# Час туда - час обратно

Виктор Иванович Герасин

1

Перед посадкой в поезд Петро вдруг додумайся дать телеграмму брату в Саратов.


- Слышь, Кать, - подступил к жене, - побегу я, Володьке телеграмму дам. Чтоб уж все одно к одному. Когда еще случай такой выдастся?


- Не опоздать бы, - засомневалась Катя. - А то...


- Какое! Сорок минут до отхода! Да я... - не договорив, Петро устремился в вокзал.


Крупными буквами напечатал на синем бланке: "Владимир, давай завтра, в среду, встретимся у сестры Веры в Москве. Очень жду. Петро".

Перечитал. Вроде бы все ясно, все понятно. Пусть даже захо╛тят почтовые работники перепутать что-либо, и то трудов много стоит.

Округлая, с крупно навитыми пшенично-восковыми воло╛сами женщина за окошком взяла телеграмму, прочитала, не взглянув на Петра, вычеркнула карандашом лишние слова, бросила бланк Петру:


- Перепишите.


Петро хотел возразить, хотел заспорить, чтобы она не ко╛мандовала, как ему писать, сам грамотный, но не осмелился, очень уж неприступной показалась женщина, даже и не глядит в его сторону. С такими спорить - себе дороже станет. Перепи╛сал телеграмму: "Среду встретимся Москве Веры Жду Петро".


Управившись с телеграммой, налегке заспешил на перрон.


Катя, не сменив позы, стояла, прижавшись в уголок, образованный выступом стены.


- Порядок, - кивнул жене Петро, закурил, коротко и энергично заходил перед ней- А! Говоришь, мы ротозеи! Нетуж!


- Да кто говорит-то? - удивленно возразила Катя.


- Ну ладно, к слову это, - отмахнулся Петро. - Люди двух зайцев никак убить не могут, а мы с тобой враз трех. Во как.


- Куда там. Трех, - вовсе не веря в свою какую бы ни было удачливость, вздохнула Катя.


- А как же? Перво-наперво купим все, что необходимо. Второе - с сестрой повидаемся. И третье - это с братом. Вот тебе и три зайца. А то все сидим, сидим, как суслики по своим норкам.


И Петро не знал, как можно еще выразить удовлетворен╛ность собой, своей догадливостью. Он откровенно подмигнул жене - вот, мол, какой мужик у тебя: что в поле послать, что еще куда. От предстоящих встреч с сестрой, с братом на душе было празднично, так и хотелось хоть в малую силу запеть свое любимое: "Светит солнышко на небе ясное..." Но не запоешь, не в лесу же и не в избе в одиночку, людно кругом.

Катя загадывать наперед не любила, опасалась даже, чтоб, не приведи господи, грех какой не вышел. Ей уже завладевал страх оторванности от дома, страх неизвестности ближайших трех дней.


Петро видел, понимал состояние жены и, как всегда в подобных случаях, пытался отвлечь ее от дум, помогал словом утвердиться ей в себе.


- Ты дюже-то не трусь. Все исполним по высшему образцу. Все твои страхи-сомнения - это все оттого, что дальше Овраж╛ков своих ты нигде не бывала. Нет, ты мира не видела.


- И не видеть бы мне его, - вздохнула Катя. - Не нужен он мне вовсе. По нужде по великой едешь, а иначе бы...


- Ну, ты даешь! - И Петру вдруг сделалось невыносимо жаль жену. Явно вспомнилась ее жизнь, детство, юность. Стоит вот, забилась в уголок, а всей душой теперь, всеми думками там, дома, в Овражках. Вот ведь до чего человек привязчив к одному месту. Другие бабы настолько скоры да легки на подъем, что не успеешь оглянуться, как она улетит, к примеру, в ту же Мос╛кву и недели полторы, а то и все две, шастает там по рынкам да магазинам.


Дома ребятишки, скотина, муж ухлестывается как некуда, а она, знай себе, мыкается там. Сойдутся такие, примутся выпы╛тывать одна у другой, где да какой товар можно достать, тут вся Москва как на ладонке. Да что Москва! Во все близлежащие к Москве городки проникли теперь и говорят, что в городках этих можно приобрести все, что душеньке угодно. А вот Катя нет, не такая, Катя как присохла к дому. Ей в райцентр-то съездить - и то нож острый. А разве она не могла бы так же прогуливаться по перрону в ожидании поезда? Еще как могла бы! Не какая-нибудь инвалид-калека. Баба что надо, все при всем у нее.


Петро остановился перед женой, поглядел на нее присталь╛но, попытался представить ее в другом, в городском наряде, свободно и независимо прогуливающуюся по перрону. Попы╛тался и не смог. Как в поле на свекле она работает, как по дому управляется, как траву косит, как дрова готовит представлял, а прогуливающейся - нет. Не виделась она такой, да и все.


- Ты че уставился-то? - спросила Катя. - Иль забыл че?


- Да нет, так это я.


Отчетливо вспомнились случаи, когда Петро, можно сказать, ни за что ни про что обижал жену. Не по нраву что-либо придется или просто злость какая-то дурацкая накатит, ну и пошел, и понес по кочкам всех подряд. Другая бы на ее месте взяла полено потяжелее да так брякнула по дурьей башке, что всю злость как рукой сняло бы. А эта нет, терпит. Взглянет, взглянет на мужа, а сама ни слова. Подло, однако, если только с собой считаешься, только со своим настроением, понимал Петро. Конечно, не ежечасно такое с ним приключается, не ежедневно даже, обычно когда погода, например, мешает ра╛ботать, когда ты всей душой желаешь пахать там или косить, а дождь так и подсекает, так и подсекает. Тут уж держись все на свете. Но все-то где они, не под рукой ведь, а жена первая на глаза попадается, ей первой и достается.


А подумать так: вдруг и она начнет рявкать в ответ? Что выйдет из этого? Понравится? То-то и оно!


Петро подошел вплотную к жене и, как бы молча выпра╛шивая прощение, протянул руку поправить у нее на груди заломившийся уголок кофты.


- Да ты в уме? - испуганно, украдкой взглянула Катя в одну и в другую сторону.- Люди ведь кругом...


Петро еще хотел погладить жену по голове, но обескура╛женная совсем Катя, зардевшись лицом, метнув на мужа осуж╛дающий и в то же время умоляющий взгляд, отстранилась от его руки:


- Ну, не балуй.

2

Расцеловались с сестрой Верой. Всплакнули даже светло и радостно все трое. Вера, оправившись от нежданной встречи, расспрашивая о детях, о деревенских новостях, охая, останав╛ливаясь на мгновенье перед рассказывающими наперебой бра╛том и невесткой, смешивая услышанное от обоих, в то же время проворно бегала из кухни в комнату, к столу и обратно, готовила угощение. Кате это нравилось, она считала доброй приметой, когда хозяева при встрече, во-первых, приглашают к столу гостей. Сама она делала так же: не дожидаясь, выставля╛ла на стол все, что имела, если в дом входил гость. И в то же время считала зазорным для себя сидеть сейчас гостьей, не╛привычно это было для нее, подымалась с дивана, готовая помочь Вере, но Вера усаживала ее обратно.


На стол ловко опустилась кипенно-белая скатерть, и Катя пожалела: незачем было бы стелить такую, не больно важные они люди, могли бы и без скатерти обойтись. Появилась пол╛литровка, тарелки с кружочками колбасы, ломтиками сыра.

"Э-э-э, тут дело вон куда клонит", - отчужденно поглядела Катя на поллитровку. Говорить же при Вере постеснялась, выждала, когда она удалится на кухню.


- Ты больно-то не налегай, - шепнула мужу, показав глаза╛ми на водку. - Дело надо делать. С этим и вечером успелось бы.


- Да ладно ты... - отмахнулся Петро.


- Не ладнай, а слушай, что говорю. Особо-то не рассусоли╛вай. Совесть поимей.


- О чем вы? - застала их за тайным разговором Вера.


- Да вот она... - хмуро кивнул на жену Петро.


- Не разгуливать мы приехали. В магазины надо бы, - выска╛зала свое желание Катя.


- Ну и что, ну и пойдем! Посидим вот немножко! Все успе╛ем. Надеюсь, вы поживете тут? - спросила Вера.


- Какое там, на три дня всего. На это-то насилу-насилу ди╛ректора уговорили. Уборка на носу. Сама знаешь наши дела-заботы.


- Ну-у, - остановилась перед Катей Вера, - впервые в жиз╛ни приехали вместе и на три дня! Да что ж это такое? У вас что, отпусков, что ли, не бывает?


- Да что они, отпуска-то наши? В зимнее время, а летом ни-ни. А как зимой дом бросить? Ребята ведь. Их в школу надо провожать, топить надо, скотину кормить.


- Нет, ей-богу, я обижусь, - запротестовала Вера.


- Обидишься - дело твое. А наше дело такое: пополам разор╛вись, а вовремя явись, - поддержал жену Петро.


Ему обидно стало за себя, за жену, начало забирать зло на сестру за ее пустые речи. Нечего напоминать им, что они, как на привязи, сидят возле этой земли, возле своих огородов и скотины. И без напоминаний все ясно. Скажи ты, оторвутся вот такие и непомнящими делаются. Нацепить бы на нее Кати╛ны заботы, по-иному заговорила бы. А то ишь разгалделась тут. В деревне снытка сныткой бегала, а то окультурилась, набрала телеса. Спросить еще надо, для какого дьявола так разделалась.


Катя со страхом взглянула на поставленные Верой вмести╛тельные рюмки на тонкой высокой ножке.


- Это для воды. Для крепкого же вот эти, - переняла Катин взгляд Вера, улыбнулась снисходительно. Но и те, которые поставила Вера для крепкого, были далеко не экономными.


- Не водочные, правда, - оправдывалась Вера, - но мень╛ших не имеем. Больше сладкое пьем.


- Да ладно, мы привычные. - Петру уже порядком надоела женская медлительность сестры. - Нечего тут церемониться. Дома-то стаканы держим. Правда, мода откуда-то пошла на малень╛кие такие, стопочки. Но я их терпеть не могу, ненашенские они какие-то, не русские, одним словом.


- Ненашенские, - качнула головой Катя. - Выпил под аппе╛тит одну махонькую и довольно бы, и будя.


3


Не успели отобедать, как требовательно тренькнул звонок.


- Кто бы это? - взметнулась из-за стола Вера. Пробежав в коридор, она щелкнула замком и тут же заверещала, запричитала.


- Вот и братеня, - встал Петро, - вот и свидимся.


Повисшую на шее Веру Владимир внес в комнату.


- Миленькие! Да вы как сговорились! Вот радость-то! Хоро╛шенькие мои! Как во сне! Как во сне! - не верилось Вере в происходящее.


Обнялись Петро с Владимиром, потрясли один другого, рассматривая во все глаза.

Владимир прилетел самолетом и успел уже взять обратный билет на завтра, на первый рейс. Был он по сравнению с бра╛том солидней, явно благополучней, хотя на целый десяток лет моложе. Черный костюм, белая сорочка, наискось полосатый галстук придавали ему солидность, уверенность, он и держал╛ся-то намного свободней и проще, чем брат.


Петро же был чуть выше плеч брата, темно-синий свите╛рок, из-под которого на шее выбивалась клетчатая несвежая рубашка, облегал его сутуловатую спину, проявлял острые, подвижные лопатки. Брюки мешковаты, великоваты, стянуты в кулек узким ремешком. Можно было бы и Петру одеться не хуже брата, достаток имелся, но он обычно отмахи╛вался, когда Катя заговорила об этом: "Куда мне? Одевай вон ребят. Меня и таким везде примут".


Женщины проворно снесли со стола на кухню начатую за╛куску, посуду, переиначивали там все на новый манер. Из кра╛на, не останавливаясь, бежала вода. Катя поглядывала, погля╛дывала да и закрыла кран. Вера вымыла еще одну тарелку, сно╛ва не закрыла кран. Катя подошла к нему и закрыла во второй раз.


- Да чего ты жалеешь? Пусть течет, - заметила Вера беспо╛койство невестки.


- Ну как же, вода ведь, чего ж ей попусту литься. Трата такая.


- Какая там трата, что ты! - смеясь, отмахнулась Вера. - Вы все на коромыслах носите?


- На чем же еще. Обещают водопровод проложить, да уж больно дома-то наши на отшибе, прям и надежи никакой нет. Летом-то еше ничего, сподручно, а как зимой, то хоть на ко╛ленках на бугор ползи. Ребятишки прильют, застынет все. Вода у нас, можно сказать, беда. Добрая, душеприятная, а брать трудно. Поливка когда в огороде, так все плечи сорвешь коромыслом-то. Летось, правда, Петро бочку где-то раздобыл, на колесах такую. Повозился с ней, подремонтировал, теперь боч╛кой этой для полива-то привозит. Как минутку улучит, залетит домой цепляет бочку к иашине и за водой за озерной скорей. Да там разве нагото╛вишься? С одной стороны тетка Полька ходит клянчит: дай да дай водички, с другой - бабка Марфа. Начну на них ругаться, а сам-то не велит, говорит: пусть берут, кто же им еще приве╛зет. Ну, говорю, и вози на всю деревню, только и делов тебе. А он жалеет их. Да оно грех, конечно, не пожалеть. Это я уж так, глядя на их бессилье, ругаюсь-то. Да еще чего: норовят то ста╛кан ему налить, то бутылку сунуть. Больше за это ругаюсь. Не стал брать. Там ведь как у нас? Чего доброго, того днем с огнем не сыщешь, а этого товара - хоть опейся. Особенно у кого машина в руках, как у Петра-то. Одному дрова, другому сено, третьему картошку отвези, четвертому лук. Пойдешь просить - не сразу дадут, а так, по найму, так пожалуйста. Раньше-то на лошадках, а теперь всех перевели.


- Ну и обязательно за стакан? - спросила Вера. - Можно и деньгами брать.


- Ну зачем нам деньги! Сами получаем. Да и с кого там брать? Этот свой, другой свой. Все свои. Да и не принято у нас на деньги-то изводиться. Это не беда, помогать друг другу надо. Зараза, водка больно мешает! Ох уж и мешает. Мой-то не скажу, не падок на нее, а иные прямо гибнут, на глазах гибнут, никак совладать с собой не могут.


Стол принял свой первозданный вид. Позвали курящих на балконе мужиков, все снова расселись вокруг стола.


- Во! - подхваливал женщин Петро. - Нашим бабам столсобрать, как пластинку переменить. Мастерицы!


И вновь взлетели и звонко сошлись рюмки, роняя капли на белую скатерть, теперь уже за новую встречу. И вновь наруши╛лись на тарелках ровные рядочки колбаски, селедочки, сыра. И курили мужики уже не выходя на балкон, а прямо за столом, вольно испуская дым.


- Эх, встречи-расставанья! - заметно возбудился от выпитого Петро. - Кто вас, какой стервец только мог выдумать! Все трое вот мы из одного гнезда, из одной чашки сколько щей выхлебали, под одним солнышком грелись, в одной речке купались, а, скажи ты, как жизнь развела в стороны! Разлетелись-расползлись! Где сестрен╛ка моя Вера? Где братишка мой Володя? Нет никого возле меня! Как не было! Только я один остался в своем родном гнезде. И сижу! И не обижаюсь! Вот вдвоем с супружницей моей, разлюбезной Катери╛ной Ивановной, вон каких орлов высидели да выкормили! Вот-вот внуки косяком пойдут! И дай бог! Жизнь - она не замирает. Эх,слететься бы вам снова в свое гнездо! И зажили бы! Места всем хватит. А не хватит - избу новую поставим, а то и все две. У нас это теперь просто, теперь не то что было, когда за каждую кривулину сосновую или там березовую страшные деньги платили. Ну, как вы?

Вопрос остался без ответа.


- Понимаете, бросайте к чертям собачьим свои города и айда на волю! Простор! Свобода! Хочешь - босой, а хочешь - оголись весь, и никто тебе слова не скажет, никто тебя не одернет. Поле кругом. Расея, одним словом! А так что? Так душу скоблит что-то! И об тебе, Верка, и об тебе, Володь-ка! Скоблит вот, да и только! Проснусь иной раз среди ночи, и все, и баста, уснуть уже не могу. Жили-жили все вместе, не тужили, а взяли да и разлетелись. Зачем, спра-шивается, по какой такой необходимости? Скорбь одна на сердце. Так и почесал бы хорошенько, так и вычесал бы всю ее, заразу!


- Ну ладно об этом, ты расскажи, как отец там? - спросил Владимир.


- А что отец? Отец живет. Нормально, в общем.


- Еще б не нормально, - скривила губы Вера. - Мамка ос╛тыть не успела, а он уже...


- Ничего себе - остыть! - не дал ей договорить Петро. - Да он три года после нее. Остыть! Скажешь тоже.


- И скажу! Довел ее до могилы, а сам... Все вы такие!


- Че сам? - пригнулся Петро. - А ты как посоветовала бы ему жить? Бобылем? Ты почему ж не пригласила его к себе? Квартира вон какая, не помешал бы, а? И ухаживала бы за ним. Мужик без ухода никуда не гож. Катерина ему не отка╛зала в уходе, но он сам стеснялся. Кто она ему? Я ему - и то сын приемный. Но мы не делились, мы не помнили да и не помним об этом. А вам-то он родной. Вы чего ж молчали? И мать не он свел в могилу, болезнь ее неизлечимая свела. Я сам при ней находился до самого последнего вздоха ее.


- Ну, пил, пил он, нечего скрывать, - перебила вновь Вера.


- Пил, говоришь? Он что, валялся под заборами, мать ис╛тязал? Да он мастеровой вон какой! А что выпьет иной раз, так это не беда.


- Конечно! Не беда! Себя выгораживаешь!


- То есть это как понять?


- Так и понимай! Бочку воды несчастной привезешь кому и тут же стакан.


- Да ты! - Петро захлопал глазами, удивленно глядя не на Веру, а на жену. - Ну и ну, не ожидал.


- Да нет, Петь! - чуть не заплакала от обиды Катя. - У меня так это вышло, к слову. Я же вовсе не хотела.


- Ну, Верка, ну, корова ты симментальской породы! Это за что ж ты так лупишь-то? Ведь за такие дела!.. Ну и ну!


- Вот и ну! Отца он вздумал защищать! Да нет ему проще╛ния! Нет и не будет! Пусть не ждет!


- Да он и не просит! Не у кого! А у кого следовало, у тех спросил, не сомневайся.


- Жених выискался. Видите ли, самому под шестьдесят, а ему бабу подавай! Одной ему мало оказалось!


- Да ты вовсе дура! Дело-то в бабе, что ль? Человек ему нужен, близкий человек!


- Не говори! Вот с Катей такое случится, ты что же, ты враз к другой под бок?


- Во, дает! Во приемчики, мать т-твою!.. Да можно ль об этом говорить-то?! Думал, выучилась, ума набралась. Оказыва╛ется...


- Вот и оказывается!


Петро аж задохнулся, не в силах больше подобрать слова, которыми можно было бы убедить сестру, огородить от ее на╛падок отца. А Владимир помалкивал, не поддерживая ни сест╛ру, ни брата.


- Не ожидала я от него. Распущенность это, больше ничего - продолжала Вера.


- По себе, что ль, судишь? - пошел Петро на все, только бы сбить спесь с сестры, только бы заставить умолкнуть.


- То есть? - прищурилась на брата раскрасневшаяся от спора Вера. - Что ты этим хочешь сказать?


Петро явно для смелости налил в большую рюмку с краями наравне, выпил.


- А то хочу сказать, - отдышался, - что к тебе тут, наверное, пол-Москвы в очередь становятся, коль ты об отце такого мнения.


- Как?! - задохнулась Вера. - Да как ты смеешь?! Несчастный!


- Во-во! А ты уж осчастливилась!

4


Катя пыталась остановить Петра. Ела его глазами, дави╛ла на ногу, подсовывала под руки закуску, но это замеча╛ли Вера и Владимир, а не Петро. Зная дурной норов мужа, Катя опасалась, что после всего выпитого вот-вот полетят со стола рюмки, тарелки, бутылки, и тогда стыдобушки не оберешься. Видя, что Петро уже накалился добела, она сгребла его, переводя все зло на себя, и погнала на бал╛кон:


- Иди! Иди! Остынь малость! Нигде-то ты не можешь по-людски! Надо было ехать аж в саму Москву, чтоб скандал учи╛нить! Все люди как люди, а ты!.. Мучитель!

Петро особо не сопротивлялся, он уже потуживал, что свя╛зался с сестрой, но злость за обижаемого отца все, еще затмева╛ла рассудок.


- Вот, покури тут! Ты зачем привез меня сюда, скажи ты мне? Ехал бы один и уж раздирался бы тут! К чему все это?


- А она?! Она чего городит?! Какое имеет право?! Иэ-э-х!

И, скрипнув зубами, Петро горько заплакал:


- К ним... Со всей душой... А они... Иэ-э-х... - жикнул кула╛ком себя по голове.


- Поколотись, поколотись. Говорила, не налегай, не нале╛гай. Нет, знай свое, знай по полной да по полной. Ни разу не отставит. Вот теперь и кричи. Бестолковый. Детей женить со╛брался, а сам...


- Да ладно ты! Иди вон. Успокой там ее. Я сам справлюсь. Эх, зараза, жизнь! Ну что не хватает, что не хватает! Злобствуем! А с чего, зачем? Кому это надо?


- То-то, - спокойно заговорила Катя, убедившись, что с мужа слетело, что теперь его, второй раз, уже из себя не выведешь.


Оставив затихшего Петра, Катя прошла в кухню к Вере.


- Слава богу, кажись, угомонился. Это что только за характер такой. Как чуть что - так и понес, и понес.


- И как ты только живешь? Обижает? - спросила Вера.


- Да что ты?! Нет! - запротестовала Катя. - Это он с виду только такой. Вам с непривычки, а я привыкла, я до тонкости его знаю.


- Какой там с непривычки, с детства, помню, он шатоломным был. Мама попереживалась за него. Кто, бывало, дерется в праздник? Наш братишка. Да что там! Вот на Владимира не скажешь же, этот совсем другой, как не от одной матери рож╛дены.


- Да нет, Вер, не зряшный он какой, не скажу. Вино. А в вине кто хорош?


- Вино? Пить - пей, а ум не пропивай!


- Дурак знает, что хорошо эдак-то, но не всякий может.


- Стремиться надо.


- Да он редко так-то вот. Меж делом, когда если задурит. При работе же ни-ни. Мне его останавливать приходится в работе-то. Вижу, когда сам не свой делается, если что тормозит работу-то, говорю: да не рвись ты, не рвись, иль тебе больше всех надо? Куда там, его не остановишь и не своротишь. А так он мужик надежный, мне за ним и горя мало. Возьми корм для скотины, возьми дрова какие - все вовремя сготовит, своего не упустит. Мне лишний пенек не позволит поднять. А когда кто из ребят, доведись, при нем меня не послушаются или грубо что ответят, так он аж затрясется весь: не смей так на мать!


- И все равно, и все равно, - не согласилась Вера, - вижу я, как ты в глаза ему засматриваешь, как трепещешь вся перед ним. Да это же унижение человеческого достоинства, пойми ты!


- Нет, не пойму, - качнула головой Катя. - Не пойму. Ника╛кое это не унижение. Уж такая я и такой он. Другими быть не можем. Обидел он тебя?


- При чем тут обидел?


- Может, что и не так, конечно, не деликатно, но он не в зло. Не-е-ет, зла он не имеет. А при разговорах у него все вы на уме: ты да Владимир. Все: как они там? Как они там? И никак не может понять, почему это ты не замужем.


- А мне и не надо, если за такого вот. Приплясывать перед ним не буду.


- Зачем приплясывать? Тут иное, тут словом не выскажешь.

Пришел Владимир, сел на табуретку возле сестры:


- Все, уснул совсем. На диван положил его.


Вера с Владимиром вполголоса разговаривали на кухне, а Катя прошла в комнату, присела на краешек стула возле дивана над спящим мужем.


Спал Петро тревожным сном, разбрасывал руки, перека╛тывался на диване. Как часто до этого, ему обрывками сни╛лась, даже не снилась, а воочию вспоминалась явь. Вот он с толстым, тяжелым Володькой на руках убегает от града. Ушли купаться на дальний омут, а град их и застиг. Другие ребята, кто налегке, рванули бежать к избам, а Петро отстал. Десять лет Петру, а в Володьке уже верных килограмм двадцать будет. Град навстречу лупит, все по Володьке, по телешине. Петро перекинул его за спину, загородил собой, но долго ль пробе╛жишь так. Оскользнулся одной ногой, по ноге боль жуткая дернулась. Упал, подмял Володьку под себя, голову ладонями укрывает. А град сечет, град сечет.


Ядреный град был в тот день, молодых утенят и гусят как есть побил. Большенькие были уже. Какие успели под гусыню или под утку спрятаться, те спаслись, а каким места не хватило под матерью, те погибли.


Иссеченный градом до посинения спины, с острой болью в ноге, приплелся Петро с Володькой на руках домой, нагрел воды и принялся отогревать брата и сам отогревать╛ся. Нет-нет дрожь удалось унять. Перед приходом отца с мате╛рью с работы все следы, так сказать, замел и Володьке велел молчать. Проговорится - на речку больше не возьмет его Петро. Мал, мал Володька, а сообразил: лучше молчать. И когда Пет╛ро чем-либо не уваживал его, Володька потихоньку, начинал тянуть:

- Ма, а ма...

Сам же во все глаза глядел на брата, дожидаясь, когда Петро не выдержит и пойдет на уступки.

То же самое было и когда Володька увидел впервые, как Петро курит. Возвращаясь с луга домой, Петро спросил:

- Я курил?

- Курил, - ответил Володька.

- А ты маме скажешь?

- Не знаю.

- Не говори. Если скажешь, то больше со мной никуда не пойдешь, - пригрозил Петро.

И снова: засобирается куда Петро, а Володька смекнет, что брат хочет отделаться от него, и тут же зашепчет:

- Скажу, щас скажу.

- Че ты скажешь? - спрашивает Петро.

- А ты куришь. Ма... а, ма...


Петро почешется, почешется, а делать нечего, придется брать, иначе будет приличная трепка, мать вон как грозит: "Узнаю, если куришь - все губы напрочь оторву".

Видится, как Верку чуть не сгубил. Нянчил ее, а она капризничает. Нажевал тогда по пряника, сахарком сдобрил, выплюнул жвачку в тряпицу, затянул потуже и сунул капризничающей Верке в рот.Сделал так, как бабушка рассказывала, как они младенцев кормили раньше.


Замолчала, мумлит тряпицу, посасывает кисло-сладкую жвачку. Зубки у нее уже прорезались к тому времени, да такие остренькие резечки. Этими резечками она тряпицу-то и прорви. Жвачка в рот ей вывалилась и подавилась Верка. Петро хватился, а она уже синеет. Что делать? Что делать? Выхватил ее из люльки, на пол упал, ее рот на свой и давай отсасывать. Отсосал, задышала Верка, заревела благим матом...


6


Проснулся Петро ночью. Один. На диване. Сколько времени - не понять. В комнате вроде и светло, но не так, как при рассвете. Крадучись приподнялся, огляделся, выглянул в окно. Улица горит вся от цветных огней. С высоких столбов широко льется мертвенный свет. Перемигиваются, подрагивают мали-ново-красные, фиолетовые, ярко-зеленые буквы на домах. Нащупав в карманах брюк сигареты и спички, так же краду╛чись, опасаясь наткнуться на стул или еще на что, опасаясь загреметь, сделать нежелательную побудку, вышел на балкон.


Враз охватила прохлада ночи. "Хорошо, - подумалось, - скорее одурь разгонит". Закурил, воровски схоронив спичку в ладонях. Хотелось пить, но это надо идти на кухню, ближе воды нет. А до кухни еще дойти надо впотьмах. Не хотелось тревожить спящих, а больше - глядеть в осуждающие глаза. Не хотелось вспоминать о вчерашнем дне. Лучше бы его вовсе не было - этого крикливого дня. Но он был, он подробно вспо╛минался, вызывая горечь, стыд, злость на самого себя.


"Надо ж такому случиться? И чего я завелся, чего на нее вылупился? Промолчать бы, да и дело с концом. Отца она ру╛гает. А кто кого не ругает? За глаза-то царя матерят, только ему-то что от этого. Так и отцу. Сказала она и сказала. А он живет себе потихоньку. Вот и пусть она говорит, а он пусть живет. Мне-то что? Да если б она сказала как-нибудь поласковей, что ли, почеловечней, о том же самом и то же самое, но потеплей, то и я не взвился бы. А так... И откуда только в ней злость такая лютая? С виду-то ведь ангел, а рот раскроет - слушать нечего. Послушаешь - после не отплюешься, не открестишься. И Володька - хорош гусь. Посапывает, помалкивает, ухмыляется. А чего тут ухмыляться? Нет, чтобы вклиниться между нами, когда до горячего-то дошло, остановить. Не-е-ет, мол, давай╛те, давайте, выкладывайте все, что имеете, а я погожу, я присмотрюсь к вам. Это у них, у ученых-то, наверное, прием такой. Но приемы ты можешь применять там, в своих науках, и с теми людьми. А перед братом и сестрой чего выгадывать? Выгадаешь, гляди. Да... Как чужие. А Верку прямо представить не могу. До того злая, до того наглая! Баба псих, одним словом".


Сделалось дрожно, затрясло руки, спину. Пиджак там, в комнате, не искать же его впотьмах. Тут же под ногами на балконе нашарил какой-то шобол, наверное, половичок, на╛кинул на плечи, собрался в комок, привалился к кирпичной стене и задремал.


7


Владимир уезжал, и Петро, насупленный, не заговорив╛ший ни с кем, кроме жены, засобирался проводить его. Боль╛ше для того засобирался, чтобы подальше уйти от недобрых глаз, которыми откровенно поглядывала на него Вера, готовая вновь и вновь всех подряд обвинять, поучать и, главное, ненавидеть за что-то.


- Не долго там, - напутствовала Катя, видя состояние мужа. - Одна нога там, другая здесь чтоб. Дело ведь еше не начинали.


- Да ладно ты, начнем! - буркнул Петро и выскочил в ко╛ридор вперед Владимира.


Ехали автобусом "Экспресс" до аэропорта, до Быково. Пет╛ро удивлялся: как далеко?!


- Слышь, Володьк, если бы в сторону Тамбова, то, навер╛ное, половину пути проехали бы, а?


- Нет, меньше чуть-чуть. Так уж оно: лететь - нет ничего, а от аэропорта до центра города добраться - это проблема.


- Ага, проблема, - согласился Петро. - Ты как смотришь на наш вчерашний спор?


- Да как на него смотреть? Глупо все. И ты, и она...


- А ты? - пристально взглянул на брата Петро, чуть не до╛бавив - "умник".


- Что я? Отвык от всего этого. Работа, работа, работа... Сижу вот с тобой, а на уме черт-те что: проект дорабатывать надо, сроки все выходят, опоздаешь - потеряешь все к чертям. Рабо╛та, - вздохнул Владимир.


- Ну да, а мы бездельники вроде бы, - съязвил Петро.


- Не то говоришь, не то. Одно с другим не надо сравнивать.


- Все может быть. Все. Только я так понимаю: ты с проектом не успел - не беда, кто-то другой успел. Проектов, думаю, всяких хватит, хоть отбавляй. Наша же работа - она куда как серьезней. Не успел я убрать поле - ты такой же без хлеба или без сахара насидишься. Вот те и не надо сравнивать.


Владимир сидел, отвернувшись в окно, как показалось Пет╛ру, вовсе не прислушиваясь к его словам.


"Деятели, мать-т вашу! - начал подкипячивать себя Петро, в то же время стараясь изо всех сил удержаться, не наговорить лишнего, чтобы не получилось по-вчерашнему. - В работу ушли с головой. А что брат у вас есть, отец - это вам до лампочки. Морали нашей совсем не хотите понять. Ну-ну, валите! Валите! Может, настанет такое время, что поймете, вспомните! Хотя, вряд ли..."


Совсем низко пролетел самолет. Петро заломил голову, сле╛дя за ним. Значит, аэродром близко. Какие они, эти самолеты, в натуральную величину? Петро видел, даже прокатился од╛нажды на двукрылом, на кукурузнике,который опылял посевы. Но тот, ясное дело, ни в какое сравнение с этими не шел. Этих же, больших, настоящих, реактивных, Петру воочию видеть не доводилось. Слышать он их слышал. Налетит вдруг гул, такой тяжкий, над╛садный, и уйдет тут же. Ночью если ясной, то увидишь несу╛щийся красный огонек, а уж за ним гул этот. И все. Правда, по телевизору не раз видел. Тут же теперь посмотрит в натураль╛ном виде.


А самолеты Петро уважал. Он вообще все машины сильные уважал. Когда в колхоз пригнали первый трактор "К-700", то Петро, что называется, копытом землю рыл, чтобы сесть на этот трактор. Затосковал даже, как представил, что не ему он достанется. И будет он, этот "К-700", красоваться на полях и дорогах, а ты гляди ему вслед, а ты ползай на этой черепахе гусеничной. И добился своего. Сел в кабиночку стеклянненькую, запустил двигатель, сделал перегазовочку и чуть не зап╛лакал. Такую силу неизмеримую почуял в двигателе, который и препятствие-то сразу не придумаешь. Самолеты же - это статья особая, это особая любовь. Не ползает по земле - летает!


-Привык самолетом, - оттаял, заговорил Владимир, выйдя из автобуса. - Дороже, конечно, поезда, а экономия времени ой-ей-ей какая. Вот через полтора часа, - поглядел на часы, - самое большее через два буду уже на работе. А ты как думал? Только-только высоту наберет, глядишь, уже снижается, на посадку заходит. Час - и дома.


- Ну-у-у, - не поверил Петро, - час всего?


- Час. Иногда чуть с лишком! Овражки наши на полпути. Видно.


- А чего ж видно-то? - искоса вгляделся Петро на Владими╛ра: не травит ли? Он и на это мастер. Молчит, молчит, посапы╛вает, а под такой монастырь может подвести двумя-тремя сло╛вами, что после долго не образумишься.


- Да все видно. Трактора в поле. Машины на дорогах. Избуш╛ки, речонку. Много всего.


- И какие же они, трактора, кажутся оттуда?


- Букашки такие оранжевые. Божьих коровок помнишь?


- Мне их чего помнить? Они у меня постоянно на виду.


- Вот и трактора твои - ни дать ни взять.


8


В аэропорту Петро просто прилип к ограде и не отлипал от нее.

Самолеты, близко совсем, вот они, то садились, то подни╛мались - успевай гляди. Поблескивающая машина начинала разбег. Сначала медленно, но на коротком участке, не соизме╛римом с представлением Петра о разгонной скорости, отчаян╛но разгонялась и легко отрывалась от земли. Петро стискивал зубы, гнул голову вслед за разбегающейся машиной и, не от╛рываясь, не мигая, следил, как машина круто уходит в небо. Он не знал, что там в это время делается в кабине, но всем существом своим чувствовал машину. И представлял себя на месте пилота. Представлял по виденному в двукрылом. Вот вырулил на прямую. Остановился, ждет разрешающего сигнала. Есть сигнал! Даванул по газовой ручке. Отпускает рычаги нога╛ми. Понеслась машина! Ну, давай, давай, родная! Чувствует: скорость есть, пора отрываться от земли. Зубы зажаты, глаза не смигнут, Устремлены вперед. Чуть на себя ручку... Еще... Ото╛рвался! Еще на себя. И круто в небо. С разворотом почему-то на правое крыло. Именно на правое.

"Ишь ты, как забирает! Будто игрушечный. А, поди, тонн двадцать весит! Ох, сила!.."

Мурашки прокатывались по спине от представления той силы, которая кипела сейчас в самолете. А на полосу выкатился уже другой.

"Где он теперь? - все думалось о растаявшем вместе с гулом в небе самолете. - А ведь мог бы и я... Эх!"


Владимиру надоело стоять:


- Петро! - позвал он. - Может, в кафе зайдем!


В другое время Петро с великой радостью принял бы брат╛ское предложение. Мечтал не раз об этом, как они с братом присядут где-либо в затишье и будут долго-долго говорить, вспоминая детство, юность, родителей, друзей, знакомых. А теперь не мог, не отпускали самолеты. Только мыкнул что-то неопределенное в ответ.


- Чего-чего? - не понял Владимир.


- Ну ее! - тряхнул головой Петро. - Гляди, гляди! Да вон, вон! А! Эх-х!..


- Ну... Дикарь, ей-богу, - покачал головой Владимир.


Петро не слышал, что сказал брат, но понял: осуждает. Кру╛то, исподлобья взглянув на Владимира, всхрапнул только и снова увлекся самолетом.


- Да что ты, в самом деле, маленький, что ли? - кончилось терпение у Владимира. - Называется - встретились. Вчера черт-те что получилось, сегодня... Когда еще встретимся? А ты...


- Ладно, встретимся, - пообешал Петро.


Владимир улетел скоро. Прощаясь, Петро пригласил:


- Приезжай. Родина ведь, отец там, я. Какие есть, пусть не такие, как вам с Веркой хотелось бы, но близкие все же вам.Как же иначе-то?


Ждал, что брат ответит взаимным приглашением, пообе╛щает приехать, но Владимир снова ушел как-то от конкретно╛сти, начал валить на занятость, на работу, на семью. А когда разошлись, когда Петро увидел Владимира уже по другую сто╛рону ограды, сердце сжалось, захотелось остановить, воротить к себе, увезти туда, в Овражки, чтобы быть снова рядом, сно╛ва вместе, жить делами и заботами друг друга. В то же время понимал: безвозвратно то, что минуло. Братьями они остались там, в детстве, да и то, может, только в памяти, в чувствах Петра. Владимир же какой-то холодный, отчужденный, мож╛но сказать, чужой. Живет своими заботами, своими делами, жизнь измеряет какими-то особыми, выработанными уже вдали от дома, вдали от брата мерками. Мерками, которых не по╛нять, не оценить по достоинству ему, Петру. Неужели трое сыновей, трое братьев, которых вскормил Петро, которые долгие годы делят между собой все радости и горести, которые живут сейчас интересами друг друга, неужели и они когда-то станут вдруг далекими друг от друга, холодно встретятся и бу╛дут торопиться разойтись поскорее каждый по своим делам? Или нет, с его детьми может статься по-другому. По возрасту они чуть ли не ровня. У них может быть так, что и дальше, по взрослости, они останутся братьями, если судьбе будет угодно не разводить их далеко одного от другого. Ведь у Веры с Влади╛миром десяти - двенадцатилетний возрастной разрыв с братом. Он, Петро, старший брат для них настолько, что чуть ли не отца подменял, когда поднимали их, учили, ставили на ноги. Конечно же, трудно им понимать все заботы и чаяния, кото╛рыми живет их брат.

Запутавшись в своих мыслях, нагромоздив их безответно, Петро встряхнул головой.


Надо было возвращаться к сестре. А не хотелось. Тут простор, свобода, легкие стремительные ма╛шины. А там? Лучше не вспоминать! Представилось, как будет стоять где-то в душных магазинах, как потные руки, груди, плечи будут теснить его, толкать, сдавливать.


И вдруг от светлой, как это небо, отчаянной мысли сдела╛лось тесно самому в себе.

"А что такого? Час туда, час обратно! После обеда домой явлюсь. А уж потом по магазинам. А? Всего час какой-то!"


Страшно захотелось, до ощутимости захотелось подняться на этой легкой, стремительной машине туда, в небо, хоть на час оторваться от земли с ее не проходящими земными забо╛тами, неувязками. На час, на два - и почувствовать облегчение, почувствовать себя обновленным, спустившись оттуда, с неба.


Он обрадовался и испугался своих мыслей. А в груди мая╛лось: "Когда еще удастся? Когда? Скоро уже не я, дети мои будут ездить, летать туда-сюда. А уж я все, я - сиди. Эх-х-х, жизнь моя - жестянка!"


Присел на скамеечке напротив помещения, где отдыхает летный состав. Закурил. Летчики по двое, по трое входили, выходили, здоровались на ходу друг с другом, желали "счаст╛ливо".


"Надо ж, живут люди! - завидовал летчикам Петро, - лета╛ют. - Ты куда? - В Смоленск. - А ты? - В Киров. Во! Масштабчики! Прямо как у нас, - горько усмехнулся. - Ты куда? - За силосом.


- А ты? - На свинарник.


Надо ж, какая работа у них! И молоденькие все. Тут разве угонишься за ними. Вот и Верка с Володькой... Ты куда? Вот тебе и ты куда!"

Из помещения вышел полный, туго обтянутый в летную форму мужчина, начальник, по всем приметам. К нему тут же, смущаясь, подошла совсем молодая женщина, а с ней рядом парнишка.


- Василь Кузьмич, - остановила начальника еще резче зас╛мущавшаяся женщина, - прошу вас, снимите меня с рейса. Вот братишка проездом у меня. На Дальний Восток едет, когда еще увидимся. А, Василь Кузьмич?


- Летите когда? - спросил начальник.


- Через сорок минут. В Курск. А?


- Нет, не могу. Полетите, - сразу разрушил все ее видимые надежды начальник.


- Василь Кузьмич, - подошли двое молодых летчиков, - да давайте рискнем. Что тут? Управимся одни.


- Вы что, порядка не знаете? - вспылил на летчиков на╛чальник. - Мы не на рынке!


Молодая женщина отошла с братишкой, глядя на него пол╛ными слез глазами, улыбалась, поправляла на нем рубашку, говорила что-то, говорила. У братишки же взгляд был отсут╛ствующий, ему явно в тягость была сестрина взволнованность.


"Эх, милая, - пожалел стюардессу, как понял это по форме Петро, - вот и я так когда-то. Рвался, выкручивался, чтобы встретить - проводить их, побыть с ними лишний часок. А, оказывается, им-то не нужно этого было. Так-то вот и ты. Да что ж теперь, пусть ему и не нужно этого, братишке-то твое╛му, главное, тебе нужно. Ну и хорошо, ну и ладно."


А мысль улететь не покидала Петра. Замяв в пальцах папиро╛су и потихоньку освободившись от нее, пошел в кассовый зал.


Кассир удивилась, когда Петро запросил билет на ближай╛ший рейс в Саратов и обратно.


- Я вас не понимаю, - пожала она плечами.


- А тут и понимать нечего, - нашелся Петро. - Лекарство вот везу, - хлопнул себя по карману, - отдам матери и назад. Ждет она там меня. А билетов возвратных может не быть, туго ведь с ними.


- Подойдите через десяток минут, может быть, что приду╛маем, - пообещала кассир.


Петро приободрился: "Так, кажется, порядок. Час туда, час обратно. Всего нет ничего. Осмотрю овражкинские поля сверху, поди, прокосы уже делают. Пролечусь над ними! Вот головы, вот работают! Может, на Володьку-то напрасно я так, может, все проекты-то эти важней самого важного? Ведь не будь их, не было бы и самолетов таких. А?"


9


Не спеша, в каком-то настороженном молчании, совсем не так, как при посадке в поезд, не толкаясь, не напирая друг на друга, пассажиры занимали свои места, расправляли ремни, готовясь по команде пристегнуться ими. Самолет мягко, будто в задумчивости, вырулил на полосу и остановился. Петро изог╛нулся весь, вытянулся к окну, досадуя, что место ему доста╛лось не у стены, а у прохода.


- Э-э-э! - дернулся сосед, сидевший у окошка. Ему явно не понравилась любознательность соседа, понависшего над ним. -Так, уважаемый, ты всю дорогу будешь висеть надо мной! Знаю я вас. Давай-ка меняться местами.


Петро обрадовался:


- Спасибо вам, спасибо. Понимаете, в первый раз я.


- Оно и видно, - буркнул сосед, пропустил Петра к окош╛ку, сел сам на его место и тут же уткнулся в книжечку.


"Будто совсем не интересно ему, - покосился Петро на соседа. -Вот подымемся да гробанемся где-нибудь над Овражками, посмот╛рю, как ты тогда заинтересуешься. Привычный он, видите ли".


Будто буря налетела на самолет, взвыло вокруг, корпус мелко-мелко задрожал. Взлетная полоса, разгоняясь, побежала назад, как бежит, например, перед глазами стена, когда со╛рвешься откуда-нибудь с верхотуры. Полоса уже со свистом, как казалось Петру, неслась под колесо, и вот колесо мягко отделилось от полосы, сразу же стало широко видно, земля начала стремительно падать вниз. Петро успел удивиться: "Гля, не качает даже! Думал, как в машине: разгон - тебя к спинке жмет, тормознул - вперед кидает.

" А тут..."


Сердце чуточку защемило, щемящая сладость пошла к но╛гам, захотелось положить на что-либо голову, хоть на плечо соседа, но не положишь же, вон он сидит, как сыч, уставился в книженцию. А крыло вдруг круто начало заваливаться в небо и земля от этого становилась на попа. Самолет и при развороте все забирал и забирал вверх. Когда же разворот кончился и Петро почувствовал ровность определенную, то приник к стек╛лу: "У-у-у, никакого порядка на земле! Это что ж такое? Доми╛ки какие-то, будто сыпанули их так, наобум. Улицы-то, ули╛цы-то где ж, черт бы их побрал!" Чертыхнулся про себя и тут же вроде испугался, прямо окатила неприятность какая-то. "Чего чертыхаюсь, чего, - выговорил себе. - Отсюда так чертыхнешь╛ся, что костей не найдут. Это не на земле где-нибудь, уперев╛шись в нее ногами. Небо..."

В полях, казалось, никакого порядка нет. Так, клочки ка╛кие-то. Но и это вдруг начало окутываться дымкой, смазывать╛ся, все очертания теряли линии, смешивались в одно целое, темное, массивное. Когда же не стало видно и темного, Петро вздохнул:

"Приврал братеня. Овражки! Какие тут, - хотел сказать "к чертям", но вовремя остановил себя, - какие тут Овражки? Тут зги божей не видать. Врал, надеялся, что все равно никогда в жизни ничего не увижу. А вот и увидел. Только глядеть-то нечего. Облака непролазные? Гляди сам их! Так-то вот!"


Молоденькая девушка, вся какая-то неземная, встала в две╛рях и объяснила, что летят они на высоте семь тысяч метров, ' что температура за бортом минус двадцать семь градусов.


Пожилая женщина, сидевшая впереди Петра, с опаской отстранилась от окошка, дрожно передернула плечами. Ее со╛седка тут же вытащила откуда-то теплую вязаную кофту и на╛кинула себе на плечи, хотя в самолете явно не ощущалось, что за бортом минус двадцать семь.


"В кабину пустили бы, что ль, - подумал Петро. - Поглядеть бы, что да как там, чего летчики делают. Интересно. Да разве пустят. Так шуранут от кабины-то, что в хвосте окажешься. А то и вовсе в дверь выкинут. Подумают чего такого, опасного. Мало ль... Бывало ведь. Там вон какие три орлика сидят. Да девка эта еще..." И Петро вспомнил со вздохом о жене: "Те╛перь все окна насквозь проглядит. Вот сказал бы ей кто: а твой Петро-то в небе, вон куда уже подлетает. Не поверила бы. Куда там. Самому даже не верится. Откуда прыть такая взялась".


В кармане лежал билет на обратный рейс. Надежно с ним, на душе покойно. И все хотелось вообразить, представить: как это может быть за бортом минус двадцать семь?

"Это что же, семь километров всего и такой морозище? Да как же он не побьет все посевы? А может, уже? Вот дела. Семь километров - это, например, как от Отвражек до Ручьевки. Ну, взять, поставить на попа, и что?"


Снизился самолет очень незаметно, и когда колеса косну╛лись белой посадочной полосы, то Петру показалось, что на ней лежит снег. Он дернулся к окну, самолет, резко взвывая, тормозил, и когда скорость упала, понял: никакой там не снег, а впарывает самый настоящий дождь.


- Вот те раз! - вслух изумился Петро.


- Вот те два! - в тон ему ответил сосед, захлопнул книжку, потянулся, будто после глубокого сна.


10


Обратный рейс задерживался. Отложили вылет на час, по╛том еще на час, а потом уже неизвестно на сколько. Москва не принимала. Петро ходил, прислушивался, о чем говорят люди. А люди ругались: кто на авиацию, кто на погоду, кто сам не зная на кого. Из всего услышанного Петро сделал вывод, что запросто можно сутки, а то и все двое отсидеть, отваляться на этих лавках. "Вот это загвоздка, мать-т ее! Вот это час туда, час обратно! А час-то взыгрывает вон куда, в сутки! Вот это вот прокатили, называется! Хоть пешком дуй напрямки".


Выходил из помещения под дождь, глядел на самолеты. Смирненькие они стоят, Казалось, тоскуют, как и он, без╛вольно понавесив крылья. Соображал: "Может, к братене, а? К Володьке-то? На квартиру? Адрес верный есть. Вон такси. Са╛дись, - враз домчит. А? К Володьке?" Направлялся было уже на площадь к машинам, но, замедлив шаг, останавливался, поворачивал назад в вокзал: "Нет уж! Ну его к дьяволу! Спросит: а ты зачем? И что сказать? Как объяснить дурь свою? Себе не объяснишь, не то что кому-то. Он на меня и так как на дурачка смотрит, не вижу, что ль? А заявляюсь к нему, как куренок мокрый, и вовсе обалдеет. Нет уж! Как бы здесь случайно на глаза не попа╛сться. Мало ли за чем ему вдруг потребуется на аэродром, встре╛чать там кого, провожать ли, а я тут ошиваюсь. Как глянет, так и обалдеет. В психбольницу еще свозит".


Всю ночь Петро просидел в дальнем уголке зала, подремы╛вая на локте, просыпаясь, приглядываясь и прислушиваясь к окнам: не перестал ли там дождь? Положение его виделось ему до того дурацким, что даже напиться допьяна и забыться не хотелось. Ничего не хотелось. Ни Москвы, ни сестры, ни брата. До слез жаль было Катю. Вот мыкаться теперь там, мыкается. Горит все под ней. Может, телеграмму дать? Да какое там, умом рехнется. Тут же протянется, не сходя с места. "Вот, доро╛гая моя, как занесло меня. Ну и занесло. У-у-у, что ребятам-то скажу?! Достукался ваш папаша, достукался, эдак его..."


Утром Москва все же сжалилась, начала принимать. Пет╛ро поторапливал самолет: ну давай, давай родной, прибавь скоростенки. Казалось, самолет не летит, а стоит на месте, казалось, нарочно оттягивает время, изводит Петра нароч╛но.

В Быково, только-только успели открыть дверь самолета, Петро опрометью выскочил из него, заторопился к выходу, обгоняя дежурную, которая вела пассажиров цепочкой, как на прогулке детей водят в детском садике. Влетел в открытую дверь автобуса "Экспресс"...


11


К дому сестры заявился второпях, но пока подымался по лестнице, торопливость всю как рукой сняло, ноги отказались повиноваться. Хотелось садиться на каждой ступеньке и си╛деть, сидеть, пока не наткнется на него она, Катя. Ухватив╛шись одной рукой за косяк двери, другой никак не мог прида╛вить кнопку звонка. Подымет, подымет руку, уже готов нажать на эту белую пуговичку, которую в другое время и не заметил бы, но рука тут же безвольно опускается.


Вера и Катя смотрели на вошедшего Петра со страхом, как на пришельца с того света. Лицо Кати опухло от слез, набряк╛ло. Увидев мужа живым и здоровым, она, видно, сразу не поверила этому, а когда нет-нет опамятовалась, запричитала по-бабьи:


- Неладный ты, неладный! Навязался ты на мою головушку горькую! Да я счас вот все космули твои напрочь повыдергаю!Да глаза твои бестыжие!


Она успела гулко, как по бочке, садануть кулаком по согбенной петровой спине, когда он юркнул мимо нее в комнату.


- Идиот ты, однако! - накатила на Веру злость.


- Знаю, - буркнул Петро.


- Знаешь? Мы тут не знали, что подумать! И в аэропорту были, и милиционеров всех там на ноги поставили! Эх ты!


- Ладно, ладно, - не слушая сестру, глядел Петро на жену, представляя, что она пережила за эти сутки, - ладно. Поехали домой. Там купим все, что надо. Собирайся...


1

Перед посадкой в поезд Петро вдруг додумайся дать телеграмму брату в Саратов.


- Слышь, Кать, - подступил к жене, - побегу я, Володьке телеграмму дам. Чтоб уж все одно к одному. Когда еще случай такой выдастся?


- Не опоздать бы, - засомневалась Катя. - А то...


- Какое! Сорок минут до отхода! Да я... - не договорив, Петро устремился в вокзал.


Крупными буквами напечатал на синем бланке: "Владимир, давай завтра, в среду, встретимся у сестры Веры в Москве. Очень жду. Петро".

Перечитал. Вроде бы все ясно, все понятно. Пусть даже захо╛тят почтовые работники перепутать что-либо, и то трудов много стоит.

Округлая, с крупно навитыми пшенично-восковыми воло╛сами женщина за окошком взяла телеграмму, прочитала, не взглянув на Петра, вычеркнула карандашом лишние слова, бросила бланк Петру:


- Перепишите.


Петро хотел возразить, хотел заспорить, чтобы она не ко╛мандовала, как ему писать, сам грамотный, но не осмелился, очень уж неприступной показалась женщина, даже и не глядит в его сторону. С такими спорить - себе дороже станет. Перепи╛сал телеграмму: "Среду встретимся Москве Веры Жду Петро".


Управившись с телеграммой, налегке заспешил на перрон.


Катя, не сменив позы, стояла, прижавшись в уголок, образованный выступом стены.


- Порядок, - кивнул жене Петро, закурил, коротко и энергично заходил перед ней- А! Говоришь, мы ротозеи! Нетуж!


- Да кто говорит-то? - удивленно возразила Катя.


- Ну ладно, к слову это, - отмахнулся Петро. - Люди двух зайцев никак убить не могут, а мы с тобой враз трех. Во как.


- Куда там. Трех, - вовсе не веря в свою какую бы ни было удачливость, вздохнула Катя.


- А как же? Перво-наперво купим все, что необходимо. Второе - с сестрой повидаемся. И третье - это с братом. Вот тебе и три зайца. А то все сидим, сидим, как суслики по своим норкам.


И Петро не знал, как можно еще выразить удовлетворен╛ность собой, своей догадливостью. Он откровенно подмигнул жене - вот, мол, какой мужик у тебя: что в поле послать, что еще куда. От предстоящих встреч с сестрой, с братом на душе было празднично, так и хотелось хоть в малую силу запеть свое любимое: "Светит солнышко на небе ясное..." Но не запоешь, не в лесу же и не в избе в одиночку, людно кругом.

Катя загадывать наперед не любила, опасалась даже, чтоб, не приведи господи, грех какой не вышел. Ей уже завладевал страх оторванности от дома, страх неизвестности ближайших трех дней.


Петро видел, понимал состояние жены и, как всегда в подобных случаях, пытался отвлечь ее от дум, помогал словом утвердиться ей в себе.


- Ты дюже-то не трусь. Все исполним по высшему образцу. Все твои страхи-сомнения - это все оттого, что дальше Овраж╛ков своих ты нигде не бывала. Нет, ты мира не видела.


- И не видеть бы мне его, - вздохнула Катя. - Не нужен он мне вовсе. По нужде по великой едешь, а иначе бы...


- Ну, ты даешь! - И Петру вдруг сделалось невыносимо жаль жену. Явно вспомнилась ее жизнь, детство, юность. Стоит вот, забилась в уголок, а всей душой теперь, всеми думками там, дома, в Овражках. Вот ведь до чего человек привязчив к одному месту. Другие бабы настолько скоры да легки на подъем, что не успеешь оглянуться, как она улетит, к примеру, в ту же Мос╛кву и недели полторы, а то и все две, шастает там по рынкам да магазинам.


Дома ребятишки, скотина, муж ухлестывается как некуда, а она, знай себе, мыкается там. Сойдутся такие, примутся выпы╛тывать одна у другой, где да какой товар можно достать, тут вся Москва как на ладонке. Да что Москва! Во все близлежащие к Москве городки проникли теперь и говорят, что в городках этих можно приобрести все, что душеньке угодно. А вот Катя нет, не такая, Катя как присохла к дому. Ей в райцентр-то съездить - и то нож острый. А разве она не могла бы так же прогуливаться по перрону в ожидании поезда? Еще как могла бы! Не какая-нибудь инвалид-калека. Баба что надо, все при всем у нее.


Петро остановился перед женой, поглядел на нее присталь╛но, попытался представить ее в другом, в городском наряде, свободно и независимо прогуливающуюся по перрону. Попы╛тался и не смог. Как в поле на свекле она работает, как по дому управляется, как траву косит, как дрова готовит представлял, а прогуливающейся - нет. Не виделась она такой, да и все.


- Ты че уставился-то? - спросила Катя. - Иль забыл че?


- Да нет, так это я.


Отчетливо вспомнились случаи, когда Петро, можно сказать, ни за что ни про что обижал жену. Не по нраву что-либо придется или просто злость какая-то дурацкая накатит, ну и пошел, и понес по кочкам всех подряд. Другая бы на ее месте взяла полено потяжелее да так брякнула по дурьей башке, что всю злость как рукой сняло бы. А эта нет, терпит. Взглянет, взглянет на мужа, а сама ни слова. Подло, однако, если только с собой считаешься, только со своим настроением, понимал Петро. Конечно, не ежечасно такое с ним приключается, не ежедневно даже, обычно когда погода, например, мешает ра╛ботать, когда ты всей душой желаешь пахать там или косить, а дождь так и подсекает, так и подсекает. Тут уж держись все на свете. Но все-то где они, не под рукой ведь, а жена первая на глаза попадается, ей первой и достается.


А подумать так: вдруг и она начнет рявкать в ответ? Что выйдет из этого? Понравится? То-то и оно!


Петро подошел вплотную к жене и, как бы молча выпра╛шивая прощение, протянул руку поправить у нее на груди заломившийся уголок кофты.


- Да ты в уме? - испуганно, украдкой взглянула Катя в одну и в другую сторону.- Люди ведь кругом...


Петро еще хотел погладить жену по голове, но обескура╛женная совсем Катя, зардевшись лицом, метнув на мужа осуж╛дающий и в то же время умоляющий взгляд, отстранилась от его руки:


- Ну, не балуй.

2

Расцеловались с сестрой Верой. Всплакнули даже светло и радостно все трое. Вера, оправившись от нежданной встречи, расспрашивая о детях, о деревенских новостях, охая, останав╛ливаясь на мгновенье перед рассказывающими наперебой бра╛том и невесткой, смешивая услышанное от обоих, в то же время проворно бегала из кухни в комнату, к столу и обратно, готовила угощение. Кате это нравилось, она считала доброй приметой, когда хозяева при встрече, во-первых, приглашают к столу гостей. Сама она делала так же: не дожидаясь, выставля╛ла на стол все, что имела, если в дом входил гость. И в то же время считала зазорным для себя сидеть сейчас гостьей, не╛привычно это было для нее, подымалась с дивана, готовая помочь Вере, но Вера усаживала ее обратно.


На стол ловко опустилась кипенно-белая скатерть, и Катя пожалела: незачем было бы стелить такую, не больно важные они люди, могли бы и без скатерти обойтись. Появилась пол╛литровка, тарелки с кружочками колбасы, ломтиками сыра.

"Э-э-э, тут дело вон куда клонит", - отчужденно поглядела Катя на поллитровку. Говорить же при Вере постеснялась, выждала, когда она удалится на кухню.


- Ты больно-то не налегай, - шепнула мужу, показав глаза╛ми на водку. - Дело надо делать. С этим и вечером успелось бы.


- Да ладно ты... - отмахнулся Петро.


- Не ладнай, а слушай, что говорю. Особо-то не рассусоли╛вай. Совесть поимей.


- О чем вы? - застала их за тайным разговором Вера.


- Да вот она... - хмуро кивнул на жену Петро.


- Не разгуливать мы приехали. В магазины надо бы, - выска╛зала свое желание Катя.


- Ну и что, ну и пойдем! Посидим вот немножко! Все успе╛ем. Надеюсь, вы поживете тут? - спросила Вера.


- Какое там, на три дня всего. На это-то насилу-насилу ди╛ректора уговорили. Уборка на носу. Сама знаешь наши дела-заботы.


- Ну-у, - остановилась перед Катей Вера, - впервые в жиз╛ни приехали вместе и на три дня! Да что ж это такое? У вас что, отпусков, что ли, не бывает?


- Да что они, отпуска-то наши? В зимнее время, а летом ни-ни. А как зимой дом бросить? Ребята ведь. Их в школу надо провожать, топить надо, скотину кормить.


- Нет, ей-богу, я обижусь, - запротестовала Вера.


- Обидишься - дело твое. А наше дело такое: пополам разор╛вись, а вовремя явись, - поддержал жену Петро.


Ему обидно стало за себя, за жену, начало забирать зло на сестру за ее пустые речи. Нечего напоминать им, что они, как на привязи, сидят возле этой земли, возле своих огородов и скотины. И без напоминаний все ясно. Скажи ты, оторвутся вот такие и непомнящими делаются. Нацепить бы на нее Кати╛ны заботы, по-иному заговорила бы. А то ишь разгалделась тут. В деревне снытка сныткой бегала, а то окультурилась, набрала телеса. Спросить еще надо, для какого дьявола так разделалась.


Катя со страхом взглянула на поставленные Верой вмести╛тельные рюмки на тонкой высокой ножке.


- Это для воды. Для крепкого же вот эти, - переняла Катин взгляд Вера, улыбнулась снисходительно. Но и те, которые поставила Вера для крепкого, были далеко не экономными.


- Не водочные, правда, - оправдывалась Вера, - но мень╛ших не имеем. Больше сладкое пьем.


- Да ладно, мы привычные. - Петру уже порядком надоела женская медлительность сестры. - Нечего тут церемониться. Дома-то стаканы держим. Правда, мода откуда-то пошла на малень╛кие такие, стопочки. Но я их терпеть не могу, ненашенские они какие-то, не русские, одним словом.


- Ненашенские, - качнула головой Катя. - Выпил под аппе╛тит одну махонькую и довольно бы, и будя.


3


Не успели отобедать, как требовательно тренькнул звонок.


- Кто бы это? - взметнулась из-за стола Вера. Пробежав в коридор, она щелкнула замком и тут же заверещала, запричитала.


- Вот и братеня, - встал Петро, - вот и свидимся.


Повисшую на шее Веру Владимир внес в комнату.


- Миленькие! Да вы как сговорились! Вот радость-то! Хоро╛шенькие мои! Как во сне! Как во сне! - не верилось Вере в происходящее.


Обнялись Петро с Владимиром, потрясли один другого, рассматривая во все глаза.

Владимир прилетел самолетом и успел уже взять обратный билет на завтра, на первый рейс. Был он по сравнению с бра╛том солидней, явно благополучней, хотя на целый десяток лет моложе. Черный костюм, белая сорочка, наискось полосатый галстук придавали ему солидность, уверенность, он и держал╛ся-то намного свободней и проще, чем брат.


Петро же был чуть выше плеч брата, темно-синий свите╛рок, из-под которого на шее выбивалась клетчатая несвежая рубашка, облегал его сутуловатую спину, проявлял острые, подвижные лопатки. Брюки мешковаты, великоваты, стянуты в кулек узким ремешком. Можно было бы и Петру одеться не хуже брата, достаток имелся, но он обычно отмахи╛вался, когда Катя заговорила об этом: "Куда мне? Одевай вон ребят. Меня и таким везде примут".


Женщины проворно снесли со стола на кухню начатую за╛куску, посуду, переиначивали там все на новый манер. Из кра╛на, не останавливаясь, бежала вода. Катя поглядывала, погля╛дывала да и закрыла кран. Вера вымыла еще одну тарелку, сно╛ва не закрыла кран. Катя подошла к нему и закрыла во второй раз.


- Да чего ты жалеешь? Пусть течет, - заметила Вера беспо╛койство невестки.


- Ну как же, вода ведь, чего ж ей попусту литься. Трата такая.


- Какая там трата, что ты! - смеясь, отмахнулась Вера. - Вы все на коромыслах носите?


- На чем же еще. Обещают водопровод проложить, да уж больно дома-то наши на отшибе, прям и надежи никакой нет. Летом-то еше ничего, сподручно, а как зимой, то хоть на ко╛ленках на бугор ползи. Ребятишки прильют, застынет все. Вода у нас, можно сказать, беда. Добрая, душеприятная, а брать трудно. Поливка когда в огороде, так все плечи сорвешь коромыслом-то. Летось, правда, Петро бочку где-то раздобыл, на колесах такую. Повозился с ней, подремонтировал, теперь боч╛кой этой для полива-то привозит. Как минутку улучит, залетит домой цепляет бочку к иашине и за водой за озерной скорей. Да там разве нагото╛вишься? С одной стороны тетка Полька ходит клянчит: дай да дай водички, с другой - бабка Марфа. Начну на них ругаться, а сам-то не велит, говорит: пусть берут, кто же им еще приве╛зет. Ну, говорю, и вози на всю деревню, только и делов тебе. А он жалеет их. Да оно грех, конечно, не пожалеть. Это я уж так, глядя на их бессилье, ругаюсь-то. Да еще чего: норовят то ста╛кан ему налить, то бутылку сунуть. Больше за это ругаюсь. Не стал брать. Там ведь как у нас? Чего доброго, того днем с огнем не сыщешь, а этого товара - хоть опейся. Особенно у кого машина в руках, как у Петра-то. Одному дрова, другому сено, третьему картошку отвези, четвертому лук. Пойдешь просить - не сразу дадут, а так, по найму, так пожалуйста. Раньше-то на лошадках, а теперь всех перевели.


- Ну и обязательно за стакан? - спросила Вера. - Можно и деньгами брать.


- Ну зачем нам деньги! Сами получаем. Да и с кого там брать? Этот свой, другой свой. Все свои. Да и не принято у нас на деньги-то изводиться. Это не беда, помогать друг другу надо. Зараза, водка больно мешает! Ох уж и мешает. Мой-то не скажу, не падок на нее, а иные прямо гибнут, на глазах гибнут, никак совладать с собой не могут.


Стол принял свой первозданный вид. Позвали курящих на балконе мужиков, все снова расселись вокруг стола.


- Во! - подхваливал женщин Петро. - Нашим бабам столсобрать, как пластинку переменить. Мастерицы!


И вновь взлетели и звонко сошлись рюмки, роняя капли на белую скатерть, теперь уже за новую встречу. И вновь наруши╛лись на тарелках ровные рядочки колбаски, селедочки, сыра. И курили мужики уже не выходя на балкон, а прямо за столом, вольно испуская дым.


- Эх, встречи-расставанья! - заметно возбудился от выпитого Петро. - Кто вас, какой стервец только мог выдумать! Все трое вот мы из одного гнезда, из одной чашки сколько щей выхлебали, под одним солнышком грелись, в одной речке купались, а, скажи ты, как жизнь развела в стороны! Разлетелись-расползлись! Где сестрен╛ка моя Вера? Где братишка мой Володя? Нет никого возле меня! Как не было! Только я один остался в своем родном гнезде. И сижу! И не обижаюсь! Вот вдвоем с супружницей моей, разлюбезной Катери╛ной Ивановной, вон каких орлов высидели да выкормили! Вот-вот внуки косяком пойдут! И дай бог! Жизнь - она не замирает. Эх,слететься бы вам снова в свое гнездо! И зажили бы! Места всем хватит. А не хватит - избу новую поставим, а то и все две. У нас это теперь просто, теперь не то что было, когда за каждую кривулину сосновую или там березовую страшные деньги платили. Ну, как вы?

Вопрос остался без ответа.


- Понимаете, бросайте к чертям собачьим свои города и айда на волю! Простор! Свобода! Хочешь - босой, а хочешь - оголись весь, и никто тебе слова не скажет, никто тебя не одернет. Поле кругом. Расея, одним словом! А так что? Так душу скоблит что-то! И об тебе, Верка, и об тебе, Володь-ка! Скоблит вот, да и только! Проснусь иной раз среди ночи, и все, и баста, уснуть уже не могу. Жили-жили все вместе, не тужили, а взяли да и разлетелись. Зачем, спра-шивается, по какой такой необходимости? Скорбь одна на сердце. Так и почесал бы хорошенько, так и вычесал бы всю ее, заразу!


- Ну ладно об этом, ты расскажи, как отец там? - спросил Владимир.


- А что отец? Отец живет. Нормально, в общем.


- Еще б не нормально, - скривила губы Вера. - Мамка ос╛тыть не успела, а он уже...


- Ничего себе - остыть! - не дал ей договорить Петро. - Да он три года после нее. Остыть! Скажешь тоже.


- И скажу! Довел ее до могилы, а сам... Все вы такие!


- Че сам? - пригнулся Петро. - А ты как посоветовала бы ему жить? Бобылем? Ты почему ж не пригласила его к себе? Квартира вон какая, не помешал бы, а? И ухаживала бы за ним. Мужик без ухода никуда не гож. Катерина ему не отка╛зала в уходе, но он сам стеснялся. Кто она ему? Я ему - и то сын приемный. Но мы не делились, мы не помнили да и не помним об этом. А вам-то он родной. Вы чего ж молчали? И мать не он свел в могилу, болезнь ее неизлечимая свела. Я сам при ней находился до самого последнего вздоха ее.


- Ну, пил, пил он, нечего скрывать, - перебила вновь Вера.


- Пил, говоришь? Он что, валялся под заборами, мать ис╛тязал? Да он мастеровой вон какой! А что выпьет иной раз, так это не беда.


- Конечно! Не беда! Себя выгораживаешь!


- То есть это как понять?


- Так и понимай! Бочку воды несчастной привезешь кому и тут же стакан.


- Да ты! - Петро захлопал глазами, удивленно глядя не на Веру, а на жену. - Ну и ну, не ожидал.


- Да нет, Петь! - чуть не заплакала от обиды Катя. - У меня так это вышло, к слову. Я же вовсе не хотела.


- Ну, Верка, ну, корова ты симментальской породы! Это за что ж ты так лупишь-то? Ведь за такие дела!.. Ну и ну!


- Вот и ну! Отца он вздумал защищать! Да нет ему проще╛ния! Нет и не будет! Пусть не ждет!


- Да он и не просит! Не у кого! А у кого следовало, у тех спросил, не сомневайся.


- Жених выискался. Видите ли, самому под шестьдесят, а ему бабу подавай! Одной ему мало оказалось!


- Да ты вовсе дура! Дело-то в бабе, что ль? Человек ему нужен, близкий человек!


- Не говори! Вот с Катей такое случится, ты что же, ты враз к другой под бок?


- Во, дает! Во приемчики, мать т-твою!.. Да можно ль об этом говорить-то?! Думал, выучилась, ума набралась. Оказыва╛ется...


- Вот и оказывается!


Петро аж задохнулся, не в силах больше подобрать слова, которыми можно было бы убедить сестру, огородить от ее на╛падок отца. А Владимир помалкивал, не поддерживая ни сест╛ру, ни брата.


- Не ожидала я от него. Распущенность это, больше ничего - продолжала Вера.


- По себе, что ль, судишь? - пошел Петро на все, только бы сбить спесь с сестры, только бы заставить умолкнуть.


- То есть? - прищурилась на брата раскрасневшаяся от спора Вера. - Что ты этим хочешь сказать?


Петро явно для смелости налил в большую рюмку с краями наравне, выпил.


- А то хочу сказать, - отдышался, - что к тебе тут, наверное, пол-Москвы в очередь становятся, коль ты об отце такого мнения.


- Как?! - задохнулась Вера. - Да как ты смеешь?! Несчастный!


- Во-во! А ты уж осчастливилась!

4


Катя пыталась остановить Петра. Ела его глазами, дави╛ла на ногу, подсовывала под руки закуску, но это замеча╛ли Вера и Владимир, а не Петро. Зная дурной норов мужа, Катя опасалась, что после всего выпитого вот-вот полетят со стола рюмки, тарелки, бутылки, и тогда стыдобушки не оберешься. Видя, что Петро уже накалился добела, она сгребла его, переводя все зло на себя, и погнала на бал╛кон:


- Иди! Иди! Остынь малость! Нигде-то ты не можешь по-людски! Надо было ехать аж в саму Москву, чтоб скандал учи╛нить! Все люди как люди, а ты!.. Мучитель!

Петро особо не сопротивлялся, он уже потуживал, что свя╛зался с сестрой, но злость за обижаемого отца все, еще затмева╛ла рассудок.


- Вот, покури тут! Ты зачем привез меня сюда, скажи ты мне? Ехал бы один и уж раздирался бы тут! К чему все это?


- А она?! Она чего городит?! Какое имеет право?! Иэ-э-х!

И, скрипнув зубами, Петро горько заплакал:


- К ним... Со всей душой... А они... Иэ-э-х... - жикнул кула╛ком себя по голове.


- Поколотись, поколотись. Говорила, не налегай, не нале╛гай. Нет, знай свое, знай по полной да по полной. Ни разу не отставит. Вот теперь и кричи. Бестолковый. Детей женить со╛брался, а сам...


- Да ладно ты! Иди вон. Успокой там ее. Я сам справлюсь. Эх, зараза, жизнь! Ну что не хватает, что не хватает! Злобствуем! А с чего, зачем? Кому это надо?


- То-то, - спокойно заговорила Катя, убедившись, что с мужа слетело, что теперь его, второй раз, уже из себя не выведешь.


Оставив затихшего Петра, Катя прошла в кухню к Вере.


- Слава богу, кажись, угомонился. Это что только за характер такой. Как чуть что - так и понес, и понес.


- И как ты только живешь? Обижает? - спросила Вера.


- Да что ты?! Нет! - запротестовала Катя. - Это он с виду только такой. Вам с непривычки, а я привыкла, я до тонкости его знаю.


- Какой там с непривычки, с детства, помню, он шатоломным был. Мама попереживалась за него. Кто, бывало, дерется в праздник? Наш братишка. Да что там! Вот на Владимира не скажешь же, этот совсем другой, как не от одной матери рож╛дены.


- Да нет, Вер, не зряшный он какой, не скажу. Вино. А в вине кто хорош?


- Вино? Пить - пей, а ум не пропивай!


- Дурак знает, что хорошо эдак-то, но не всякий может.


- Стремиться надо.


- Да он редко так-то вот. Меж делом, когда если задурит. При работе же ни-ни. Мне его останавливать приходится в работе-то. Вижу, когда сам не свой делается, если что тормозит работу-то, говорю: да не рвись ты, не рвись, иль тебе больше всех надо? Куда там, его не остановишь и не своротишь. А так он мужик надежный, мне за ним и горя мало. Возьми корм для скотины, возьми дрова какие - все вовремя сготовит, своего не упустит. Мне лишний пенек не позволит поднять. А когда кто из ребят, доведись, при нем меня не послушаются или грубо что ответят, так он аж затрясется весь: не смей так на мать!


- И все равно, и все равно, - не согласилась Вера, - вижу я, как ты в глаза ему засматриваешь, как трепещешь вся перед ним. Да это же унижение человеческого достоинства, пойми ты!


- Нет, не пойму, - качнула головой Катя. - Не пойму. Ника╛кое это не унижение. Уж такая я и такой он. Другими быть не можем. Обидел он тебя?


- При чем тут обидел?


- Может, что и не так, конечно, не деликатно, но он не в зло. Не-е-ет, зла он не имеет. А при разговорах у него все вы на уме: ты да Владимир. Все: как они там? Как они там? И никак не может понять, почему это ты не замужем.


- А мне и не надо, если за такого вот. Приплясывать перед ним не буду.


- Зачем приплясывать? Тут иное, тут словом не выскажешь.

Пришел Владимир, сел на табуретку возле сестры:


- Все, уснул совсем. На диван положил его.


Вера с Владимиром вполголоса разговаривали на кухне, а Катя прошла в комнату, присела на краешек стула возле дивана над спящим мужем.


Спал Петро тревожным сном, разбрасывал руки, перека╛тывался на диване. Как часто до этого, ему обрывками сни╛лась, даже не снилась, а воочию вспоминалась явь. Вот он с толстым, тяжелым Володькой на руках убегает от града. Ушли купаться на дальний омут, а град их и застиг. Другие ребята, кто налегке, рванули бежать к избам, а Петро отстал. Десять лет Петру, а в Володьке уже верных килограмм двадцать будет. Град навстречу лупит, все по Володьке, по телешине. Петро перекинул его за спину, загородил собой, но долго ль пробе╛жишь так. Оскользнулся одной ногой, по ноге боль жуткая дернулась. Упал, подмял Володьку под себя, голову ладонями укрывает. А град сечет, град сечет.


Ядреный град был в тот день, молодых утенят и гусят как есть побил. Большенькие были уже. Какие успели под гусыню или под утку спрятаться, те спаслись, а каким места не хватило под матерью, те погибли.


Иссеченный градом до посинения спины, с острой болью в ноге, приплелся Петро с Володькой на руках домой, нагрел воды и принялся отогревать брата и сам отогревать╛ся. Нет-нет дрожь удалось унять. Перед приходом отца с мате╛рью с работы все следы, так сказать, замел и Володьке велел молчать. Проговорится - на речку больше не возьмет его Петро. Мал, мал Володька, а сообразил: лучше молчать. И когда Пет╛ро чем-либо не уваживал его, Володька потихоньку, начинал тянуть:

- Ма, а ма...

Сам же во все глаза глядел на брата, дожидаясь, когда Петро не выдержит и пойдет на уступки.

То же самое было и когда Володька увидел впервые, как Петро курит. Возвращаясь с луга домой, Петро спросил:

- Я курил?

- Курил, - ответил Володька.

- А ты маме скажешь?

- Не знаю.

- Не говори. Если скажешь, то больше со мной никуда не пойдешь, - пригрозил Петро.

И снова: засобирается куда Петро, а Володька смекнет, что брат хочет отделаться от него, и тут же зашепчет:

- Скажу, щас скажу.

- Че ты скажешь? - спрашивает Петро.

- А ты куришь. Ма... а, ма...


Петро почешется, почешется, а делать нечего, придется брать, иначе будет приличная трепка, мать вон как грозит: "Узнаю, если куришь - все губы напрочь оторву".

Видится, как Верку чуть не сгубил. Нянчил ее, а она капризничает. Нажевал тогда по пряника, сахарком сдобрил, выплюнул жвачку в тряпицу, затянул потуже и сунул капризничающей Верке в рот.Сделал так, как бабушка рассказывала, как они младенцев кормили раньше.


Замолчала, мумлит тряпицу, посасывает кисло-сладкую жвачку. Зубки у нее уже прорезались к тому времени, да такие остренькие резечки. Этими резечками она тряпицу-то и прорви. Жвачка в рот ей вывалилась и подавилась Верка. Петро хватился, а она уже синеет. Что делать? Что делать? Выхватил ее из люльки, на пол упал, ее рот на свой и давай отсасывать. Отсосал, задышала Верка, заревела благим матом...


6


Проснулся Петро ночью. Один. На диване. Сколько времени - не понять. В комнате вроде и светло, но не так, как при рассвете. Крадучись приподнялся, огляделся, выглянул в окно. Улица горит вся от цветных огней. С высоких столбов широко льется мертвенный свет. Перемигиваются, подрагивают мали-ново-красные, фиолетовые, ярко-зеленые буквы на домах. Нащупав в карманах брюк сигареты и спички, так же краду╛чись, опасаясь наткнуться на стул или еще на что, опасаясь загреметь, сделать нежелательную побудку, вышел на балкон.


Враз охватила прохлада ночи. "Хорошо, - подумалось, - скорее одурь разгонит". Закурил, воровски схоронив спичку в ладонях. Хотелось пить, но это надо идти на кухню, ближе воды нет. А до кухни еще дойти надо впотьмах. Не хотелось тревожить спящих, а больше - глядеть в осуждающие глаза. Не хотелось вспоминать о вчерашнем дне. Лучше бы его вовсе не было - этого крикливого дня. Но он был, он подробно вспо╛минался, вызывая горечь, стыд, злость на самого себя.


"Надо ж такому случиться? И чего я завелся, чего на нее вылупился? Промолчать бы, да и дело с концом. Отца она ру╛гает. А кто кого не ругает? За глаза-то царя матерят, только ему-то что от этого. Так и отцу. Сказала она и сказала. А он живет себе потихоньку. Вот и пусть она говорит, а он пусть живет. Мне-то что? Да если б она сказала как-нибудь поласковей, что ли, почеловечней, о том же самом и то же самое, но потеплей, то и я не взвился бы. А так... И откуда только в ней злость такая лютая? С виду-то ведь ангел, а рот раскроет - слушать нечего. Послушаешь - после не отплюешься, не открестишься. И Володька - хорош гусь. Посапывает, помалкивает, ухмыляется. А чего тут ухмыляться? Нет, чтобы вклиниться между нами, когда до горячего-то дошло, остановить. Не-е-ет, мол, давай╛те, давайте, выкладывайте все, что имеете, а я погожу, я присмотрюсь к вам. Это у них, у ученых-то, наверное, прием такой. Но приемы ты можешь применять там, в своих науках, и с теми людьми. А перед братом и сестрой чего выгадывать? Выгадаешь, гляди. Да... Как чужие. А Верку прямо представить не могу. До того злая, до того наглая! Баба псих, одним словом".


Сделалось дрожно, затрясло руки, спину. Пиджак там, в комнате, не искать же его впотьмах. Тут же под ногами на балконе нашарил какой-то шобол, наверное, половичок, на╛кинул на плечи, собрался в комок, привалился к кирпичной стене и задремал.


7


Владимир уезжал, и Петро, насупленный, не заговорив╛ший ни с кем, кроме жены, засобирался проводить его. Боль╛ше для того засобирался, чтобы подальше уйти от недобрых глаз, которыми откровенно поглядывала на него Вера, готовая вновь и вновь всех подряд обвинять, поучать и, главное, ненавидеть за что-то.


- Не долго там, - напутствовала Катя, видя состояние мужа. - Одна нога там, другая здесь чтоб. Дело ведь еше не начинали.


- Да ладно ты, начнем! - буркнул Петро и выскочил в ко╛ридор вперед Владимира.


Ехали автобусом "Экспресс" до аэропорта, до Быково. Пет╛ро удивлялся: как далеко?!


- Слышь, Володьк, если бы в сторону Тамбова, то, навер╛ное, половину пути проехали бы, а?


- Нет, меньше чуть-чуть. Так уж оно: лететь - нет ничего, а от аэропорта до центра города добраться - это проблема.


- Ага, проблема, - согласился Петро. - Ты как смотришь на наш вчерашний спор?


- Да как на него смотреть? Глупо все. И ты, и она...


- А ты? - пристально взглянул на брата Петро, чуть не до╛бавив - "умник".


- Что я? Отвык от всего этого. Работа, работа, работа... Сижу вот с тобой, а на уме черт-те что: проект дорабатывать надо, сроки все выходят, опоздаешь - потеряешь все к чертям. Рабо╛та, - вздохнул Владимир.


- Ну да, а мы бездельники вроде бы, - съязвил Петро.


- Не то говоришь, не то. Одно с другим не надо сравнивать.


- Все может быть. Все. Только я так понимаю: ты с проектом не успел - не беда, кто-то другой успел. Проектов, думаю, всяких хватит, хоть отбавляй. Наша же работа - она куда как серьезней. Не успел я убрать поле - ты такой же без хлеба или без сахара насидишься. Вот те и не надо сравнивать.


Владимир сидел, отвернувшись в окно, как показалось Пет╛ру, вовсе не прислушиваясь к его словам.


"Деятели, мать-т вашу! - начал подкипячивать себя Петро, в то же время стараясь изо всех сил удержаться, не наговорить лишнего, чтобы не получилось по-вчерашнему. - В работу ушли с головой. А что брат у вас есть, отец - это вам до лампочки. Морали нашей совсем не хотите понять. Ну-ну, валите! Валите! Может, настанет такое время, что поймете, вспомните! Хотя, вряд ли..."


Совсем низко пролетел самолет. Петро заломил голову, сле╛дя за ним. Значит, аэродром близко. Какие они, эти самолеты, в натуральную величину? Петро видел, даже прокатился од╛нажды на двукрылом, на кукурузнике,который опылял посевы. Но тот, ясное дело, ни в какое сравнение с этими не шел. Этих же, больших, настоящих, реактивных, Петру воочию видеть не доводилось. Слышать он их слышал. Налетит вдруг гул, такой тяжкий, над╛садный, и уйдет тут же. Ночью если ясной, то увидишь несу╛щийся красный огонек, а уж за ним гул этот. И все. Правда, по телевизору не раз видел. Тут же теперь посмотрит в натураль╛ном виде.


А самолеты Петро уважал. Он вообще все машины сильные уважал. Когда в колхоз пригнали первый трактор "К-700", то Петро, что называется, копытом землю рыл, чтобы сесть на этот трактор. Затосковал даже, как представил, что не ему он достанется. И будет он, этот "К-700", красоваться на полях и дорогах, а ты гляди ему вслед, а ты ползай на этой черепахе гусеничной. И добился своего. Сел в кабиночку стеклянненькую, запустил двигатель, сделал перегазовочку и чуть не зап╛лакал. Такую силу неизмеримую почуял в двигателе, который и препятствие-то сразу не придумаешь. Самолеты же - это статья особая, это особая любовь. Не ползает по земле - летает!


-Привык самолетом, - оттаял, заговорил Владимир, выйдя из автобуса. - Дороже, конечно, поезда, а экономия времени ой-ей-ей какая. Вот через полтора часа, - поглядел на часы, - самое большее через два буду уже на работе. А ты как думал? Только-только высоту наберет, глядишь, уже снижается, на посадку заходит. Час - и дома.


- Ну-у-у, - не поверил Петро, - час всего?


- Час. Иногда чуть с лишком! Овражки наши на полпути. Видно.


- А чего ж видно-то? - искоса вгляделся Петро на Владими╛ра: не травит ли? Он и на это мастер. Молчит, молчит, посапы╛вает, а под такой монастырь может подвести двумя-тремя сло╛вами, что после долго не образумишься.


- Да все видно. Трактора в поле. Машины на дорогах. Избуш╛ки, речонку. Много всего.


- И какие же они, трактора, кажутся оттуда?


- Букашки такие оранжевые. Божьих коровок помнишь?


- Мне их чего помнить? Они у меня постоянно на виду.


- Вот и трактора твои - ни дать ни взять.


8


В аэропорту Петро просто прилип к ограде и не отлипал от нее.

Самолеты, близко совсем, вот они, то садились, то подни╛мались - успевай гляди. Поблескивающая машина начинала разбег. Сначала медленно, но на коротком участке, не соизме╛римом с представлением Петра о разгонной скорости, отчаян╛но разгонялась и легко отрывалась от земли. Петро стискивал зубы, гнул голову вслед за разбегающейся машиной и, не от╛рываясь, не мигая, следил, как машина круто уходит в небо. Он не знал, что там в это время делается в кабине, но всем существом своим чувствовал машину. И представлял себя на месте пилота. Представлял по виденному в двукрылом. Вот вырулил на прямую. Остановился, ждет разрешающего сигнала. Есть сигнал! Даванул по газовой ручке. Отпускает рычаги нога╛ми. Понеслась машина! Ну, давай, давай, родная! Чувствует: скорость есть, пора отрываться от земли. Зубы зажаты, глаза не смигнут, Устремлены вперед. Чуть на себя ручку... Еще... Ото╛рвался! Еще на себя. И круто в небо. С разворотом почему-то на правое крыло. Именно на правое.

"Ишь ты, как забирает! Будто игрушечный. А, поди, тонн двадцать весит! Ох, сила!.."

Мурашки прокатывались по спине от представления той силы, которая кипела сейчас в самолете. А на полосу выкатился уже другой.

"Где он теперь? - все думалось о растаявшем вместе с гулом в небе самолете. - А ведь мог бы и я... Эх!"


Владимиру надоело стоять:


- Петро! - позвал он. - Может, в кафе зайдем!


В другое время Петро с великой радостью принял бы брат╛ское предложение. Мечтал не раз об этом, как они с братом присядут где-либо в затишье и будут долго-долго говорить, вспоминая детство, юность, родителей, друзей, знакомых. А теперь не мог, не отпускали самолеты. Только мыкнул что-то неопределенное в ответ.


- Чего-чего? - не понял Владимир.


- Ну ее! - тряхнул головой Петро. - Гляди, гляди! Да вон, вон! А! Эх-х!..


- Ну... Дикарь, ей-богу, - покачал головой Владимир.


Петро не слышал, что сказал брат, но понял: осуждает. Кру╛то, исподлобья взглянув на Владимира, всхрапнул только и снова увлекся самолетом.


- Да что ты, в самом деле, маленький, что ли? - кончилось терпение у Владимира. - Называется - встретились. Вчера черт-те что получилось, сегодня... Когда еще встретимся? А ты...


- Ладно, встретимся, - пообешал Петро.


Владимир улетел скоро. Прощаясь, Петро пригласил:


- Приезжай. Родина ведь, отец там, я. Какие есть, пусть не такие, как вам с Веркой хотелось бы, но близкие все же вам.Как же иначе-то?


Ждал, что брат ответит взаимным приглашением, пообе╛щает приехать, но Владимир снова ушел как-то от конкретно╛сти, начал валить на занятость, на работу, на семью. А когда разошлись, когда Петро увидел Владимира уже по другую сто╛рону ограды, сердце сжалось, захотелось остановить, воротить к себе, увезти туда, в Овражки, чтобы быть снова рядом, сно╛ва вместе, жить делами и заботами друг друга. В то же время понимал: безвозвратно то, что минуло. Братьями они остались там, в детстве, да и то, может, только в памяти, в чувствах Петра. Владимир же какой-то холодный, отчужденный, мож╛но сказать, чужой. Живет своими заботами, своими делами, жизнь измеряет какими-то особыми, выработанными уже вдали от дома, вдали от брата мерками. Мерками, которых не по╛нять, не оценить по достоинству ему, Петру. Неужели трое сыновей, трое братьев, которых вскормил Петро, которые долгие годы делят между собой все радости и горести, которые живут сейчас интересами друг друга, неужели и они когда-то станут вдруг далекими друг от друга, холодно встретятся и бу╛дут торопиться разойтись поскорее каждый по своим делам? Или нет, с его детьми может статься по-другому. По возрасту они чуть ли не ровня. У них может быть так, что и дальше, по взрослости, они останутся братьями, если судьбе будет угодно не разводить их далеко одного от другого. Ведь у Веры с Влади╛миром десяти - двенадцатилетний возрастной разрыв с братом. Он, Петро, старший брат для них настолько, что чуть ли не отца подменял, когда поднимали их, учили, ставили на ноги. Конечно же, трудно им понимать все заботы и чаяния, кото╛рыми живет их брат.

Запутавшись в своих мыслях, нагромоздив их безответно, Петро встряхнул головой.


Надо было возвращаться к сестре. А не хотелось. Тут простор, свобода, легкие стремительные ма╛шины. А там? Лучше не вспоминать! Представилось, как будет стоять где-то в душных магазинах, как потные руки, груди, плечи будут теснить его, толкать, сдавливать.


И вдруг от светлой, как это небо, отчаянной мысли сдела╛лось тесно самому в себе.

"А что такого? Час туда, час обратно! После обеда домой явлюсь. А уж потом по магазинам. А? Всего час какой-то!"


Страшно захотелось, до ощутимости захотелось подняться на этой легкой, стремительной машине туда, в небо, хоть на час оторваться от земли с ее не проходящими земными забо╛тами, неувязками. На час, на два - и почувствовать облегчение, почувствовать себя обновленным, спустившись оттуда, с неба.


Он обрадовался и испугался своих мыслей. А в груди мая╛лось: "Когда еще удастся? Когда? Скоро уже не я, дети мои будут ездить, летать туда-сюда. А уж я все, я - сиди. Эх-х-х, жизнь моя - жестянка!"


Присел на скамеечке напротив помещения, где отдыхает летный состав. Закурил. Летчики по двое, по трое входили, выходили, здоровались на ходу друг с другом, желали "счаст╛ливо".


"Надо ж, живут люди! - завидовал летчикам Петро, - лета╛ют. - Ты куда? - В Смоленск. - А ты? - В Киров. Во! Масштабчики! Прямо как у нас, - горько усмехнулся. - Ты куда? - За силосом.


- А ты? - На свинарник.


Надо ж, какая работа у них! И молоденькие все. Тут разве угонишься за ними. Вот и Верка с Володькой... Ты куда? Вот тебе и ты куда!"

Из помещения вышел полный, туго обтянутый в летную форму мужчина, начальник, по всем приметам. К нему тут же, смущаясь, подошла совсем молодая женщина, а с ней рядом парнишка.


- Василь Кузьмич, - остановила начальника еще резче зас╛мущавшаяся женщина, - прошу вас, снимите меня с рейса. Вот братишка проездом у меня. На Дальний Восток едет, когда еще увидимся. А, Василь Кузьмич?


- Летите когда? - спросил начальник.


- Через сорок минут. В Курск. А?


- Нет, не могу. Полетите, - сразу разрушил все ее видимые надежды начальник.


- Василь Кузьмич, - подошли двое молодых летчиков, - да давайте рискнем. Что тут? Управимся одни.


- Вы что, порядка не знаете? - вспылил на летчиков на╛чальник. - Мы не на рынке!


Молодая женщина отошла с братишкой, глядя на него пол╛ными слез глазами, улыбалась, поправляла на нем рубашку, говорила что-то, говорила. У братишки же взгляд был отсут╛ствующий, ему явно в тягость была сестрина взволнованность.


"Эх, милая, - пожалел стюардессу, как понял это по форме Петро, - вот и я так когда-то. Рвался, выкручивался, чтобы встретить - проводить их, побыть с ними лишний часок. А, оказывается, им-то не нужно этого было. Так-то вот и ты. Да что ж теперь, пусть ему и не нужно этого, братишке-то твое╛му, главное, тебе нужно. Ну и хорошо, ну и ладно."


А мысль улететь не покидала Петра. Замяв в пальцах папиро╛су и потихоньку освободившись от нее, пошел в кассовый зал.


Кассир удивилась, когда Петро запросил билет на ближай╛ший рейс в Саратов и обратно.


- Я вас не понимаю, - пожала она плечами.


- А тут и понимать нечего, - нашелся Петро. - Лекарство вот везу, - хлопнул себя по карману, - отдам матери и назад. Ждет она там меня. А билетов возвратных может не быть, туго ведь с ними.


- Подойдите через десяток минут, может быть, что приду╛маем, - пообещала кассир.


Петро приободрился: "Так, кажется, порядок. Час туда, час обратно. Всего нет ничего. Осмотрю овражкинские поля сверху, поди, прокосы уже делают. Пролечусь над ними! Вот головы, вот работают! Может, на Володьку-то напрасно я так, может, все проекты-то эти важней самого важного? Ведь не будь их, не было бы и самолетов таких. А?"


9


Не спеша, в каком-то настороженном молчании, совсем не так, как при посадке в поезд, не толкаясь, не напирая друг на друга, пассажиры занимали свои места, расправляли ремни, готовясь по команде пристегнуться ими. Самолет мягко, будто в задумчивости, вырулил на полосу и остановился. Петро изог╛нулся весь, вытянулся к окну, досадуя, что место ему доста╛лось не у стены, а у прохода.


- Э-э-э! - дернулся сосед, сидевший у окошка. Ему явно не понравилась любознательность соседа, понависшего над ним. -Так, уважаемый, ты всю дорогу будешь висеть надо мной! Знаю я вас. Давай-ка меняться местами.


Петро обрадовался:


- Спасибо вам, спасибо. Понимаете, в первый раз я.


- Оно и видно, - буркнул сосед, пропустил Петра к окош╛ку, сел сам на его место и тут же уткнулся в книжечку.


"Будто совсем не интересно ему, - покосился Петро на соседа. -Вот подымемся да гробанемся где-нибудь над Овражками, посмот╛рю, как ты тогда заинтересуешься. Привычный он, видите ли".


Будто буря налетела на самолет, взвыло вокруг, корпус мелко-мелко задрожал. Взлетная полоса, разгоняясь, побежала назад, как бежит, например, перед глазами стена, когда со╛рвешься откуда-нибудь с верхотуры. Полоса уже со свистом, как казалось Петру, неслась под колесо, и вот колесо мягко отделилось от полосы, сразу же стало широко видно, земля начала стремительно падать вниз. Петро успел удивиться: "Гля, не качает даже! Думал, как в машине: разгон - тебя к спинке жмет, тормознул - вперед кидает.

" А тут..."


Сердце чуточку защемило, щемящая сладость пошла к но╛гам, захотелось положить на что-либо голову, хоть на плечо соседа, но не положишь же, вон он сидит, как сыч, уставился в книженцию. А крыло вдруг круто начало заваливаться в небо и земля от этого становилась на попа. Самолет и при развороте все забирал и забирал вверх. Когда же разворот кончился и Петро почувствовал ровность определенную, то приник к стек╛лу: "У-у-у, никакого порядка на земле! Это что ж такое? Доми╛ки какие-то, будто сыпанули их так, наобум. Улицы-то, ули╛цы-то где ж, черт бы их побрал!" Чертыхнулся про себя и тут же вроде испугался, прямо окатила неприятность какая-то. "Чего чертыхаюсь, чего, - выговорил себе. - Отсюда так чертыхнешь╛ся, что костей не найдут. Это не на земле где-нибудь, уперев╛шись в нее ногами. Небо..."

В полях, казалось, никакого порядка нет. Так, клочки ка╛кие-то. Но и это вдруг начало окутываться дымкой, смазывать╛ся, все очертания теряли линии, смешивались в одно целое, темное, массивное. Когда же не стало видно и темного, Петро вздохнул:

"Приврал братеня. Овражки! Какие тут, - хотел сказать "к чертям", но вовремя остановил себя, - какие тут Овражки? Тут зги божей не видать. Врал, надеялся, что все равно никогда в жизни ничего не увижу. А вот и увидел. Только глядеть-то нечего. Облака непролазные? Гляди сам их! Так-то вот!"


Молоденькая девушка, вся какая-то неземная, встала в две╛рях и объяснила, что летят они на высоте семь тысяч метров, ' что температура за бортом минус двадцать семь градусов.


Пожилая женщина, сидевшая впереди Петра, с опаской отстранилась от окошка, дрожно передернула плечами. Ее со╛седка тут же вытащила откуда-то теплую вязаную кофту и на╛кинула себе на плечи, хотя в самолете явно не ощущалось, что за бортом минус двадцать семь.


"В кабину пустили бы, что ль, - подумал Петро. - Поглядеть бы, что да как там, чего летчики делают. Интересно. Да разве пустят. Так шуранут от кабины-то, что в хвосте окажешься. А то и вовсе в дверь выкинут. Подумают чего такого, опасного. Мало ль... Бывало ведь. Там вон какие три орлика сидят. Да девка эта еще..." И Петро вспомнил со вздохом о жене: "Те╛перь все окна насквозь проглядит. Вот сказал бы ей кто: а твой Петро-то в небе, вон куда уже подлетает. Не поверила бы. Куда там. Самому даже не верится. Откуда прыть такая взялась".


В кармане лежал билет на обратный рейс. Надежно с ним, на душе покойно. И все хотелось вообразить, представить: как это может быть за бортом минус двадцать семь?

"Это что же, семь километров всего и такой морозище? Да как же он не побьет все посевы? А может, уже? Вот дела. Семь километров - это, например, как от Отвражек до Ручьевки. Ну, взять, поставить на попа, и что?"


Снизился самолет очень незаметно, и когда колеса косну╛лись белой посадочной полосы, то Петру показалось, что на ней лежит снег. Он дернулся к окну, самолет, резко взвывая, тормозил, и когда скорость упала, понял: никакой там не снег, а впарывает самый настоящий дождь.


- Вот те раз! - вслух изумился Петро.


- Вот те два! - в тон ему ответил сосед, захлопнул книжку, потянулся, будто после глубокого сна.


10


Обратный рейс задерживался. Отложили вылет на час, по╛том еще на час, а потом уже неизвестно на сколько. Москва не принимала. Петро ходил, прислушивался, о чем говорят люди. А люди ругались: кто на авиацию, кто на погоду, кто сам не зная на кого. Из всего услышанного Петро сделал вывод, что запросто можно сутки, а то и все двое отсидеть, отваляться на этих лавках. "Вот это загвоздка, мать-т ее! Вот это час туда, час обратно! А час-то взыгрывает вон куда, в сутки! Вот это вот прокатили, называется! Хоть пешком дуй напрямки".


Выходил из помещения под дождь, глядел на самолеты. Смирненькие они стоят, Казалось, тоскуют, как и он, без╛вольно понавесив крылья. Соображал: "Может, к братене, а? К Володьке-то? На квартиру? Адрес верный есть. Вон такси. Са╛дись, - враз домчит. А? К Володьке?" Направлялся было уже на площадь к машинам, но, замедлив шаг, останавливался, поворачивал назад в вокзал: "Нет уж! Ну его к дьяволу! Спросит: а ты зачем? И что сказать? Как объяснить дурь свою? Себе не объяснишь, не то что кому-то. Он на меня и так как на дурачка смотрит, не вижу, что ль? А заявляюсь к нему, как куренок мокрый, и вовсе обалдеет. Нет уж! Как бы здесь случайно на глаза не попа╛сться. Мало ли за чем ему вдруг потребуется на аэродром, встре╛чать там кого, провожать ли, а я тут ошиваюсь. Как глянет, так и обалдеет. В психбольницу еще свозит".


Всю ночь Петро просидел в дальнем уголке зала, подремы╛вая на локте, просыпаясь, приглядываясь и прислушиваясь к окнам: не перестал ли там дождь? Положение его виделось ему до того дурацким, что даже напиться допьяна и забыться не хотелось. Ничего не хотелось. Ни Москвы, ни сестры, ни брата. До слез жаль было Катю. Вот мыкаться теперь там, мыкается. Горит все под ней. Может, телеграмму дать? Да какое там, умом рехнется. Тут же протянется, не сходя с места. "Вот, доро╛гая моя, как занесло меня. Ну и занесло. У-у-у, что ребятам-то скажу?! Достукался ваш папаша, достукался, эдак его..."


Утром Москва все же сжалилась, начала принимать. Пет╛ро поторапливал самолет: ну давай, давай родной, прибавь скоростенки. Казалось, самолет не летит, а стоит на месте, казалось, нарочно оттягивает время, изводит Петра нароч╛но.

В Быково, только-только успели открыть дверь самолета, Петро опрометью выскочил из него, заторопился к выходу, обгоняя дежурную, которая вела пассажиров цепочкой, как на прогулке детей водят в детском садике. Влетел в открытую дверь автобуса "Экспресс"...


11


К дому сестры заявился второпях, но пока подымался по лестнице, торопливость всю как рукой сняло, ноги отказались повиноваться. Хотелось садиться на каждой ступеньке и си╛деть, сидеть, пока не наткнется на него она, Катя. Ухватив╛шись одной рукой за косяк двери, другой никак не мог прида╛вить кнопку звонка. Подымет, подымет руку, уже готов нажать на эту белую пуговичку, которую в другое время и не заметил бы, но рука тут же безвольно опускается.


Вера и Катя смотрели на вошедшего Петра со страхом, как на пришельца с того света. Лицо Кати опухло от слез, набряк╛ло. Увидев мужа живым и здоровым, она, видно, сразу не поверила этому, а когда нет-нет опамятовалась, запричитала по-бабьи:


- Неладный ты, неладный! Навязался ты на мою головушку горькую! Да я счас вот все космули твои напрочь повыдергаю!Да глаза твои бестыжие!


Она успела гулко, как по бочке, садануть кулаком по согбенной петровой спине, когда он юркнул мимо нее в комнату.


- Идиот ты, однако! - накатила на Веру злость.


- Знаю, - буркнул Петро.


- Знаешь? Мы тут не знали, что подумать! И в аэропорту были, и милиционеров всех там на ноги поставили! Эх ты!


- Ладно, ладно, - не слушая сестру, глядел Петро на жену, представляя, что она пережила за эти сутки, - ладно. Поехали домой. Там купим все, что надо. Собирайся...


1

Перед посадкой в поезд Петро вдруг додумайся дать телеграмму брату в Саратов.


- Слышь, Кать, - подступил к жене, - побегу я, Володьке телеграмму дам. Чтоб уж все одно к одному. Когда еще случай такой выдастся?


- Не опоздать бы, - засомневалась Катя. - А то...


- Какое! Сорок минут до отхода! Да я... - не договорив, Петро устремился в вокзал.


Крупными буквами напечатал на синем бланке: "Владимир, давай завтра, в среду, встретимся у сестры Веры в Москве. Очень жду. Петро".

Перечитал. Вроде бы все ясно, все понятно. Пусть даже захо╛тят почтовые работники перепутать что-либо, и то трудов много стоит.

Округлая, с крупно навитыми пшенично-восковыми воло╛сами женщина за окошком взяла телеграмму, прочитала, не взглянув на Петра, вычеркнула карандашом лишние слова, бросила бланк Петру:


- Перепишите.


Петро хотел возразить, хотел заспорить, чтобы она не ко╛мандовала, как ему писать, сам грамотный, но не осмелился, очень уж неприступной показалась женщина, даже и не глядит в его сторону. С такими спорить - себе дороже станет. Перепи╛сал телеграмму: "Среду встретимся Москве Веры Жду Петро".


Управившись с телеграммой, налегке заспешил на перрон.


Катя, не сменив позы, стояла, прижавшись в уголок, образованный выступом стены.


- Порядок, - кивнул жене Петро, закурил, коротко и энергично заходил перед ней- А! Говоришь, мы ротозеи! Нетуж!


- Да кто говорит-то? - удивленно возразила Катя.


- Ну ладно, к слову это, - отмахнулся Петро. - Люди двух зайцев никак убить не могут, а мы с тобой враз трех. Во как.


- Куда там. Трех, - вовсе не веря в свою какую бы ни было удачливость, вздохнула Катя.


- А как же? Перво-наперво купим все, что необходимо. Второе - с сестрой повидаемся. И третье - это с братом. Вот тебе и три зайца. А то все сидим, сидим, как суслики по своим норкам.


И Петро не знал, как можно еще выразить удовлетворен╛ность собой, своей догадливостью. Он откровенно подмигнул жене - вот, мол, какой мужик у тебя: что в поле послать, что еще куда. От предстоящих встреч с сестрой, с братом на душе было празднично, так и хотелось хоть в малую силу запеть свое любимое: "Светит солнышко на небе ясное..." Но не запоешь, не в лесу же и не в избе в одиночку, людно кругом.

Катя загадывать наперед не любила, опасалась даже, чтоб, не приведи господи, грех какой не вышел. Ей уже завладевал страх оторванности от дома, страх неизвестности ближайших трех дней.


Петро видел, понимал состояние жены и, как всегда в подобных случаях, пытался отвлечь ее от дум, помогал словом утвердиться ей в себе.


- Ты дюже-то не трусь. Все исполним по высшему образцу. Все твои страхи-сомнения - это все оттого, что дальше Овраж╛ков своих ты нигде не бывала. Нет, ты мира не видела.


- И не видеть бы мне его, - вздохнула Катя. - Не нужен он мне вовсе. По нужде по великой едешь, а иначе бы...


- Ну, ты даешь! - И Петру вдруг сделалось невыносимо жаль жену. Явно вспомнилась ее жизнь, детство, юность. Стоит вот, забилась в уголок, а всей душой теперь, всеми думками там, дома, в Овражках. Вот ведь до чего человек привязчив к одному месту. Другие бабы настолько скоры да легки на подъем, что не успеешь оглянуться, как она улетит, к примеру, в ту же Мос╛кву и недели полторы, а то и все две, шастает там по рынкам да магазинам.


Дома ребятишки, скотина, муж ухлестывается как некуда, а она, знай себе, мыкается там. Сойдутся такие, примутся выпы╛тывать одна у другой, где да какой товар можно достать, тут вся Москва как на ладонке. Да что Москва! Во все близлежащие к Москве городки проникли теперь и говорят, что в городках этих можно приобрести все, что душеньке угодно. А вот Катя нет, не такая, Катя как присохла к дому. Ей в райцентр-то съездить - и то нож острый. А разве она не могла бы так же прогуливаться по перрону в ожидании поезда? Еще как могла бы! Не какая-нибудь инвалид-калека. Баба что надо, все при всем у нее.


Петро остановился перед женой, поглядел на нее присталь╛но, попытался представить ее в другом, в городском наряде, свободно и независимо прогуливающуюся по перрону. Попы╛тался и не смог. Как в поле на свекле она работает, как по дому управляется, как траву косит, как дрова готовит представлял, а прогуливающейся - нет. Не виделась она такой, да и все.


- Ты че уставился-то? - спросила Катя. - Иль забыл че?


- Да нет, так это я.


Отчетливо вспомнились случаи, когда Петро, можно сказать, ни за что ни про что обижал жену. Не по нраву что-либо придется или просто злость какая-то дурацкая накатит, ну и пошел, и понес по кочкам всех подряд. Другая бы на ее месте взяла полено потяжелее да так брякнула по дурьей башке, что всю злость как рукой сняло бы. А эта нет, терпит. Взглянет, взглянет на мужа, а сама ни слова. Подло, однако, если только с собой считаешься, только со своим настроением, понимал Петро. Конечно, не ежечасно такое с ним приключается, не ежедневно даже, обычно когда погода, например, мешает ра╛ботать, когда ты всей душой желаешь пахать там или косить, а дождь так и подсекает, так и подсекает. Тут уж держись все на свете. Но все-то где они, не под рукой ведь, а жена первая на глаза попадается, ей первой и достается.


А подумать так: вдруг и она начнет рявкать в ответ? Что выйдет из этого? Понравится? То-то и оно!


Петро подошел вплотную к жене и, как бы молча выпра╛шивая прощение, протянул руку поправить у нее на груди заломившийся уголок кофты.


- Да ты в уме? - испуганно, украдкой взглянула Катя в одну и в другую сторону.- Люди ведь кругом...


Петро еще хотел погладить жену по голове, но обескура╛женная совсем Катя, зардевшись лицом, метнув на мужа осуж╛дающий и в то же время умоляющий взгляд, отстранилась от его руки:


- Ну, не балуй.

2

Расцеловались с сестрой Верой. Всплакнули даже светло и радостно все трое. Вера, оправившись от нежданной встречи, расспрашивая о детях, о деревенских новостях, охая, останав╛ливаясь на мгновенье перед рассказывающими наперебой бра╛том и невесткой, смешивая услышанное от обоих, в то же время проворно бегала из кухни в комнату, к столу и обратно, готовила угощение. Кате это нравилось, она считала доброй приметой, когда хозяева при встрече, во-первых, приглашают к столу гостей. Сама она делала так же: не дожидаясь, выставля╛ла на стол все, что имела, если в дом входил гость. И в то же время считала зазорным для себя сидеть сейчас гостьей, не╛привычно это было для нее, подымалась с дивана, готовая помочь Вере, но Вера усаживала ее обратно.


На стол ловко опустилась кипенно-белая скатерть, и Катя пожалела: незачем было бы стелить такую, не больно важные они люди, могли бы и без скатерти обойтись. Появилась пол╛литровка, тарелки с кружочками колбасы, ломтиками сыра.

"Э-э-э, тут дело вон куда клонит", - отчужденно поглядела Катя на поллитровку. Говорить же при Вере постеснялась, выждала, когда она удалится на кухню.


- Ты больно-то не налегай, - шепнула мужу, показав глаза╛ми на водку. - Дело надо делать. С этим и вечером успелось бы.


- Да ладно ты... - отмахнулся Петро.


- Не ладнай, а слушай, что говорю. Особо-то не рассусоли╛вай. Совесть поимей.


- О чем вы? - застала их за тайным разговором Вера.


- Да вот она... - хмуро кивнул на жену Петро.


- Не разгуливать мы приехали. В магазины надо бы, - выска╛зала свое желание Катя.


- Ну и что, ну и пойдем! Посидим вот немножко! Все успе╛ем. Надеюсь, вы поживете тут? - спросила Вера.


- Какое там, на три дня всего. На это-то насилу-насилу ди╛ректора уговорили. Уборка на носу. Сама знаешь наши дела-заботы.


- Ну-у, - остановилась перед Катей Вера, - впервые в жиз╛ни приехали вместе и на три дня! Да что ж это такое? У вас что, отпусков, что ли, не бывает?


- Да что они, отпуска-то наши? В зимнее время, а летом ни-ни. А как зимой дом бросить? Ребята ведь. Их в школу надо провожать, топить надо, скотину кормить.


- Нет, ей-богу, я обижусь, - запротестовала Вера.


- Обидишься - дело твое. А наше дело такое: пополам разор╛вись, а вовремя явись, - поддержал жену Петро.


Ему обидно стало за себя, за жену, начало забирать зло на сестру за ее пустые речи. Нечего напоминать им, что они, как на привязи, сидят возле этой земли, возле своих огородов и скотины. И без напоминаний все ясно. Скажи ты, оторвутся вот такие и непомнящими делаются. Нацепить бы на нее Кати╛ны заботы, по-иному заговорила бы. А то ишь разгалделась тут. В деревне снытка сныткой бегала, а то окультурилась, набрала телеса. Спросить еще надо, для какого дьявола так разделалась.


Катя со страхом взглянула на поставленные Верой вмести╛тельные рюмки на тонкой высокой ножке.


- Это для воды. Для крепкого же вот эти, - переняла Катин взгляд Вера, улыбнулась снисходительно. Но и те, которые поставила Вера для крепкого, были далеко не экономными.


- Не водочные, правда, - оправдывалась Вера, - но мень╛ших не имеем. Больше сладкое пьем.


- Да ладно, мы привычные. - Петру уже порядком надоела женская медлительность сестры. - Нечего тут церемониться. Дома-то стаканы держим. Правда, мода откуда-то пошла на малень╛кие такие, стопочки. Но я их терпеть не могу, ненашенские они какие-то, не русские, одним словом.


- Ненашенские, - качнула головой Катя. - Выпил под аппе╛тит одну махонькую и довольно бы, и будя.


3


Не успели отобедать, как требовательно тренькнул звонок.


- Кто бы это? - взметнулась из-за стола Вера. Пробежав в коридор, она щелкнула замком и тут же заверещала, запричитала.


- Вот и братеня, - встал Петро, - вот и свидимся.


Повисшую на шее Веру Владимир внес в комнату.


- Миленькие! Да вы как сговорились! Вот радость-то! Хоро╛шенькие мои! Как во сне! Как во сне! - не верилось Вере в происходящее.


Обнялись Петро с Владимиром, потрясли один другого, рассматривая во все глаза.

Владимир прилетел самолетом и успел уже взять обратный билет на завтра, на первый рейс. Был он по сравнению с бра╛том солидней, явно благополучней, хотя на целый десяток лет моложе. Черный костюм, белая сорочка, наискось полосатый галстук придавали ему солидность, уверенность, он и держал╛ся-то намного свободней и проще, чем брат.


Петро же был чуть выше плеч брата, темно-синий свите╛рок, из-под которого на шее выбивалась клетчатая несвежая рубашка, облегал его сутуловатую спину, проявлял острые, подвижные лопатки. Брюки мешковаты, великоваты, стянуты в кулек узким ремешком. Можно было бы и Петру одеться не хуже брата, достаток имелся, но он обычно отмахи╛вался, когда Катя заговорила об этом: "Куда мне? Одевай вон ребят. Меня и таким везде примут".


Женщины проворно снесли со стола на кухню начатую за╛куску, посуду, переиначивали там все на новый манер. Из кра╛на, не останавливаясь, бежала вода. Катя поглядывала, погля╛дывала да и закрыла кран. Вера вымыла еще одну тарелку, сно╛ва не закрыла кран. Катя подошла к нему и закрыла во второй раз.


- Да чего ты жалеешь? Пусть течет, - заметила Вера беспо╛койство невестки.


- Ну как же, вода ведь, чего ж ей попусту литься. Трата такая.


- Какая там трата, что ты! - смеясь, отмахнулась Вера. - Вы все на коромыслах носите?


- На чем же еще. Обещают водопровод проложить, да уж больно дома-то наши на отшибе, прям и надежи никакой нет. Летом-то еше ничего, сподручно, а как зимой, то хоть на ко╛ленках на бугор ползи. Ребятишки прильют, застынет все. Вода у нас, можно сказать, беда. Добрая, душеприятная, а брать трудно. Поливка когда в огороде, так все плечи сорвешь коромыслом-то. Летось, правда, Петро бочку где-то раздобыл, на колесах такую. Повозился с ней, подремонтировал, теперь боч╛кой этой для полива-то привозит. Как минутку улучит, залетит домой цепляет бочку к иашине и за водой за озерной скорей. Да там разве нагото╛вишься? С одной стороны тетка Полька ходит клянчит: дай да дай водички, с другой - бабка Марфа. Начну на них ругаться, а сам-то не велит, говорит: пусть берут, кто же им еще приве╛зет. Ну, говорю, и вози на всю деревню, только и делов тебе. А он жалеет их. Да оно грех, конечно, не пожалеть. Это я уж так, глядя на их бессилье, ругаюсь-то. Да еще чего: норовят то ста╛кан ему налить, то бутылку сунуть. Больше за это ругаюсь. Не стал брать. Там ведь как у нас? Чего доброго, того днем с огнем не сыщешь, а этого товара - хоть опейся. Особенно у кого машина в руках, как у Петра-то. Одному дрова, другому сено, третьему картошку отвези, четвертому лук. Пойдешь просить - не сразу дадут, а так, по найму, так пожалуйста. Раньше-то на лошадках, а теперь всех перевели.


- Ну и обязательно за стакан? - спросила Вера. - Можно и деньгами брать.


- Ну зачем нам деньги! Сами получаем. Да и с кого там брать? Этот свой, другой свой. Все свои. Да и не принято у нас на деньги-то изводиться. Это не беда, помогать друг другу надо. Зараза, водка больно мешает! Ох уж и мешает. Мой-то не скажу, не падок на нее, а иные прямо гибнут, на глазах гибнут, никак совладать с собой не могут.


Стол принял свой первозданный вид. Позвали курящих на балконе мужиков, все снова расселись вокруг стола.


- Во! - подхваливал женщин Петро. - Нашим бабам столсобрать, как пластинку переменить. Мастерицы!


И вновь взлетели и звонко сошлись рюмки, роняя капли на белую скатерть, теперь уже за новую встречу. И вновь наруши╛лись на тарелках ровные рядочки колбаски, селедочки, сыра. И курили мужики уже не выходя на балкон, а прямо за столом, вольно испуская дым.


- Эх, встречи-расставанья! - заметно возбудился от выпитого Петро. - Кто вас, какой стервец только мог выдумать! Все трое вот мы из одного гнезда, из одной чашки сколько щей выхлебали, под одним солнышком грелись, в одной речке купались, а, скажи ты, как жизнь развела в стороны! Разлетелись-расползлись! Где сестрен╛ка моя Вера? Где братишка мой Володя? Нет никого возле меня! Как не было! Только я один остался в своем родном гнезде. И сижу! И не обижаюсь! Вот вдвоем с супружницей моей, разлюбезной Катери╛ной Ивановной, вон каких орлов высидели да выкормили! Вот-вот внуки косяком пойдут! И дай бог! Жизнь - она не замирает. Эх,слететься бы вам снова в свое гнездо! И зажили бы! Места всем хватит. А не хватит - избу новую поставим, а то и все две. У нас это теперь просто, теперь не то что было, когда за каждую кривулину сосновую или там березовую страшные деньги платили. Ну, как вы?

Вопрос остался без ответа.


- Понимаете, бросайте к чертям собачьим свои города и айда на волю! Простор! Свобода! Хочешь - босой, а хочешь - оголись весь, и никто тебе слова не скажет, никто тебя не одернет. Поле кругом. Расея, одним словом! А так что? Так душу скоблит что-то! И об тебе, Верка, и об тебе, Володь-ка! Скоблит вот, да и только! Проснусь иной раз среди ночи, и все, и баста, уснуть уже не могу. Жили-жили все вместе, не тужили, а взяли да и разлетелись. Зачем, спра-шивается, по какой такой необходимости? Скорбь одна на сердце. Так и почесал бы хорошенько, так и вычесал бы всю ее, заразу!


- Ну ладно об этом, ты расскажи, как отец там? - спросил Владимир.


- А что отец? Отец живет. Нормально, в общем.


- Еще б не нормально, - скривила губы Вера. - Мамка ос╛тыть не успела, а он уже...


- Ничего себе - остыть! - не дал ей договорить Петро. - Да он три года после нее. Остыть! Скажешь тоже.


- И скажу! Довел ее до могилы, а сам... Все вы такие!


- Че сам? - пригнулся Петро. - А ты как посоветовала бы ему жить? Бобылем? Ты почему ж не пригласила его к себе? Квартира вон какая, не помешал бы, а? И ухаживала бы за ним. Мужик без ухода никуда не гож. Катерина ему не отка╛зала в уходе, но он сам стеснялся. Кто она ему? Я ему - и то сын приемный. Но мы не делились, мы не помнили да и не помним об этом. А вам-то он родной. Вы чего ж молчали? И мать не он свел в могилу, болезнь ее неизлечимая свела. Я сам при ней находился до самого последнего вздоха ее.


- Ну, пил, пил он, нечего скрывать, - перебила вновь Вера.


- Пил, говоришь? Он что, валялся под заборами, мать ис╛тязал? Да он мастеровой вон какой! А что выпьет иной раз, так это не беда.


- Конечно! Не беда! Себя выгораживаешь!


- То есть это как понять?


- Так и понимай! Бочку воды несчастной привезешь кому и тут же стакан.


- Да ты! - Петро захлопал глазами, удивленно глядя не на Веру, а на жену. - Ну и ну, не ожидал.


- Да нет, Петь! - чуть не заплакала от обиды Катя. - У меня так это вышло, к слову. Я же вовсе не хотела.


- Ну, Верка, ну, корова ты симментальской породы! Это за что ж ты так лупишь-то? Ведь за такие дела!.. Ну и ну!


- Вот и ну! Отца он вздумал защищать! Да нет ему проще╛ния! Нет и не будет! Пусть не ждет!


- Да он и не просит! Не у кого! А у кого следовало, у тех спросил, не сомневайся.


- Жених выискался. Видите ли, самому под шестьдесят, а ему бабу подавай! Одной ему мало оказалось!


- Да ты вовсе дура! Дело-то в бабе, что ль? Человек ему нужен, близкий человек!


- Не говори! Вот с Катей такое случится, ты что же, ты враз к другой под бок?


- Во, дает! Во приемчики, мать т-твою!.. Да можно ль об этом говорить-то?! Думал, выучилась, ума набралась. Оказыва╛ется...


- Вот и оказывается!


Петро аж задохнулся, не в силах больше подобрать слова, которыми можно было бы убедить сестру, огородить от ее на╛падок отца. А Владимир помалкивал, не поддерживая ни сест╛ру, ни брата.


- Не ожидала я от него. Распущенность это, больше ничего - продолжала Вера.


- По себе, что ль, судишь? - пошел Петро на все, только бы сбить спесь с сестры, только бы заставить умолкнуть.


- То есть? - прищурилась на брата раскрасневшаяся от спора Вера. - Что ты этим хочешь сказать?


Петро явно для смелости налил в большую рюмку с краями наравне, выпил.


- А то хочу сказать, - отдышался, - что к тебе тут, наверное, пол-Москвы в очередь становятся, коль ты об отце такого мнения.


- Как?! - задохнулась Вера. - Да как ты смеешь?! Несчастный!


- Во-во! А ты уж осчастливилась!

4


Катя пыталась остановить Петра. Ела его глазами, дави╛ла на ногу, подсовывала под руки закуску, но это замеча╛ли Вера и Владимир, а не Петро. Зная дурной норов мужа, Катя опасалась, что после всего выпитого вот-вот полетят со стола рюмки, тарелки, бутылки, и тогда стыдобушки не оберешься. Видя, что Петро уже накалился добела, она сгребла его, переводя все зло на себя, и погнала на бал╛кон:


- Иди! Иди! Остынь малость! Нигде-то ты не можешь по-людски! Надо было ехать аж в саму Москву, чтоб скандал учи╛нить! Все люди как люди, а ты!.. Мучитель!

Петро особо не сопротивлялся, он уже потуживал, что свя╛зался с сестрой, но злость за обижаемого отца все, еще затмева╛ла рассудок.


- Вот, покури тут! Ты зачем привез меня сюда, скажи ты мне? Ехал бы один и уж раздирался бы тут! К чему все это?


- А она?! Она чего городит?! Какое имеет право?! Иэ-э-х!

И, скрипнув зубами, Петро горько заплакал:


- К ним... Со всей душой... А они... Иэ-э-х... - жикнул кула╛ком себя по голове.


- Поколотись, поколотись. Говорила, не налегай, не нале╛гай. Нет, знай свое, знай по полной да по полной. Ни разу не отставит. Вот теперь и кричи. Бестолковый. Детей женить со╛брался, а сам...


- Да ладно ты! Иди вон. Успокой там ее. Я сам справлюсь. Эх, зараза, жизнь! Ну что не хватает, что не хватает! Злобствуем! А с чего, зачем? Кому это надо?


- То-то, - спокойно заговорила Катя, убедившись, что с мужа слетело, что теперь его, второй раз, уже из себя не выведешь.


Оставив затихшего Петра, Катя прошла в кухню к Вере.


- Слава богу, кажись, угомонился. Это что только за характер такой. Как чуть что - так и понес, и понес.


- И как ты только живешь? Обижает? - спросила Вера.


- Да что ты?! Нет! - запротестовала Катя. - Это он с виду только такой. Вам с непривычки, а я привыкла, я до тонкости его знаю.


- Какой там с непривычки, с детства, помню, он шатоломным был. Мама попереживалась за него. Кто, бывало, дерется в праздник? Наш братишка. Да что там! Вот на Владимира не скажешь же, этот совсем другой, как не от одной матери рож╛дены.


- Да нет, Вер, не зряшный он какой, не скажу. Вино. А в вине кто хорош?


- Вино? Пить - пей, а ум не пропивай!


- Дурак знает, что хорошо эдак-то, но не всякий может.


- Стремиться надо.


- Да он редко так-то вот. Меж делом, когда если задурит. При работе же ни-ни. Мне его останавливать приходится в работе-то. Вижу, когда сам не свой делается, если что тормозит работу-то, говорю: да не рвись ты, не рвись, иль тебе больше всех надо? Куда там, его не остановишь и не своротишь. А так он мужик надежный, мне за ним и горя мало. Возьми корм для скотины, возьми дрова какие - все вовремя сготовит, своего не упустит. Мне лишний пенек не позволит поднять. А когда кто из ребят, доведись, при нем меня не послушаются или грубо что ответят, так он аж затрясется весь: не смей так на мать!


- И все равно, и все равно, - не согласилась Вера, - вижу я, как ты в глаза ему засматриваешь, как трепещешь вся перед ним. Да это же унижение человеческого достоинства, пойми ты!


- Нет, не пойму, - качнула головой Катя. - Не пойму. Ника╛кое это не унижение. Уж такая я и такой он. Другими быть не можем. Обидел он тебя?


- При чем тут обидел?


- Может, что и не так, конечно, не деликатно, но он не в зло. Не-е-ет, зла он не имеет. А при разговорах у него все вы на уме: ты да Владимир. Все: как они там? Как они там? И никак не может понять, почему это ты не замужем.


- А мне и не надо, если за такого вот. Приплясывать перед ним не буду.


- Зачем приплясывать? Тут иное, тут словом не выскажешь.

Пришел Владимир, сел на табуретку возле сестры:


- Все, уснул совсем. На диван положил его.


Вера с Владимиром вполголоса разговаривали на кухне, а Катя прошла в комнату, присела на краешек стула возле дивана над спящим мужем.


Спал Петро тревожным сном, разбрасывал руки, перека╛тывался на диване. Как часто до этого, ему обрывками сни╛лась, даже не снилась, а воочию вспоминалась явь. Вот он с толстым, тяжелым Володькой на руках убегает от града. Ушли купаться на дальний омут, а град их и застиг. Другие ребята, кто налегке, рванули бежать к избам, а Петро отстал. Десять лет Петру, а в Володьке уже верных килограмм двадцать будет. Град навстречу лупит, все по Володьке, по телешине. Петро перекинул его за спину, загородил собой, но долго ль пробе╛жишь так. Оскользнулся одной ногой, по ноге боль жуткая дернулась. Упал, подмял Володьку под себя, голову ладонями укрывает. А град сечет, град сечет.


Ядреный град был в тот день, молодых утенят и гусят как есть побил. Большенькие были уже. Какие успели под гусыню или под утку спрятаться, те спаслись, а каким места не хватило под матерью, те погибли.


Иссеченный градом до посинения спины, с острой болью в ноге, приплелся Петро с Володькой на руках домой, нагрел воды и принялся отогревать брата и сам отогревать╛ся. Нет-нет дрожь удалось унять. Перед приходом отца с мате╛рью с работы все следы, так сказать, замел и Володьке велел молчать. Проговорится - на речку больше не возьмет его Петро. Мал, мал Володька, а сообразил: лучше молчать. И когда Пет╛ро чем-либо не уваживал его, Володька потихоньку, начинал тянуть:

- Ма, а ма...

Сам же во все глаза глядел на брата, дожидаясь, когда Петро не выдержит и пойдет на уступки.

То же самое было и когда Володька увидел впервые, как Петро курит. Возвращаясь с луга домой, Петро спросил:

- Я курил?

- Курил, - ответил Володька.

- А ты маме скажешь?

- Не знаю.

- Не говори. Если скажешь, то больше со мной никуда не пойдешь, - пригрозил Петро.

И снова: засобирается куда Петро, а Володька смекнет, что брат хочет отделаться от него, и тут же зашепчет:

- Скажу, щас скажу.

- Че ты скажешь? - спрашивает Петро.

- А ты куришь. Ма... а, ма...


Петро почешется, почешется, а делать нечего, придется брать, иначе будет приличная трепка, мать вон как грозит: "Узнаю, если куришь - все губы напрочь оторву".

Видится, как Верку чуть не сгубил. Нянчил ее, а она капризничает. Нажевал тогда по пряника, сахарком сдобрил, выплюнул жвачку в тряпицу, затянул потуже и сунул капризничающей Верке в рот.Сделал так, как бабушка рассказывала, как они младенцев кормили раньше.


Замолчала, мумлит тряпицу, посасывает кисло-сладкую жвачку. Зубки у нее уже прорезались к тому времени, да такие остренькие резечки. Этими резечками она тряпицу-то и прорви. Жвачка в рот ей вывалилась и подавилась Верка. Петро хватился, а она уже синеет. Что делать? Что делать? Выхватил ее из люльки, на пол упал, ее рот на свой и давай отсасывать. Отсосал, задышала Верка, заревела благим матом...


6


Проснулся Петро ночью. Один. На диване. Сколько времени - не понять. В комнате вроде и светло, но не так, как при рассвете. Крадучись приподнялся, огляделся, выглянул в окно. Улица горит вся от цветных огней. С высоких столбов широко льется мертвенный свет. Перемигиваются, подрагивают мали-ново-красные, фиолетовые, ярко-зеленые буквы на домах. Нащупав в карманах брюк сигареты и спички, так же краду╛чись, опасаясь наткнуться на стул или еще на что, опасаясь загреметь, сделать нежелательную побудку, вышел на балкон.


Враз охватила прохлада ночи. "Хорошо, - подумалось, - скорее одурь разгонит". Закурил, воровски схоронив спичку в ладонях. Хотелось пить, но это надо идти на кухню, ближе воды нет. А до кухни еще дойти надо впотьмах. Не хотелось тревожить спящих, а больше - глядеть в осуждающие глаза. Не хотелось вспоминать о вчерашнем дне. Лучше бы его вовсе не было - этого крикливого дня. Но он был, он подробно вспо╛минался, вызывая горечь, стыд, злость на самого себя.


"Надо ж такому случиться? И чего я завелся, чего на нее вылупился? Промолчать бы, да и дело с концом. Отца она ру╛гает. А кто кого не ругает? За глаза-то царя матерят, только ему-то что от этого. Так и отцу. Сказала она и сказала. А он живет себе потихоньку. Вот и пусть она говорит, а он пусть живет. Мне-то что? Да если б она сказала как-нибудь поласковей, что ли, почеловечней, о том же самом и то же самое, но потеплей, то и я не взвился бы. А так... И откуда только в ней злость такая лютая? С виду-то ведь ангел, а рот раскроет - слушать нечего. Послушаешь - после не отплюешься, не открестишься. И Володька - хорош гусь. Посапывает, помалкивает, ухмыляется. А чего тут ухмыляться? Нет, чтобы вклиниться между нами, когда до горячего-то дошло, остановить. Не-е-ет, мол, давай╛те, давайте, выкладывайте все, что имеете, а я погожу, я присмотрюсь к вам. Это у них, у ученых-то, наверное, прием такой. Но приемы ты можешь применять там, в своих науках, и с теми людьми. А перед братом и сестрой чего выгадывать? Выгадаешь, гляди. Да... Как чужие. А Верку прямо представить не могу. До того злая, до того наглая! Баба псих, одним словом".


Сделалось дрожно, затрясло руки, спину. Пиджак там, в комнате, не искать же его впотьмах. Тут же под ногами на балконе нашарил какой-то шобол, наверное, половичок, на╛кинул на плечи, собрался в комок, привалился к кирпичной стене и задремал.


7


Владимир уезжал, и Петро, насупленный, не заговорив╛ший ни с кем, кроме жены, засобирался проводить его. Боль╛ше для того засобирался, чтобы подальше уйти от недобрых глаз, которыми откровенно поглядывала на него Вера, готовая вновь и вновь всех подряд обвинять, поучать и, главное, ненавидеть за что-то.


- Не долго там, - напутствовала Катя, видя состояние мужа. - Одна нога там, другая здесь чтоб. Дело ведь еше не начинали.


- Да ладно ты, начнем! - буркнул Петро и выскочил в ко╛ридор вперед Владимира.


Ехали автобусом "Экспресс" до аэропорта, до Быково. Пет╛ро удивлялся: как далеко?!


- Слышь, Володьк, если бы в сторону Тамбова, то, навер╛ное, половину пути проехали бы, а?


- Нет, меньше чуть-чуть. Так уж оно: лететь - нет ничего, а от аэропорта до центра города добраться - это проблема.


- Ага, проблема, - согласился Петро. - Ты как смотришь на наш вчерашний спор?


- Да как на него смотреть? Глупо все. И ты, и она...


- А ты? - пристально взглянул на брата Петро, чуть не до╛бавив - "умник".


- Что я? Отвык от всего этого. Работа, работа, работа... Сижу вот с тобой, а на уме черт-те что: проект дорабатывать надо, сроки все выходят, опоздаешь - потеряешь все к чертям. Рабо╛та, - вздохнул Владимир.


- Ну да, а мы бездельники вроде бы, - съязвил Петро.


- Не то говоришь, не то. Одно с другим не надо сравнивать.


- Все может быть. Все. Только я так понимаю: ты с проектом не успел - не беда, кто-то другой успел. Проектов, думаю, всяких хватит, хоть отбавляй. Наша же работа - она куда как серьезней. Не успел я убрать поле - ты такой же без хлеба или без сахара насидишься. Вот те и не надо сравнивать.


Владимир сидел, отвернувшись в окно, как показалось Пет╛ру, вовсе не прислушиваясь к его словам.


"Деятели, мать-т вашу! - начал подкипячивать себя Петро, в то же время стараясь изо всех сил удержаться, не наговорить лишнего, чтобы не получилось по-вчерашнему. - В работу ушли с головой. А что брат у вас есть, отец - это вам до лампочки. Морали нашей совсем не хотите понять. Ну-ну, валите! Валите! Может, настанет такое время, что поймете, вспомните! Хотя, вряд ли..."


Совсем низко пролетел самолет. Петро заломил голову, сле╛дя за ним. Значит, аэродром близко. Какие они, эти самолеты, в натуральную величину? Петро видел, даже прокатился од╛нажды на двукрылом, на кукурузнике,который опылял посевы. Но тот, ясное дело, ни в какое сравнение с этими не шел. Этих же, больших, настоящих, реактивных, Петру воочию видеть не доводилось. Слышать он их слышал. Налетит вдруг гул, такой тяжкий, над╛садный, и уйдет тут же. Ночью если ясной, то увидишь несу╛щийся красный огонек, а уж за ним гул этот. И все. Правда, по телевизору не раз видел. Тут же теперь посмотрит в натураль╛ном виде.


А самолеты Петро уважал. Он вообще все машины сильные уважал. Когда в колхоз пригнали первый трактор "К-700", то Петро, что называется, копытом землю рыл, чтобы сесть на этот трактор. Затосковал даже, как представил, что не ему он достанется. И будет он, этот "К-700", красоваться на полях и дорогах, а ты гляди ему вслед, а ты ползай на этой черепахе гусеничной. И добился своего. Сел в кабиночку стеклянненькую, запустил двигатель, сделал перегазовочку и чуть не зап╛лакал. Такую силу неизмеримую почуял в двигателе, который и препятствие-то сразу не придумаешь. Самолеты же - это статья особая, это особая любовь. Не ползает по земле - летает!


-Привык самолетом, - оттаял, заговорил Владимир, выйдя из автобуса. - Дороже, конечно, поезда, а экономия времени ой-ей-ей какая. Вот через полтора часа, - поглядел на часы, - самое большее через два буду уже на работе. А ты как думал? Только-только высоту наберет, глядишь, уже снижается, на посадку заходит. Час - и дома.


- Ну-у-у, - не поверил Петро, - час всего?


- Час. Иногда чуть с лишком! Овражки наши на полпути. Видно.


- А чего ж видно-то? - искоса вгляделся Петро на Владими╛ра: не травит ли? Он и на это мастер. Молчит, молчит, посапы╛вает, а под такой монастырь может подвести двумя-тремя сло╛вами, что после долго не образумишься.


- Да все видно. Трактора в поле. Машины на дорогах. Избуш╛ки, речонку. Много всего.


- И какие же они, трактора, кажутся оттуда?


- Букашки такие оранжевые. Божьих коровок помнишь?


- Мне их чего помнить? Они у меня постоянно на виду.


- Вот и трактора твои - ни дать ни взять.


8


В аэропорту Петро просто прилип к ограде и не отлипал от нее.

Самолеты, близко совсем, вот они, то садились, то подни╛мались - успевай гляди. Поблескивающая машина начинала разбег. Сначала медленно, но на коротком участке, не соизме╛римом с представлением Петра о разгонной скорости, отчаян╛но разгонялась и легко отрывалась от земли. Петро стискивал зубы, гнул голову вслед за разбегающейся машиной и, не от╛рываясь, не мигая, следил, как машина круто уходит в небо. Он не знал, что там в это время делается в кабине, но всем существом своим чувствовал машину. И представлял себя на месте пилота. Представлял по виденному в двукрылом. Вот вырулил на прямую. Остановился, ждет разрешающего сигнала. Есть сигнал! Даванул по газовой ручке. Отпускает рычаги нога╛ми. Понеслась машина! Ну, давай, давай, родная! Чувствует: скорость есть, пора отрываться от земли. Зубы зажаты, глаза не смигнут, Устремлены вперед. Чуть на себя ручку... Еще... Ото╛рвался! Еще на себя. И круто в небо. С разворотом почему-то на правое крыло. Именно на правое.

"Ишь ты, как забирает! Будто игрушечный. А, поди, тонн двадцать весит! Ох, сила!.."

Мурашки прокатывались по спине от представления той силы, которая кипела сейчас в самолете. А на полосу выкатился уже другой.

"Где он теперь? - все думалось о растаявшем вместе с гулом в небе самолете. - А ведь мог бы и я... Эх!"


Владимиру надоело стоять:


- Петро! - позвал он. - Может, в кафе зайдем!


В другое время Петро с великой радостью принял бы брат╛ское предложение. Мечтал не раз об этом, как они с братом присядут где-либо в затишье и будут долго-долго говорить, вспоминая детство, юность, родителей, друзей, знакомых. А теперь не мог, не отпускали самолеты. Только мыкнул что-то неопределенное в ответ.


- Чего-чего? - не понял Владимир.


- Ну ее! - тряхнул головой Петро. - Гляди, гляди! Да вон, вон! А! Эх-х!..


- Ну... Дикарь, ей-богу, - покачал головой Владимир.


Петро не слышал, что сказал брат, но понял: осуждает. Кру╛то, исподлобья взглянув на Владимира, всхрапнул только и снова увлекся самолетом.


- Да что ты, в самом деле, маленький, что ли? - кончилось терпение у Владимира. - Называется - встретились. Вчера черт-те что получилось, сегодня... Когда еще встретимся? А ты...


- Ладно, встретимся, - пообешал Петро.


Владимир улетел скоро. Прощаясь, Петро пригласил:


- Приезжай. Родина ведь, отец там, я. Какие есть, пусть не такие, как вам с Веркой хотелось бы, но близкие все же вам.Как же иначе-то?


Ждал, что брат ответит взаимным приглашением, пообе╛щает приехать, но Владимир снова ушел как-то от конкретно╛сти, начал валить на занятость, на работу, на семью. А когда разошлись, когда Петро увидел Владимира уже по другую сто╛рону ограды, сердце сжалось, захотелось остановить, воротить к себе, увезти туда, в Овражки, чтобы быть снова рядом, сно╛ва вместе, жить делами и заботами друг друга. В то же время понимал: безвозвратно то, что минуло. Братьями они остались там, в детстве, да и то, может, только в памяти, в чувствах Петра. Владимир же какой-то холодный, отчужденный, мож╛но сказать, чужой. Живет своими заботами, своими делами, жизнь измеряет какими-то особыми, выработанными уже вдали от дома, вдали от брата мерками. Мерками, которых не по╛нять, не оценить по достоинству ему, Петру. Неужели трое сыновей, трое братьев, которых вскормил Петро, которые долгие годы делят между собой все радости и горести, которые живут сейчас интересами друг друга, неужели и они когда-то станут вдруг далекими друг от друга, холодно встретятся и бу╛дут торопиться разойтись поскорее каждый по своим делам? Или нет, с его детьми может статься по-другому. По возрасту они чуть ли не ровня. У них может быть так, что и дальше, по взрослости, они останутся братьями, если судьбе будет угодно не разводить их далеко одного от другого. Ведь у Веры с Влади╛миром десяти - двенадцатилетний возрастной разрыв с братом. Он, Петро, старший брат для них настолько, что чуть ли не отца подменял, когда поднимали их, учили, ставили на ноги. Конечно же, трудно им понимать все заботы и чаяния, кото╛рыми живет их брат.

Запутавшись в своих мыслях, нагромоздив их безответно, Петро встряхнул головой.


Надо было возвращаться к сестре. А не хотелось. Тут простор, свобода, легкие стремительные ма╛шины. А там? Лучше не вспоминать! Представилось, как будет стоять где-то в душных магазинах, как потные руки, груди, плечи будут теснить его, толкать, сдавливать.


И вдруг от светлой, как это небо, отчаянной мысли сдела╛лось тесно самому в себе.

"А что такого? Час туда, час обратно! После обеда домой явлюсь. А уж потом по магазинам. А? Всего час какой-то!"


Страшно захотелось, до ощутимости захотелось подняться на этой легкой, стремительной машине туда, в небо, хоть на час оторваться от земли с ее не проходящими земными забо╛тами, неувязками. На час, на два - и почувствовать облегчение, почувствовать себя обновленным, спустившись оттуда, с неба.


Он обрадовался и испугался своих мыслей. А в груди мая╛лось: "Когда еще удастся? Когда? Скоро уже не я, дети мои будут ездить, летать туда-сюда. А уж я все, я - сиди. Эх-х-х, жизнь моя - жестянка!"


Присел на скамеечке напротив помещения, где отдыхает летный состав. Закурил. Летчики по двое, по трое входили, выходили, здоровались на ходу друг с другом, желали "счаст╛ливо".


"Надо ж, живут люди! - завидовал летчикам Петро, - лета╛ют. - Ты куда? - В Смоленск. - А ты? - В Киров. Во! Масштабчики! Прямо как у нас, - горько усмехнулся. - Ты куда? - За силосом.


- А ты? - На свинарник.


Надо ж, какая работа у них! И молоденькие все. Тут разве угонишься за ними. Вот и Верка с Володькой... Ты куда? Вот тебе и ты куда!"

Из помещения вышел полный, туго обтянутый в летную форму мужчина, начальник, по всем приметам. К нему тут же, смущаясь, подошла совсем молодая женщина, а с ней рядом парнишка.


- Василь Кузьмич, - остановила начальника еще резче зас╛мущавшаяся женщина, - прошу вас, снимите меня с рейса. Вот братишка проездом у меня. На Дальний Восток едет, когда еще увидимся. А, Василь Кузьмич?


- Летите когда? - спросил начальник.


- Через сорок минут. В Курск. А?


- Нет, не могу. Полетите, - сразу разрушил все ее видимые надежды начальник.


- Василь Кузьмич, - подошли двое молодых летчиков, - да давайте рискнем. Что тут? Управимся одни.


- Вы что, порядка не знаете? - вспылил на летчиков на╛чальник. - Мы не на рынке!


Молодая женщина отошла с братишкой, глядя на него пол╛ными слез глазами, улыбалась, поправляла на нем рубашку, говорила что-то, говорила. У братишки же взгляд был отсут╛ствующий, ему явно в тягость была сестрина взволнованность.


"Эх, милая, - пожалел стюардессу, как понял это по форме Петро, - вот и я так когда-то. Рвался, выкручивался, чтобы встретить - проводить их, побыть с ними лишний часок. А, оказывается, им-то не нужно этого было. Так-то вот и ты. Да что ж теперь, пусть ему и не нужно этого, братишке-то твое╛му, главное, тебе нужно. Ну и хорошо, ну и ладно."


А мысль улететь не покидала Петра. Замяв в пальцах папиро╛су и потихоньку освободившись от нее, пошел в кассовый зал.


Кассир удивилась, когда Петро запросил билет на ближай╛ший рейс в Саратов и обратно.


- Я вас не понимаю, - пожала она плечами.


- А тут и понимать нечего, - нашелся Петро. - Лекарство вот везу, - хлопнул себя по карману, - отдам матери и назад. Ждет она там меня. А билетов возвратных может не быть, туго ведь с ними.


- Подойдите через десяток минут, может быть, что приду╛маем, - пообещала кассир.


Петро приободрился: "Так, кажется, порядок. Час туда, час обратно. Всего нет ничего. Осмотрю овражкинские поля сверху, поди, прокосы уже делают. Пролечусь над ними! Вот головы, вот работают! Может, на Володьку-то напрасно я так, может, все проекты-то эти важней самого важного? Ведь не будь их, не было бы и самолетов таких. А?"


9


Не спеша, в каком-то настороженном молчании, совсем не так, как при посадке в поезд, не толкаясь, не напирая друг на друга, пассажиры занимали свои места, расправляли ремни, готовясь по команде пристегнуться ими. Самолет мягко, будто в задумчивости, вырулил на полосу и остановился. Петро изог╛нулся весь, вытянулся к окну, досадуя, что место ему доста╛лось не у стены, а у прохода.


- Э-э-э! - дернулся сосед, сидевший у окошка. Ему явно не понравилась любознательность соседа, понависшего над ним. -Так, уважаемый, ты всю дорогу будешь висеть надо мной! Знаю я вас. Давай-ка меняться местами.


Петро обрадовался:


- Спасибо вам, спасибо. Понимаете, в первый раз я.


- Оно и видно, - буркнул сосед, пропустил Петра к окош╛ку, сел сам на его место и тут же уткнулся в книжечку.


"Будто совсем не интересно ему, - покосился Петро на соседа. -Вот подымемся да гробанемся где-нибудь над Овражками, посмот╛рю, как ты тогда заинтересуешься. Привычный он, видите ли".


Будто буря налетела на самолет, взвыло вокруг, корпус мелко-мелко задрожал. Взлетная полоса, разгоняясь, побежала назад, как бежит, например, перед глазами стена, когда со╛рвешься откуда-нибудь с верхотуры. Полоса уже со свистом, как казалось Петру, неслась под колесо, и вот колесо мягко отделилось от полосы, сразу же стало широко видно, земля начала стремительно падать вниз. Петро успел удивиться: "Гля, не качает даже! Думал, как в машине: разгон - тебя к спинке жмет, тормознул - вперед кидает.

" А тут..."


Сердце чуточку защемило, щемящая сладость пошла к но╛гам, захотелось положить на что-либо голову, хоть на плечо соседа, но не положишь же, вон он сидит, как сыч, уставился в книженцию. А крыло вдруг круто начало заваливаться в небо и земля от этого становилась на попа. Самолет и при развороте все забирал и забирал вверх. Когда же разворот кончился и Петро почувствовал ровность определенную, то приник к стек╛лу: "У-у-у, никакого порядка на земле! Это что ж такое? Доми╛ки какие-то, будто сыпанули их так, наобум. Улицы-то, ули╛цы-то где ж, черт бы их побрал!" Чертыхнулся про себя и тут же вроде испугался, прямо окатила неприятность какая-то. "Чего чертыхаюсь, чего, - выговорил себе. - Отсюда так чертыхнешь╛ся, что костей не найдут. Это не на земле где-нибудь, уперев╛шись в нее ногами. Небо..."

В полях, казалось, никакого порядка нет. Так, клочки ка╛кие-то. Но и это вдруг начало окутываться дымкой, смазывать╛ся, все очертания теряли линии, смешивались в одно целое, темное, массивное. Когда же не стало видно и темного, Петро вздохнул:

"Приврал братеня. Овражки! Какие тут, - хотел сказать "к чертям", но вовремя остановил себя, - какие тут Овражки? Тут зги божей не видать. Врал, надеялся, что все равно никогда в жизни ничего не увижу. А вот и увидел. Только глядеть-то нечего. Облака непролазные? Гляди сам их! Так-то вот!"


Молоденькая девушка, вся какая-то неземная, встала в две╛рях и объяснила, что летят они на высоте семь тысяч метров, ' что температура за бортом минус двадцать семь градусов.


Пожилая женщина, сидевшая впереди Петра, с опаской отстранилась от окошка, дрожно передернула плечами. Ее со╛седка тут же вытащила откуда-то теплую вязаную кофту и на╛кинула себе на плечи, хотя в самолете явно не ощущалось, что за бортом минус двадцать семь.


"В кабину пустили бы, что ль, - подумал Петро. - Поглядеть бы, что да как там, чего летчики делают. Интересно. Да разве пустят. Так шуранут от кабины-то, что в хвосте окажешься. А то и вовсе в дверь выкинут. Подумают чего такого, опасного. Мало ль... Бывало ведь. Там вон какие три орлика сидят. Да девка эта еще..." И Петро вспомнил со вздохом о жене: "Те╛перь все окна насквозь проглядит. Вот сказал бы ей кто: а твой Петро-то в небе, вон куда уже подлетает. Не поверила бы. Куда там. Самому даже не верится. Откуда прыть такая взялась".


В кармане лежал билет на обратный рейс. Надежно с ним, на душе покойно. И все хотелось вообразить, представить: как это может быть за бортом минус двадцать семь?

"Это что же, семь километров всего и такой морозище? Да как же он не побьет все посевы? А может, уже? Вот дела. Семь километров - это, например, как от Отвражек до Ручьевки. Ну, взять, поставить на попа, и что?"


Снизился самолет очень незаметно, и когда колеса косну╛лись белой посадочной полосы, то Петру показалось, что на ней лежит снег. Он дернулся к окну, самолет, резко взвывая, тормозил, и когда скорость упала, понял: никакой там не снег, а впарывает самый настоящий дождь.


- Вот те раз! - вслух изумился Петро.


- Вот те два! - в тон ему ответил сосед, захлопнул книжку, потянулся, будто после глубокого сна.


10


Обратный рейс задерживался. Отложили вылет на час, по╛том еще на час, а потом уже неизвестно на сколько. Москва не принимала. Петро ходил, прислушивался, о чем говорят люди. А люди ругались: кто на авиацию, кто на погоду, кто сам не зная на кого. Из всего услышанного Петро сделал вывод, что запросто можно сутки, а то и все двое отсидеть, отваляться на этих лавках. "Вот это загвоздка, мать-т ее! Вот это час туда, час обратно! А час-то взыгрывает вон куда, в сутки! Вот это вот прокатили, называется! Хоть пешком дуй напрямки".


Выходил из помещения под дождь, глядел на самолеты. Смирненькие они стоят, Казалось, тоскуют, как и он, без╛вольно понавесив крылья. Соображал: "Может, к братене, а? К Володьке-то? На квартиру? Адрес верный есть. Вон такси. Са╛дись, - враз домчит. А? К Володьке?" Направлялся было уже на площадь к машинам, но, замедлив шаг, останавливался, поворачивал назад в вокзал: "Нет уж! Ну его к дьяволу! Спросит: а ты зачем? И что сказать? Как объяснить дурь свою? Себе не объяснишь, не то что кому-то. Он на меня и так как на дурачка смотрит, не вижу, что ль? А заявляюсь к нему, как куренок мокрый, и вовсе обалдеет. Нет уж! Как бы здесь случайно на глаза не попа╛сться. Мало ли за чем ему вдруг потребуется на аэродром, встре╛чать там кого, провожать ли, а я тут ошиваюсь. Как глянет, так и обалдеет. В психбольницу еще свозит".


Всю ночь Петро просидел в дальнем уголке зала, подремы╛вая на локте, просыпаясь, приглядываясь и прислушиваясь к окнам: не перестал ли там дождь? Положение его виделось ему до того дурацким, что даже напиться допьяна и забыться не хотелось. Ничего не хотелось. Ни Москвы, ни сестры, ни брата. До слез жаль было Катю. Вот мыкаться теперь там, мыкается. Горит все под ней. Может, телеграмму дать? Да какое там, умом рехнется. Тут же протянется, не сходя с места. "Вот, доро╛гая моя, как занесло меня. Ну и занесло. У-у-у, что ребятам-то скажу?! Достукался ваш папаша, достукался, эдак его..."


Утром Москва все же сжалилась, начала принимать. Пет╛ро поторапливал самолет: ну давай, давай родной, прибавь скоростенки. Казалось, самолет не летит, а стоит на месте, казалось, нарочно оттягивает время, изводит Петра нароч╛но.

В Быково, только-только успели открыть дверь самолета, Петро опрометью выскочил из него, заторопился к выходу, обгоняя дежурную, которая вела пассажиров цепочкой, как на прогулке детей водят в детском садике. Влетел в открытую дверь автобуса "Экспресс"...


11


К дому сестры заявился второпях, но пока подымался по лестнице, торопливость всю как рукой сняло, ноги отказались повиноваться. Хотелось садиться на каждой ступеньке и си╛деть, сидеть, пока не наткнется на него она, Катя. Ухватив╛шись одной рукой за косяк двери, другой никак не мог прида╛вить кнопку звонка. Подымет, подымет руку, уже готов нажать на эту белую пуговичку, которую в другое время и не заметил бы, но рука тут же безвольно опускается.


Вера и Катя смотрели на вошедшего Петра со страхом, как на пришельца с того света. Лицо Кати опухло от слез, набряк╛ло. Увидев мужа живым и здоровым, она, видно, сразу не поверила этому, а когда нет-нет опамятовалась, запричитала по-бабьи:


- Неладный ты, неладный! Навязался ты на мою головушку горькую! Да я счас вот все космули твои напрочь повыдергаю!Да глаза твои бестыжие!


Она успела гулко, как по бочке, садануть кулаком по согбенной петровой спине, когда он юркнул мимо нее в комнату.


- Идиот ты, однако! - накатила на Веру злость.


- Знаю, - буркнул Петро.


- Знаешь? Мы тут не знали, что подумать! И в аэропорту были, и милиционеров всех там на ноги поставили! Эх ты!


- Ладно, ладно, - не слушая сестру, глядел Петро на жену, представляя, что она пережила за эти сутки, - ладно. Поехали домой. Там купим все, что надо. Собирайся...


1

Перед посадкой в поезд Петро вдруг додумайся дать телеграмму брату в Саратов.


- Слышь, Кать, - подступил к жене, - побегу я, Володьке телеграмму дам. Чтоб уж все одно к одному. Когда еще случай такой выдастся?


- Не опоздать бы, - засомневалась Катя. - А то...


- Какое! Сорок минут до отхода! Да я... - не договорив, Петро устремился в вокзал.


Крупными буквами напечатал на синем бланке: "Владимир, давай завтра, в среду, встретимся у сестры Веры в Москве. Очень жду. Петро".

Перечитал. Вроде бы все ясно, все понятно. Пусть даже захо╛тят почтовые работники перепутать что-либо, и то трудов много стоит.

Округлая, с крупно навитыми пшенично-восковыми воло╛сами женщина за окошком взяла телеграмму, прочитала, не взглянув на Петра, вычеркнула карандашом лишние слова, бросила бланк Петру:


- Перепишите.


Петро хотел возразить, хотел заспорить, чтобы она не ко╛мандовала, как ему писать, сам грамотный, но не осмелился, очень уж неприступной показалась женщина, даже и не глядит в его сторону. С такими спорить - себе дороже станет. Перепи╛сал телеграмму: "Среду встретимся Москве Веры Жду Петро".


Управившись с телеграммой, налегке заспешил на перрон.


Катя, не сменив позы, стояла, прижавшись в уголок, образованный выступом стены.


- Порядок, - кивнул жене Петро, закурил, коротко и энергично заходил перед ней- А! Говоришь, мы ротозеи! Нетуж!


- Да кто говорит-то? - удивленно возразила Катя.


- Ну ладно, к слову это, - отмахнулся Петро. - Люди двух зайцев никак убить не могут, а мы с тобой враз трех. Во как.


- Куда там. Трех, - вовсе не веря в свою какую бы ни было удачливость, вздохнула Катя.


- А как же? Перво-наперво купим все, что необходимо. Второе - с сестрой повидаемся. И третье - это с братом. Вот тебе и три зайца. А то все сидим, сидим, как суслики по своим норкам.


И Петро не знал, как можно еще выразить удовлетворен╛ность собой, своей догадливостью. Он откровенно подмигнул жене - вот, мол, какой мужик у тебя: что в поле послать, что еще куда. От предстоящих встреч с сестрой, с братом на душе было празднично, так и хотелось хоть в малую силу запеть свое любимое: "Светит солнышко на небе ясное..." Но не запоешь, не в лесу же и не в избе в одиночку, людно кругом.

Катя загадывать наперед не любила, опасалась даже, чтоб, не приведи господи, грех какой не вышел. Ей уже завладевал страх оторванности от дома, страх неизвестности ближайших трех дней.


Петро видел, понимал состояние жены и, как всегда в подобных случаях, пытался отвлечь ее от дум, помогал словом утвердиться ей в себе.


- Ты дюже-то не трусь. Все исполним по высшему образцу. Все твои страхи-сомнения - это все оттого, что дальше Овраж╛ков своих ты нигде не бывала. Нет, ты мира не видела.


- И не видеть бы мне его, - вздохнула Катя. - Не нужен он мне вовсе. По нужде по великой едешь, а иначе бы...


- Ну, ты даешь! - И Петру вдруг сделалось невыносимо жаль жену. Явно вспомнилась ее жизнь, детство, юность. Стоит вот, забилась в уголок, а всей душой теперь, всеми думками там, дома, в Овражках. Вот ведь до чего человек привязчив к одному месту. Другие бабы настолько скоры да легки на подъем, что не успеешь оглянуться, как она улетит, к примеру, в ту же Мос╛кву и недели полторы, а то и все две, шастает там по рынкам да магазинам.


Дома ребятишки, скотина, муж ухлестывается как некуда, а она, знай себе, мыкается там. Сойдутся такие, примутся выпы╛тывать одна у другой, где да какой товар можно достать, тут вся Москва как на ладонке. Да что Москва! Во все близлежащие к Москве городки проникли теперь и говорят, что в городках этих можно приобрести все, что душеньке угодно. А вот Катя нет, не такая, Катя как присохла к дому. Ей в райцентр-то съездить - и то нож острый. А разве она не могла бы так же прогуливаться по перрону в ожидании поезда? Еще как могла бы! Не какая-нибудь инвалид-калека. Баба что надо, все при всем у нее.


Петро остановился перед женой, поглядел на нее присталь╛но, попытался представить ее в другом, в городском наряде, свободно и независимо прогуливающуюся по перрону. Попы╛тался и не смог. Как в поле на свекле она работает, как по дому управляется, как траву косит, как дрова готовит представлял, а прогуливающейся - нет. Не виделась она такой, да и все.


- Ты че уставился-то? - спросила Катя. - Иль забыл че?


- Да нет, так это я.


Отчетливо вспомнились случаи, когда Петро, можно сказать, ни за что ни про что обижал жену. Не по нраву что-либо придется или просто злость какая-то дурацкая накатит, ну и пошел, и понес по кочкам всех подряд. Другая бы на ее месте взяла полено потяжелее да так брякнула по дурьей башке, что всю злость как рукой сняло бы. А эта нет, терпит. Взглянет, взглянет на мужа, а сама ни слова. Подло, однако, если только с собой считаешься, только со своим настроением, понимал Петро. Конечно, не ежечасно такое с ним приключается, не ежедневно даже, обычно когда погода, например, мешает ра╛ботать, когда ты всей душой желаешь пахать там или косить, а дождь так и подсекает, так и подсекает. Тут уж держись все на свете. Но все-то где они, не под рукой ведь, а жена первая на глаза попадается, ей первой и достается.


А подумать так: вдруг и она начнет рявкать в ответ? Что выйдет из этого? Понравится? То-то и оно!


Петро подошел вплотную к жене и, как бы молча выпра╛шивая прощение, протянул руку поправить у нее на груди заломившийся уголок кофты.


- Да ты в уме? - испуганно, украдкой взглянула Катя в одну и в другую сторону.- Люди ведь кругом...


Петро еще хотел погладить жену по голове, но обескура╛женная совсем Катя, зардевшись лицом, метнув на мужа осуж╛дающий и в то же время умоляющий взгляд, отстранилась от его руки:


- Ну, не балуй.

2

Расцеловались с сестрой Верой. Всплакнули даже светло и радостно все трое. Вера, оправившись от нежданной встречи, расспрашивая о детях, о деревенских новостях, охая, останав╛ливаясь на мгновенье перед рассказывающими наперебой бра╛том и невесткой, смешивая услышанное от обоих, в то же время проворно бегала из кухни в комнату, к столу и обратно, готовила угощение. Кате это нравилось, она считала доброй приметой, когда хозяева при встрече, во-первых, приглашают к столу гостей. Сама она делала так же: не дожидаясь, выставля╛ла на стол все, что имела, если в дом входил гость. И в то же время считала зазорным для себя сидеть сейчас гостьей, не╛привычно это было для нее, подымалась с дивана, готовая помочь Вере, но Вера усаживала ее обратно.


На стол ловко опустилась кипенно-белая скатерть, и Катя пожалела: незачем было бы стелить такую, не больно важные они люди, могли бы и без скатерти обойтись. Появилась пол╛литровка, тарелки с кружочками колбасы, ломтиками сыра.

"Э-э-э, тут дело вон куда клонит", - отчужденно поглядела Катя на поллитровку. Говорить же при Вере постеснялась, выждала, когда она удалится на кухню.


- Ты больно-то не налегай, - шепнула мужу, показав глаза╛ми на водку. - Дело надо делать. С этим и вечером успелось бы.


- Да ладно ты... - отмахнулся Петро.


- Не ладнай, а слушай, что говорю. Особо-то не рассусоли╛вай. Совесть поимей.


- О чем вы? - застала их за тайным разговором Вера.


- Да вот она... - хмуро кивнул на жену Петро.


- Не разгуливать мы приехали. В магазины надо бы, - выска╛зала свое желание Катя.


- Ну и что, ну и пойдем! Посидим вот немножко! Все успе╛ем. Надеюсь, вы поживете тут? - спросила Вера.


- Какое там, на три дня всего. На это-то насилу-насилу ди╛ректора уговорили. Уборка на носу. Сама знаешь наши дела-заботы.


- Ну-у, - остановилась перед Катей Вера, - впервые в жиз╛ни приехали вместе и на три дня! Да что ж это такое? У вас что, отпусков, что ли, не бывает?


- Да что они, отпуска-то наши? В зимнее время, а летом ни-ни. А как зимой дом бросить? Ребята ведь. Их в школу надо провожать, топить надо, скотину кормить.


- Нет, ей-богу, я обижусь, - запротестовала Вера.


- Обидишься - дело твое. А наше дело такое: пополам разор╛вись, а вовремя явись, - поддержал жену Петро.


Ему обидно стало за себя, за жену, начало забирать зло на сестру за ее пустые речи. Нечего напоминать им, что они, как на привязи, сидят возле этой земли, возле своих огородов и скотины. И без напоминаний все ясно. Скажи ты, оторвутся вот такие и непомнящими делаются. Нацепить бы на нее Кати╛ны заботы, по-иному заговорила бы. А то ишь разгалделась тут. В деревне снытка сныткой бегала, а то окультурилась, набрала телеса. Спросить еще надо, для какого дьявола так разделалась.


Катя со страхом взглянула на поставленные Верой вмести╛тельные рюмки на тонкой высокой ножке.


- Это для воды. Для крепкого же вот эти, - переняла Катин взгляд Вера, улыбнулась снисходительно. Но и те, которые поставила Вера для крепкого, были далеко не экономными.


- Не водочные, правда, - оправдывалась Вера, - но мень╛ших не имеем. Больше сладкое пьем.


- Да ладно, мы привычные. - Петру уже порядком надоела женская медлительность сестры. - Нечего тут церемониться. Дома-то стаканы держим. Правда, мода откуда-то пошла на малень╛кие такие, стопочки. Но я их терпеть не могу, ненашенские они какие-то, не русские, одним словом.


- Ненашенские, - качнула головой Катя. - Выпил под аппе╛тит одну махонькую и довольно бы, и будя.


3


Не успели отобедать, как требовательно тренькнул звонок.


- Кто бы это? - взметнулась из-за стола Вера. Пробежав в коридор, она щелкнула замком и тут же заверещала, запричитала.


- Вот и братеня, - встал Петро, - вот и свидимся.


Повисшую на шее Веру Владимир внес в комнату.


- Миленькие! Да вы как сговорились! Вот радость-то! Хоро╛шенькие мои! Как во сне! Как во сне! - не верилось Вере в происходящее.


Обнялись Петро с Владимиром, потрясли один другого, рассматривая во все глаза.

Владимир прилетел самолетом и успел уже взять обратный билет на завтра, на первый рейс. Был он по сравнению с бра╛том солидней, явно благополучней, хотя на целый десяток лет моложе. Черный костюм, белая сорочка, наискось полосатый галстук придавали ему солидность, уверенность, он и держал╛ся-то намного свободней и проще, чем брат.


Петро же был чуть выше плеч брата, темно-синий свите╛рок, из-под которого на шее выбивалась клетчатая несвежая рубашка, облегал его сутуловатую спину, проявлял острые, подвижные лопатки. Брюки мешковаты, великоваты, стянуты в кулек узким ремешком. Можно было бы и Петру одеться не хуже брата, достаток имелся, но он обычно отмахи╛вался, когда Катя заговорила об этом: "Куда мне? Одевай вон ребят. Меня и таким везде примут".


Женщины проворно снесли со стола на кухню начатую за╛куску, посуду, переиначивали там все на новый манер. Из кра╛на, не останавливаясь, бежала вода. Катя поглядывала, погля╛дывала да и закрыла кран. Вера вымыла еще одну тарелку, сно╛ва не закрыла кран. Катя подошла к нему и закрыла во второй раз.


- Да чего ты жалеешь? Пусть течет, - заметила Вера беспо╛койство невестки.


- Ну как же, вода ведь, чего ж ей попусту литься. Трата такая.


- Какая там трата, что ты! - смеясь, отмахнулась Вера. - Вы все на коромыслах носите?


- На чем же еще. Обещают водопровод проложить, да уж больно дома-то наши на отшибе, прям и надежи никакой нет. Летом-то еше ничего, сподручно, а как зимой, то хоть на ко╛ленках на бугор ползи. Ребятишки прильют, застынет все. Вода у нас, можно сказать, беда. Добрая, душеприятная, а брать трудно. Поливка когда в огороде, так все плечи сорвешь коромыслом-то. Летось, правда, Петро бочку где-то раздобыл, на колесах такую. Повозился с ней, подремонтировал, теперь боч╛кой этой для полива-то привозит. Как минутку улучит, залетит домой цепляет бочку к иашине и за водой за озерной скорей. Да там разве нагото╛вишься? С одной стороны тетка Полька ходит клянчит: дай да дай водички, с другой - бабка Марфа. Начну на них ругаться, а сам-то не велит, говорит: пусть берут, кто же им еще приве╛зет. Ну, говорю, и вози на всю деревню, только и делов тебе. А он жалеет их. Да оно грех, конечно, не пожалеть. Это я уж так, глядя на их бессилье, ругаюсь-то. Да еще чего: норовят то ста╛кан ему налить, то бутылку сунуть. Больше за это ругаюсь. Не стал брать. Там ведь как у нас? Чего доброго, того днем с огнем не сыщешь, а этого товара - хоть опейся. Особенно у кого машина в руках, как у Петра-то. Одному дрова, другому сено, третьему картошку отвези, четвертому лук. Пойдешь просить - не сразу дадут, а так, по найму, так пожалуйста. Раньше-то на лошадках, а теперь всех перевели.


- Ну и обязательно за стакан? - спросила Вера. - Можно и деньгами брать.


- Ну зачем нам деньги! Сами получаем. Да и с кого там брать? Этот свой, другой свой. Все свои. Да и не принято у нас на деньги-то изводиться. Это не беда, помогать друг другу надо. Зараза, водка больно мешает! Ох уж и мешает. Мой-то не скажу, не падок на нее, а иные прямо гибнут, на глазах гибнут, никак совладать с собой не могут.


Стол принял свой первозданный вид. Позвали курящих на балконе мужиков, все снова расселись вокруг стола.


- Во! - подхваливал женщин Петро. - Нашим бабам столсобрать, как пластинку переменить. Мастерицы!


И вновь взлетели и звонко сошлись рюмки, роняя капли на белую скатерть, теперь уже за новую встречу. И вновь наруши╛лись на тарелках ровные рядочки колбаски, селедочки, сыра. И курили мужики уже не выходя на балкон, а прямо за столом, вольно испуская дым.


- Эх, встречи-расставанья! - заметно возбудился от выпитого Петро. - Кто вас, какой стервец только мог выдумать! Все трое вот мы из одного гнезда, из одной чашки сколько щей выхлебали, под одним солнышком грелись, в одной речке купались, а, скажи ты, как жизнь развела в стороны! Разлетелись-расползлись! Где сестрен╛ка моя Вера? Где братишка мой Володя? Нет никого возле меня! Как не было! Только я один остался в своем родном гнезде. И сижу! И не обижаюсь! Вот вдвоем с супружницей моей, разлюбезной Катери╛ной Ивановной, вон каких орлов высидели да выкормили! Вот-вот внуки косяком пойдут! И дай бог! Жизнь - она не замирает. Эх,слететься бы вам снова в свое гнездо! И зажили бы! Места всем хватит. А не хватит - избу новую поставим, а то и все две. У нас это теперь просто, теперь не то что было, когда за каждую кривулину сосновую или там березовую страшные деньги платили. Ну, как вы?

Вопрос остался без ответа.


- Понимаете, бросайте к чертям собачьим свои города и айда на волю! Простор! Свобода! Хочешь - босой, а хочешь - оголись весь, и никто тебе слова не скажет, никто тебя не одернет. Поле кругом. Расея, одним словом! А так что? Так душу скоблит что-то! И об тебе, Верка, и об тебе, Володь-ка! Скоблит вот, да и только! Проснусь иной раз среди ночи, и все, и баста, уснуть уже не могу. Жили-жили все вместе, не тужили, а взяли да и разлетелись. Зачем, спра-шивается, по какой такой необходимости? Скорбь одна на сердце. Так и почесал бы хорошенько, так и вычесал бы всю ее, заразу!


- Ну ладно об этом, ты расскажи, как отец там? - спросил Владимир.


- А что отец? Отец живет. Нормально, в общем.


- Еще б не нормально, - скривила губы Вера. - Мамка ос╛тыть не успела, а он уже...


- Ничего себе - остыть! - не дал ей договорить Петро. - Да он три года после нее. Остыть! Скажешь тоже.


- И скажу! Довел ее до могилы, а сам... Все вы такие!


- Че сам? - пригнулся Петро. - А ты как посоветовала бы ему жить? Бобылем? Ты почему ж не пригласила его к себе? Квартира вон какая, не помешал бы, а? И ухаживала бы за ним. Мужик без ухода никуда не гож. Катерина ему не отка╛зала в уходе, но он сам стеснялся. Кто она ему? Я ему - и то сын приемный. Но мы не делились, мы не помнили да и не помним об этом. А вам-то он родной. Вы чего ж молчали? И мать не он свел в могилу, болезнь ее неизлечимая свела. Я сам при ней находился до самого последнего вздоха ее.


- Ну, пил, пил он, нечего скрывать, - перебила вновь Вера.


- Пил, говоришь? Он что, валялся под заборами, мать ис╛тязал? Да он мастеровой вон какой! А что выпьет иной раз, так это не беда.


- Конечно! Не беда! Себя выгораживаешь!


- То есть это как понять?


- Так и понимай! Бочку воды несчастной привезешь кому и тут же стакан.


- Да ты! - Петро захлопал глазами, удивленно глядя не на Веру, а на жену. - Ну и ну, не ожидал.


- Да нет, Петь! - чуть не заплакала от обиды Катя. - У меня так это вышло, к слову. Я же вовсе не хотела.


- Ну, Верка, ну, корова ты симментальской породы! Это за что ж ты так лупишь-то? Ведь за такие дела!.. Ну и ну!


- Вот и ну! Отца он вздумал защищать! Да нет ему проще╛ния! Нет и не будет! Пусть не ждет!


- Да он и не просит! Не у кого! А у кого следовало, у тех спросил, не сомневайся.


- Жених выискался. Видите ли, самому под шестьдесят, а ему бабу подавай! Одной ему мало оказалось!


- Да ты вовсе дура! Дело-то в бабе, что ль? Человек ему нужен, близкий человек!


- Не говори! Вот с Катей такое случится, ты что же, ты враз к другой под бок?


- Во, дает! Во приемчики, мать т-твою!.. Да можно ль об этом говорить-то?! Думал, выучилась, ума набралась. Оказыва╛ется...


- Вот и оказывается!


Петро аж задохнулся, не в силах больше подобрать слова, которыми можно было бы убедить сестру, огородить от ее на╛падок отца. А Владимир помалкивал, не поддерживая ни сест╛ру, ни брата.


- Не ожидала я от него. Распущенность это, больше ничего - продолжала Вера.


- По себе, что ль, судишь? - пошел Петро на все, только бы сбить спесь с сестры, только бы заставить умолкнуть.


- То есть? - прищурилась на брата раскрасневшаяся от спора Вера. - Что ты этим хочешь сказать?


Петро явно для смелости налил в большую рюмку с краями наравне, выпил.


- А то хочу сказать, - отдышался, - что к тебе тут, наверное, пол-Москвы в очередь становятся, коль ты об отце такого мнения.


- Как?! - задохнулась Вера. - Да как ты смеешь?! Несчастный!


- Во-во! А ты уж осчастливилась!

4


Катя пыталась остановить Петра. Ела его глазами, дави╛ла на ногу, подсовывала под руки закуску, но это замеча╛ли Вера и Владимир, а не Петро. Зная дурной норов мужа, Катя опасалась, что после всего выпитого вот-вот полетят со стола рюмки, тарелки, бутылки, и тогда стыдобушки не оберешься. Видя, что Петро уже накалился добела, она сгребла его, переводя все зло на себя, и погнала на бал╛кон:


- Иди! Иди! Остынь малость! Нигде-то ты не можешь по-людски! Надо было ехать аж в саму Москву, чтоб скандал учи╛нить! Все люди как люди, а ты!.. Мучитель!

Петро особо не сопротивлялся, он уже потуживал, что свя╛зался с сестрой, но злость за обижаемого отца все, еще затмева╛ла рассудок.


- Вот, покури тут! Ты зачем привез меня сюда, скажи ты мне? Ехал бы один и уж раздирался бы тут! К чему все это?


- А она?! Она чего городит?! Какое имеет право?! Иэ-э-х!

И, скрипнув зубами, Петро горько заплакал:


- К ним... Со всей душой... А они... Иэ-э-х... - жикнул кула╛ком себя по голове.


- Поколотись, поколотись. Говорила, не налегай, не нале╛гай. Нет, знай свое, знай по полной да по полной. Ни разу не отставит. Вот теперь и кричи. Бестолковый. Детей женить со╛брался, а сам...


- Да ладно ты! Иди вон. Успокой там ее. Я сам справлюсь. Эх, зараза, жизнь! Ну что не хватает, что не хватает! Злобствуем! А с чего, зачем? Кому это надо?


- То-то, - спокойно заговорила Катя, убедившись, что с мужа слетело, что теперь его, второй раз, уже из себя не выведешь.


Оставив затихшего Петра, Катя прошла в кухню к Вере.


- Слава богу, кажись, угомонился. Это что только за характер такой. Как чуть что - так и понес, и понес.


- И как ты только живешь? Обижает? - спросила Вера.


- Да что ты?! Нет! - запротестовала Катя. - Это он с виду только такой. Вам с непривычки, а я привыкла, я до тонкости его знаю.


- Какой там с непривычки, с детства, помню, он шатоломным был. Мама попереживалась за него. Кто, бывало, дерется в праздник? Наш братишка. Да что там! Вот на Владимира не скажешь же, этот совсем другой, как не от одной матери рож╛дены.


- Да нет, Вер, не зряшный он какой, не скажу. Вино. А в вине кто хорош?


- Вино? Пить - пей, а ум не пропивай!


- Дурак знает, что хорошо эдак-то, но не всякий может.


- Стремиться надо.


- Да он редко так-то вот. Меж делом, когда если задурит. При работе же ни-ни. Мне его останавливать приходится в работе-то. Вижу, когда сам не свой делается, если что тормозит работу-то, говорю: да не рвись ты, не рвись, иль тебе больше всех надо? Куда там, его не остановишь и не своротишь. А так он мужик надежный, мне за ним и горя мало. Возьми корм для скотины, возьми дрова какие - все вовремя сготовит, своего не упустит. Мне лишний пенек не позволит поднять. А когда кто из ребят, доведись, при нем меня не послушаются или грубо что ответят, так он аж затрясется весь: не смей так на мать!


- И все равно, и все равно, - не согласилась Вера, - вижу я, как ты в глаза ему засматриваешь, как трепещешь вся перед ним. Да это же унижение человеческого достоинства, пойми ты!


- Нет, не пойму, - качнула головой Катя. - Не пойму. Ника╛кое это не унижение. Уж такая я и такой он. Другими быть не можем. Обидел он тебя?


- При чем тут обидел?


- Может, что и не так, конечно, не деликатно, но он не в зло. Не-е-ет, зла он не имеет. А при разговорах у него все вы на уме: ты да Владимир. Все: как они там? Как они там? И никак не может понять, почему это ты не замужем.


- А мне и не надо, если за такого вот. Приплясывать перед ним не буду.


- Зачем приплясывать? Тут иное, тут словом не выскажешь.

Пришел Владимир, сел на табуретку возле сестры:


- Все, уснул совсем. На диван положил его.


Вера с Владимиром вполголоса разговаривали на кухне, а Катя прошла в комнату, присела на краешек стула возле дивана над спящим мужем.


Спал Петро тревожным сном, разбрасывал руки, перека╛тывался на диване. Как часто до этого, ему обрывками сни╛лась, даже не снилась, а воочию вспоминалась явь. Вот он с толстым, тяжелым Володькой на руках убегает от града. Ушли купаться на дальний омут, а град их и застиг. Другие ребята, кто налегке, рванули бежать к избам, а Петро отстал. Десять лет Петру, а в Володьке уже верных килограмм двадцать будет. Град навстречу лупит, все по Володьке, по телешине. Петро перекинул его за спину, загородил собой, но долго ль пробе╛жишь так. Оскользнулся одной ногой, по ноге боль жуткая дернулась. Упал, подмял Володьку под себя, голову ладонями укрывает. А град сечет, град сечет.


Ядреный град был в тот день, молодых утенят и гусят как есть побил. Большенькие были уже. Какие успели под гусыню или под утку спрятаться, те спаслись, а каким места не хватило под матерью, те погибли.


Иссеченный градом до посинения спины, с острой болью в ноге, приплелся Петро с Володькой на руках домой, нагрел воды и принялся отогревать брата и сам отогревать╛ся. Нет-нет дрожь удалось унять. Перед приходом отца с мате╛рью с работы все следы, так сказать, замел и Володьке велел молчать. Проговорится - на речку больше не возьмет его Петро. Мал, мал Володька, а сообразил: лучше молчать. И когда Пет╛ро чем-либо не уваживал его, Володька потихоньку, начинал тянуть:

- Ма, а ма...

Сам же во все глаза глядел на брата, дожидаясь, когда Петро не выдержит и пойдет на уступки.

То же самое было и когда Володька увидел впервые, как Петро курит. Возвращаясь с луга домой, Петро спросил:

- Я курил?

- Курил, - ответил Володька.

- А ты маме скажешь?

- Не знаю.

- Не говори. Если скажешь, то больше со мной никуда не пойдешь, - пригрозил Петро.

И снова: засобирается куда Петро, а Володька смекнет, что брат хочет отделаться от него, и тут же зашепчет:

- Скажу, щас скажу.

- Че ты скажешь? - спрашивает Петро.

- А ты куришь. Ма... а, ма...


Петро почешется, почешется, а делать нечего, придется брать, иначе будет приличная трепка, мать вон как грозит: "Узнаю, если куришь - все губы напрочь оторву".

Видится, как Верку чуть не сгубил. Нянчил ее, а она капризничает. Нажевал тогда по пряника, сахарком сдобрил, выплюнул жвачку в тряпицу, затянул потуже и сунул капризничающей Верке в рот.Сделал так, как бабушка рассказывала, как они младенцев кормили раньше.


Замолчала, мумлит тряпицу, посасывает кисло-сладкую жвачку. Зубки у нее уже прорезались к тому времени, да такие остренькие резечки. Этими резечками она тряпицу-то и прорви. Жвачка в рот ей вывалилась и подавилась Верка. Петро хватился, а она уже синеет. Что делать? Что делать? Выхватил ее из люльки, на пол упал, ее рот на свой и давай отсасывать. Отсосал, задышала Верка, заревела благим матом...


6


Проснулся Петро ночью. Один. На диване. Сколько времени - не понять. В комнате вроде и светло, но не так, как при рассвете. Крадучись приподнялся, огляделся, выглянул в окно. Улица горит вся от цветных огней. С высоких столбов широко льется мертвенный свет. Перемигиваются, подрагивают мали-ново-красные, фиолетовые, ярко-зеленые буквы на домах. Нащупав в карманах брюк сигареты и спички, так же краду╛чись, опасаясь наткнуться на стул или еще на что, опасаясь загреметь, сделать нежелательную побудку, вышел на балкон.


Враз охватила прохлада ночи. "Хорошо, - подумалось, - скорее одурь разгонит". Закурил, воровски схоронив спичку в ладонях. Хотелось пить, но это надо идти на кухню, ближе воды нет. А до кухни еще дойти надо впотьмах. Не хотелось тревожить спящих, а больше - глядеть в осуждающие глаза. Не хотелось вспоминать о вчерашнем дне. Лучше бы его вовсе не было - этого крикливого дня. Но он был, он подробно вспо╛минался, вызывая горечь, стыд, злость на самого себя.


"Надо ж такому случиться? И чего я завелся, чего на нее вылупился? Промолчать бы, да и дело с концом. Отца она ру╛гает. А кто кого не ругает? За глаза-то царя матерят, только ему-то что от этого. Так и отцу. Сказала она и сказала. А он живет себе потихоньку. Вот и пусть она говорит, а он пусть живет. Мне-то что? Да если б она сказала как-нибудь поласковей, что ли, почеловечней, о том же самом и то же самое, но потеплей, то и я не взвился бы. А так... И откуда только в ней злость такая лютая? С виду-то ведь ангел, а рот раскроет - слушать нечего. Послушаешь - после не отплюешься, не открестишься. И Володька - хорош гусь. Посапывает, помалкивает, ухмыляется. А чего тут ухмыляться? Нет, чтобы вклиниться между нами, когда до горячего-то дошло, остановить. Не-е-ет, мол, давай╛те, давайте, выкладывайте все, что имеете, а я погожу, я присмотрюсь к вам. Это у них, у ученых-то, наверное, прием такой. Но приемы ты можешь применять там, в своих науках, и с теми людьми. А перед братом и сестрой чего выгадывать? Выгадаешь, гляди. Да... Как чужие. А Верку прямо представить не могу. До того злая, до того наглая! Баба псих, одним словом".


Сделалось дрожно, затрясло руки, спину. Пиджак там, в комнате, не искать же его впотьмах. Тут же под ногами на балконе нашарил какой-то шобол, наверное, половичок, на╛кинул на плечи, собрался в комок, привалился к кирпичной стене и задремал.


7


Владимир уезжал, и Петро, насупленный, не заговорив╛ший ни с кем, кроме жены, засобирался проводить его. Боль╛ше для того засобирался, чтобы подальше уйти от недобрых глаз, которыми откровенно поглядывала на него Вера, готовая вновь и вновь всех подряд обвинять, поучать и, главное, ненавидеть за что-то.


- Не долго там, - напутствовала Катя, видя состояние мужа. - Одна нога там, другая здесь чтоб. Дело ведь еше не начинали.


- Да ладно ты, начнем! - буркнул Петро и выскочил в ко╛ридор вперед Владимира.


Ехали автобусом "Экспресс" до аэропорта, до Быково. Пет╛ро удивлялся: как далеко?!


- Слышь, Володьк, если бы в сторону Тамбова, то, навер╛ное, половину пути проехали бы, а?


- Нет, меньше чуть-чуть. Так уж оно: лететь - нет ничего, а от аэропорта до центра города добраться - это проблема.


- Ага, проблема, - согласился Петро. - Ты как смотришь на наш вчерашний спор?


- Да как на него смотреть? Глупо все. И ты, и она...


- А ты? - пристально взглянул на брата Петро, чуть не до╛бавив - "умник".


- Что я? Отвык от всего этого. Работа, работа, работа... Сижу вот с тобой, а на уме черт-те что: проект дорабатывать надо, сроки все выходят, опоздаешь - потеряешь все к чертям. Рабо╛та, - вздохнул Владимир.


- Ну да, а мы бездельники вроде бы, - съязвил Петро.


- Не то говоришь, не то. Одно с другим не надо сравнивать.


- Все может быть. Все. Только я так понимаю: ты с проектом не успел - не беда, кто-то другой успел. Проектов, думаю, всяких хватит, хоть отбавляй. Наша же работа - она куда как серьезней. Не успел я убрать поле - ты такой же без хлеба или без сахара насидишься. Вот те и не надо сравнивать.


Владимир сидел, отвернувшись в окно, как показалось Пет╛ру, вовсе не прислушиваясь к его словам.


"Деятели, мать-т вашу! - начал подкипячивать себя Петро, в то же время стараясь изо всех сил удержаться, не наговорить лишнего, чтобы не получилось по-вчерашнему. - В работу ушли с головой. А что брат у вас есть, отец - это вам до лампочки. Морали нашей совсем не хотите понять. Ну-ну, валите! Валите! Может, настанет такое время, что поймете, вспомните! Хотя, вряд ли..."


Совсем низко пролетел самолет. Петро заломил голову, сле╛дя за ним. Значит, аэродром близко. Какие они, эти самолеты, в натуральную величину? Петро видел, даже прокатился од╛нажды на двукрылом, на кукурузнике,который опылял посевы. Но тот, ясное дело, ни в какое сравнение с этими не шел. Этих же, больших, настоящих, реактивных, Петру воочию видеть не доводилось. Слышать он их слышал. Налетит вдруг гул, такой тяжкий, над╛садный, и уйдет тут же. Ночью если ясной, то увидишь несу╛щийся красный огонек, а уж за ним гул этот. И все. Правда, по телевизору не раз видел. Тут же теперь посмотрит в натураль╛ном виде.


А самолеты Петро уважал. Он вообще все машины сильные уважал. Когда в колхоз пригнали первый трактор "К-700", то Петро, что называется, копытом землю рыл, чтобы сесть на этот трактор. Затосковал даже, как представил, что не ему он достанется. И будет он, этот "К-700", красоваться на полях и дорогах, а ты гляди ему вслед, а ты ползай на этой черепахе гусеничной. И добился своего. Сел в кабиночку стеклянненькую, запустил двигатель, сделал перегазовочку и чуть не зап╛лакал. Такую силу неизмеримую почуял в двигателе, который и препятствие-то сразу не придумаешь. Самолеты же - это статья особая, это особая любовь. Не ползает по земле - летает!


-Привык самолетом, - оттаял, заговорил Владимир, выйдя из автобуса. - Дороже, конечно, поезда, а экономия времени ой-ей-ей какая. Вот через полтора часа, - поглядел на часы, - самое большее через два буду уже на работе. А ты как думал? Только-только высоту наберет, глядишь, уже снижается, на посадку заходит. Час - и дома.


- Ну-у-у, - не поверил Петро, - час всего?


- Час. Иногда чуть с лишком! Овражки наши на полпути. Видно.


- А чего ж видно-то? - искоса вгляделся Петро на Владими╛ра: не травит ли? Он и на это мастер. Молчит, молчит, посапы╛вает, а под такой монастырь может подвести двумя-тремя сло╛вами, что после долго не образумишься.


- Да все видно. Трактора в поле. Машины на дорогах. Избуш╛ки, речонку. Много всего.


- И какие же они, трактора, кажутся оттуда?


- Букашки такие оранжевые. Божьих коровок помнишь?


- Мне их чего помнить? Они у меня постоянно на виду.


- Вот и трактора твои - ни дать ни взять.


8


В аэропорту Петро просто прилип к ограде и не отлипал от нее.

Самолеты, близко совсем, вот они, то садились, то подни╛мались - успевай гляди. Поблескивающая машина начинала разбег. Сначала медленно, но на коротком участке, не соизме╛римом с представлением Петра о разгонной скорости, отчаян╛но разгонялась и легко отрывалась от земли. Петро стискивал зубы, гнул голову вслед за разбегающейся машиной и, не от╛рываясь, не мигая, следил, как машина круто уходит в небо. Он не знал, что там в это время делается в кабине, но всем существом своим чувствовал машину. И представлял себя на месте пилота. Представлял по виденному в двукрылом. Вот вырулил на прямую. Остановился, ждет разрешающего сигнала. Есть сигнал! Даванул по газовой ручке. Отпускает рычаги нога╛ми. Понеслась машина! Ну, давай, давай, родная! Чувствует: скорость есть, пора отрываться от земли. Зубы зажаты, глаза не смигнут, Устремлены вперед. Чуть на себя ручку... Еще... Ото╛рвался! Еще на себя. И круто в небо. С разворотом почему-то на правое крыло. Именно на правое.

"Ишь ты, как забирает! Будто игрушечный. А, поди, тонн двадцать весит! Ох, сила!.."

Мурашки прокатывались по спине от представления той силы, которая кипела сейчас в самолете. А на полосу выкатился уже другой.

"Где он теперь? - все думалось о растаявшем вместе с гулом в небе самолете. - А ведь мог бы и я... Эх!"


Владимиру надоело стоять:


- Петро! - позвал он. - Может, в кафе зайдем!


В другое время Петро с великой радостью принял бы брат╛ское предложение. Мечтал не раз об этом, как они с братом присядут где-либо в затишье и будут долго-долго говорить, вспоминая детство, юность, родителей, друзей, знакомых. А теперь не мог, не отпускали самолеты. Только мыкнул что-то неопределенное в ответ.


- Чего-чего? - не понял Владимир.


- Ну ее! - тряхнул головой Петро. - Гляди, гляди! Да вон, вон! А! Эх-х!..


- Ну... Дикарь, ей-богу, - покачал головой Владимир.


Петро не слышал, что сказал брат, но понял: осуждает. Кру╛то, исподлобья взглянув на Владимира, всхрапнул только и снова увлекся самолетом.


- Да что ты, в самом деле, маленький, что ли? - кончилось терпение у Владимира. - Называется - встретились. Вчера черт-те что получилось, сегодня... Когда еще встретимся? А ты...


- Ладно, встретимся, - пообешал Петро.


Владимир улетел скоро. Прощаясь, Петро пригласил:


- Приезжай. Родина ведь, отец там, я. Какие есть, пусть не такие, как вам с Веркой хотелось бы, но близкие все же вам.Как же иначе-то?


Ждал, что брат ответит взаимным приглашением, пообе╛щает приехать, но Владимир снова ушел как-то от конкретно╛сти, начал валить на занятость, на работу, на семью. А когда разошлись, когда Петро увидел Владимира уже по другую сто╛рону ограды, сердце сжалось, захотелось остановить, воротить к себе, увезти туда, в Овражки, чтобы быть снова рядом, сно╛ва вместе, жить делами и заботами друг друга. В то же время понимал: безвозвратно то, что минуло. Братьями они остались там, в детстве, да и то, может, только в памяти, в чувствах Петра. Владимир же какой-то холодный, отчужденный, мож╛но сказать, чужой. Живет своими заботами, своими делами, жизнь измеряет какими-то особыми, выработанными уже вдали от дома, вдали от брата мерками. Мерками, которых не по╛нять, не оценить по достоинству ему, Петру. Неужели трое сыновей, трое братьев, которых вскормил Петро, которые долгие годы делят между собой все радости и горести, которые живут сейчас интересами друг друга, неужели и они когда-то станут вдруг далекими друг от друга, холодно встретятся и бу╛дут торопиться разойтись поскорее каждый по своим делам? Или нет, с его детьми может статься по-другому. По возрасту они чуть ли не ровня. У них может быть так, что и дальше, по взрослости, они останутся братьями, если судьбе будет угодно не разводить их далеко одного от другого. Ведь у Веры с Влади╛миром десяти - двенадцатилетний возрастной разрыв с братом. Он, Петро, старший брат для них настолько, что чуть ли не отца подменял, когда поднимали их, учили, ставили на ноги. Конечно же, трудно им понимать все заботы и чаяния, кото╛рыми живет их брат.

Запутавшись в своих мыслях, нагромоздив их безответно, Петро встряхнул головой.


Надо было возвращаться к сестре. А не хотелось. Тут простор, свобода, легкие стремительные ма╛шины. А там? Лучше не вспоминать! Представилось, как будет стоять где-то в душных магазинах, как потные руки, груди, плечи будут теснить его, толкать, сдавливать.


И вдруг от светлой, как это небо, отчаянной мысли сдела╛лось тесно самому в себе.

"А что такого? Час туда, час обратно! После обеда домой явлюсь. А уж потом по магазинам. А? Всего час какой-то!"


Страшно захотелось, до ощутимости захотелось подняться на этой легкой, стремительной машине туда, в небо, хоть на час оторваться от земли с ее не проходящими земными забо╛тами, неувязками. На час, на два - и почувствовать облегчение, почувствовать себя обновленным, спустившись оттуда, с неба.


Он обрадовался и испугался своих мыслей. А в груди мая╛лось: "Когда еще удастся? Когда? Скоро уже не я, дети мои будут ездить, летать туда-сюда. А уж я все, я - сиди. Эх-х-х, жизнь моя - жестянка!"


Присел на скамеечке напротив помещения, где отдыхает летный состав. Закурил. Летчики по двое, по трое входили, выходили, здоровались на ходу друг с другом, желали "счаст╛ливо".


"Надо ж, живут люди! - завидовал летчикам Петро, - лета╛ют. - Ты куда? - В Смоленск. - А ты? - В Киров. Во! Масштабчики! Прямо как у нас, - горько усмехнулся. - Ты куда? - За силосом.


- А ты? - На свинарник.


Надо ж, какая работа у них! И молоденькие все. Тут разве угонишься за ними. Вот и Верка с Володькой... Ты куда? Вот тебе и ты куда!"

Из помещения вышел полный, туго обтянутый в летную форму мужчина, начальник, по всем приметам. К нему тут же, смущаясь, подошла совсем молодая женщина, а с ней рядом парнишка.


- Василь Кузьмич, - остановила начальника еще резче зас╛мущавшаяся женщина, - прошу вас, снимите меня с рейса. Вот братишка проездом у меня. На Дальний Восток едет, когда еще увидимся. А, Василь Кузьмич?


- Летите когда? - спросил начальник.


- Через сорок минут. В Курск. А?


- Нет, не могу. Полетите, - сразу разрушил все ее видимые надежды начальник.


- Василь Кузьмич, - подошли двое молодых летчиков, - да давайте рискнем. Что тут? Управимся одни.


- Вы что, порядка не знаете? - вспылил на летчиков на╛чальник. - Мы не на рынке!


Молодая женщина отошла с братишкой, глядя на него пол╛ными слез глазами, улыбалась, поправляла на нем рубашку, говорила что-то, говорила. У братишки же взгляд был отсут╛ствующий, ему явно в тягость была сестрина взволнованность.


"Эх, милая, - пожалел стюардессу, как понял это по форме Петро, - вот и я так когда-то. Рвался, выкручивался, чтобы встретить - проводить их, побыть с ними лишний часок. А, оказывается, им-то не нужно этого было. Так-то вот и ты. Да что ж теперь, пусть ему и не нужно этого, братишке-то твое╛му, главное, тебе нужно. Ну и хорошо, ну и ладно."


А мысль улететь не покидала Петра. Замяв в пальцах папиро╛су и потихоньку освободившись от нее, пошел в кассовый зал.


Кассир удивилась, когда Петро запросил билет на ближай╛ший рейс в Саратов и обратно.


- Я вас не понимаю, - пожала она плечами.


- А тут и понимать нечего, - нашелся Петро. - Лекарство вот везу, - хлопнул себя по карману, - отдам матери и назад. Ждет она там меня. А билетов возвратных может не быть, туго ведь с ними.


- Подойдите через десяток минут, может быть, что приду╛маем, - пообещала кассир.


Петро приободрился: "Так, кажется, порядок. Час туда, час обратно. Всего нет ничего. Осмотрю овражкинские поля сверху, поди, прокосы уже делают. Пролечусь над ними! Вот головы, вот работают! Может, на Володьку-то напрасно я так, может, все проекты-то эти важней самого важного? Ведь не будь их, не было бы и самолетов таких. А?"


9


Не спеша, в каком-то настороженном молчании, совсем не так, как при посадке в поезд, не толкаясь, не напирая друг на друга, пассажиры занимали свои места, расправляли ремни, готовясь по команде пристегнуться ими. Самолет мягко, будто в задумчивости, вырулил на полосу и остановился. Петро изог╛нулся весь, вытянулся к окну, досадуя, что место ему доста╛лось не у стены, а у прохода.


- Э-э-э! - дернулся сосед, сидевший у окошка. Ему явно не понравилась любознательность соседа, понависшего над ним. -Так, уважаемый, ты всю дорогу будешь висеть надо мной! Знаю я вас. Давай-ка меняться местами.


Петро обрадовался:


- Спасибо вам, спасибо. Понимаете, в первый раз я.


- Оно и видно, - буркнул сосед, пропустил Петра к окош╛ку, сел сам на его место и тут же уткнулся в книжечку.


"Будто совсем не интересно ему, - покосился Петро на соседа. -Вот подымемся да гробанемся где-нибудь над Овражками, посмот╛рю, как ты тогда заинтересуешься. Привычный он, видите ли".


Будто буря налетела на самолет, взвыло вокруг, корпус мелко-мелко задрожал. Взлетная полоса, разгоняясь, побежала назад, как бежит, например, перед глазами стена, когда со╛рвешься откуда-нибудь с верхотуры. Полоса уже со свистом, как казалось Петру, неслась под колесо, и вот колесо мягко отделилось от полосы, сразу же стало широко видно, земля начала стремительно падать вниз. Петро успел удивиться: "Гля, не качает даже! Думал, как в машине: разгон - тебя к спинке жмет, тормознул - вперед кидает.

" А тут..."


Сердце чуточку защемило, щемящая сладость пошла к но╛гам, захотелось положить на что-либо голову, хоть на плечо соседа, но не положишь же, вон он сидит, как сыч, уставился в книженцию. А крыло вдруг круто начало заваливаться в небо и земля от этого становилась на попа. Самолет и при развороте все забирал и забирал вверх. Когда же разворот кончился и Петро почувствовал ровность определенную, то приник к стек╛лу: "У-у-у, никакого порядка на земле! Это что ж такое? Доми╛ки какие-то, будто сыпанули их так, наобум. Улицы-то, ули╛цы-то где ж, черт бы их побрал!" Чертыхнулся про себя и тут же вроде испугался, прямо окатила неприятность какая-то. "Чего чертыхаюсь, чего, - выговорил себе. - Отсюда так чертыхнешь╛ся, что костей не найдут. Это не на земле где-нибудь, уперев╛шись в нее ногами. Небо..."

В полях, казалось, никакого порядка нет. Так, клочки ка╛кие-то. Но и это вдруг начало окутываться дымкой, смазывать╛ся, все очертания теряли линии, смешивались в одно целое, темное, массивное. Когда же не стало видно и темного, Петро вздохнул:

"Приврал братеня. Овражки! Какие тут, - хотел сказать "к чертям", но вовремя остановил себя, - какие тут Овражки? Тут зги божей не видать. Врал, надеялся, что все равно никогда в жизни ничего не увижу. А вот и увидел. Только глядеть-то нечего. Облака непролазные? Гляди сам их! Так-то вот!"


Молоденькая девушка, вся какая-то неземная, встала в две╛рях и объяснила, что летят они на высоте семь тысяч метров, ' что температура за бортом минус двадцать семь градусов.


Пожилая женщина, сидевшая впереди Петра, с опаской отстранилась от окошка, дрожно передернула плечами. Ее со╛седка тут же вытащила откуда-то теплую вязаную кофту и на╛кинула себе на плечи, хотя в самолете явно не ощущалось, что за бортом минус двадцать семь.


"В кабину пустили бы, что ль, - подумал Петро. - Поглядеть бы, что да как там, чего летчики делают. Интересно. Да разве пустят. Так шуранут от кабины-то, что в хвосте окажешься. А то и вовсе в дверь выкинут. Подумают чего такого, опасного. Мало ль... Бывало ведь. Там вон какие три орлика сидят. Да девка эта еще..." И Петро вспомнил со вздохом о жене: "Те╛перь все окна насквозь проглядит. Вот сказал бы ей кто: а твой Петро-то в небе, вон куда уже подлетает. Не поверила бы. Куда там. Самому даже не верится. Откуда прыть такая взялась".


В кармане лежал билет на обратный рейс. Надежно с ним, на душе покойно. И все хотелось вообразить, представить: как это может быть за бортом минус двадцать семь?

"Это что же, семь километров всего и такой морозище? Да как же он не побьет все посевы? А может, уже? Вот дела. Семь километров - это, например, как от Отвражек до Ручьевки. Ну, взять, поставить на попа, и что?"


Снизился самолет очень незаметно, и когда колеса косну╛лись белой посадочной полосы, то Петру показалось, что на ней лежит снег. Он дернулся к окну, самолет, резко взвывая, тормозил, и когда скорость упала, понял: никакой там не снег, а впарывает самый настоящий дождь.


- Вот те раз! - вслух изумился Петро.


- Вот те два! - в тон ему ответил сосед, захлопнул книжку, потянулся, будто после глубокого сна.


10


Обратный рейс задерживался. Отложили вылет на час, по╛том еще на час, а потом уже неизвестно на сколько. Москва не принимала. Петро ходил, прислушивался, о чем говорят люди. А люди ругались: кто на авиацию, кто на погоду, кто сам не зная на кого. Из всего услышанного Петро сделал вывод, что запросто можно сутки, а то и все двое отсидеть, отваляться на этих лавках. "Вот это загвоздка, мать-т ее! Вот это час туда, час обратно! А час-то взыгрывает вон куда, в сутки! Вот это вот прокатили, называется! Хоть пешком дуй напрямки".


Выходил из помещения под дождь, глядел на самолеты. Смирненькие они стоят, Казалось, тоскуют, как и он, без╛вольно понавесив крылья. Соображал: "Может, к братене, а? К Володьке-то? На квартиру? Адрес верный есть. Вон такси. Са╛дись, - враз домчит. А? К Володьке?" Направлялся было уже на площадь к машинам, но, замедлив шаг, останавливался, поворачивал назад в вокзал: "Нет уж! Ну его к дьяволу! Спросит: а ты зачем? И что сказать? Как объяснить дурь свою? Себе не объяснишь, не то что кому-то. Он на меня и так как на дурачка смотрит, не вижу, что ль? А заявляюсь к нему, как куренок мокрый, и вовсе обалдеет. Нет уж! Как бы здесь случайно на глаза не попа╛сться. Мало ли за чем ему вдруг потребуется на аэродром, встре╛чать там кого, провожать ли, а я тут ошиваюсь. Как глянет, так и обалдеет. В психбольницу еще свозит".


Всю ночь Петро просидел в дальнем уголке зала, подремы╛вая на локте, просыпаясь, приглядываясь и прислушиваясь к окнам: не перестал ли там дождь? Положение его виделось ему до того дурацким, что даже напиться допьяна и забыться не хотелось. Ничего не хотелось. Ни Москвы, ни сестры, ни брата. До слез жаль было Катю. Вот мыкаться теперь там, мыкается. Горит все под ней. Может, телеграмму дать? Да какое там, умом рехнется. Тут же протянется, не сходя с места. "Вот, доро╛гая моя, как занесло меня. Ну и занесло. У-у-у, что ребятам-то скажу?! Достукался ваш папаша, достукался, эдак его..."


Утром Москва все же сжалилась, начала принимать. Пет╛ро поторапливал самолет: ну давай, давай родной, прибавь скоростенки. Казалось, самолет не летит, а стоит на месте, казалось, нарочно оттягивает время, изводит Петра нароч╛но.

В Быково, только-только успели открыть дверь самолета, Петро опрометью выскочил из него, заторопился к выходу, обгоняя дежурную, которая вела пассажиров цепочкой, как на прогулке детей водят в детском садике. Влетел в открытую дверь автобуса "Экспресс"...


11


К дому сестры заявился второпях, но пока подымался по лестнице, торопливость всю как рукой сняло, ноги отказались повиноваться. Хотелось садиться на каждой ступеньке и си╛деть, сидеть, пока не наткнется на него она, Катя. Ухватив╛шись одной рукой за косяк двери, другой никак не мог прида╛вить кнопку звонка. Подымет, подымет руку, уже готов нажать на эту белую пуговичку, которую в другое время и не заметил бы, но рука тут же безвольно опускается.


Вера и Катя смотрели на вошедшего Петра со страхом, как на пришельца с того света. Лицо Кати опухло от слез, набряк╛ло. Увидев мужа живым и здоровым, она, видно, сразу не поверила этому, а когда нет-нет опамятовалась, запричитала по-бабьи:


- Неладный ты, неладный! Навязался ты на мою головушку горькую! Да я счас вот все космули твои напрочь повыдергаю!Да глаза твои бестыжие!


Она успела гулко, как по бочке, садануть кулаком по согбенной петровой спине, когда он юркнул мимо нее в комнату.


- Идиот ты, однако! - накатила на Веру злость.


- Знаю, - буркнул Петро.


- Знаешь? Мы тут не знали, что подумать! И в аэропорту были, и милиционеров всех там на ноги поставили! Эх ты!


- Ладно, ладно, - не слушая сестру, глядел Петро на жену, представляя, что она пережила за эти сутки, - ладно. Поехали домой. Там купим все, что надо. Собирайся...


1

Перед посадкой в поезд Петро вдруг додумайся дать телеграмму брату в Саратов.


- Слышь, Кать, - подступил к жене, - побегу я, Володьке телеграмму дам. Чтоб уж все одно к одному. Когда еще случай такой выдастся?


- Не опоздать бы, - засомневалась Катя. - А то...


- Какое! Сорок минут до отхода! Да я... - не договорив, Петро устремился в вокзал.


Крупными буквами напечатал на синем бланке: "Владимир, давай завтра, в среду, встретимся у сестры Веры в Москве. Очень жду. Петро".

Перечитал. Вроде бы все ясно, все понятно. Пусть даже захо╛тят почтовые работники перепутать что-либо, и то трудов много стоит.

Округлая, с крупно навитыми пшенично-восковыми воло╛сами женщина за окошком взяла телеграмму, прочитала, не взглянув на Петра, вычеркнула карандашом лишние слова, бросила бланк Петру:


- Перепишите.


Петро хотел возразить, хотел заспорить, чтобы она не ко╛мандовала, как ему писать, сам грамотный, но не осмелился, очень уж неприступной показалась женщина, даже и не глядит в его сторону. С такими спорить - себе дороже станет. Перепи╛сал телеграмму: "Среду встретимся Москве Веры Жду Петро".


Управившись с телеграммой, налегке заспешил на перрон.


Катя, не сменив позы, стояла, прижавшись в уголок, образованный выступом стены.


- Порядок, - кивнул жене Петро, закурил, коротко и энергично заходил перед ней- А! Говоришь, мы ротозеи! Нетуж!


- Да кто говорит-то? - удивленно возразила Катя.


- Ну ладно, к слову это, - отмахнулся Петро. - Люди двух зайцев никак убить не могут, а мы с тобой враз трех. Во как.


- Куда там. Трех, - вовсе не веря в свою какую бы ни было удачливость, вздохнула Катя.


- А как же? Перво-наперво купим все, что необходимо. Второе - с сестрой повидаемся. И третье - это с братом. Вот тебе и три зайца. А то все сидим, сидим, как суслики по своим норкам.


И Петро не знал, как можно еще выразить удовлетворен╛ность собой, своей догадливостью. Он откровенно подмигнул жене - вот, мол, какой мужик у тебя: что в поле послать, что еще куда. От предстоящих встреч с сестрой, с братом на душе было празднично, так и хотелось хоть в малую силу запеть свое любимое: "Светит солнышко на небе ясное..." Но не запоешь, не в лесу же и не в избе в одиночку, людно кругом.

Катя загадывать наперед не любила, опасалась даже, чтоб, не приведи господи, грех какой не вышел. Ей уже завладевал страх оторванности от дома, страх неизвестности ближайших трех дней.


Петро видел, понимал состояние жены и, как всегда в подобных случаях, пытался отвлечь ее от дум, помогал словом утвердиться ей в себе.


- Ты дюже-то не трусь. Все исполним по высшему образцу. Все твои страхи-сомнения - это все оттого, что дальше Овраж╛ков своих ты нигде не бывала. Нет, ты мира не видела.


- И не видеть бы мне его, - вздохнула Катя. - Не нужен он мне вовсе. По нужде по великой едешь, а иначе бы...


- Ну, ты даешь! - И Петру вдруг сделалось невыносимо жаль жену. Явно вспомнилась ее жизнь, детство, юность. Стоит вот, забилась в уголок, а всей душой теперь, всеми думками там, дома, в Овражках. Вот ведь до чего человек привязчив к одному месту. Другие бабы настолько скоры да легки на подъем, что не успеешь оглянуться, как она улетит, к примеру, в ту же Мос╛кву и недели полторы, а то и все две, шастает там по рынкам да магазинам.


Дома ребятишки, скотина, муж ухлестывается как некуда, а она, знай себе, мыкается там. Сойдутся такие, примутся выпы╛тывать одна у другой, где да какой товар можно достать, тут вся Москва как на ладонке. Да что Москва! Во все близлежащие к Москве городки проникли теперь и говорят, что в городках этих можно приобрести все, что душеньке угодно. А вот Катя нет, не такая, Катя как присохла к дому. Ей в райцентр-то съездить - и то нож острый. А разве она не могла бы так же прогуливаться по перрону в ожидании поезда? Еще как могла бы! Не какая-нибудь инвалид-калека. Баба что надо, все при всем у нее.


Петро остановился перед женой, поглядел на нее присталь╛но, попытался представить ее в другом, в городском наряде, свободно и независимо прогуливающуюся по перрону. Попы╛тался и не смог. Как в поле на свекле она работает, как по дому управляется, как траву косит, как дрова готовит представлял, а прогуливающейся - нет. Не виделась она такой, да и все.


- Ты че уставился-то? - спросила Катя. - Иль забыл че?


- Да нет, так это я.


Отчетливо вспомнились случаи, когда Петро, можно сказать, ни за что ни про что обижал жену. Не по нраву что-либо придется или просто злость какая-то дурацкая накатит, ну и пошел, и понес по кочкам всех подряд. Другая бы на ее месте взяла полено потяжелее да так брякнула по дурьей башке, что всю злость как рукой сняло бы. А эта нет, терпит. Взглянет, взглянет на мужа, а сама ни слова. Подло, однако, если только с собой считаешься, только со своим настроением, понимал Петро. Конечно, не ежечасно такое с ним приключается, не ежедневно даже, обычно когда погода, например, мешает ра╛ботать, когда ты всей душой желаешь пахать там или косить, а дождь так и подсекает, так и подсекает. Тут уж держись все на свете. Но все-то где они, не под рукой ведь, а жена первая на глаза попадается, ей первой и достается.


А подумать так: вдруг и она начнет рявкать в ответ? Что выйдет из этого? Понравится? То-то и оно!


Петро подошел вплотную к жене и, как бы молча выпра╛шивая прощение, протянул руку поправить у нее на груди заломившийся уголок кофты.


- Да ты в уме? - испуганно, украдкой взглянула Катя в одну и в другую сторону.- Люди ведь кругом...


Петро еще хотел погладить жену по голове, но обескура╛женная совсем Катя, зардевшись лицом, метнув на мужа осуж╛дающий и в то же время умоляющий взгляд, отстранилась от его руки:


- Ну, не балуй.

2

Расцеловались с сестрой Верой. Всплакнули даже светло и радостно все трое. Вера, оправившись от нежданной встречи, расспрашивая о детях, о деревенских новостях, охая, останав╛ливаясь на мгновенье перед рассказывающими наперебой бра╛том и невесткой, смешивая услышанное от обоих, в то же время проворно бегала из кухни в комнату, к столу и обратно, готовила угощение. Кате это нравилось, она считала доброй приметой, когда хозяева при встрече, во-первых, приглашают к столу гостей. Сама она делала так же: не дожидаясь, выставля╛ла на стол все, что имела, если в дом входил гость. И в то же время считала зазорным для себя сидеть сейчас гостьей, не╛привычно это было для нее, подымалась с дивана, готовая помочь Вере, но Вера усаживала ее обратно.


На стол ловко опустилась кипенно-белая скатерть, и Катя пожалела: незачем было бы стелить такую, не больно важные они люди, могли бы и без скатерти обойтись. Появилась пол╛литровка, тарелки с кружочками колбасы, ломтиками сыра.

"Э-э-э, тут дело вон куда клонит", - отчужденно поглядела Катя на поллитровку. Говорить же при Вере постеснялась, выждала, когда она удалится на кухню.


- Ты больно-то не налегай, - шепнула мужу, показав глаза╛ми на водку. - Дело надо делать. С этим и вечером успелось бы.


- Да ладно ты... - отмахнулся Петро.


- Не ладнай, а слушай, что говорю. Особо-то не рассусоли╛вай. Совесть поимей.


- О чем вы? - застала их за тайным разговором Вера.


- Да вот она... - хмуро кивнул на жену Петро.


- Не разгуливать мы приехали. В магазины надо бы, - выска╛зала свое желание Катя.


- Ну и что, ну и пойдем! Посидим вот немножко! Все успе╛ем. Надеюсь, вы поживете тут? - спросила Вера.


- Какое там, на три дня всего. На это-то насилу-насилу ди╛ректора уговорили. Уборка на носу. Сама знаешь наши дела-заботы.


- Ну-у, - остановилась перед Катей Вера, - впервые в жиз╛ни приехали вместе и на три дня! Да что ж это такое? У вас что, отпусков, что ли, не бывает?


- Да что они, отпуска-то наши? В зимнее время, а летом ни-ни. А как зимой дом бросить? Ребята ведь. Их в школу надо провожать, топить надо, скотину кормить.


- Нет, ей-богу, я обижусь, - запротестовала Вера.


- Обидишься - дело твое. А наше дело такое: пополам разор╛вись, а вовремя явись, - поддержал жену Петро.


Ему обидно стало за себя, за жену, начало забирать зло на сестру за ее пустые речи. Нечего напоминать им, что они, как на привязи, сидят возле этой земли, возле своих огородов и скотины. И без напоминаний все ясно. Скажи ты, оторвутся вот такие и непомнящими делаются. Нацепить бы на нее Кати╛ны заботы, по-иному заговорила бы. А то ишь разгалделась тут. В деревне снытка сныткой бегала, а то окультурилась, набрала телеса. Спросить еще надо, для какого дьявола так разделалась.


Катя со страхом взглянула на поставленные Верой вмести╛тельные рюмки на тонкой высокой ножке.


- Это для воды. Для крепкого же вот эти, - переняла Катин взгляд Вера, улыбнулась снисходительно. Но и те, которые поставила Вера для крепкого, были далеко не экономными.


- Не водочные, правда, - оправдывалась Вера, - но мень╛ших не имеем. Больше сладкое пьем.


- Да ладно, мы привычные. - Петру уже порядком надоела женская медлительность сестры. - Нечего тут церемониться. Дома-то стаканы держим. Правда, мода откуда-то пошла на малень╛кие такие, стопочки. Но я их терпеть не могу, ненашенские они какие-то, не русские, одним словом.


- Ненашенские, - качнула головой Катя. - Выпил под аппе╛тит одну махонькую и довольно бы, и будя.


3


Не успели отобедать, как требовательно тренькнул звонок.


- Кто бы это? - взметнулась из-за стола Вера. Пробежав в коридор, она щелкнула замком и тут же заверещала, запричитала.


- Вот и братеня, - встал Петро, - вот и свидимся.


Повисшую на шее Веру Владимир внес в комнату.


- Миленькие! Да вы как сговорились! Вот радость-то! Хоро╛шенькие мои! Как во сне! Как во сне! - не верилось Вере в происходящее.


Обнялись Петро с Владимиром, потрясли один другого, рассматривая во все глаза.

Владимир прилетел самолетом и успел уже взять обратный билет на завтра, на первый рейс. Был он по сравнению с бра╛том солидней, явно благополучней, хотя на целый десяток лет моложе. Черный костюм, белая сорочка, наискось полосатый галстук придавали ему солидность, уверенность, он и держал╛ся-то намного свободней и проще, чем брат.


Петро же был чуть выше плеч брата, темно-синий свите╛рок, из-под которого на шее выбивалась клетчатая несвежая рубашка, облегал его сутуловатую спину, проявлял острые, подвижные лопатки. Брюки мешковаты, великоваты, стянуты в кулек узким ремешком. Можно было бы и Петру одеться не хуже брата, достаток имелся, но он обычно отмахи╛вался, когда Катя заговорила об этом: "Куда мне? Одевай вон ребят. Меня и таким везде примут".


Женщины проворно снесли со стола на кухню начатую за╛куску, посуду, переиначивали там все на новый манер. Из кра╛на, не останавливаясь, бежала вода. Катя поглядывала, погля╛дывала да и закрыла кран. Вера вымыла еще одну тарелку, сно╛ва не закрыла кран. Катя подошла к нему и закрыла во второй раз.


- Да чего ты жалеешь? Пусть течет, - заметила Вера беспо╛койство невестки.


- Ну как же, вода ведь, чего ж ей попусту литься. Трата такая.


- Какая там трата, что ты! - смеясь, отмахнулась Вера. - Вы все на коромыслах носите?


- На чем же еще. Обещают водопровод проложить, да уж больно дома-то наши на отшибе, прям и надежи никакой нет. Летом-то еше ничего, сподручно, а как зимой, то хоть на ко╛ленках на бугор ползи. Ребятишки прильют, застынет все. Вода у нас, можно сказать, беда. Добрая, душеприятная, а брать трудно. Поливка когда в огороде, так все плечи сорвешь коромыслом-то. Летось, правда, Петро бочку где-то раздобыл, на колесах такую. Повозился с ней, подремонтировал, теперь боч╛кой этой для полива-то привозит. Как минутку улучит, залетит домой цепляет бочку к иашине и за водой за озерной скорей. Да там разве нагото╛вишься? С одной стороны тетка Полька ходит клянчит: дай да дай водички, с другой - бабка Марфа. Начну на них ругаться, а сам-то не велит, говорит: пусть берут, кто же им еще приве╛зет. Ну, говорю, и вози на всю деревню, только и делов тебе. А он жалеет их. Да оно грех, конечно, не пожалеть. Это я уж так, глядя на их бессилье, ругаюсь-то. Да еще чего: норовят то ста╛кан ему налить, то бутылку сунуть. Больше за это ругаюсь. Не стал брать. Там ведь как у нас? Чего доброго, того днем с огнем не сыщешь, а этого товара - хоть опейся. Особенно у кого машина в руках, как у Петра-то. Одному дрова, другому сено, третьему картошку отвези, четвертому лук. Пойдешь просить - не сразу дадут, а так, по найму, так пожалуйста. Раньше-то на лошадках, а теперь всех перевели.


- Ну и обязательно за стакан? - спросила Вера. - Можно и деньгами брать.


- Ну зачем нам деньги! Сами получаем. Да и с кого там брать? Этот свой, другой свой. Все свои. Да и не принято у нас на деньги-то изводиться. Это не беда, помогать друг другу надо. Зараза, водка больно мешает! Ох уж и мешает. Мой-то не скажу, не падок на нее, а иные прямо гибнут, на глазах гибнут, никак совладать с собой не могут.


Стол принял свой первозданный вид. Позвали курящих на балконе мужиков, все снова расселись вокруг стола.


- Во! - подхваливал женщин Петро. - Нашим бабам столсобрать, как пластинку переменить. Мастерицы!


И вновь взлетели и звонко сошлись рюмки, роняя капли на белую скатерть, теперь уже за новую встречу. И вновь наруши╛лись на тарелках ровные рядочки колбаски, селедочки, сыра. И курили мужики уже не выходя на балкон, а прямо за столом, вольно испуская дым.


- Эх, встречи-расставанья! - заметно возбудился от выпитого Петро. - Кто вас, какой стервец только мог выдумать! Все трое вот мы из одного гнезда, из одной чашки сколько щей выхлебали, под одним солнышком грелись, в одной речке купались, а, скажи ты, как жизнь развела в стороны! Разлетелись-расползлись! Где сестрен╛ка моя Вера? Где братишка мой Володя? Нет никого возле меня! Как не было! Только я один остался в своем родном гнезде. И сижу! И не обижаюсь! Вот вдвоем с супружницей моей, разлюбезной Катери╛ной Ивановной, вон каких орлов высидели да выкормили! Вот-вот внуки косяком пойдут! И дай бог! Жизнь - она не замирает. Эх,слететься бы вам снова в свое гнездо! И зажили бы! Места всем хватит. А не хватит - избу новую поставим, а то и все две. У нас это теперь просто, теперь не то что было, когда за каждую кривулину сосновую или там березовую страшные деньги платили. Ну, как вы?

Вопрос остался без ответа.


- Понимаете, бросайте к чертям собачьим свои города и айда на волю! Простор! Свобода! Хочешь - босой, а хочешь - оголись весь, и никто тебе слова не скажет, никто тебя не одернет. Поле кругом. Расея, одним словом! А так что? Так душу скоблит что-то! И об тебе, Верка, и об тебе, Володь-ка! Скоблит вот, да и только! Проснусь иной раз среди ночи, и все, и баста, уснуть уже не могу. Жили-жили все вместе, не тужили, а взяли да и разлетелись. Зачем, спра-шивается, по какой такой необходимости? Скорбь одна на сердце. Так и почесал бы хорошенько, так и вычесал бы всю ее, заразу!


- Ну ладно об этом, ты расскажи, как отец там? - спросил Владимир.


- А что отец? Отец живет. Нормально, в общем.


- Еще б не нормально, - скривила губы Вера. - Мамка ос╛тыть не успела, а он уже...


- Ничего себе - остыть! - не дал ей договорить Петро. - Да он три года после нее. Остыть! Скажешь тоже.


- И скажу! Довел ее до могилы, а сам... Все вы такие!


- Че сам? - пригнулся Петро. - А ты как посоветовала бы ему жить? Бобылем? Ты почему ж не пригласила его к себе? Квартира вон какая, не помешал бы, а? И ухаживала бы за ним. Мужик без ухода никуда не гож. Катерина ему не отка╛зала в уходе, но он сам стеснялся. Кто она ему? Я ему - и то сын приемный. Но мы не делились, мы не помнили да и не помним об этом. А вам-то он родной. Вы чего ж молчали? И мать не он свел в могилу, болезнь ее неизлечимая свела. Я сам при ней находился до самого последнего вздоха ее.


- Ну, пил, пил он, нечего скрывать, - перебила вновь Вера.


- Пил, говоришь? Он что, валялся под заборами, мать ис╛тязал? Да он мастеровой вон какой! А что выпьет иной раз, так это не беда.


- Конечно! Не беда! Себя выгораживаешь!


- То есть это как понять?


- Так и понимай! Бочку воды несчастной привезешь кому и тут же стакан.


- Да ты! - Петро захлопал глазами, удивленно глядя не на Веру, а на жену. - Ну и ну, не ожидал.


- Да нет, Петь! - чуть не заплакала от обиды Катя. - У меня так это вышло, к слову. Я же вовсе не хотела.


- Ну, Верка, ну, корова ты симментальской породы! Это за что ж ты так лупишь-то? Ведь за такие дела!.. Ну и ну!


- Вот и ну! Отца он вздумал защищать! Да нет ему проще╛ния! Нет и не будет! Пусть не ждет!


- Да он и не просит! Не у кого! А у кого следовало, у тех спросил, не сомневайся.


- Жених выискался. Видите ли, самому под шестьдесят, а ему бабу подавай! Одной ему мало оказалось!


- Да ты вовсе дура! Дело-то в бабе, что ль? Человек ему нужен, близкий человек!


- Не говори! Вот с Катей такое случится, ты что же, ты враз к другой под бок?


- Во, дает! Во приемчики, мать т-твою!.. Да можно ль об этом говорить-то?! Думал, выучилась, ума набралась. Оказыва╛ется...


- Вот и оказывается!


Петро аж задохнулся, не в силах больше подобрать слова, которыми можно было бы убедить сестру, огородить от ее на╛падок отца. А Владимир помалкивал, не поддерживая ни сест╛ру, ни брата.


- Не ожидала я от него. Распущенность это, больше ничего - продолжала Вера.


- По себе, что ль, судишь? - пошел Петро на все, только бы сбить спесь с сестры, только бы заставить умолкнуть.


- То есть? - прищурилась на брата раскрасневшаяся от спора Вера. - Что ты этим хочешь сказать?


Петро явно для смелости налил в большую рюмку с краями наравне, выпил.


- А то хочу сказать, - отдышался, - что к тебе тут, наверное, пол-Москвы в очередь становятся, коль ты об отце такого мнения.


- Как?! - задохнулась Вера. - Да как ты смеешь?! Несчастный!


- Во-во! А ты уж осчастливилась!

4


Катя пыталась остановить Петра. Ела его глазами, дави╛ла на ногу, подсовывала под руки закуску, но это замеча╛ли Вера и Владимир, а не Петро. Зная дурной норов мужа, Катя опасалась, что после всего выпитого вот-вот полетят со стола рюмки, тарелки, бутылки, и тогда стыдобушки не оберешься. Видя, что Петро уже накалился добела, она сгребла его, переводя все зло на себя, и погнала на бал╛кон:


- Иди! Иди! Остынь малость! Нигде-то ты не можешь по-людски! Надо было ехать аж в саму Москву, чтоб скандал учи╛нить! Все люди как люди, а ты!.. Мучитель!

Петро особо не сопротивлялся, он уже потуживал, что свя╛зался с сестрой, но злость за обижаемого отца все, еще затмева╛ла рассудок.


- Вот, покури тут! Ты зачем привез меня сюда, скажи ты мне? Ехал бы один и уж раздирался бы тут! К чему все это?


- А она?! Она чего городит?! Какое имеет право?! Иэ-э-х!

И, скрипнув зубами, Петро горько заплакал:


- К ним... Со всей душой... А они... Иэ-э-х... - жикнул кула╛ком себя по голове.


- Поколотись, поколотись. Говорила, не налегай, не нале╛гай. Нет, знай свое, знай по полной да по полной. Ни разу не отставит. Вот теперь и кричи. Бестолковый. Детей женить со╛брался, а сам...


- Да ладно ты! Иди вон. Успокой там ее. Я сам справлюсь. Эх, зараза, жизнь! Ну что не хватает, что не хватает! Злобствуем! А с чего, зачем? Кому это надо?


- То-то, - спокойно заговорила Катя, убедившись, что с мужа слетело, что теперь его, второй раз, уже из себя не выведешь.


Оставив затихшего Петра, Катя прошла в кухню к Вере.


- Слава богу, кажись, угомонился. Это что только за характер такой. Как чуть что - так и понес, и понес.


- И как ты только живешь? Обижает? - спросила Вера.


- Да что ты?! Нет! - запротестовала Катя. - Это он с виду только такой. Вам с непривычки, а я привыкла, я до тонкости его знаю.


- Какой там с непривычки, с детства, помню, он шатоломным был. Мама попереживалась за него. Кто, бывало, дерется в праздник? Наш братишка. Да что там! Вот на Владимира не скажешь же, этот совсем другой, как не от одной матери рож╛дены.


- Да нет, Вер, не зряшный он какой, не скажу. Вино. А в вине кто хорош?


- Вино? Пить - пей, а ум не пропивай!


- Дурак знает, что хорошо эдак-то, но не всякий может.


- Стремиться надо.


- Да он редко так-то вот. Меж делом, когда если задурит. При работе же ни-ни. Мне его останавливать приходится в работе-то. Вижу, когда сам не свой делается, если что тормозит работу-то, говорю: да не рвись ты, не рвись, иль тебе больше всех надо? Куда там, его не остановишь и не своротишь. А так он мужик надежный, мне за ним и горя мало. Возьми корм для скотины, возьми дрова какие - все вовремя сготовит, своего не упустит. Мне лишний пенек не позволит поднять. А когда кто из ребят, доведись, при нем меня не послушаются или грубо что ответят, так он аж затрясется весь: не смей так на мать!


- И все равно, и все равно, - не согласилась Вера, - вижу я, как ты в глаза ему засматриваешь, как трепещешь вся перед ним. Да это же унижение человеческого достоинства, пойми ты!


- Нет, не пойму, - качнула головой Катя. - Не пойму. Ника╛кое это не унижение. Уж такая я и такой он. Другими быть не можем. Обидел он тебя?


- При чем тут обидел?


- Может, что и не так, конечно, не деликатно, но он не в зло. Не-е-ет, зла он не имеет. А при разговорах у него все вы на уме: ты да Владимир. Все: как они там? Как они там? И никак не может понять, почему это ты не замужем.


- А мне и не надо, если за такого вот. Приплясывать перед ним не буду.


- Зачем приплясывать? Тут иное, тут словом не выскажешь.

Пришел Владимир, сел на табуретку возле сестры:


- Все, уснул совсем. На диван положил его.


Вера с Владимиром вполголоса разговаривали на кухне, а Катя прошла в комнату, присела на краешек стула возле дивана над спящим мужем.


Спал Петро тревожным сном, разбрасывал руки, перека╛тывался на диване. Как часто до этого, ему обрывками сни╛лась, даже не снилась, а воочию вспоминалась явь. Вот он с толстым, тяжелым Володькой на руках убегает от града. Ушли купаться на дальний омут, а град их и застиг. Другие ребята, кто налегке, рванули бежать к избам, а Петро отстал. Десять лет Петру, а в Володьке уже верных килограмм двадцать будет. Град навстречу лупит, все по Володьке, по телешине. Петро перекинул его за спину, загородил собой, но долго ль пробе╛жишь так. Оскользнулся одной ногой, по ноге боль жуткая дернулась. Упал, подмял Володьку под себя, голову ладонями укрывает. А град сечет, град сечет.


Ядреный град был в тот день, молодых утенят и гусят как есть побил. Большенькие были уже. Какие успели под гусыню или под утку спрятаться, те спаслись, а каким места не хватило под матерью, те погибли.


Иссеченный градом до посинения спины, с острой болью в ноге, приплелся Петро с Володькой на руках домой, нагрел воды и принялся отогревать брата и сам отогревать╛ся. Нет-нет дрожь удалось унять. Перед приходом отца с мате╛рью с работы все следы, так сказать, замел и Володьке велел молчать. Проговорится - на речку больше не возьмет его Петро. Мал, мал Володька, а сообразил: лучше молчать. И когда Пет╛ро чем-либо не уваживал его, Володька потихоньку, начинал тянуть:

- Ма, а ма...

Сам же во все глаза глядел на брата, дожидаясь, когда Петро не выдержит и пойдет на уступки.

То же самое было и когда Володька увидел впервые, как Петро курит. Возвращаясь с луга домой, Петро спросил:

- Я курил?

- Курил, - ответил Володька.

- А ты маме скажешь?

- Не знаю.

- Не говори. Если скажешь, то больше со мной никуда не пойдешь, - пригрозил Петро.

И снова: засобирается куда Петро, а Володька смекнет, что брат хочет отделаться от него, и тут же зашепчет:

- Скажу, щас скажу.

- Че ты скажешь? - спрашивает Петро.

- А ты куришь. Ма... а, ма...


Петро почешется, почешется, а делать нечего, придется брать, иначе будет приличная трепка, мать вон как грозит: "Узнаю, если куришь - все губы напрочь оторву".

Видится, как Верку чуть не сгубил. Нянчил ее, а она капризничает. Нажевал тогда по пряника, сахарком сдобрил, выплюнул жвачку в тряпицу, затянул потуже и сунул капризничающей Верке в рот.Сделал так, как бабушка рассказывала, как они младенцев кормили раньше.


Замолчала, мумлит тряпицу, посасывает кисло-сладкую жвачку. Зубки у нее уже прорезались к тому времени, да такие остренькие резечки. Этими резечками она тряпицу-то и прорви. Жвачка в рот ей вывалилась и подавилась Верка. Петро хватился, а она уже синеет. Что делать? Что делать? Выхватил ее из люльки, на пол упал, ее рот на свой и давай отсасывать. Отсосал, задышала Верка, заревела благим матом...


6


Проснулся Петро ночью. Один. На диване. Сколько времени - не понять. В комнате вроде и светло, но не так, как при рассвете. Крадучись приподнялся, огляделся, выглянул в окно. Улица горит вся от цветных огней. С высоких столбов широко льется мертвенный свет. Перемигиваются, подрагивают мали-ново-красные, фиолетовые, ярко-зеленые буквы на домах. Нащупав в карманах брюк сигареты и спички, так же краду╛чись, опасаясь наткнуться на стул или еще на что, опасаясь загреметь, сделать нежелательную побудку, вышел на балкон.


Враз охватила прохлада ночи. "Хорошо, - подумалось, - скорее одурь разгонит". Закурил, воровски схоронив спичку в ладонях. Хотелось пить, но это надо идти на кухню, ближе воды нет. А до кухни еще дойти надо впотьмах. Не хотелось тревожить спящих, а больше - глядеть в осуждающие глаза. Не хотелось вспоминать о вчерашнем дне. Лучше бы его вовсе не было - этого крикливого дня. Но он был, он подробно вспо╛минался, вызывая горечь, стыд, злость на самого себя.


"Надо ж такому случиться? И чего я завелся, чего на нее вылупился? Промолчать бы, да и дело с концом. Отца она ру╛гает. А кто кого не ругает? За глаза-то царя матерят, только ему-то что от этого. Так и отцу. Сказала она и сказала. А он живет себе потихоньку. Вот и пусть она говорит, а он пусть живет. Мне-то что? Да если б она сказала как-нибудь поласковей, что ли, почеловечней, о том же самом и то же самое, но потеплей, то и я не взвился бы. А так... И откуда только в ней злость такая лютая? С виду-то ведь ангел, а рот раскроет - слушать нечего. Послушаешь - после не отплюешься, не открестишься. И Володька - хорош гусь. Посапывает, помалкивает, ухмыляется. А чего тут ухмыляться? Нет, чтобы вклиниться между нами, когда до горячего-то дошло, остановить. Не-е-ет, мол, давай╛те, давайте, выкладывайте все, что имеете, а я погожу, я присмотрюсь к вам. Это у них, у ученых-то, наверное, прием такой. Но приемы ты можешь применять там, в своих науках, и с теми людьми. А перед братом и сестрой чего выгадывать? Выгадаешь, гляди. Да... Как чужие. А Верку прямо представить не могу. До того злая, до того наглая! Баба псих, одним словом".


Сделалось дрожно, затрясло руки, спину. Пиджак там, в комнате, не искать же его впотьмах. Тут же под ногами на балконе нашарил какой-то шобол, наверное, половичок, на╛кинул на плечи, собрался в комок, привалился к кирпичной стене и задремал.


7


Владимир уезжал, и Петро, насупленный, не заговорив╛ший ни с кем, кроме жены, засобирался проводить его. Боль╛ше для того засобирался, чтобы подальше уйти от недобрых глаз, которыми откровенно поглядывала на него Вера, готовая вновь и вновь всех подряд обвинять, поучать и, главное, ненавидеть за что-то.


- Не долго там, - напутствовала Катя, видя состояние мужа. - Одна нога там, другая здесь чтоб. Дело ведь еше не начинали.


- Да ладно ты, начнем! - буркнул Петро и выскочил в ко╛ридор вперед Владимира.


Ехали автобусом "Экспресс" до аэропорта, до Быково. Пет╛ро удивлялся: как далеко?!


- Слышь, Володьк, если бы в сторону Тамбова, то, навер╛ное, половину пути проехали бы, а?


- Нет, меньше чуть-чуть. Так уж оно: лететь - нет ничего, а от аэропорта до центра города добраться - это проблема.


- Ага, проблема, - согласился Петро. - Ты как смотришь на наш вчерашний спор?


- Да как на него смотреть? Глупо все. И ты, и она...


- А ты? - пристально взглянул на брата Петро, чуть не до╛бавив - "умник".


- Что я? Отвык от всего этого. Работа, работа, работа... Сижу вот с тобой, а на уме черт-те что: проект дорабатывать надо, сроки все выходят, опоздаешь - потеряешь все к чертям. Рабо╛та, - вздохнул Владимир.


- Ну да, а мы бездельники вроде бы, - съязвил Петро.


- Не то говоришь, не то. Одно с другим не надо сравнивать.


- Все может быть. Все. Только я так понимаю: ты с проектом не успел - не беда, кто-то другой успел. Проектов, думаю, всяких хватит, хоть отбавляй. Наша же работа - она куда как серьезней. Не успел я убрать поле - ты такой же без хлеба или без сахара насидишься. Вот те и не надо сравнивать.


Владимир сидел, отвернувшись в окно, как показалось Пет╛ру, вовсе не прислушиваясь к его словам.


"Деятели, мать-т вашу! - начал подкипячивать себя Петро, в то же время стараясь изо всех сил удержаться, не наговорить лишнего, чтобы не получилось по-вчерашнему. - В работу ушли с головой. А что брат у вас есть, отец - это вам до лампочки. Морали нашей совсем не хотите понять. Ну-ну, валите! Валите! Может, настанет такое время, что поймете, вспомните! Хотя, вряд ли..."


Совсем низко пролетел самолет. Петро заломил голову, сле╛дя за ним. Значит, аэродром близко. Какие они, эти самолеты, в натуральную величину? Петро видел, даже прокатился од╛нажды на двукрылом, на кукурузнике,который опылял посевы. Но тот, ясное дело, ни в какое сравнение с этими не шел. Этих же, больших, настоящих, реактивных, Петру воочию видеть не доводилось. Слышать он их слышал. Налетит вдруг гул, такой тяжкий, над╛садный, и уйдет тут же. Ночью если ясной, то увидишь несу╛щийся красный огонек, а уж за ним гул этот. И все. Правда, по телевизору не раз видел. Тут же теперь посмотрит в натураль╛ном виде.


А самолеты Петро уважал. Он вообще все машины сильные уважал. Когда в колхоз пригнали первый трактор "К-700", то Петро, что называется, копытом землю рыл, чтобы сесть на этот трактор. Затосковал даже, как представил, что не ему он достанется. И будет он, этот "К-700", красоваться на полях и дорогах, а ты гляди ему вслед, а ты ползай на этой черепахе гусеничной. И добился своего. Сел в кабиночку стеклянненькую, запустил двигатель, сделал перегазовочку и чуть не зап╛лакал. Такую силу неизмеримую почуял в двигателе, который и препятствие-то сразу не придумаешь. Самолеты же - это статья особая, это особая любовь. Не ползает по земле - летает!


-Привык самолетом, - оттаял, заговорил Владимир, выйдя из автобуса. - Дороже, конечно, поезда, а экономия времени ой-ей-ей какая. Вот через полтора часа, - поглядел на часы, - самое большее через два буду уже на работе. А ты как думал? Только-только высоту наберет, глядишь, уже снижается, на посадку заходит. Час - и дома.


- Ну-у-у, - не поверил Петро, - час всего?


- Час. Иногда чуть с лишком! Овражки наши на полпути. Видно.


- А чего ж видно-то? - искоса вгляделся Петро на Владими╛ра: не травит ли? Он и на это мастер. Молчит, молчит, посапы╛вает, а под такой монастырь может подвести двумя-тремя сло╛вами, что после долго не образумишься.


- Да все видно. Трактора в поле. Машины на дорогах. Избуш╛ки, речонку. Много всего.


- И какие же они, трактора, кажутся оттуда?


- Букашки такие оранжевые. Божьих коровок помнишь?


- Мне их чего помнить? Они у меня постоянно на виду.


- Вот и трактора твои - ни дать ни взять.


8


В аэропорту Петро просто прилип к ограде и не отлипал от нее.

Самолеты, близко совсем, вот они, то садились, то подни╛мались - успевай гляди. Поблескивающая машина начинала разбег. Сначала медленно, но на коротком участке, не соизме╛римом с представлением Петра о разгонной скорости, отчаян╛но разгонялась и легко отрывалась от земли. Петро стискивал зубы, гнул голову вслед за разбегающейся машиной и, не от╛рываясь, не мигая, следил, как машина круто уходит в небо. Он не знал, что там в это время делается в кабине, но всем существом своим чувствовал машину. И представлял себя на месте пилота. Представлял по виденному в двукрылом. Вот вырулил на прямую. Остановился, ждет разрешающего сигнала. Есть сигнал! Даванул по газовой ручке. Отпускает рычаги нога╛ми. Понеслась машина! Ну, давай, давай, родная! Чувствует: скорость есть, пора отрываться от земли. Зубы зажаты, глаза не смигнут, Устремлены вперед. Чуть на себя ручку... Еще... Ото╛рвался! Еще на себя. И круто в небо. С разворотом почему-то на правое крыло. Именно на правое.

"Ишь ты, как забирает! Будто игрушечный. А, поди, тонн двадцать весит! Ох, сила!.."

Мурашки прокатывались по спине от представления той силы, которая кипела сейчас в самолете. А на полосу выкатился уже другой.

"Где он теперь? - все думалось о растаявшем вместе с гулом в небе самолете. - А ведь мог бы и я... Эх!"


Владимиру надоело стоять:


- Петро! - позвал он. - Может, в кафе зайдем!


В другое время Петро с великой радостью принял бы брат╛ское предложение. Мечтал не раз об этом, как они с братом присядут где-либо в затишье и будут долго-долго говорить, вспоминая детство, юность, родителей, друзей, знакомых. А теперь не мог, не отпускали самолеты. Только мыкнул что-то неопределенное в ответ.


- Чего-чего? - не понял Владимир.


- Ну ее! - тряхнул головой Петро. - Гляди, гляди! Да вон, вон! А! Эх-х!..


- Ну... Дикарь, ей-богу, - покачал головой Владимир.


Петро не слышал, что сказал брат, но понял: осуждает. Кру╛то, исподлобья взглянув на Владимира, всхрапнул только и снова увлекся самолетом.


- Да что ты, в самом деле, маленький, что ли? - кончилось терпение у Владимира. - Называется - встретились. Вчера черт-те что получилось, сегодня... Когда еще встретимся? А ты...


- Ладно, встретимся, - пообешал Петро.


Владимир улетел скоро. Прощаясь, Петро пригласил:


- Приезжай. Родина ведь, отец там, я. Какие есть, пусть не такие, как вам с Веркой хотелось бы, но близкие все же вам.Как же иначе-то?


Ждал, что брат ответит взаимным приглашением, пообе╛щает приехать, но Владимир снова ушел как-то от конкретно╛сти, начал валить на занятость, на работу, на семью. А когда разошлись, когда Петро увидел Владимира уже по другую сто╛рону ограды, сердце сжалось, захотелось остановить, воротить к себе, увезти туда, в Овражки, чтобы быть снова рядом, сно╛ва вместе, жить делами и заботами друг друга. В то же время понимал: безвозвратно то, что минуло. Братьями они остались там, в детстве, да и то, может, только в памяти, в чувствах Петра. Владимир же какой-то холодный, отчужденный, мож╛но сказать, чужой. Живет своими заботами, своими делами, жизнь измеряет какими-то особыми, выработанными уже вдали от дома, вдали от брата мерками. Мерками, которых не по╛нять, не оценить по достоинству ему, Петру. Неужели трое сыновей, трое братьев, которых вскормил Петро, которые долгие годы делят между собой все радости и горести, которые живут сейчас интересами друг друга, неужели и они когда-то станут вдруг далекими друг от друга, холодно встретятся и бу╛дут торопиться разойтись поскорее каждый по своим делам? Или нет, с его детьми может статься по-другому. По возрасту они чуть ли не ровня. У них может быть так, что и дальше, по взрослости, они останутся братьями, если судьбе будет угодно не разводить их далеко одного от другого. Ведь у Веры с Влади╛миром десяти - двенадцатилетний возрастной разрыв с братом. Он, Петро, старший брат для них настолько, что чуть ли не отца подменял, когда поднимали их, учили, ставили на ноги. Конечно же, трудно им понимать все заботы и чаяния, кото╛рыми живет их брат.

Запутавшись в своих мыслях, нагромоздив их безответно, Петро встряхнул головой.


Надо было возвращаться к сестре. А не хотелось. Тут простор, свобода, легкие стремительные ма╛шины. А там? Лучше не вспоминать! Представилось, как будет стоять где-то в душных магазинах, как потные руки, груди, плечи будут теснить его, толкать, сдавливать.


И вдруг от светлой, как это небо, отчаянной мысли сдела╛лось тесно самому в себе.

"А что такого? Час туда, час обратно! После обеда домой явлюсь. А уж потом по магазинам. А? Всего час какой-то!"


Страшно захотелось, до ощутимости захотелось подняться на этой легкой, стремительной машине туда, в небо, хоть на час оторваться от земли с ее не проходящими земными забо╛тами, неувязками. На час, на два - и почувствовать облегчение, почувствовать себя обновленным, спустившись оттуда, с неба.


Он обрадовался и испугался своих мыслей. А в груди мая╛лось: "Когда еще удастся? Когда? Скоро уже не я, дети мои будут ездить, летать туда-сюда. А уж я все, я - сиди. Эх-х-х, жизнь моя - жестянка!"


Присел на скамеечке напротив помещения, где отдыхает летный состав. Закурил. Летчики по двое, по трое входили, выходили, здоровались на ходу друг с другом, желали "счаст╛ливо".


"Надо ж, живут люди! - завидовал летчикам Петро, - лета╛ют. - Ты куда? - В Смоленск. - А ты? - В Киров. Во! Масштабчики! Прямо как у нас, - горько усмехнулся. - Ты куда? - За силосом.


- А ты? - На свинарник.


Надо ж, какая работа у них! И молоденькие все. Тут разве угонишься за ними. Вот и Верка с Володькой... Ты куда? Вот тебе и ты куда!"

Из помещения вышел полный, туго обтянутый в летную форму мужчина, начальник, по всем приметам. К нему тут же, смущаясь, подошла совсем молодая женщина, а с ней рядом парнишка.


- Василь Кузьмич, - остановила начальника еще резче зас╛мущавшаяся женщина, - прошу вас, снимите меня с рейса. Вот братишка проездом у меня. На Дальний Восток едет, когда еще увидимся. А, Василь Кузьмич?


- Летите когда? - спросил начальник.


- Через сорок минут. В Курск. А?


- Нет, не могу. Полетите, - сразу разрушил все ее видимые надежды начальник.


- Василь Кузьмич, - подошли двое молодых летчиков, - да давайте рискнем. Что тут? Управимся одни.


- Вы что, порядка не знаете? - вспылил на летчиков на╛чальник. - Мы не на рынке!


Молодая женщина отошла с братишкой, глядя на него пол╛ными слез глазами, улыбалась, поправляла на нем рубашку, говорила что-то, говорила. У братишки же взгляд был отсут╛ствующий, ему явно в тягость была сестрина взволнованность.


"Эх, милая, - пожалел стюардессу, как понял это по форме Петро, - вот и я так когда-то. Рвался, выкручивался, чтобы встретить - проводить их, побыть с ними лишний часок. А, оказывается, им-то не нужно этого было. Так-то вот и ты. Да что ж теперь, пусть ему и не нужно этого, братишке-то твое╛му, главное, тебе нужно. Ну и хорошо, ну и ладно."


А мысль улететь не покидала Петра. Замяв в пальцах папиро╛су и потихоньку освободившись от нее, пошел в кассовый зал.


Кассир удивилась, когда Петро запросил билет на ближай╛ший рейс в Саратов и обратно.


- Я вас не понимаю, - пожала она плечами.


- А тут и понимать нечего, - нашелся Петро. - Лекарство вот везу, - хлопнул себя по карману, - отдам матери и назад. Ждет она там меня. А билетов возвратных может не быть, туго ведь с ними.


- Подойдите через десяток минут, может быть, что приду╛маем, - пообещала кассир.


Петро приободрился: "Так, кажется, порядок. Час туда, час обратно. Всего нет ничего. Осмотрю овражкинские поля сверху, поди, прокосы уже делают. Пролечусь над ними! Вот головы, вот работают! Может, на Володьку-то напрасно я так, может, все проекты-то эти важней самого важного? Ведь не будь их, не было бы и самолетов таких. А?"


9


Не спеша, в каком-то настороженном молчании, совсем не так, как при посадке в поезд, не толкаясь, не напирая друг на друга, пассажиры занимали свои места, расправляли ремни, готовясь по команде пристегнуться ими. Самолет мягко, будто в задумчивости, вырулил на полосу и остановился. Петро изог╛нулся весь, вытянулся к окну, досадуя, что место ему доста╛лось не у стены, а у прохода.


- Э-э-э! - дернулся сосед, сидевший у окошка. Ему явно не понравилась любознательность соседа, понависшего над ним. -Так, уважаемый, ты всю дорогу будешь висеть надо мной! Знаю я вас. Давай-ка меняться местами.


Петро обрадовался:


- Спасибо вам, спасибо. Понимаете, в первый раз я.


- Оно и видно, - буркнул сосед, пропустил Петра к окош╛ку, сел сам на его место и тут же уткнулся в книжечку.


"Будто совсем не интересно ему, - покосился Петро на соседа. -Вот подымемся да гробанемся где-нибудь над Овражками, посмот╛рю, как ты тогда заинтересуешься. Привычный он, видите ли".


Будто буря налетела на самолет, взвыло вокруг, корпус мелко-мелко задрожал. Взлетная полоса, разгоняясь, побежала назад, как бежит, например, перед глазами стена, когда со╛рвешься откуда-нибудь с верхотуры. Полоса уже со свистом, как казалось Петру, неслась под колесо, и вот колесо мягко отделилось от полосы, сразу же стало широко видно, земля начала стремительно падать вниз. Петро успел удивиться: "Гля, не качает даже! Думал, как в машине: разгон - тебя к спинке жмет, тормознул - вперед кидает.

" А тут..."


Сердце чуточку защемило, щемящая сладость пошла к но╛гам, захотелось положить на что-либо голову, хоть на плечо соседа, но не положишь же, вон он сидит, как сыч, уставился в книженцию. А крыло вдруг круто начало заваливаться в небо и земля от этого становилась на попа. Самолет и при развороте все забирал и забирал вверх. Когда же разворот кончился и Петро почувствовал ровность определенную, то приник к стек╛лу: "У-у-у, никакого порядка на земле! Это что ж такое? Доми╛ки какие-то, будто сыпанули их так, наобум. Улицы-то, ули╛цы-то где ж, черт бы их побрал!" Чертыхнулся про себя и тут же вроде испугался, прямо окатила неприятность какая-то. "Чего чертыхаюсь, чего, - выговорил себе. - Отсюда так чертыхнешь╛ся, что костей не найдут. Это не на земле где-нибудь, уперев╛шись в нее ногами. Небо..."

В полях, казалось, никакого порядка нет. Так, клочки ка╛кие-то. Но и это вдруг начало окутываться дымкой, смазывать╛ся, все очертания теряли линии, смешивались в одно целое, темное, массивное. Когда же не стало видно и темного, Петро вздохнул:

"Приврал братеня. Овражки! Какие тут, - хотел сказать "к чертям", но вовремя остановил себя, - какие тут Овражки? Тут зги божей не видать. Врал, надеялся, что все равно никогда в жизни ничего не увижу. А вот и увидел. Только глядеть-то нечего. Облака непролазные? Гляди сам их! Так-то вот!"


Молоденькая девушка, вся какая-то неземная, встала в две╛рях и объяснила, что летят они на высоте семь тысяч метров, ' что температура за бортом минус двадцать семь градусов.


Пожилая женщина, сидевшая впереди Петра, с опаской отстранилась от окошка, дрожно передернула плечами. Ее со╛седка тут же вытащила откуда-то теплую вязаную кофту и на╛кинула себе на плечи, хотя в самолете явно не ощущалось, что за бортом минус двадцать семь.


"В кабину пустили бы, что ль, - подумал Петро. - Поглядеть бы, что да как там, чего летчики делают. Интересно. Да разве пустят. Так шуранут от кабины-то, что в хвосте окажешься. А то и вовсе в дверь выкинут. Подумают чего такого, опасного. Мало ль... Бывало ведь. Там вон какие три орлика сидят. Да девка эта еще..." И Петро вспомнил со вздохом о жене: "Те╛перь все окна насквозь проглядит. Вот сказал бы ей кто: а твой Петро-то в небе, вон куда уже подлетает. Не поверила бы. Куда там. Самому даже не верится. Откуда прыть такая взялась".


В кармане лежал билет на обратный рейс. Надежно с ним, на душе покойно. И все хотелось вообразить, представить: как это может быть за бортом минус двадцать семь?

"Это что же, семь километров всего и такой морозище? Да как же он не побьет все посевы? А может, уже? Вот дела. Семь километров - это, например, как от Отвражек до Ручьевки. Ну, взять, поставить на попа, и что?"


Снизился самолет очень незаметно, и когда колеса косну╛лись белой посадочной полосы, то Петру показалось, что на ней лежит снег. Он дернулся к окну, самолет, резко взвывая, тормозил, и когда скорость упала, понял: никакой там не снег, а впарывает самый настоящий дождь.


- Вот те раз! - вслух изумился Петро.


- Вот те два! - в тон ему ответил сосед, захлопнул книжку, потянулся, будто после глубокого сна.


10


Обратный рейс задерживался. Отложили вылет на час, по╛том еще на час, а потом уже неизвестно на сколько. Москва не принимала. Петро ходил, прислушивался, о чем говорят люди. А люди ругались: кто на авиацию, кто на погоду, кто сам не зная на кого. Из всего услышанного Петро сделал вывод, что запросто можно сутки, а то и все двое отсидеть, отваляться на этих лавках. "Вот это загвоздка, мать-т ее! Вот это час туда, час обратно! А час-то взыгрывает вон куда, в сутки! Вот это вот прокатили, называется! Хоть пешком дуй напрямки".


Выходил из помещения под дождь, глядел на самолеты. Смирненькие они стоят, Казалось, тоскуют, как и он, без╛вольно понавесив крылья. Соображал: "Может, к братене, а? К Володьке-то? На квартиру? Адрес верный есть. Вон такси. Са╛дись, - враз домчит. А? К Володьке?" Направлялся было уже на площадь к машинам, но, замедлив шаг, останавливался, поворачивал назад в вокзал: "Нет уж! Ну его к дьяволу! Спросит: а ты зачем? И что сказать? Как объяснить дурь свою? Себе не объяснишь, не то что кому-то. Он на меня и так как на дурачка смотрит, не вижу, что ль? А заявляюсь к нему, как куренок мокрый, и вовсе обалдеет. Нет уж! Как бы здесь случайно на глаза не попа╛сться. Мало ли за чем ему вдруг потребуется на аэродром, встре╛чать там кого, провожать ли, а я тут ошиваюсь. Как глянет, так и обалдеет. В психбольницу еще свозит".


Всю ночь Петро просидел в дальнем уголке зала, подремы╛вая на локте, просыпаясь, приглядываясь и прислушиваясь к окнам: не перестал ли там дождь? Положение его виделось ему до того дурацким, что даже напиться допьяна и забыться не хотелось. Ничего не хотелось. Ни Москвы, ни сестры, ни брата. До слез жаль было Катю. Вот мыкаться теперь там, мыкается. Горит все под ней. Может, телеграмму дать? Да какое там, умом рехнется. Тут же протянется, не сходя с места. "Вот, доро╛гая моя, как занесло меня. Ну и занесло. У-у-у, что ребятам-то скажу?! Достукался ваш папаша, достукался, эдак его..."


Утром Москва все же сжалилась, начала принимать. Пет╛ро поторапливал самолет: ну давай, давай родной, прибавь скоростенки. Казалось, самолет не летит, а стоит на месте, казалось, нарочно оттягивает время, изводит Петра нароч╛но.

В Быково, только-только успели открыть дверь самолета, Петро опрометью выскочил из него, заторопился к выходу, обгоняя дежурную, которая вела пассажиров цепочкой, как на прогулке детей водят в детском садике. Влетел в открытую дверь автобуса "Экспресс"...


11


К дому сестры заявился второпях, но пока подымался по лестнице, торопливость всю как рукой сняло, ноги отказались повиноваться. Хотелось садиться на каждой ступеньке и си╛деть, сидеть, пока не наткнется на него она, Катя. Ухватив╛шись одной рукой за косяк двери, другой никак не мог прида╛вить кнопку звонка. Подымет, подымет руку, уже готов нажать на эту белую пуговичку, которую в другое время и не заметил бы, но рука тут же безвольно опускается.


Вера и Катя смотрели на вошедшего Петра со страхом, как на пришельца с того света. Лицо Кати опухло от слез, набряк╛ло. Увидев мужа живым и здоровым, она, видно, сразу не поверила этому, а когда нет-нет опамятовалась, запричитала по-бабьи:


- Неладный ты, неладный! Навязался ты на мою головушку горькую! Да я счас вот все космули твои напрочь повыдергаю!Да глаза твои бестыжие!


Она успела гулко, как по бочке, садануть кулаком по согбенной петровой спине, когда он юркнул мимо нее в комнату.


- Идиот ты, однако! - накатила на Веру злость.


- Знаю, - буркнул Петро.


- Знаешь? Мы тут не знали, что подумать! И в аэропорту были, и милиционеров всех там на ноги поставили! Эх ты!


- Ладно, ладно, - не слушая сестру, глядел Петро на жену, представляя, что она пережила за эти сутки, - ладно. Поехали домой. Там купим все, что надо. Собирайся...