме конфеты, пряники. Вино тоже пил, но бывал весел, пел песни, плясал даже один, без всякой музыки. Он вскрикивал: "Ромка, давай жить громко!".

Маму Петр Кузьмич не обижал, жалел даже, говорил: "Эх, девка, цены ты себе не знаешь. Это надо же, ну всем вот бог тебя наградил, красотой, статью, а умишком обидел! Обидел ведь! А за что? Почему обидел? Вот, выходит, он какой, несправедливый он. И ко мне несправедливый! Злых людей на меня напустил как собак!".

Петр Кузьмич, оказывается, жил в соседнем селе, работал каким-то начальником, но стал пить, воровать, его прогнали с работы и вытолкали из дома. Вот он и пригрелся возле Маши и Ромы.


Прожил он у них все холода, а когда оттеплило, то пришли какие-то двое молодых парней и прямо на улице больно били его. И увели с собой. С тех пор Рома не видел Петра Кузьмича и не слышал о нем ничего.


Бывали и другие мужчины. Но они приходили и уходили тайно. Сначала Рома не знал, зачем они приходят, но потом стал смутно догадываться, что это они к матери, что в его отсутствии они занимаются чем-то постыдным, чем-то таким, о чем люди вслух не говорят и чего осуждают. Рому томила тоска в такие часы, но он боялся ослушаться мать и в дом не входил. Летом же спал на крыльце в такие часы. Потом в нем появилось какое-то чувство злости, которого раньше в нем не было, и злость эта в нем разрасталась с каждым приходом мужчины, побеждала его робость перед матерью и наконец победила. Как-то поздно вечером летом к ним постучали в окно и мужской голос попросил Машу выйти на минутку наружу. Мать было засобиралась, но Рома встал на пороге, раскинул руки и сказал тяжелым шепотом:


- Не пущу! Сиди вон! Не пущу!


Когда же в окно постучали вновь, то он схватил из угла ухват и выскочил с ним на крыльцо. От окна к крыльцу шел человек, впотьмах Рома не узнал, кто это был, почти теряя сознание от страха и ненависти, размахнувшись, хрястнул ухватом мужчину по плечу. Тот явно не ожидал такого поворота дела, испуганно ойкнул, присел на мгновение, и тут же, не разгибаясь, бросился бежать. Калитки в ограде давно не было, а чтобы не входила в ограду скотина, примерно в метре от земли Рома закладывал от столба до столба палку. Забыл ли тот мужчина, что в проходе лежит палка, другим ли каким путем проникал к окну, но на палку он налетел, впотьмах, перевернулся через нее, глухо и, наверное, больно ударившись о землю, вскочил, отбежал на середину улицы и там сдавленным голосом стал материться, грозить матери, которая так и не вышла наружу.


2


Рома разогрел вчерашний суп, сварил вкрутую яйца, порезал хлеб, позвал мать:


- Завтракаем, время наше не стоит на месте, вон уже скоро шесть.


- А не опоздаем? - опасливо взглянула Маша на часы.


- Нет, все по расписанию, - успокоил Рома.

Горячий суп был очень кстати в это холодное утро в

доме, он грел в желудке и тепло его передавалось всему телу. Яйца еще не успели остыть, их приходилось перекидывать с ладони на ладонь.

Поев, Рома взглянул на мать и весело сказал:


- И расхорошая же ты у меня! Ну, прямо, золотиночка!


Он хотел развеселить мать, замечая, что у нее плохое

настроение, то ли она еще не проснулась окончательно, то ли не выспалась.


- Вот тебе сколько лет? Тридцать скоро? Ерунда какая! А мне десять. Да? Бабушке нашей шестьдесят, а дяде Коле сорок, но они почти ровесники, правда?


- Он вина много пил, ему весь желудок изрезали, вот он и стал походить на старика, - возразила мать.


- Ну, ладно, можно и другие примеры придумать. Так что ты не тужи, я вот вырасту и мы с тобой будем наровне. Я догоню тебя, правда?


- Не надо меня догонять, будь таким, каким надо быть. А меня ты не оставишь, когда вырастишь? - неожиданно спросила Маша. Глаза ее сделались немигающими, просительными - не оставляй.

,

- Нет, нет! Что ты! - заторопился Рома успокоить мать. -С чего ты взяла? И не подумаю даже!


- Оставишь, - покивала Маша головой. - Оставишь, как оставляют все. Вырастишь, выучишься, женишься и забудешь про меня. На что я тебе такая нужна.


