# Мост

Виктор Иванович Герасин

МОСТ


1


Василий Колесников шел из Минска. Под ним был све-жий "КамАЗ", на который он сел два месяца назад, пообкатал его по февральским и мартовским холодам, и машина теперь шла напористо, легко, была послушна малей-шему движению руки или ноги хозяина, она будто читала его мысли, а прочитав, исполняла желания.

Вокруг хороводилась весна. Последние дня три солнышко бес-препятственно светило с чистого неба, ни единое облачко не завешивало его, не мешало светить во всю весеннюю силу. В ле-сах еще лежал, не трогался снег. В полях же снегу оставалось совсем мало, больше по отрогам и низинам с холодной стороны да в придорожных лесополосах он еще тянулся пологой горбуш-кой, ручейки, речушки переполнялись, были бурливы, стреми-тельны.

И новая надежная машина, и ранняя дружная весна - все радовало Василия. Вглядываясь в подернутую легким маревом даль, он с наслаждением вдыхал весенний дух, врывающийся с его стороны через приспущенное стекло. "Хорошо. Весна. Теперь наше дело пойдет. Колеса шустрей завертятся".

Что ни говори, а зима есть зима, по ней особо-то не разбе-жишься, хоть ты и дальнобойщик. Она то гололед кинет под колеса, то ложбины переметет, а это все задержка. В иное время какую-то тысячу километров дня три ос-ваиваешь, все опасаешься, да крадешься по неверной дороге, как первоклассник по строчке в букваре. При хорошей погоде часов за десять покрыл бы это расстояние и не заметил как, а то берегись, да обдумывай чуть ли не каждый метр. Устанешь - хуже некуда. Другое дело лето. Тут не зевай, тут накручивай ки-лометры на колеса насколько сил хватит. И главное, заработки воспрянут, перекроешь весь недобор зимний.

Заработки - это не последнее на нынешний день. Василий в семье сам-пят, зарплату одну носит, жене дай бог с ребятишка-ми да по хозяйству управиться. Сложа руки тоже не сидит, не-когда. Хорошая у Василия Катя, добрая, любит, чтобы в доме порядок был. Да и молодая еще, осенью только тридцать срав-няется, на десять лет моложе мужа, а такой воз везет, такой воз...

Когда Василий дома, когда при жене находится, то вроде бы все так и должно быть, мало задумывается о ее житье-бытье. А когда в рейсе, да еще когда возвращается после недельной отлучки, к примеру, то раздумается, раздумается о Кате, и такая жалость к ней проявится в нем, что хоть плачь. Не может он сделать так, чтобы Катя отдохнула, повеселилась, поглядела на добрых людей, показала себя. Не может. Сам за рулем и за ру-лем, а дома кто ж будет управляться, только она одна. Года три-четыре назад, когда подросли и сделались шустренькими сыно-вья Сергей да Костя, Василий все уговаривал Катю поехать куда-нибудь отдохнуть. Он возьмет отпуск, посидит с ребятишками, а она пусть поразвеется. Катя вроде бы соглашалась, но когда срок подходил, отмахивалась от предложений Василия: не гово-ри, никуда я не поеду, мне и дома хорошо. На том и останавли-вались.

Сергею теперь десять лет, Косте восемь. Думали, все, хватит, остановимся на двоих. Но не вышло, как думали. Хватились, а уже третий на свет запросился. Куда ж деваться, пусть и третий

живет. Где два другана, там и третий будет незаметен. Но родил-ся не друган, а подружка, Любашкой назвали. Этой тоже скоро два годика исполнится. Так что растут.

Сергей с Костей уже норовят за руль сесть. Озорные. Василий из рейса вернется, Катя жалуется:

- Ну, никакого сладу с ними не стало. Ты, отец, их хоть

одерни немножко.

Василий возьмется, возьмется было за ремень, но глянет на их лобастые опущенные головы, и обвисают руки у него.

-- Вы что ж это, такие-рассякие, мать-то не слушаетесь? Доколь вы ее мучить будете?

-- Папка, не будем, поверь нам! - в один голос уверяют бра-тья.

Ну, поверь так поверь, на том Василий и остановится.

