# О чем ты, подруга?

Виктор Иванович Герасин

1


- Слышь, подруга! Радио заговорило!

- Слышу, девка, слышу! Давно не сплю! Вот, значит, мы с тобой и дожили еще до одного нового года...

- Дожили, подруга. Право слово, дожили. Так с новым годом тебя, как это водится.

- Тебя то же самое. Будь здорова.

- Была б здорова, да...


Бабка Настасья вздыхает, что-то шепчет, а что - бабка Катерина разобрать не может.

Бабка Катерина поднимается, садится в постели, раскачивается, разламывает руки и ноги. Плохо они двигаются, совсем помалу и не так, как хотелось бы, но бабка Катерина не отступается, делает зарядку.

В комнате полутемно и прохладновато. От уличного фонаря сквозь оконце пробивается покачивающийся бледный отсвет.

Бабка Настасья, опершись щекой на ладонь, наблюдает за подругой, качает головой, вздыхает:


- Э-хе-хе! И в праздник-то тебе неймется. Как цыпленок не╜оперившийся, голова-то так и валится, а туда ж, физзарядку делает.


- Тебе тоже не мешало бы, - подергивает руками и ногами бабка Катерина. - А ты вот все лежишь и лежишь. Скоро про╜лежни пойдут. Тогда не то запоешь. Им, своим рукам-ногам, только волю дай, враз обленятся и обмякнут. А я их вот так! Вот так! Не отлынивайте! Раз-два! Раз-два! Я-а-а-а вас!


- А-а-а! - отрицательно тянет бабка Настасья. - Труда, знать, ты мало видела на своем веку, вот и упражняешься. А то бы...


-Нет, девка, - перебивает бабка Катерина, - напрасно ты, сложа рук я не сидела. Мой мужик с одной войны, с финской да на другую, на германскую, с другой да на третью еще угодил, на японскую, вот как довелось ему, Он там, а я тут сама друга с сынком да мать с отцом его, да мои мать с отцом...


- Што ты ни говори, - не соглашается бабка Настасья,- а еще ни одна война без конца не была. Твой отвоюется, значит, да живой-здоровый к тебе приходит, какое-никакое послабление дает. Это мой вон с первого маху где-то лоб подставил, обрек нас с сынком на мытарства. Оно уж так: не заладится - хоть на куски разорвись, а настроить не настроишь.


- Ишь как у меня-то заладилось! Позавидовала! Ваню с Колей чуть ли не одним днем

угомонили под этим самым Курском, а сам воротился - краше в гроб кладут, насилу-насилу выходила. Про меня-то уж молчи! Сама себе удивляюсь: как это я до таких лет дожила?! С молоду-то я резвая была, легкая. Бывало, лошадь в поле перехватывала. Теперь'не разбежишься...


-А я думала: подруга-то моя на бега готовится. Каждое утро ломает да переламывает себя.


- А ты лежи, лежи, может, вылежишь што! Меня сам старик мой учил упражненьям этим. Дошлый мужик был, только этим и жил, царствие ему небесное. Когда у сына-то, у Саши, жили, то тайком от всех упражнялись. Больше от внучки таились. Та, коза, бывало, как сметит нас за этим занятием, так и покатится смеяться без продыху.


- Еще б ей не покатиться. Ты на себя со стороны поглядела бы только.


- Што так, то так. Не отрицаю. А помогает, однако.


2

Бабка Катерина и бабка Настасья живут в узкой комнате второго этажа в доме престарелых. Поступили они сюда почти одновременно и, каждая многого для себя не требуя, согласи╜лись жить вместе. Поладили меж собой скоро, как-то незаметно для других свыклись, будто всю жизнь прожили по соседству. Случались и меж ними старушечьи ссоры но, как говорится, сор из избы не выметели.


Бабка Катерина сильно усохла, но сохранила подвижность и поэтому считалась ходячей. Её подсиненные старостью глаза смотрели еще зорко и живо. Разглядывая свои руки от плеч, она все удивлялась: "Кости да кожа. Куда только асе девается? Я ведь набитная была, упругая. А теперь вон што!"


Бабка Настасья, в противоположность бабке Катерине, была старухой крупной и рыхлой. Но ноги совсем отказались ей служить, и с постели она не вставала. Если и приподымалась с посторонней помощью, то сидеть скоро уставала и ложилась тут же. Лежать она могла бесконечно и не страдала от этого.