На ресницы набежали две слезинки, которые искрились от яркого света электрической лампы.


- Какая ты, а? Ну, какая? - Рома взял лицо матери в ладони, прижался лбом к ее лбу.


- Сам знаешь, какая. Не как все... Ну, дурочка, - тяжело выговорила Маша и вся сжалась, ожидая ответа от сына.


- И кто же это тебе такое мог сказать? - заиграл голосом Рома. - Или сама придумала. Я тоже иногда о себе говорю, когда у меня что-нибудь не выходит: "Ну и дурачок же ты, Ромка".


- Нет, нет, - остановила сына Маша, - не надо хитрить со мной. Мне раньше говорили, что я того, немного... ну, дурочка, а я не верила. А потом сама как-то обо всем узнала. И ты знаешь об этом. Знаешь, потому что над тобой ребята смеются. Я видела. Я слышала все.


- Не надо, мама, а то я обижусь, - посерьезнел Рома. -Слышишь, обижусь. Давай лучше собираться, ведь полчаса до поезда нам осталось.


- Давай, давай, родненький, собираться! - заторопилась Маша.

Она боялась, как бы Рома и впрямь не обиделся на нее. Он такой, возьмет вот, надует губы, отойдет в сторону и не станет на мать смотреть. А ей-то от этого как горько. Нет, нет пусть все ее ругают как хотят, а Рома что╜бы не обижался на нее! Нет, нет.


Они вышли наружу, навесили замок на дверь, ключ сунули под скамейку на крыльце и пошли к поезду. Вдоль улицы им в спину поддувал ветерок, гнал редкие снежинки, которые мельтешили, кружились в свете уличного фонаря.


В руках у Маши была хозяйственная сумка, а у Ромы за спиной школьный портфель, туго набитый книгами. Рома хорошо учился в школе, даже отлично, что было многим на удивление. Судя по матери, он не должен был так легко учиться, да и во всем роду ее ни один человек не выучился. Доярки, свинарки, трактористы - вот все ветви и все колена ее рода. Отца же Ромина не знали, подумывали, может, в него удался малый, но кто он, на кого показать пальцем. Да и сама Маша толком никому не могла объяснить, в том числе и самой себе, от кого родила она сына. Лет шестнадцать ей было от рода, когда заезжий шофер заманил ее в кабину, увез далеко в поле, угостил вином, предложил выйти за него замуж. Маша поверила тому шоферу, но через два дня его и след простыл. Потом играли с ней другие ребята. Были свои, были и чужие. Рома же родился, когда ей уже было около двадцати лет.


В прошлом году в поселке закрыли восьмилетнюю школу, некого в ней было учить. Учительница же начальных классов Антонина Васильевна, пенсионерка, души не чаяла в таком понятливом и послушном ученике, каким был у нее Рома. Она приходила не раз к Маше и внушала ей, что сын у нее очень и очень одаренный, что его во чтобы-то ни стало надо учить в хорошей школе, что из него выйдет, наверное, крупный ученый, не иначе. Она сама отвезла Рому в городскую школу и устроила в четвертый класс. Одному ему, конечно, рано было ездить сначала на поезде, потом на автобусе до города, и Маша ме знала, как ей быть, как поступить с сыном. Она работала уборщицей при их совсем небольшой станции. А тут директриса школьная предложила ей работать уборщицей в школе. Рабочий день у нее будет начинаться утром, так что они - мать и сын -вместе будут приезжать в школу и вместе будут после обеда уезжать домой.


Так и поступили. И у них стало получаться. В половине восьмого утра они уже являлись в школу, а в два часа дня уходили на автовокзал, ехали три километра на автобусе, шли полкилометра пешком, садились вовремя на рабочий поезд и через час были уже в своем доме.


Маше вообще очень нравился такой распорядок дня. Главное, Рома у нее всегда на виду. Когда он сидит на уроках, то она через каждые десять минут подходит к двери и смотрит в замочную скважину. Видит, как он пишет, как поднимает руку, как отвечает у доски, и у нее сердце сжимается от великой любви к сыну, она даже крестится незаметно и шепчет молитву, которую для себя и сына сама же и сочинила. "Господи, какое же ты счастье мне дал. Как я тебе так понравилась, что ты послал мне моего Рому. Помоги нам и сделай так для нас, чтобы мы всегда - всегда были вместе, чтобы любил меня мой сынок лучше всех на свете".


Маша не ленилась, старалась работать, мыла и терла до блеска в коридоре полы и стены, насухо вытирала полы в туалете. И директриса нахваливала ее как только могла.