- Душа-то болит о них, боишься, вырастут какими-нибудь непутевыми, - вздыхает Катя.

-- Души наши и должны о них болеть, потому как мы их на свет произвели, мы за них и в ответе. Но ты не особо-то, ниче-го, шоферами станут, - успокаивает Василий.

-- Шоферами-то - это еще полбеды, ато боишься...

-- Выходит, если я шофер, то я и есть полбеды? - спросит Василий. А Катя даже зардеется вся.

-- Да не о тебе я, ты-то у меня... Да ну тебя, слово нельзя сказать! Чуть ошибешься, а ты уж...

И видит Василий, как жена чуть не слезу пустит, привлечет ее к себе.

- Да шучу я, шучу...

А ребятишкам пригрозит:

- Глядите у меня, друганы, обидите еще раз мать - высеку!

Так и знайте!

Василию нравилось, как у него сложилась семья, какие по-рядки в доме. По-иному жизнь он и не представлял. Он - глава семьи, он и добытчиком должен быть. Жена пусть ребят растит. Просто и хорошо. И уважения в семье больше друг к другу.

Так вот каждый раз, возвращаясь домой, Василий заводил разговор с домашними, обдумывал с ними дела и заботы, будто они сидели с ним рядом в кабине, по правую руку.

Держал с ними совет, кому и что покупать, чего сажать в огороде и сколь-ко, как ремонтировать дом и прочее, и прочее. Пока доедет до дома, обо всем порассуждает. Дорога есть дорога, в ней, в оди-ночку-то, о чем только не подумаешь, с кем только не погово-ришь.

За три солнечных дня дорога сделалась совсем летней: про-сохла, согрелась, стала чистой и надежной.


2


Москву обходил по кольцевой. Вышел на_ свою дорогу. Оста-валось полтысячи километров. Это, считай, уже дома. Часов во-семь среднего хода. Под Каширой последняя заправка - и будь здоров.

Машин у заправки на этот раз было подходяще. Четверть ча-сика постоим, определил Василий, становясь в очередь. Когда продвинулся уже в середину очереди, то справа кто-то хлопнул по дверце. Открыл. Знакомый шофер лезет, Сашка Медведев, в заводском гараже работает. Поздоровались.

-- Из дома давно? - спросил Сашка.

-- Трое суток, - ответил Василий.

-- Новость не знаешь?

- Что за новость? - Сердце так и защемило: не с семьей ли что?

-- Андрея-другана ныне хоронят. Погиб.

-- Как погиб?

-- Как погибают, - вздохнул Сашка, - говорят, с Ольховского моста сошел. А там кто ж его знает. Я вчера только из рейса, а ныне вот снова. Так что толком-то и не знаю, как дело было.

-- Да как же это! - все никак не мог поверить Василий. - В рейс уходил - говорил с ним. Он, можно сказать, проводил меня. И на тебе! Погиб!

-- Мало ли что провожал. Погибнуть недолго, минута - и нет тебя. Да какая там минута! Мгновение! Не знаешь, что ли?

-- Знать-то знаю. Говоришь, сегодня хоронить будут? Это ча-сика в два?

-- Не раньше. Как водится.

-- Так. А сейчас? Девять. Верно? Успею за пять часов?


-- Как пойдешь, а то и успеешь. Да еще если гаишники на хвост не наступят.

-- Много их ныне? - Василий прикидывал время и путь до дома. Он не мог представить, что не попадет на похороны дяди Андрея.

-- Да с утра что-то не особо. Под Михайловом двое встрети-лись, а больше не приметил.

-- Ну, если так, то...

Василий заправил полный бак. Спешить не стал, проверил двигатель, масло в нем, масло в гидравлике, тормоза. Пожалел десять минут - не наверстаешь всей жизнью. Машина была в порядке, можно без опаски пускаться в дальний и скорый путь.

За Каширой, выйдя напрямую, поплевал для верности в ла-дони, притер их к баранке, вприщур, оценивающе взглянул вдоль дороги, будто хотел посмотреть ее всю, до самого дома, начал набирать скорость. Довел стрелку спидометра до ста двадцати километров, прислушался к машине, ничего необыкновенного и непривычного не услышал, мотор хлопотал ровно, без сбоев и без посторонних звуков. Груз лежал в кузове плотно, не качнет в дороге, не собьет с пути. Оставалось одно: не приловили бы гаишники. Приловят - быть штрафу. А может и не быть. Это как попросишь. Если по-человечески, мол, на похороны близкого человека спешу, войдите в положение, то, глядишь, и пронесет, дальнобойщиков гаишники щадят, лишний раз не наказывают. Хотя оно и не за что. Если только скоростенку пре-высил малость. А так дальнобойщик есть дальнобойщик, он привык к дороге и себя беречь умеет.

Из головы теперь не выходил дядя Андрей. Что же с ним случилось? Значит, тот разговор их в гараже был последним? Как же так? Вот тебе и Андрей-друган! Можно ли было поду-мать о таком конце его?


3


Лет десять было Василию, когда он узнал дядю Андрея Другова. Друговы из глубинного села переехали жить в райцентр, поближе к автохозяйству, купили домик по соседству с Колес-никовыми. В то время иметь соседа-шофера - это для ребятишек находка, да еще какая, да еще такого шофера, каким был дядя Андрей. Нет, не шофера, конечно, а человека. Любил он ребя-тишек, баловал своих соседей - Василька и Климку. Василек был помоложе Климки на столько, на сколько только возмож-но быть моложе, - года на полтора. К десяти и одиннадцати их годам они почти во всем сравнялись, поставь рядом, никто не даст, что один старше другого. Ребята были дружные, один без другого ни шагу, ни полшага. В игре ли, в ссоре ли - везде вместе. Мать так и звала их: сведенные. Ребятишки вволю лазили в ма-шине, крутили руль на месте, а дядя Андрей посмеивался: кру-тите, крутите, пока колеса не вертятся, это тоже тренировка.

У дяди Андрея была дочь, Любашка, ровесница Колеснико-вым ребятам. Она-то и была полновластной хозяйкой в машине. Играла, правда, по-своему, по-девчачьи: становилась перед ма-шиной, когда за рулем сидели или Василек, или Климка, изоб-ражая мчащуюся машину, подымала руку, просила остановить-ся, усаживала в кузов всех своих тряпочных кукол и зверюшек, и они ехали куда им заблагорассудится.

Позже, когда Василий повзрослел, он стал представлять, каким был дядя Андрей-друган в молодости. Представлял по рассказам самого дяди Андрея, по рассказам тех, кто знал его в молодые лета.

Ростом неболь-шой, подвижный, ловкий, он как шарик ртути катался, не возьмешь его ни с какой стороны. Игрушка игрушкой был, как говорит теперь его жена Елена Петровна.

- Уж поплакала я по нему, ой уж и поплакала, - не скрывала она тайн своей молодости, - думала, живой не буду. И помучил же он меня, вертучий, и поманежил.

Говоря это, она так загадочно слегка улыбалась, что у слуша-ющих ее молодых подымалась зависть: вот мне бы так попла-кать, вот мне бы так помучиться.

Он и на войне побывал. Но в самом-самом ее конце попал. Одно и запомнил из той поры, это как с американцами на Эльбе встретились.

Об американцах отзывался хорошо, ребята они стоящие. Все шоферы, все умеют обращаться с машиной. А за рулем большинство негры сидят. Один негр очень уж пришелся по душе. Он о нем и сразу после войны много рассказывал, и спустя десятки лет не забыл его.

Пообщались, попригляделись друг к другу Андрюшка и негр и потянулись друг к другу, будто из души в душу видели друг друга и радовались. И переводчик им не требуется, глянут один на другого, улыбнутся, и обоим все ясно и понятно, о чем каж-дый думает.

Андрюшка невысокий, всего-то метр шестьдесят, а негр под два метра вымахал. Он все морщился, глядя на Андрюшкину полуторку, влезал в кабину, гнулся в дугу и сокрушенно качал головой, что означало: если бы мне такую машину, то не разог-нулся бы в ней. Показывал на свой "форд" и похваливал его: вот это машина! "Хреновина!" - отмахивался Андрюшка и жестами показывал негру, какие у него на родине дороги, какие мосточ-ки, на них только верткой полуторке и бегать, а американскому неуклюжему "форду" там вроде и делать нечего. