# Мысль природы

Виктор Иванович Герасин

Мысль природы


1


От Нинки, сестры Вадимовой, как снег на голову, письмо пришло.

Купила она отдельную, свою теперь, малометражечку в семейном общежитии.Два окошка всего, но оба на солнышко, на луга при╛вольные и леса, которые сразу же за лугами начинаются. Одним словом, веселая комнатка. И до того Нинка рада, что в счастье свое никак поверить не может. "Вый╛ду, - пишет она, - пойду куда-либо по делу, идти-то мне надо в одну сторону, а я вовсе в другую иду. Одумаюсь, стою, как дура, никак в толк не возьму, зачем это я сюда пожаловала, куда это меня мои ходилки занесли".


По письму Вадиму и матери яснее ясного стало, догадываться не надо: заносит Нинку. Говорит о том, о сем, вроде бы ничего не клянчит, а оно само наружу лезет: не откажите, помогите, в долги залезла.


У матери, конечно, тоже, как и у дочери,от жданного известия что ноги, что мысли в разные стороны пошли. Дочь все же. Родная кровь...


На дворе ночь глухая, а матери не спится, сна для нее как не бывало. Сама мается, вздохами изводится, и сыну спать не дает.


- Славу тебе господи, - шепчет мать, - отмучилась моя Нинушка.


- Ты думай, чего говоришь-то, - откликается из своей комнаты на шепот мате╛ри Вадим. - Х-х-х, отмучилась, видишь ли! Ей что же, пятки, что ли, уже отмыли? Вперед ногами ее, да? Так по-твоему полу╛чается.


Мать примолкла, не сразу нашлась, что ответить сыну, на╛верное, ее временно поразила картина, подсказанная Вадимом: Нинке, вроде того, ноги отмыли, как покойнице, и понесли...


- Тьфу ты, окаянный! - мать обозлилась, приподнялась на локте, вглядываясь в темноте в кровать сына.


- При чем тут я? Сама же шепчешь: отмучилась. Кто отмучи╛вается-то? Петя Козлов вон отмучился. Этот наверняка. С похме╛лья разведенного хлорофосу дернул - и лапки протянул. Нюроч╛ка вопит: как же ты это да как же ты это, милый мой! А разбе╛рись, поди, сама этому милому-то своему вроде бы нечаянно подставила: встанет, хлебнет - и это последний разок будет.


- Не мели, Емеля, не твоя неделя, - оговорила мать сына. -Домелешься, потянут кое-куда. И умничай поменьше. Я про Нинушку - то в каком тебе смысле? Ты-то не знаешь, ты-то носа к сестре не показал, а мне-то довелось повидать, где она молодые годочки свои проживала. Это, скажу тебе, не приведи господи лихому лиходею жить так. Мученица, ох, мученица она у меня великая. Слов нет...


- Еще б не мученица. - Вадим вскочил с постели, зашарил по подоконнику, отыскивая курево, но под руки ему попались две пустые пачки от сигарет и коробок со спичками. - Это чего ж, у меня и закурить нет? А? Дожил, называется.


- Нет и нет, не куря ночь перебьешься. Здоровее будешь.


- Будешь тут! Ага, кажись вспомнил! На угольнике где-то окурок был. Ты не выкинула случайно?


- Если б видела, то непременно выкинула бы. Под иконой он окурки держит! Эхе-хе...


Вадим нашел окурок, запалил, в удовольствие затянулся не╛сколько раз подряд. На душе сделалось ровнее, спокойнее.


- Вот ты говоришь, что Нинка мученица.


- Ну, мученица. А ты как думаешь?


- А я думаю по-своему. Вот все бы они там мученицами были! Да, видно, сладкое это мученье-то у них там! Ты сама сколько раз пыталась выковырнуть Нинку оттуда, из мучений-то мос╛ковских, да не вышло, она и руками, и зубами за нее уцепилась, за столицу-то! Про деревню она, видите ли, слышать не желает. И подруги ее такие же. Они, видите ли, на мучение туда себя отдали! Да кнутищем бы их оттуда, всех этих лохматых-то! Выкрашенных-то! Ведь это чего, а? В деревню приедут - их соба╛ки боятся! А они - мученицы!


- Вот и побреши, побреши у меня! На это ты горазд. Знаю, с чего бесишься-то. Из-за Маринки все зло в тебе полыхает. Не поехал с ней, а теперь виновных ищешь. А поехал бы, глядишь, прилепился бы. А ты - нет! Гордыня деревенская тебя одолела! Вот и сиди тут с ней, с гордыней-то со своей. Вот и слушай петухов своих дурачьих!


- Мать! - Голос у Вадима натянулся до звона. - Про это ни слова! Про петухов тоже!


Но матери приказ сына - не указ. Она знай свое гнет:


- Не командуй, погоди еще! Волю взял какую! Был ты и есть петушатник. Вот ты кто...


Что петушатник Вадим - это верно. Мать знает, что говорит. И возразить ей невозможно.


Вадим понимал свою мать хорошо: это она от бессилия сво╛его ругается на него. Подруги ее, у которых дети по городам разбрелись, Вадима придурковатым считали. А так как в деревне все друг для друга свои да соседи, то за глаза говорить как-то не принято, а что если и надо сказать, то уж в глаза. И когда мате╛ри намекали, что сын-то у нее не того немножко, вроде бы, все бегом бегут из деревни, а он один уперся и ни в какую не хочет никуда уезжать, то она стеснялась этой правды, как говорится, крыть ей было нечем, соглашалась по слабохарактерности: так это, девки, так.

Дома же чуть не посудой кидалась в сына, ругая его на чем свет стоит за неудачливость.


Вадиму в таких случаях делалось до слез жаль свою мать, но он не показывал этой жалости, а наоборот, суровел лицом и голосом и переходил на четкий говор:


- Кончай себе душу травить! Подруги твои балоболки, друго╛го слова у меня для них не находится. От них дети поразбежа╛лись, если ты хочешь знать, если смотреть относительно про╛шлой жизни деревни. Теперь они злятся, а вид делают счастли╛вый. Знаю я. По ночам бога молят, чтоб вернул им детей, а ты веришь в их удачливость какую-то. Ты за мной, за сыном здесь, на своей земле, а они за кем? Хорошо, если старик есть, крях╛тит, хоть живая душа в доме, а другие вовсе вон за полевым ветром укрываются. Да пожелай их любой сынок или дочка до╛мой перебраться, как они ползком поползут до самой станции встречать их. И на ноги ни разу не подымутся. Так-то вот.


В душе мать соглашалась с сыном: правда, за ним надежно ей. Но обидно же видеть его одиноким, непристалым, не урод же он у нее, не пьянчужка же какая-нибудь. И она мысль переводила на Маринку, на сноху несостоявшуюся. Ведь откуда что взялось в этой Маринке. Ни статью, ни умом не взяла, всю породу

Вилковскую в себе выразила - рыжая, носастая, сухолядая, а гляди ты, в деревне ей немило, мужик ей не мил, дай в город подамся, пусть на ткацкую фабрику - зато в городе.


Не хотела мать сыну жену такую, коромысло гнутое, а и эта не ужилась, улетела от сына.

Позорище, одним словом. Ходи вот теперь, очесывайся возле петухов своих. Ни жены, ни детей...

С тоски подохнешь.


2

До света не спали мать с сыном. А свет осенний поздний, отсыревший от раскисшей земли, влагой напитанный. Никако╛му солнышку сквозь такую муть не пробиться. Лучше не пытать╛ся...


За завтрак сели молча. Вадим насупленный. Тоскливо ему, когда солнышка нет день при дне.


Мать раз взглянула коротко на сына, другой раз подольше остановила взгляд на нем и молвила:


- Ты вот что... Ты пока в отпуске-то... Смотал бы ты в Моск╛ву-то. Чего тебе стоит? Ментом туда и обратно.


- Это еще зачем? - Вадим глаза на мать вытаращил.


- Ну как это, сыночек ты мой, зачем? Сама я не могу, как ты знаешь, ноги мои в такую погоду ненадежные, не донесут меня туда да еще обратно. А ты... Ехать нам надо. Не миновать - ехать. Грех нам с тобой будет, если мы Нинке не поможем. Новоселье все же. Во всякие времена люди стремились к этому дню, прибе╛регали кто что может, дарили. А мы с тобой что же? Мне она дочь, а тебе и пововсе сестра родная. Кто же, как не мы, долж╛ны помочь ей?


- Да я ничего, есть вон сколько-то там у нас, с книжки мож╛но снять, нам они не к сроку, пошлем почтой. Я иль не пони╛маю, что надо.


-

- Почтой, сынушка, не то. Почтой только чужие чужим по╛сылают в таком разе. Почтой вон пенсию носят. А тут дело дели╛катное, можно сказать. А в Нинкином деле мы, родня ее, долж╛ны наилучшим образом проявить себя. Там у нее, глядишь, люди соберутся какие - никакие, подружки там с мужьями, зятя на╛шего родня может приехать, а тут и ты вот он, ее родня. Вой╛дешь, веди себя чинно, не пустословь, приглядывайся к лю╛дям-то. Соберутся люди, а лучше всего если его родня заявится, то тут ты и сработать должен. Деньги-то вон из кармана, поднял над головой да хлоп ими по столу: "держи, сестра, помни, что есть у тебя на свете мать и брат! Надейся на нас, в обиду тебя никому не дадим!" Так от слов-то твоих Нинушке знаешь какая порука будет? Чтоб видели все, чтоб знали: Нинушке нашей ничем не загрозишь. У нее подпорка добрая, у нее мать с братом твердо на земле стоят. Понял, как надо дело-то обделывать наше семейное?


Вадим глядел на мать и диву давался: какое же красноречие в ней проявилось, как ум в ней заработал! Вот что делает с чело╛веком радостное известие. Даже приятно слушать Вадиму и ощу-щать себя именно подпоркой и матери своей, и сестры родной. Права мать, они здесь вдвоем, а Нинушка там одна среди чужих людей. Муж есть, правда, но промелькнула как-то в Нинкином слове о нем правда, и стало Вадиму понятно: он ей не подпор╛ка.


Мать и вовсе воодушевилась. Глаза у нее поблескивают, будто за окном свет солнечный проник сквозь пасмурный воздух. И понимает Вадим, ехать ему придется. Мать обидится, в постель сляжет, если откажет он ей в этом.


- А еще, чтоб для полной рентабельности, хорошо бы жив╛ность какую-либо подарить. Так всегда на новоселье делалось.


- При чем тут рентабельность? - не понял Вадим, еще не подумав о живности, само слово новое в устах матери отвлекло его от идеи.


- Ну, это я так. По нраву мне слово это. По радио часто стала слышать. Вроде это полнота какая-то. Так вот. Ты не пожалей из нового приплода им петушка да молодочку. Каких выберешь...


- Это в Москву-то! Это в столицу-то ты мне предлагаешь петуха с молодочкой везти! - Вадим в волнении заходил по ком╛нате. - Там тебе что, курятники, что ли, понастроили? Ты не видишь, что показывают по телевизору? Ну, додумалась!


- Вижу, что показывают, а про себя знаю - не все показыва╛ют. Письмо-то вон оно. Где квартиру дали? Из окон луга видны да лес за лугами. Значит, самый край города. А если край, если место свободное есть, то почему бы и сараюшки не построить. Пусть небольшие, пусть для куриц только. Я так разумею, люди мы все живые, все пить-есть хотим, так почему бы и не вырас╛тить свое-то? Хоть и в Москве-то? Чего же это месту-то пусто╛вать? А если нет, если еще не построили, то и слепить недолго. Ты сам в лес несколько разочков сходишь за жердями, да ящи╛ков каких-либо раздобудешь, вот и сараюшко тебе готов. Пол╛дня работы. А своя курочка да свое яичко - это тебе не магазин╛ное. Да и не каждый раз в магазин бегать хочется. Туда тоже денег не наносишься. Так я все это разумею.


Насчет денег речи не было, но насчет петуха и молодочки препирались мать с сыном до самого полдня: повезешь - не по╛везу. Вадим было уже верх стал одерживать, но мать вовремя поняла это и применила самое надежное средство, заплакала горько, запричитала. Вадим же мог терпеть все, что угодно, только не слезы матери. Он вихнул и подался на дальний конец дерев╛ни к дяде Федору покурить.

Посидели, покурили. Вадим о своем деле семейном ни слова. О петухах поговорили и разошлись. Приходит Вадим домой, а мать за столом возле окна сидит, на вошедшего сына никакого внимания. Вадим опять занервничал, заходил по комнате:


- Ну, ладно, будь по-твоему! Ты только... Ты жилы из меня не тяни молчанием своим! Не могу я так! Все! Собираюсь и еду!


- Ну и правильно, - одобрила мать, ожила, - давай собирать╛ся.

3

Они оба успокоились, разговорились по душам, обдумали всю поездку туда и обратно. Так что следующим утром Вадим встал рано и начал готовиться в путь. Наряды его были явно не для Москвы, но и другого придумать что-либо трудно, так как до райцентра добраться - грязь непролазная. Дальше тоже не лучше. Кирзовые сапоги надраил, костюм почистил, плащ или пальто одевать - засомневался. Решил все же на плаще остановиться, сыро, опять вон дождик пощелкивает по стеклам.


Оделся, мать оглядела его, повертела перед собой:


- Да вроде ничего, сойдешь...


- За умного, - добавил в тон матери Вадим.


- И за умного тоже, - согласилась она.


Управившись с одеждой, вышел во двор с глубокой брезен╛товой сумкой, взял с погребицы пучок сенца, положил на дно сумки. Пеструю молодку поймал сразу. Она и не убегала от него, присела лишь и голову спрятала. Посадил ее в сумку. С петухом же пришлось повозиться. Для подарка Вадим наметил такого же, как и молодка, пестрого, с красным пером, брудастого, с зеленоватым отливом в хвостовых перьях. Самый обыкно╛венный петушок, ничего в нем нового, свежего по понятию Вадима не было, но для подарка он годится, потому что когда он не в стае, когда не среди лучших, то смотрится неплохо. Но с ним пришлось повозиться. Петух будто почувствовал свою об╛реченность, забегал по двору, закричал дурным голосом, вспо╛лошил остальных петухов и кур. Гвалт, крик поднялся во дворе невообразимый. Вадиму пришлось хитрить, заманивать петуха в темный хлев, прикрывать дверь и там уже, впотьмах, брать наощупь.


Ошутив наконец в руках костлявое петушиное тело с частым перестуком перепуганного сердца, зауспокаивал:


- Ну и чего ты уж так-то? Дурачок, до Москвы можешь не доехать. Невеста вон тихо-смирно посиживает, а ты норов свой петушиный решил показывать. На чужую сторону, выходит, нет желания попадать? А как иначе быть? Надо. Люди привыкают и ты привыкнешь. Еще как заголосишь там. По-новому, может, по-московскому исполнишь. Устроишь там им первостатей╛ную побудочку. А там, глядишь, и по курам ходу дашь. Там, брат, - это не у нас, там ценностей великих по петушиному делу, думаю, не густо. Глядишь, наипервейшим ты там ста╛нешь...


В полдень Вадим тронулся в путь. Он 'прошел межой на луг и короткой тропой направился к мосту. Из брезентовой сумки, как свежая роза, торчала гребнистая голова петуха, покачива╛лась в такт с шагом хозяина.

4

Мать неспроста называла Вадима петушатником. На самом деле так оно и было, и потому Вадим не обижался за это про╛звище. Он только иной раз удивлялся: да за что же его осужда╛ют-то? Ничего плохого он в своем увлечении не находил: не обругал, не оболгал никого. Так за что же этот суд людской немилостивый творится? И относил он это к тому, что людям пока не дано понимать истинную красоту, которую творит при╛рода. Им на первый план подавай то, что дает доход, что кормит их, одевает и обувает. А красота - это запредельное что-то. Ну, если парень увидит красоту девушки или наоборот, она увидит красоту парня - это еще есть, это еще не утеряно. А вот чтобы побочное что-то, тем более, из чего можно лапшу сготовить, то какая же тут красота, причем тут красота.

Правда, одинаковыми людей не назовешь. Но получается так, кто и ценит красоту, так он больше помалкивает, вроде бы со╛вестно ему о ней вслух говорить. А кому она до фона╛ря, как говорится, тот, ущербность, что ли, чувствуя свою не╛кую, старается опошлить ее, посмеяться над ней, сделать так, чтобы все стали такими же, как они сами, бесчувственными.


Повзрослев, войдя в годы, Вадим всех знакомых своих стал делить на два сорта: тех, кто понимает красоту дня, ночи, лета, зимы, ясного дня, пасмурного дня, птицы, животного, челове╛ка, и тех, кто напрочь отрицает все это, считает первых просто придурковатыми. И выходило, что первых, влюбленных в саму жизнь, не так уж много, а вот вторых!.. Вторых последнее время становится все больше и больше. Они - эти вторые - будто за╛были напрочь, для чего они на свет родились, для них будто жизнь бесконечна и они еще успеют, налюбуются за свою дол╛гую жизнь.


Да что далеко ходить за примером! Взять сестру Вадимову, Нинку, взять подружку ее Маринку, которая вышла замуж за Вадима всего на три месяца и тут же ей тесно стало в деревне, полетела по городам искать счастья, и многие другие им подоб╛ные, считай, из каждого двора - как они представляют жизнь свою? Сложно представляют. Вадиму даже не под силу осознать их представление. Вот чтобы из ничего сделать все - так они представляют свою жизнь. Из ничего - сразу все. Все, кроме люб╛ви, сочувствия, уважения к простому человеку. А можно ли так, позволительно ли так человеку распоряжаться собой? Этот воп╛рос Вадим много раз пытался задать сестре, знакомым, но ему не отвечали, с ним даже в разговор на эту тему не вступали. Правда, пальцем возле виска не вертели, но были близки к это╛му.


Как-то разговорились мужики на перекуре, а Николай Кузьмич посетовал: "Совсем, совсем некому работать. Скоро все остановится на земле, если люди не одума╛ются, не повернутся лицом к сельскому хозяйству. Беда..."

"И не повернутся", - сказал тогда Вадим.

"Почему так думаешь?" - спросил председатель.

"Потому что сытые люди пока, и все им до фени", - ответил Вадим.

"И где же выход? - спросили его - Ты его знаешь?"

"Знаю. Приморить маленько надо. Враз опомнятся. Враз вспом╛нят, где хлебушек растет, где мясцо нагуливается".

"И как же, по-твоему, это сделать?"

"Очень просто. Во всей сельской местности всем враз бросить работать и повременить полгодика или годок. А потом погля╛дим, как побегут к земле люди да как захватывать ее станут, да как без машин всяких ручками одними беленькими ковырять ее да семя в нее бросать".

"Это что же, всеобщая крестьянская забастовка, что ли? -засмеялись мужики. - Сразу во всей стране!"

"Сразу и во всей, - твердо ответил Вадим. - Иначе так и бу╛дем здесь третьесортными людишками".

Начальник хлебоприемного пункта, где Вадим работал эдектриком, слушал Вадима,думал, шевелил бровями, взглядывал на Вади╛ма и наконец спросил: "Ты давно техминимум сдавал? Тебе под╛твердили твою специальность электрика?"

"Сдавал. Подтвердили" - ничего не понял из вопроса Вадим.

"Да-да, ты гляди у меня, электрик все же, считай, тебе дове╛ряют люди свою жизнь, а ты... Ну и мысли у тебя, однако".

"Обидно мне, вот и мысли такие".

"Ясно - обидно. Но ты гляди, не придумай чего-нибудь тако╛го, у нас и так уже два пожара в этом году случились".

Вот на что перевел начальник. Вадим ему - как в целом по стране положение поправить, а он - ты смотри со своими мыс╛лями хозяйство не спали, людей не поубивай.


А петухи Вадиму нравились с детства. Как стал помнить себя. С тех пор и всех петухов выдающихся своих помнит. И не только своих, а и многих соседских.


Ему почему-то и сон один и тот же снится, особенно в лет╛нее время. Такой вот сон. Вадим будто бы сидит на крылечке своего дома на солнечном пригреве и даже подремывает от бла╛гостной жары. Вдруг в вышине раздается чистейший петушиный голос. Дремы как не была, Вадим сердцем оживает, ему интерес╛но, где это петух такой голосистый, головой крутит туда-сюда, а петуха не видит. И снова петушиное пенье, да такое, что чище самой тонкой духовой трубы! Где он, где он? Глаза в небо поды╛мает, а петух вот он, почти над самым домом летит. Сам голу╛бой, под цвет чистого неба, гребень и подбрудки алые, будто цветок сам собой по небу плывет. Петух останавливается на ме╛сте, крыльями трепещет, делает стойку, вытягивается чуть ли не в нитку, клюв к солнышку тянет и поет в третий раз.

Вадиму не хочется просыпаться, ему бы слушать и слушать несказанный голос петуха, но он просыпается.

Мать знает этот сон из многократных рассказов Вадима уже наизусть и часто задумывается: к чему это такой сон видится сыну.

"Три раза, говоришь, пропел?" - спрашивает она задумчиво:

"Опять три раза", - отвечает Вадим.

"Есть какая-то примета на этот случай, а вот какая - не могу сказать. Но что-то будет".