Учитель математики Вячеслав Викторович внимательно разглядывал сквозь очки Машу, надолго задумался, а коллегам иногда говорил: "Нет, с ума можно сойти. Такая полярная противоположность - она и ее сын. В этой паре есть то, что не поддается никакому математическому анализу, никакой логике не поддается. Он же поэт в математике! Понимаете, поэт в математике! Мне просто не по себе становится, когда он начинает рассуждать. Он не напрягает мысль, он просто говорит о сложных для его возраста вещах, как о самом простом, как об обеденном супе, что ли. Нет, он сведет меня с ума, честное слово. Начали новую тему, углы и треугольники. Сильные ученики не сразу схватывают. А он... Да он же измерение сторон рассматривает через сложение сторон! Понимаете! Он свободно вводит коэффициент, константу, хотя о терминах этих и понятия не имеет, даже не слышал о них. Нет. надо писать в Москву, надо его забирать в специальную математическую школу!".


"Вы только матери смотрите не скажите об этом, - предупредила учителя математики директриса, - сбежит вместе с сыном и не найдете их. Она без него не останется, не сможет жить".


На переменах Рома прибегал к матери, они уходили в каморку рядом с раздевалкой или сидели в раздевалке, где Маша подкармливала сына, а часто и его друзей, пирожками с лимонадом, за которым успевала сбегать во время урока в магазин напротив школы.


3


Выйдя в поле, они чуть не потеряли дорогу. Было еще темно, а снежок присыпал дорогу так, что она сравнялась с полем. Хорошо, что к поезду прошли перед ними два или три человека и следы от них еще не успело замести. Поняв, что мать может уйти с дороги, Рома обогнал ее и сказал:


- Ты иди за мной. Я к земле ближе, потому что ниже тебя, мне следы виднее.


Не по годам высокий и плечистый, он шел твердо, покачивая плечами в такт с шагом, поторапливал мать:


- Не отставай, командир, немного осталось, сейчас вот на бугорок поднимаемся и будет линия, а там и станция.


- Да знаю я, не первый раз, чай, иду. Жарко мне только, не поспеваю я за тобой. Ишь, какой ты у меня шагови-тый! Прямо, как машина какая-нибудь.


Станция - два домика железнодорожников и длинный дощатый барак, называемый вокзалом, - стояла прямо в поле, занесенная обильными снегами, которые почти без передыху валили всю нынешнюю зиму, начиная с декабря. В вокзале над кассовым окошечком тускло горела слабая электрическая лампочка, от этого возникало ощущение глубокого подвала. В углу стояли четверо мужчин. Увидев вошедших мать с сыном, мужчина начал подшучивать:


- Рома, не заблудился? Как же это ты нашел станцию?


- Здравствуйте, - поздоровался Рома так, будто шутки мужчины относились вовсе не к нему.


За сыном поздоровалась и мать.


Мужчины ответили им тем же, а шутить перестали, им стало, видно, не по себе от серьезности мальца. Они уже более участливыми голосами стали спрашивать:


- Дома-то как, тепло? Печка-то греет?


- У нас дома всегда тепло, наша печка всегда греет, -опять на полном серьезе ответил Рома.


Он уже научился разговаривать со взрослыми, особенно с мужчинами, так и таким голосом, что их шуточки тут же исчезли, делались неприемлемыми ни для одной из сторон. Главное же было для Ромы не дать матери вступить в разговор с мужчинами. Они поначалу вроде бы серьезно с ней заговорят, но вовсе незаметно для нее переведут на шуточки, а когда она поймет, что над ней смеются, и занервничает, попытается как-то оправдать свою несообразительность, тогда и вовсе получается нехорошо для нее, все присутствующие покатываются от смеха, а она знай доказывает свое, чего и не стоило бы вовсе доказывать.


Однажды по осени Рома не уследил за матерью и ее молодые мужики разыграли уже в вагоне. Рома с разговором отвлекся с мальчиком, который по понедельникам утром ездил в школу от бабушки из соседнего поселка. Когда же услышал хохот мужиков и стоящую перед ними с раскрасневшимся лицом мать, понял, что ее разыгрывают, поспешил ей на помощь. Мать поворачивалась то в одну сторону, то в другую и пыталась чем-то урезонить, от чего мужики еще пуще хохотали. Подойдя к ней, Рома услышал, как она сказала:


- А ты-то, ты-то, Санек, чего это хохочешь! И ты был! Был! Вот всем скажу! Забыл, да? Забыл, как уговаривал, как обещал дрова каждое лето привозить мне!


Санек - молодой шофер. Он жил неподалеку от Ромы, у него была молодая жена и двое маленьких ребятишек.


Рома увидел, как Санек побледнел, как стал подниматься, глядя на мать злыми глазами:


- Ты что, дура! Ты думаешь, что мелешь? Да я тебя!


Санек замахнулся на мать и, наверное, ударил бы, но

Рома подоспел вовремя, оттолкнул мать. От его толчка она села на лавку к противоположному окну, а Рома загородил ее собой, не мигая, глядел прямо в глаза побледневшему от злости Саньку.


Мужики оборвали смех, вскочили с мест, остановили Санька:


- Оставь! Чего ты! С кем связался!


- Ну, дура, гляди у меня. Еще раз пикнешь - пожалеешь. Скотина какая. Наговорит же, а, мужики?

Санек явно боялся того, что разговор этот дойдет до его жены.


- Нет, я зря не буду говорить, я не такая, я скажу все, как было. А ты тогда и посмейся, - не хотела сдаваться мать. Но Рома прижал ее к спинке сиденья и рукой прикрыл рот.


О чем спорила мать с мужиками, какую правду пыталась отстоять - этого Рома не знал. Но он смутно начинал догадываться о тех, еще непонятных ему взаимоотношениях мужчины и женщины, и верил, что мать не врет, мать не наговаривает на Сашку, она говорит правду, но Санек не хочет, чтобы о нем говорили эту правду.


Тогда впервые в жизни Роме было очень горько и очень обидно. Он понял, что мать ему не надо отпускать от себя ни на минуту, иначе над ней насмеются, будет плохо ей от этого, будет плохо и ему. Очень плохо. Так же вот, как сегодня. А если так, то зачем же тогда им жить обоим, ему и матери. Лучше не жить им вместе и не слышать этого смеха. Лучше...


Роме и вправду в то утро очень не хотелось жить. Он на уроках не слушал, думал о своем. Это заметил учитель математики Вячеслав Викторович, не спрашивая причину расстройства, подошел к Роме, запустил пальцы в волосы, привлек голову к себе и сказал:


- Не трусь, казак, - атаманом станешь.


От того, как учитель привлек голову Ромы к себе и как сказал, Рома не удержал слезы, они потекли из глаз сами собой, от них сделалось кисло на губах. Рома молча, пряча от ребят слезы, вышел из класса и, не попадаясь на глаза матери, прошел в туалетную комнату, прислонился к стене головой, тихо, про себя поплакал сколько ему надо было, потом умылся, вытер лицо и руки платочком и вернулся в класс.

4

Поездом ехали всего полчаса. Сошли на другой станции вместе с многими, теми, кто работал или учился в городе, по дороге наперегонки заспешили к автобусу, который шел в город, остановился на остановке и поджидал пассажиров с поезда. Добежали, набились в автобус до тесноты. Рома с матерью протиснулись к окну на задней площадке, к своему излюбленному месту, сзади их поджимали, зато впереди было свободно, низкий поручень, в который они упирались грудью.


Расстояние до города три километра. Уже минут через пять автобус бежал по освещенным улицам, останавли╜вался перед ярким красным глазом светофора, рывком брал с места, ныряя под зеленый свет.


На одном из поворотов Рома и мать вышли из автобуса. Им до школы оставалось пройти метров триста. Было светло от желтоватых высоких фонарей. И рассвет уже сверху ложился на улицы.


Они шли вдоль высоких домов, в которых ярко светились окна с белыми, желтыми и красными шторами по бокам. И от света, и от штор Роме казалось, что в каждой этой городской квартире очень чисто, очень тепло и очень нарядно. Если бы он не знал ребят, которые с ним учатся и которые живут вот в таких же ярких, чистых и нарядных квартирах, то он, наверное, представлял бы жильцов какими-то особыми людьми, которых ему и понять-то невозможно никак.


В городской квартире Рома был всего лишь раз. Тут, неподалеку, в таком же вот высоком доме жил брат матери, дядя Коля. К нему - то они и заходили однажды - это еще по осени, как только устроились в школу. Вошли в квартиру и оробели. На полах везде ковры красные. В шкафах за стеклами посуда сверкает. Жена дяди Коли тетя Клава ходит в длинном цветастом халате, а на голове у нее вроде бы полотенце намотано.

Дядя Коля спросил, как они попали в город.


Мать сказала, что Рому вот в школу определила и что сама теперь будет работать в школе.