Первый день нового года.

На улице уже хорошо обвиднело, вот-вот солнышко покажется. Бабка Катерина и бабка Настасья ждут гостей. У бабки Катерины сын Саша живет неподалеку в городе. Три дня назад в дом престарелых приходила знакомая, и с ней Саша наказал, что будет у матери первого числа. Тем же днем и бабка Настасья получила письмо от сына. Он писал, что тридцатого освобождается из заключения и никак не позже первого числа будет у нее.


- Кать, взглянула б... - Просит бабка Настасья, дождавшись восхода солнышка.

- Эт, мы щас, девка! Ментом! - с готовностью соглашается бабка Катерина, сваливает с постели ноги тепло затянутые в белые толстые чулки собственной вязки. Установив ноги по╜тверже на полу, с приохом поднимается, пошатываясь, наби╜рается твердости и опускает руки на легкую белую табуретку, которая всегда стоит под рукой. Не выпуская табуретки, на╜правляется к окну. Передвинет табуретку на вершок, обопрется на нее, переставит левую ногу, подтянет правую, и снова передвинет табуретку. Так и продвигается вершок за вершком тройным шагом.


- Ну, што там? - не терпится бабке Настасьи.


- Какая ты прыткая! - незло отвечает бабка Катерина. - Я на полдороги пока нахожусь. Вот с половиком не слажу никак, закатился, не пускает. Щас добегу. Шагну разика три порезвее...


- Ну-ну, шагай.


Наконец бабка Катерина перехватывается руками за подо╜конник, приникает к стеклу. Далеко уходит левый берег Талицы, всю болотистую луговину выровнял снег. В конце этой луговины видны дымки, там город. И бабка Катерина степенно оглядывает даль, поворачивая голову с права налево. Хорошо просматривается дорога, виляющая по луговине, но пустынна она, не за что глазу зацепиться.


- Небо, девка, больно уж игривое нынча. Чистенькое, буд╜

то в самом деле к празднику готовилось.


Знает бабка Катерина, каких слов ждет от нее Настасья, да где ж взять их, не станешь же придумывать самовольно. Сама не прочь увидеть того, кого заждалась. Но нету его пока, пустынна зимняя дорога.


Тем же путем возвращается от окна. Снежная даль, наполненная солнечным светом, запечатлелась в памяти, уже не смотрят глаза на нее, а она - вот она, раскинулась перед ними: чистая, свежая, солнечная. И даль эта тревожит душу. "В мои-то годы, замечать это! - дивится на себя бабка Катерина и явно ощущает как саму себя укрытую снегом землю: живую, неотвратимо готовящуюся к весне. - И што это такое? Как нагляжусь в даль, так мысли какие то пойдут, начинаю жизнь свою перетряхивать да и сравнивать. А с чем ее можно сравнить - понятия на то не имею. Даль эта и жизнь моя - или похожи они? Раньте не было со мной такого, а теперь вот невольно в представления какие то пускаюсь. А денек-то хорош! По такому Саша ко мне налегке прибежит. А может, и на машине нагрянут всем семейством. Путь теперь свободен, давно непогоды не было. Хо-о-орош денек, грех обижаться на такой!"


На ходу спрашивает:


- Настасья, тебе, может, что требуется? Говори, пока я на своих двоих. Не навести ль водички сладенькой?


Бабка Настасья отвернулась лицом к пустой белой стене и молчит. Укладывается и бабка Катерина. Вздыхает, не может отстранить от себя только что увиденную солнечную даль.


3


Получили Катерина и Настасья весточки от сыновей и заприготовляли себя к встрече. Перед праздником меняли постельное белье, и они выпросили совсем новое - чтобы со штампиками на уголках - простыни и наволочки. Катерина смелей заходила по комнате, собственноручно, тайком от обслуги, ползая на коленях, обмотав их тряпками, чтобы не застудить, прошлась влажной тряпкой, по всем углам и щелям, убрала с глаз долой все лишние пожитки. Заметно ожила и Настасья. Не способная на большее, она теперь подолгу просиживала в постели, плела и переплетала свои пепельно-серые жиденькие косички и при этом говорила и говорила о своем Володьке, не давая Катерине слова вставить.


