# Газета

Виктор Иванович Герасин

Бабушка моя совсем не умела читать. Тогда и я ещё не читал, а только прикидывал и сомневался, глядя, как пестрит газета большими и малыми буквами: "Это разве запомнишь всё?"


Всех, кто умел читать, пусть с трудом, пусть по два раза одно слово, сначала по слогам, потом полностью, считал я умнее тех, кто не умеет читать, раз в сто. Конечно, кроме моей бабушки. Пусть она не умела читать, но уж говорить она умела. Не зря же её звали уличным прокурором.


После обеда я садился у примороженного окна и долго дышал в одно место, пока не получался голубенький продых величиной с денежку. Через него я высматривал почтальона. В сером шинельном пиджаке, в таких же серых растоптанных валенках, почтальон Кузьма Солдатов казался мне огромным, сердитым, таинственным. Он пыхал цигаркой, и потому, как из его носа валил дым и пар, я определял - холодно на улице или не очень. Иной раз почтальону выговаривала моя бабушка, когда они встречались возле дома:


- Кузьма, ты не иначе как сожгёшь кого-нибудь. Что тебя за╜

ставляет так смолить-то? Ты погляди на свой пиньжак! Опять

чуть не наскрозь пропалил!


Дед Кузьма не обижался:

- Вот ты баба будто и умная, а скажешь, как смажешь. Вы сами

помене золу с угольями под плетень сыпьте. От своей руки по

миру пойдёте. А пиньжак-то что ж - зайду к какой ни того солдат╜

ке, чай, застябает. Почитай, всё село в солдатках ходит.

Ай уж старому служивому не пособит никто? Вот хотя б ты!

Бабушка добрела:

- Ты прав. В любое время милости просим. А все же поостерегайся. До греха-то недолго, весь порядок в одночасье изведёшь.


А ешё мне казалось, что почтальону не под силу становится носить свои усы, от которых голова его перевешивалась книзу, и он горбился.

Без письма почтальон в избу не заходил: оставлял газету на крыльце и шумел:

- Хозяйка! Газета!


Я выжидал, пока он уйдёт подальше и в момент выскакивал на крыльцо, хватал газету, холодную и гладкую, и влетал в избу:

- Бес тя носит! - ругалась бабушка. - Чево босой-то вылётыва-

ешь! Ай обуться неколи? Давно не дохал, что ль? Марш на печь!

-А ты, бабань? - юлил я.

-Дай пол домести.


Бабушка замахивала пол прутяным веником, а я сидел на печке и дожидался её". Без бабушки я ещё не умел разглядывать картинки и газету клал на тёплые кирпичи, чтобы она согрелась. Наконец бабушка дометала пол, ставила веник в угол, поправляла платок на голове, глядела из-под ладони на ходики.

- Мамка-то твоя опять поздно вернётся. Ныне уехали всем зве╜

ном ямы засыпать. Мороз-то вон как давит. Не ровён час, прихва╜

тит, тогда беды не оберёшься - чем землю-то обсеменять?.. Прямо

наказание, эти холода, что те из пропасти открылся мороз-то.


И лезла ко мне, а я ей помогал. Ложились мы рядышком головой к свету, и начиналось самое интересное за весь день - читать газету по картинкам. И читали её примерно так.


Бабань, это правда? - указывал я на буквы, будто ровно выдолбленные в земле по белому снежному полю. - Да, бабань?

А то чево ж! Она и есть. Видишь, первая буква - это пы. Она как ворота открытые: заходи, не сумлевайся, И внизу вон буквы какие ясные да ядрёные. Не иначе как важное сообщают. Жалкую вот, прочитать ни ты, ни я не могём. На тот год отведу тебя в школу, тогда нам с тобой плёвое дело будет разузнать, что к чему тут прописано. А то как два пенька: глядим, а смыслу от этого глядения ни на грош не имеем. Только по картинкам и могём ещё судить да рядить. Видишь, мужик какой подбористый сидит? И снят-то как чисто. Кто бы эт такой мог быть?


- Наш, наверно, - определял я. Бабушка смеялась:

- Ищще б не наш? Чужого-то кто ж на перёд посадит, Пусть, может, и другой какой державы, а уж наш, то наш. И умен, по всем видам, и степенный. Видишь, лоб-то какой крутой да бугристый? В таком лбу и мысли-то должны быть крутые да дельные. Вылитый Сидор-пчеловод. Только помоложе малость. Вот теперь какая-нибудь мать глядит и не наглядится на такого сынка, раду ется, сердешная, не нарадуется!.. А сбоку поглядеть - на другова ; ликом резко пошибает. Приезжал к нам в колхоз ишще перед самой войной доклад делать. Как начал ораторствовать, так наших мужиков как подменили. То всё - а чаво, а чаво! - а то как в рот воды набрали, никто не шукнул. Крепко говорил. По сей день всё до слова помню. Вот оратор был! Жив ли теперь, ай тоже сгинул? А может, и он самый сидит. Теперь определишь что ль? Семь лет минуло, да каких...

Газету развернули.

- А тут что? Вроде какое-то производство. Не ткацкое ли? Вон

будто и веретёны обозначены.


Я посмотрел сначала на картинку, а потом в угол на плечико печное, где лежала кудель и воткнутые в неё два веретена.

-А там такие ж, бабань, веретёны, как твои?

- Если к примеру взять, то такие. А по-настоящему - то другие. Там не рукой ведь крутят-машиной. Поэтому и веретёны должны быть под машину сделаны, а не под руку. Ситчик теперь погонят. Всякого наделают. Девкам - цветастого, бабам - поднебесного. Нам, старым, хорошо б однотонного. Можно, чтоб в горошек по тёмному полю или в крапинку.

-А нам? - спрашиваю я.

-И вас не обойдут. Вам наделают с жа вороночкам и, а может, со стрижами. Всему своё время. Я теперь, к примеру, не одену кофту цветастую да с птичками. А тебе оно кстати. Ты лёгонький. Знаешь, летать как будешь, пятков не видать будет...


-А вот и трактор. Кажись, новый. С кабинкой, бабань...

-Надысь кум Степан говорил, что теперь все с кабинками будут делать. На таких нашим мужикам любо будет работать. Жалко, отец твой не дожил, порадовался бы. А трактора-то уж любил -аж глядеть жутко было! Бывало, поломка какая, так высохнет весь, а от трактора ни шагу. Приду к нему: Ванька, ты Ванька, погляди, чего с собой наделал. Поешь ты хоть по-людски, что ж ты так казнишься? И меня этим всю исказнил. А он зубы оскалит и сует мне ключ здоровенный. "Ты, мам, не казнийся, а лучше подержи вот тут". А сам под трактор юркнет - и пошёл мной оттуда командовать: то тот болт ему держи, то этот. А как заведётся трактор-то - он аж вприсядку пойдёт возле него. Веселый-то был' А мне шумит: "Садись, кружочек дадим!" И садилась, грешница. Люблю, когда землю пашут. Как запахнет землёй-то разогретой, аж плакать, сама не знаю с чего, хочется. Хорошо так.. Эх, Ванька, ты Ванька...

И после этого бабушка долго не говорила. И я лежал молча. Только про себя думал, как я вырасту и как стану пахать землю, и бабушку посажу рядом с собой, чтоб она знала, что я в отца удался...


И я вырос. И как-то всё' некогда было читать бабушке, что пишут в газетах. Всё откладывал на завтра, всё спешил другие дела переделать. А бабушка-то, оказалось, не вечная. Тут и я остановился, как ушибся обо что-то невидимое, но больное: "Да как же я! Да что же я!.."


Каждый вечер, вынимая из ящика почту, предчувствую, как сейчас узнаю что-то новое, интересное. Свежий газетный запах переносит меня в ту далекую безоблачность, когда я постигал бабушкину грамоту.