Дядя Коля пожал плечами, ничего не понимая, усмехнулся:


- А в деревне что, нельзя учиться?


- У нас теперь школы нет. А если в другую, то это надо в Дворики. От нас что до Двориков, что до города, одинаково. И потом... Учительница велела в город. Рома очень уж хорошо учится.


Рома видел, что ни дядя Коля, ни его жена не поверили матери, и ему сразу расхотелось оставаться здесь, он задергал мать:


- Пошли.


И мать вроде бы поняла его сразу, заторопилась:


- Ну, мы пойдем, мы пойдем, нам скорее надо.


- Как там, бываешь у наших родителей на могиле? -спросил дядя Коля.


- Бываю, а как же. На пасху были вот с сынком вместе. Еще когда-то были. А, Рома? Когда еще были? Летом, кажись.


- Летом, - ответил Рома без всякого интереса.


- Ладно, как-нибудь и я выберусь, приеду. Сами-то вы как, нормально живете?


- Нормально, - ответила мать, - пойдем мы. Все, до свидания.


"Какие-то они... - думал Рома о дяде Коле и его жене. -Какие-то чужие очень. Он даже на мамку совсем не похож. А ведь брат. И стесняется вроде, что мы пришли. Нечего, не пойдем больше к ним".


В школу они пришли рано. Прошли в каморку под лестницей, где мать переодевалась и где хранился ее инстру╜мент. Мать стала раздеваться, а Рома взял ведра и пошел за водой. Он каждое утро приносил матери два ведра. Наполнил оба ведра из крана и пошел, приседая от тяжести, к матери. В это время в дверь ввалились сразу человек шесть ребят и неожиданно для Ромы один из них явно намеренно оттолкнул его ногой по ноге. Правая нога Ромы зацепилась за левую, он не удержал ведра и они опрокинулись. Вода разлилась по всему вестибюлю. Мать ахнула, схватила тряпку, начала собирать воду, отжимая тряпку над ведром.


- Ты что сделал? - спросил Рома мальчишку.


- Ты чего, пацан? - сделал тот удивленное лицо. - Сам разлил, а теперь кто-то виноват, да?


- Че, мать уборщица, а ты и хвалишься теперь? - заиздевался другой, глядя на Рому прищуренными глазами.


В это время в вестибюль вошли учителя, другие ребята и девчонки.


- Ой, ой, что это такое! Откуда вода? - запрыгали они по луже.


- Ничего, ничего, я сейчас, я скоро, будет сухо, ничего, сынок мой вот разлил немножко, я сейчас, я скоро, - бормотала мать, торопясь убрать с прохода воду. - И тот мальчик вон.Он нехороший мальчик. Он Рому столкнул. Ну, погоди...


Мать укоризненно покачала головой, а ребята вдруг захохотали, стали показывать на мать пальцами и выкрики╜вать:


- Ну, погоди! Ну, погоди!

Учителя отогнали ребят.


Рома взял ведра с грязной водой, сходил в туалет, вылил там воду, набрал чистой и принес матери.


- Какие они, - качала она головой. - Как только не стыдно им


Ребят этих Рома почти не знал, они хоть и были по

возрасту такие же, как и он, но учились не в его классе. Он обиделся на них, но при матери обиду не показал.


На следующей перемене Рома услышал, как внизу, в вестибюле озоруют ребята. Пошел посмотреть, зная, что мать там, внизу. Он увидел, как перед ней скачут трое мальчишек, те же самые, которые были перед уроком, показывают на нее пальцами и кричат:


- Ну, погоди! Ну, погоди!


Мать же гоняется с тряпкой за ними, но никак никого не может достать. Увидев сбегающего Рому, ребята убежали в другой конец коридора.


Следующим уроком была физкультура. Рома переоделся в спортивную форму у матери. В конце же урока, еще до звонка, когда все ребята побежали переодеваться в раздевалку, он опять зашел к матери. Она к этому времени купила горячих пирожков, бутылку лимонада и поджидала сына.


- Пришел? Ну, поешь, поешь вот пирожков со сладкой водичкой. Хорошие они, теплые еще.


Рома не доел пирожок, как зазвонил звонок и к каморке подбежали те же самые ребята, опять запрыгали и зад╜разнили мать:


- Ну, погоди! Ну, погоди!


Рома не помнит, как выскочил из каморки, как бросился на обидчиков. Их было трое, он один. Они все четверо тут же сплелись в клубок, упали на пол, закатались. Рома почувствовал, как чьи-то пальцы его поймали за рот, как один палец проник под губы и начал разрывать их. Открыв рот, он зубами поймал этот палец и со всей силы укусил. Раздался истошный вопль. Орал тот самый мальчишка, который ударил его по ноге. А мать в то время держала мальчишку мертвой хваткой за волосы, еще не зная, почему так громко закричал он.


Клубок распался, ребята разбежались. Мальчишка приседал, зажимая палец, из которого сочилась кровь. В это время сверху прибежала директриса.


- Что происходит? В чем тут дело? Что с тобой, Саша? Она пыталась осмотреть палец мальчишки.


- Кто тебя так? А? Ну, говори.


- Она вон, это она! - рыдая, мальчишка указывал на растерявшуюся мать. - Она! Укусила!


- Как? Что такое, Маша? Как можно! - возмутилась директриса.


- Это я его, это я укусил, - встал перед директрисой Рома.- Мама не виновата. Это я.


- Нет, нет! - завизжал мальчишка. - Это она. Это она сама меня укусила.


Мать отступила под его криком, увлекая за собой и сына.


- Ведите его в медпункт, - приказала директриса ребятам, которые стояли тут же.

Мальчишку увели, а директриса стала упрекать мать:


- Маша, как же так? Ведь он пожалуется родителям. И скандала нам не миновать. Разве можно. Драка какая-то. Я просто удивлена. Я же предупреждала, когда брала тебя на работу, чтобы ты на переменах уходила от ребят. А ты? Что же теперь будет?


- Я виноват, Ирина Сергеевна. Я его укусил, - вновь пытался оправдать Рома свою мать. Но Ирина Сергеевна явно не верила ему. Раздосадованная случившимся, она пошла в медпункт.


Только теперь Рома заметил, как руки у матери тряслись, как она цеплялась за него и горячим шепотом про╜сила:


- Рома, давай убежим поскорее. Оденемся и убежим. А, Рома? Скорее, сынок. Давай убежим. Нас ругать теперь будут.


- Никуда не побежим, - твердо сказал Рома.


Он был уверен в своей правоте, ему казалось, что недоразумение с матерью скоро пройдет, ребята подтвердят, что укусил Сашу он, Рома, а мать его здесь не виновата.


- Никуда не побежим, - повторил он. - Иди к себе и пока не выходи, а я пойду на урок. Иди и не бойся, мы с тобой не виноваты, они сами лезли к нам.


5


Досидеть урок истории Роме не дали. Его пригласили в учительскую. Мать уже была там, стояла, вжавшись в угол, взглянула на вошедшего сына и заплакала. Перед ней стояли двое одетых людей, мужчина и женщина. Рома понял, что это мать и отец Саши. И сам Саша стоял тут же, палец у него был забинтован. И директриса стояла тут же. И учитель математики стоял тут же.


- Вот он, - сказала директриса, когда Рома вошел. - Ну, рассказывай все по порядку, как было.


- Я шел с водой, - начал Рома, - а он вот подставил мне ногу...


- Не ври, - сказал Саша, - я к тебе даже не прикасался. Ты сам все.


- Вот и именно, - подхватила Сашина мать. - Наш сын не из таких, мы за него ручаемся. А если даже и пошутил, то что, кусать за это по-звериному. Да какое вы право имеете держать при детях ненормального человека! Она же сумасшедшая! Она же кусает детей!


- Но позвольте, - попытался остановить женщину Вячеслав Викторович. - При ребенке такое...


- Нет не позволим! - возвысил голос Сашин отец. - Вы учитель, наконец, вы кого защищаете? Ее? Вот эту?


Он указал пальцем на мать точно так же, как недавно это проделывал ее сын.


- Не надо! - вскрикнул Рома. - Я прошу вас, отпустите маму! Она не виновата.


- Как же не виновата, знаем мы вас! В милицию надо! В детскую комнату! И все! Изуродовали ребенка, а теперь -не виновата. Легко отделаться хотите. Ребята вон то же самое говорят, что она укусила!


- Ребята не видели, - возразил Рома.


- Ребята все видели, они от слов своих не откажутся! Рома понял, ни ему, ни его матери теперь не доказатьсвою невиновность. Поняв это, он вдруг осмелел, взял мать за руку:


- Пошли отсюда.


- Пошли, пошли, сынок, - заторопилась мать. - Скорее пошли.


- Куда, куда! - всполошилась женщина.


Рома, не выпуская руки матери, увлек ее в коридор. Там их догнал Вячеслав Викторович, сказал:


- Не торопись, Роман, отведи мать и пойдешь ко мне на урок.


- Нет, - мотнул Рома головой. - Мы совсем уйдем. Торопливо одевшись, мать и сын вышли на улицу, пошли в сторону автовокзала.


6


Шли молча. Рома не мог определить для себя, вернется он в эту школу или никогда уже не вернется. До него сейчас только по-настоящему стал доходить весь смысл случившегося. Он не мог освободиться от видений того, как дразнили ребята его мать, как она покрывалась пятнами, нервничала, бледнела, как произошла драка, как кричала на нее Сашина мать, какая ненависть у нее была в голосе и в глазах, как она была готова ударить забившуюся в угол невиновную мать. Как, наконец, испуганно молчала директриса. Как робко пытался защитить невиновных Вячеслав Викторович. И по поведению директрисы, и по поведению Вячеслава Викторовича, любимого учителя, Рома понял, что Сашины родители не простые, их боится даже сама директриса Ирина Петровна, которая, казалось Роме всегда, никого и никогда не боялась. Даже Вячеслав Вик╜торович их боялся.


Мать торопливо шла за сыном, тяжко вздыхая, бормоча чего-то себе под нос.

Не оглядываясь на мать, Рома представил ее как бы со стороны, поглядел как бы чужими глазами. Толстая, пальто с облезшим воротником коротко ей, туго обтягивает грудь, на животе одна пуговица всегда растегнута, полы не сходятся, повязана серым вытершимся платком, обута в войлочные сапоги со сбившимися на стороны каблуками, с разрезами сзади на голенищах, так как не лезут сапоги на ее толстые ноги, руки засунуты в рукава, на правой у локтя висит серый мешочек, в котором она носит продукты, из-под платка выбиваются черные буйные волосы, сваливаются на глаза, мешают глядеть, но она их не убирает, ей не хочется вынимать из рукавов угревшиеся руки.


"Дурочка", - сказал про себя Рома и испугался, он будто вслух это сказат, и мать сейчас обидится, заплачет и никогда не простит ему такого оскорбления. Она не раз, прижимаясь к нему, говорила: "Я знаю, я дурочка, но ты меня так не называй. Если назовешь, то я обижусь, я не буду тогда жить".


И он оглянулся на мать. Она шла так, как он ее представил себе, а встретившись с его глазами, виновато опустила свои.


Сердце у Ромы сжалось от жалости к матери. Он остановился, обхватил ее руками за грудь, закопался лицом в пальто. И мать освободила руки, обняла его за плечи, прижала к себе. Так они постояли немного, не произнося ни слова, но прекрасно понимая друг друга.

Метель играла. За домами ее почти не было видно, но в промежутках она швырялась снегом, упиралась в бока прохожим, сбивая их с привычного шага.


На автовокзале было много народа. Оказалось, что автобусы перестали ходить, дороги перемело, ждали, когда заносы расчистят трактора, п не надеялись, что расчистят. Метель не останавливается, бьет и бьет, а потому работу тракторов сводит на нет, тут же засыпает снегом расчищенные места.


- Как же нам быть? - спросил Рома. Ему впервые в жизни пришлось познать бессилие людей и техники перед стихией.


- Не знаю, - ответила мать. - Может, здесь ночевать придется. Ой-ей, целую ночь тут. Посидеть даже негде. Может, к дяде Коле, а?


- Нет-нет, - поспешил остановить мать Рома, - никакого дяди Коли! Я не хочу.


- Не хочешь - не надо, - согласилась мать.


Рома посмотрел на вокзальные часы, посоображал и сказал матери:


- Сейчас первый час. Поезд через два часа. Может, пойдем пешком. А? Дойдем небось. Тут не так далеко.


- Что ты, что ты! А если не дойдем. Снег ведь вон, ветер, - возразила мать.


- А что будет, если не дойдем? - спросил Рома.


- Заблудимся. Замерзнем в поле. У нас вон тогда сосед был, дядя Вася, это еще когда я маленькая была, он со станции шел и прошел мимо домов, и замерз. Нет, я боюсь. Что ты...


Мать задумалась на минуту, представляя, что может с ними произойти.


"А может, лучше... Может, лучше..." - Рома никак не мог произнести страшное слово - замерзнуть. Но оно уже жило в нем, оно влекло его к поступку, оно манило его. Случившееся с ними сегодня казалось Роме чем-то злым, черным, которое теперь не отпустит их, будет преследовать их, пока они живы. А если так, то зачем жить? Зачем?


"Правда, правда... - обрывочно, торопливо, горячечно думал Рома. - Пусть все кончится. И все! Всем будет легко. Мы не такие, как все другие. Значит, мы не нужны никому. Мама уже не сможет стать другой. Нам не надо жить. Нам не надо мешать жить другим. Пусть они живут..."


- Пойдем, - сказал Рома решительно. - Я не хочу здесь. Я больше нигде не хочу.


Мать внимательно вгляделась в него. Он увидел, как ее глаза будто откуда-то издали шли, шли к нему и пришли. Вот в них появился осмысленный вопрос, испуг, смятение. Но она не сказала ни слова. Глаза сделались опять бессмысленными, начали отдаляться, уходить куда-то в себя, в свой мир.


- Не хочу здесь, - чуть не на крике повторил Рома.


- Страшно мне, - совсем тихо сказала мать.


- Ничего, мы дойдем. Дойдем до станции, сядем в поезд и все будет хорошо. Доедем до дома, натопим печку, будет тепло. Будем сидеть вдвоем. Я тебе почитаю книжку. Хорошую. Про доброго молодца. Ту, которую ты любишь, по которой хочешь, чтобы и я стал таким же добрым молодцем, - уговаривал Рома.


Он знал, что надо говорить матери, чтобы убедить ее. Знал, что она не устоит, не откажет ему.


- Ну и пойдем, если так, - согласилась мать. - Пойдем. Мы дойдем до станции, сядем в поезд, приедем домой, натопим печку, будем вдвоем, ты мне почитаешь книжку. Вот всегда бы нам так, вдвоем. И чтобы ты мне читал книжку.


Мать повторяла все слова сына, наверное, для того, чтобы запомнить их, чтобы рассеять сомнения, ощутить то, к чему ей надо стремиться.


И они пошли. Пошли короткой дорогой к мосту, за которым начиналось поле с дорогой к станции.


7


Мост был длинным, под ним гудела вьюга, поэтому не было видно покрытой льдом и засыпанной снегом реки. Хорошо, что по обе стороны моста стояли перила, иначе можно легко шагнуть мимо моста, туда, в гудящую круговерть из ветра и снега. Но вот кончился мост, под ногами уже не гудело, и Рома с матерью будто одни во всем этом мире остались. Никого вокруг и ничего, кроме беснующегося плотного снега, который хлестал по лицу, забивался за пазуху, за воротник.


"Вот и все, - сказал себе Рома. - Нет уже нас нигде и никогда теперь не будет. Все, теперь к нам не будут приходить пьяные мужики. Не будут смеяться над нами на вокзале и в вагоне. Не будут дразнить мать в школе, а потом ругать ни за что. Все, теперь ничего не будет".

Ему почему-то вдруг не стали такими ненавистными пьяные мужики, которые приходили к его матери, и те, которые потешались над ней в вагоне, и школьные ребята казались теперь не такими уж злыми и плохими, а директрису и учителя математики стало жаль почти до слез. Если не будет среди всего этого народа Ромы и его матери, то весь этот народ станет каким-то другим, каким-то не настоящим, что ли, не веселым и не злым, а таким, каким бывал сам Рома, когда терял любимую игрушку, тихим и грустным.


Роме нестерпимо сделалось жаль людей, жаль свою мать, жаль себя - и вообще все на свете, все то, чего не успел узнать в свои одиннадцать лет. Жаль даже свой дом, в который они уже никогда не войдут и не затопят печку, и не сделают в нем тепло и весело.

Он оглянулся на мать. Ей тяжело было идти по снегу навстречу ветру. Руками она пыталась стянуть полы узкого для нее пальто, чтобы снег не набивался под него.


Мать не сказала ни слова. Она вопросительно и испуганно глядела на сына, вся поддавшись его воле.


- Тебе тяжело, мама? Холодно? - спросил Рома, приблизив свое лицо к ее лицу.


- Мне как тебе, - ответила мать.


Подставив ветру спину, сгорбившись, Рома подумал немного, представил, как они будут выглядеть в глубоком снегу, когда их найдут замерзшими, ему сделалось противно от этого видения, он обхватил мать рукой:


- Пойдем назад, мама. Мы не дойдем до станции. Тут далеко. Пойдем! Скорее назад! Куда хочешь! Хоть в школу! Хоть к дяде Коле! Скорее! Пошли, пошли!


Под ветер идти было легко. Он сам нес их к мосту, по мосту - в город, к людям.