"Обязательно будет, - соглашается Вадим с матерью, - а иначе и не бывает. Жизнь есть жизнь".

"Ну, ты опять умничаешь..." - обижается мать.


Давно снится Вадиму голубой чистоголосый летающий петух. Давно у него и полон двор петухов. Он все мечтает, что на его дворе когда-то выведется именно голубой, именно певучий и именно летающий петух.

Его спрашивают: "Зачем голубой? Зачем певучий? Зачем ле╛тающий?" А как ему ответить - зачем. Он начинает естественно нервничать, и если кто-либо из близких заводит с ним такой разговор, то он переходит на обвинения:

"Зачем - говоришь? А затем, чтобы красиво было! Красиво! Петух - это же мысль природы? Вот будто она взяла да собрала со всего мира птичьего понемногу самого лучшего и сделала из этого лучшего петуха. Он будто хранит в себе все самое лучшее из птичьего населения земли. Перо! Голос! Характер! А теперь

представьте, что вдруг на всей земле враз бы прекратилось пету╛шиное пенье! На что стала бы похожа земля? Слышите, а? Глу╛хо? Вот! Ведь земля, сама природа, может, петушиным пением с иными мирами говорит!"


Вадим без всякого сомнения верил, что петуха необыкновен╛ного он путем многократного отбора по материнской и отцовс╛кой линии выведет. Особый сорт пойдет по земле из Вадимова двора. Для этого он держал отдельные пары - петух и курочка -особой расцветки и особых голосов. Брал и замечал яйца от этих пар и закладывал их в самодельный инкубатор. Электрическими лампами пытался повлиять на окраску. Из партии в полсотню штук выбирал двух-трех, дожидался, когда они запоют. Тогда наступал у него самый ответственный момент. Он вслушивался в голос. Замечал самые малейшие отклонения, расстраивался. Того петуха, голос у которого интересовал Вадима, держал в отдельном помещении, считая, что в одиночестве петух поет лучше, потому что он внимательней вслушивается в голоса со╛седей своих и старается обязательно их перепеть.


Петухов всяких во дворе водилось иной раз до полусотни. Это беспокоило мать. Ведь корм-то попусту тратится! Но Вадиму не скажи об этом, с ним невозможно говорить по таким вопросам. И тогда она жалуется соседкам, подругам своим: "Мой-то опять новых выводит. Сил никаких нет. Они же жрать хотят, звереют, во двор не выйди. Так на дыбах и стоят перед дверью. Ой, враги, и злющие же. Слов нет выразить беду мою".


У дяди Федора на другом краю деревни жила внучка Люся. Разумом крепко обделена была. В годы уже вошла, а все как пятилетняя. Вот этой Люсе Вадимовы петухи и приглянулись. Она теперь как утро, так идет к Вадимову дому. Сядет на пенек возле загородки и глядит на петухов. Забавно ей, как они поют. Улыбается, руку тянет, погладить норовит, зернышки бросает, подманивает петухов к себе.


Мать гонит ее от двора: нечего тебе тут, иди вон к своему дому там и играй со своими петухами! А Люсе обидно делается, Люся плачет.


"Вадим, ты отучи ее от нашего дома. Нечего ей тут... Ведь что подумать-то могут, а? Скажут, Вадим-то с Люсей... А? Это тогда глаза завязывай и беги, куда ноги понесут".


"Пусть ходит, пусть смотрит, - не соглашался Вадим. - В ней, видно, есть то, чего у многих вовсе нет. Она по неразумению своему к красоте тянется. Нет, не то чтобы по недоразумению. Наверное, это в человеке изначально заложено. А потом он уж сам многое другое придумывает и тем самым закрывает это изначальное, расчетом своим закрывает, стремлениями. А у нее какой же расчет, какое же стремление. Вот в ней и живет вольно тяга к красивому".


3

По разумению и подсчету матери выходило, что Вадим вер╛нется домой никак не раньше воскресенья. Раньше Нинка его никак не отпустит. Там у них теперь веселье по самые ноздри. Привечания да душеизлияния - вот чего мать ценила больше всего на свете. Ладно, куда ни шло, три дня так три дня, упра╛вится она и одна по хозяйству, ей не в тягость, лишь у них бы там все мирно да ладно было...


Она в полдень вышла с ведром набрать воды, взглянула на огород да так и обомлела: вон он, гость-то московский, ломит целиком к дому, будто для него стежек нет вовсе.


Войдя во двор, Вадим даже не поздоровался с матерью, не взглянул на нее, сердито вытряхнул из сумки полуживых и по╛мятых птиц, сумку же запулил за дрова.


- Иль не доехал? - волновалась мать, не зная, что подумать о

столь раннем возвращении сына.


Вадим окатил мать посветлевшими от злости глазами и мол╛ча прошел в дом. Мать - следом за ним:


- Не говоришь-то что, иль уж беда какая?


Вадим молча разделся, лег в постель, укутался с головой оде╛ялом, вытянулся и затих.

В доме повисло тягостное молчание.


В том, что Вадима где-то крепко обидели, мать не сомнева╛лась. У него с самого детства привычка такая, как обидят, так летит домой, ложится в постель и долго слова от него не добь╛ешься.


Мать вышла во двор, давая время сыну остыть. Курица сидела почти на том самом месте, где Вадим вытряхнул ее из сумки. У нее сил, видно, не было уйти в курятник. Взяв курицу под кры╛лья, мать отнесла ее на место, в сухой курятник, посыпала на пол зерна:


- Поклюй, чего ж теперь.


Петух стоял, привалясь боком к стене, с закрытыми глазами. Он никак не отреагировал на голос хозяйки, будто спал мерт╛вецким сном...


Лишь за полночь Вадим поднялся с постели, загремел чай╛ником, стал греть чай. Мать была на готове и с радостью налила ему полную обливную чашку щей, напластала хлеба и села на╛против сына, ожидая, что он ей теперь скажет.


Вадим ел аппетитно, видно было, как он проголодался. Ел, как едят выздоравливающие после долгой болезни. Насытившись же, откинулся спиной к стене, прихлебывал из бокала чай, ку╛рил.


- Говорить-то будешь? - спросила мать. - Или как?


- Тут сразу и не сообразишь, что сказать. Такое дело. Гм, дождался, оба мы дождались с тобой, идиотами нас назвали. И тебя, и меня. Вот как.


-

- Кто ж это нас так?


- Кто ж еще, чужой кто, далекий - не назовет. Ему мы до лампочки. Сестра, дочь твоя. Ну, зараза! Ну, замухрышка! Прав╛да, она теперь далеко не замухрышка, там вся как на дрожжах подходит. Зятек - тот шкетина. Хоть не оголялся бы, не показы╛вал бы мослы свои.


Вадим помолчал, вспоминая вновь все по порядку.


- Ага, сначала они обрадовались. Заулыбались, заходили око╛ло меня. Зятек-то, думаю, надеялся, что у меня в сумке с пол╛ведра самогону залито. Замаслился весь, потираться стал. А как увидел петуха с курицей, так и скис, сделался - скучнее не бывает. Сел у окна и стал внимательно глядеть вниз с двенадца╛того этажа. Нинка меня за шкаф сразу же , где умывальник у них, будто умываться с дороги. Ну, и умыла там же, на месте. Шепчет: деньги привез? Привез, вот они. Отдаю. Она их цап, цап, торопливо прогляде╛ла, чувствую, большего ожидала, померкла сразу, но сунула деньги под халат, а глазами показала, мол мужу про деньги ни-ни, не заикайся.


Ладно, думаю, можно и так, для нее вез, а не на пропой ее хорьку. И где только такого подцепила? Я, значит, за сумку: вот, для вас вез, мать так велела, петушка и молодочку, может, заведете тут...


Не дала договорить мне. "Ну, идиоты, однако, -прошипела. - Дремучие идиоты".


Сама топорик достает из шка╛фа, подает мне:


- Иди, пока с утра народу немного, отойди от дома подальше да и тяпни их. А я уж ощиплю...


Взял я топорик и пошел от дома. Отошел в лощинку, пенек там лежит, сел на него, думаю: "Это так-то вы тут?" Обидно мне сделалось до невозможности. И петух мой с курицей вместе роднее всего на свете стали. Думаю, да если я руку тут на них подниму, то и до дома назад не доеду. Подхватился я и в мага╛зин, он там рядом. Купил вместо своих двух живых четырех мороженых кур и снес Нинке. Бери, а я восвояси подался.


С тем и ушел. И вот я дома... А они там, на двенадцатом этаже. Так все ничего, но вот зятек мой... с какой же он тоской глядел вниз с двенадцатого этажа! Честное слово, во сне теперь видеть буду.