- Хочешь верь мне, хочешь не верь, а вот увидишь его и пой╜мешь, что за человек он. Не думай, не как сына хвалю. Такому бы цены не было, не свихнись он. А через што все произошло? Через нее окаянную, свою женушку. Вот уж курьезная, так курьезная бабенка попалась. Никудышняя, одним словом, ба╜бенка. Как говорится, ни в поле послать, ни дома оставить. Где только и родятся такие? Привез он ее аж с самого Сахалина. Он жил там , там она его и обратала. Фельдшерицей по соседству работала. Парень он у меня видный был, а вот отпихнуть от себя не умел. С детства совесть его замучила. Привез, значит, ее нагу да босу, а я с ног до головы обула и одела. Живут. Работать стали. Она -.по специальности, он - на разных работах . Жить можно. Всяк, кто работает -живет. Но. замечаю я, недобрый порядок у них заводится. На работе ей выпивку достать - плевое дело. Завтракать сядут -выпьют, обедать - опять выпьют, а в ужин - до хорошего. Замечаю, и одна она, тайком от всех прикладывается. Приносит, подносит, а мужику што ж, мужику - подай бог. Я кошкой да в дубошки против такого порядка. Остепенитесь, говорю, нет в ней проку и не будет. Погубит она вас, как пить дать. Ее еще ни один молодец не пересидел. Володька помалкивает. А чую, в душе-то он со мной согласный, но и поперек ей сказать не может. А она куда там! Все - ха-ха да хы-хы. Говорит на мои слова, что они только под аппетит. Коль так, думаю, - дело пропашее. Раз уж жена первая за стакан хватается, то добра не жди от этой семьи. Замечаю, вроде бы я врагом им становлюсь через свои увещевания. Деток им бог не дал, а што за причина - не дозналась я: то ли не хотела она их, то ли не могла - врать не стану, не знаю. Пошло у них и поехало, как водится в таких случаях. А друзьями она обросла - пробу поставить негде. Я к Володьке и по-хорошему, и по-плохому. Говорю: "Што ж эт ты, сынок, творишь с собой? Для того ль я тебя родила, поила да вскармливала? Куда ж тебя выведет эта дороженька?" Молчит в ответ, угнется и молчит. И до того, милая ты моя, довели они себя, что из дому поперли все, что под руку попадется. У меня деньжонки кое-какие водились. Чую - обкрадут. Терпежу больше у них не осталось. Стала спать и лето и зиму на печи. А около бока так и держала полено колотое. "Вот она, - показываю им, когда они уж дюже приставать ко мне начнут, чтобы дала на похмелку, - попробуйте сунуться ко мне, отобью уж вам и отобью я охоту. Ишь ,что задумали, мать родную грабить". Остановит это их маленько. Да... Переживания эти и сказались мне на ноги. Вижу, день при дне движение всякое теряю. Ну, думаю, пропадать мне в своем дому. Настроилась было пойти в сельсовет с жалобой, чтобы освободили меня от снохи да сына. Настроилась, а неловко, совестно как-то, на сына на родного ведь заявлять буду. Они к тому времени оба уже не работали, жили тем, что под руку подвернется. День спят, а как ночь настает, так и пошли по селу шастать. К ним такие ж пристряли из окрестных сел. То тут чередят, а то сгинут куда-то недели на две. Ну, банда и банда образовалась. Да не долго вилась веревочка - лопнула. Судили их, овец они где-то порезали. Без них-то вроде воздохнула, на ноги опять опираться стала. Воротились они, а поумнеть не поумнели. О работе и слышать не хотят, вот только б пить им, гулять денно и нощно. Налегке жить хотят, а оно так не бывает. Опять влетели, и надолго теперь уж. Я и подалась сюда, так как другого выхода не было. Но чую, по словам по Володькиным чую, образумливается он, прозревает. Слова-то хоть человечьи в письме появились. Плавные какие-то, рассудительные. И о ней ни полсловечком не обмолвился. Живая ли, а может, уж где приткнула головушку свою дурную? Они, друзья-то, пособят в этом, с них это станется. Дай-то бог Володьке моему светлого часа. Хватит, намучился, бедный. Да и не молоденький уж, пора бы и меру знать, перебеситься. Он ведь не дурак, не какой-нибудь злодей. Он совестливый больно перед друзьями. Много ее в нем, совести-то этой, потому и страдает. Глаза зальет ви╜ном, и вроде легче ему. А разве легче, так подумал бы! Обман он и есть обман. Да себя только не обманешь, как ты ни ста╜райся.


А бабка Катерина, слушая Настасью, радовалась, что ее сын, Саша, далеко не ровня Настасьиному. Саша домовитый, хо╜зяйственный, семья у него чинная. Сам инженером работает. Валентина, жена, - экономистом. Дочку, Леночку, в институт устроили. Справно живут, душе радостно. Стараясь скрыть свою радость, бабка Катерина подбадривала подругу:

- Ты, девка, того и гляди на ноги подымешься, тьфу, тьфу, кабы не сглазить. А оно разве не бывает такое? Бывает, да еще как. Ты шевели, шевели ими, а как кровь прильет к ним, захо╜дит - ты и оживешь, твердость к ним воротится.


4


Катерина с Настасьей давно уже знали все одна о другой, но каждая вновь и вновь пересказывала всю свою жизнь. Пересказы велись больше для самой себя, чем для подруги. Память слабла, мутнела, а чтобы не утонули в ней все тонкости жизни - надо было постоянно, день за днем пересказывать, оживлять видения, поднимать их на поверхность. Именно пересказывать, а не обдумывать молча - эта пора давно минула.

Рассказывая о своем сыне, Катерина остерегалась: как бы не затронуть Настасьину боль. Даже стеснение какое-то одолевало перед подругой за удачную Сашину судьбу. Катерина говорила, а Настастья лежала с открытыми глазами, силясь понять правду, и спрашивала:


- А ты не того, подруга, часом, не путаешь? Больно уж складно выходит. И верю и не верю.


- Верить и не верить - право твое. Я же перед тобой как перед духом. Я, девка, свято слово, сама не похотела жить с ними. Сама - и все тут. История наша, не хуже твоего, не короткая. Жили мы со стариком в своем домике в Марьевке. Это не та Марьевка, што в восьми верстах от города, а та, што в тридцати верстах на реке Талице обосновалась. Вот. Приезжает Саша в отпуск, ведет разговоры с нами: "Переезжайте ко мне в город. Скоро вы совсем плохи станете, уход за вами нужен будет постоянный, а я сюда не напрыгаюсь, работа держит. Переедете - квартиру нам расширят, и живите себе на здоровье. И у меня душа о вас болеть не будет". Мы со стариком и так и сяк судим да рядим, видим - прав сын, плохи времена для нас подходят. Не миновать нам того, што Саша предлагает. Ну и решились. Домок свой побоку, почти задарма отдали, простились с родными местами и на новое место жительства. Жил Саша о ту пору наполовину в подвале. Сидишь, бывало, за столом, а перед глазами ноги и ноги мелькают всякие. До того привыкла, что по ногам стала угадывать, кому они принадлежат. Старик-то мой было в панику дался, тоска, видишь ли, стала заедать его. А я свое лажу: сын у нас с тобой единственный, потерпеть придется, чтобы высвободить его из этого жилища. Если уж мать с отцом не пособят, то кто ж тогда?! Разговорю так, глядишь, лицом просветлеет. Пятеро нас скопилось, спали рядком. Наконец, выделили Саше квартиру, четырехкомнатную враз предоставили. Сноха наша, Валентина, как узнала, что дают квартиру, так целую неделю сама не своя была: дня два все плакала сама с собой, потом без удержу смеяться принялась. Гляжу на нее, а сердце мрет: испортилась баба, не сглаз ли на нее положили? Подумала уж: а не свести ли ее к бабке. Есть такая у нас в Марьевке, не умыть ли ее на трех зорях? Нет-нет сама отошла. Просторно жить стали. Все, какие запасцы у нас со стариком были, на мебель угнали. Под нас отдельную комнату приспособили. Да... А тут старик мой, царствие ему небесное, подсекся. Все боялся, как бы я вперед не ушла, не оставила его одного. Вот, значит, и выпросил он себе очередь, как хотел этого. Осталась я враз, считай, как одна. Скажу тебе, девка, - это никуда не годится оставаться одной. С молоду, может быть, еше и ничего, а в наши годы - прискорбно. Хорошо, если бы могли вместе покидать жизнь. Жили вместе - вместе и в землю легли. Да не выходит по-нашему. После старика-то я вроде наполовину живая, наполовину только на земле, а другой половиной мертвая и в земле нахожусь. Верно замечают люди, что старики один без другого долго не живут.

А я вот задержалась, все сроки переходила. Да... После старика-то моего как ни крепилась я, а нашел меня паралич, стеганул так, что ни рукой, ни ногой мне не шевельнуть. Лежу, думаю: да почему ж не сразу-то, это какой же я обузой повисну на шее у Саши. Пересилила как-то себя, подыматься начала. А постирать на себя не могу, сготовить не могу. И вижу, сноха будто нос от меня воротит, брезгует будто. А то, думаю, молодой-то ей каково за мной ходить, чай, не мать родная. Думала я так, думала и решилась: Саша, говорю, хлопочи, чтоб меня в дом престарелых определили. Он - ни в какую. Я на своем стою. Сноха молчит. А ведь чую: скандал в семье надвигается. Я Саше: у тебя, говорю, семья, жена, а у жены сердце. Ты сам живи, а на меня теперь глядеть нечего, мне теперь жить-то осталось нет ничего, потому мне что здесь, говорю, что там - все одно.

Настасья охает:


- От детей-то! По своей воле! Ну и сердце у тебя! Виданное ли дело?


- Виданное, девка, виданное. Мало ль из-за нас, из-за старых, семей разваливается. Может, они и твои-то без тебя жили бы себе и жили. А ты, поди, в каждый их разговор нос совала, за каждым шагом их все зырк да зырк.


- Это я-то?! - обиженно удивляется Настасья. - Ты бога-то не гневи понапрасну.


5


Отобедали рано. Повара постарались ради праздника: манная каша получилась пухово-мягкой.

Бабка Катерина устала ходить к окну. Солнышко светило уже с тыльной стороны, клонилось к закату, и вместе с тенью, образовавшейся перед домом, набегала и на сердце серая тень сомнения.

Подруги лежали молча, каждая думала о своем.


За дверью вдруг затоптались, заскреблись. И Катерина, и Настасья приподнялись одновременно, уставились, не сморгнув, на дверь. Вот откроется... Вот откроется...

Дверь и правда открылась, но вместо того, что ожидали, сперва тонко, а потом и широко, во всю дверь, полезла в комнату елка. А из-за елки сиповато забухтел голос Семена-соседа:


- Ба-а-бы! Ба-а-бы! С новым вас и дай бог не последним!


Обессиленные Катерина и Настасья откинулись на подушки.


- Фу-у-у ты, леший!


- Сердце того и гляди из груди выпрыгнет.


- Я же обещал! - басил Семен, поволчъи поворачивая каменно застывшую покатую спину и вдавленную в плечи шею, -Куда вам ее, красавицу, приспособить, указывайте.


Протяжно шмыгая по полу неподымающимися ногами, Семен прошел в передний угол, поставил елку на пол. Вершинкой она чуть возвышалась над шитом Катерининой койки.


- Спасибо тебе, - поблагодарила Катерина поспешно. - Не забываешь нас. Дай бог тебе здоровья.


- Э-э-э, мать моя! Ты не с того конца подходишь! Бог и без того столько мне намерил, что не изживу никак. Потому к себе меня он остерегается брать, что еще силен я, смогу таких дел понаворочить там, что ему небо с овчинку покажется.


- Сову по полету видно, - поддела. Настасья.


- А тебя по походке, - не остался в долгу и Семен, тут же обратившись к Катерине: - За спасибо знаешь сколько мужик у попа работал?


- Знаю, знаю! Тебе чего ж теперь? При себе того не имеем.


- Зачем при себе! - рокотнул Семен. - Магазин широко двери держит, ждет меня - никак не дождется. Чай, найдется у вас что-нибудь. Пусть не хрустящие, так нам и звенящие сойдут. Вот я за вас и дерну ради приздничка-то. А к вам детки, гляди, вот-вот нагрянут. Поглядят на вас и умилятся; вы тут молодушки молодушками под елочкой! А? Каково?


При упоминании о детях бабка Катерина засуетилась, сунула руку под подушку. "Не дай бог, - подумала, - накликает, старый ворон, беду".

В толстом шерстяном носке, который Катерина извлекла из-под подушки, тонко звякнуло. Семен, предвкушая выпивку, благостно прижмурился:


- Ить, как они! Одна - не позвонит, у двух - звон не тот.Молодец бабка, всегда у нее есть! Богатая невеста!


Катерина запустила руку в носок, на ощупь, не оказывая всех своих запасов, отобрала две монетки по полтиннику и протянула их Семену. Тот покидал их с ладони на ладонь, вслушиваясь в звон, видимо соображая при этом - следует ли просить добавку, но не решился и зашмыгал к двери.


Приход Семена и принесенная им елка отвлекли от ожидания, вызвали новую заботу.

- И што ж с ней делать станем? -махнула Настасья рукой в сторону елки.

- Я, не хуже тебя, девка, сама ума не приложу, што с ней делать. За всю свою жизнь один-единственный раз довелось видеть, как убирают ее - это когда жили у Саши. Нам с тобой это не по силам, да и нечем увешивать. Весело было. Пели..

.

И Катерина явно вспомнила, как в ту пору заболел ее старик. Не вовремя, некстати заболел, да не выбирают для этого время. Проснулась рано утром Катерина, а старик ее коловым каким-то сделался, тяжесть какая-то каменная вошла в него. И по тяжести этой поняла Катерина: все, не жилец старик на белом свете, позвала его к себе землица, потянула. Перед смертью, знала, все тяжелеют. Пыталась вызвать старика на последнее словцо, но он уже не отзывался ни на руки ее, ни на голос. Всего живого в нем оставалось - это слабое-преслабое, как у грудного младенца, дыхание. И одну-елинственную слезку увидела Катерина: скопилась она в левом глазу, отделилась, расходуясь, провиляла по морщинам и упала на подушку. Обрадовалась этой слезке Катерина: живой старик. Коль плачет, бог даст, еще оклемается, такое бывает со стариками. Но вглядываясь в лицо, по еле заметным теням, которые накапливались в глазных ямках, поняла: это глаза больше не держат, последнюю слезинку выпустили, одна она, видно, и осталась от всей жизни, какую прожил старик.


Саша не отходил от отца. Он вызвал врача, шептался с ним на кухне тайком от матери, убегал куда-то и тут же прибегал назад. Мать и без шептанья понимала - старика не воскресишь. У нее уже и свечка находилась под рукой, и коробок со спичками.

А старик продолжал жить. И Катерина заметила за полдень: неладное что-то происходит между снохой и сыном. Сноху она захватила на кухне врасплох, когда та молча и зло плакала, накусав до опухлости губы. Попыталась узнать в чем дело, но Валентина стремительно пыхнула мимо Катерины в свою комнату, резко хлопнув дверью. Саша же одну за другой жег сигареты, чего за ним раньше не замечалось, в комнатах он не курил.

И опамятовалась Катерина: "Как же так я забыла! Ведь они нынча должны на день рождения пойти к Анатольевне! Вот оно что!"

Именинница была большой начальницей над Валентиной и благоволила Валентине. Чуть ли не за месяц до этого дня Вален╜тина принесла из магазина изумрудную коробочку, в которой мягко и покойно лежали малюсенькие серьги.


- Это Анатольевне, - просто сказала она. - Повезло, наверное, к концу года придерживали на складе такие вещицы. Что там делается! Весь ювелирторг того и гляди разнесут. Милицию вызвали, чтобы унять пыл. Я пронырнула, успела...

.


Саша как-то опешил, увидев подарок, и по виду его Катерина определила: дорогие серьги, сразу-то, может, и не по карману. Ведь только-только за машину рассчитались.

Валентина нет-нет да и доставала вечерком коробочку, прилаживала к своим ушам серьги и подолгу и так и сяк гляделась в зеркало,

А перед самым новым годом Саша, пряча глаза, попросил у отца денег. Старик молча сходил в свою комнату и вынес сыну деньги. Это были последние от всех их стариковских запасов.


Поразмыслив так, Катерина вышла снова на кухню и поманила туда за собой сына.


- Ты иди, сынок, на именины-то. Не откладывай. Вам, значит, это надо, -

принялась уговаривать. - Потешь жену, слушайся меня.


Саша было руками замахал, закипел:


- Щас я ее потешу! Щас!..


Катерина раскинула руки в дверях:


- Не пущу! Не смей! Делай, что говорю! Тебе жить! А мы

свое отжили! Отец, может, и месяц, и другой пролежит, ты же

делай свое дело.


И Саша с Валентиной ушли, а Катерина молила бога об одном: не дай умереть старику в отсутствии сына. Думала, не простит Саша ни себе, ни ей, матери.

Старик не умер, оправдал надежды старухи своей. Его не стало на другой день.

"Значит, - это завтра будет три года моему старику. Как она его подвалила. Службу не плохо бы заказать. Хоть покойник и не верил в бога, а все же... Можно б, конечно, покликать старух да помолиться ночку. Они б, знаю, с удовольствием. Вот Саша придет, Христом-богом буду просить его, чтобы сходил в цер╜ковь и записал в поминание, свечку поставил перед Николай-чудотворцем за упокой отца своего, Николая. Иль уж не согла╜сится? Я ведь и деньгами снабжу, хватит на это".

Катерина вновь потянулась к окну, опираясь на табуретку.


6


Совсем стемнело. Свет не включали: легче без него, не так

давит, в глаза одна другой все не глядеть. Дверь отворилась без стука,


- Что-то вы без света? Или уже спите? - дежурная Нина Петровна щелкнула выключателем. - Анастасия Семеновна, вы сына ждете сегодня?


-Ой, милай! - ойкнула Настасья. - А што, почему спраши╜ваешь?


Голос ее осел, заторопился.


- Да вы не волнуйтесь, пожалуйста! - присела Нина Петровна на краешек койки. - У вашего сына есть шрам на подбородке?


- Как же! Как же! Это его еще в детстве телок рогом поддел! Ой, не тяни! Где он?


- Да здесь! В кочегарке отогревается! Еле дошел, продрог здо╜рово. Одежонка на нем слабоватая по такой поре. Кочегар ко мне поднялся и говорит, что какой-то тип ввалился в кочегарку и сразу к огню полез. К нему с расспросами: кто такой да откуда, а он молчит. Лихорадит его, весь трясется. Отогрелся немного, говорит, что к матери он пришел, что здесь она живет. И фамилию назвал вашу. Вот кочегар и пришел ко мне удостовериться, правду ль говорит. Спустилась я в кочегарку, а сын ваш сидит на скамейке, сапоги сбросил, а на ногах только тонкие носочки, да и те худые. Сидит и голову руками обхватил, плачет вроде. Я к нему, а он говорит: "Не покажусь матери на глаза в таком виде. Отдохну до утра, тогда уж..." Так что утром встречайте, Анастасия Семеновна.


- Ой, родненькая! Ой, спасибо-то тебе какое! Это он, он! Володька мой! Вы уж не выгоняйте его из тепла, пусть до утра побудет. Я уж сумею отблагодарить за это вас! Прилетел, зна╜чит. Дождалась... - и Настасьина голова мелко и бессильно зат╜ряслась, а руки поймали руку Нины Петровны и тянули ее к губам для поцелуя.


- Да что вы, что вы, на самом деле! - освободила руку Нина Петровна. - Успокойтесь. С вами ни с кем говорить просто не╜возможно. Ну, спите. Спокойно ночи.


Настасья повременила, успокаиваясь.


- Кать, слышишь? Подруженька ты моя милая! Прилетел голубь-то мой! Радость-то! Либо уж и не доживу до утра!


- Помолюсь-ка я, девка, - тусклым голосом отозвалась Ка╜терина.


- И то, и то! Помолись! И я заодно с тобой! - с готовностью согласилась Настасья.


Настасья увидела, как Катерина в поклоне ткнулась головой в подушку и больше не поднялась. Она будто давилась чем, раз за разом икотно вбирая в себя воздух.

У Настасьи от страха язык одеревенел, не было сил закричать, позвать помощь. И нет-нет она распознала: плачет Катерина, норовит удержать плач в себе, но это ей плохо удается. Легче от этой догадки стало, отмякло как-то в испуганной Настасьиной груди. Не зная, что говорят в таких случаях, приподнялась на локоть и спросила:

- О чем ты, подруга?..

И не ответила Катерина.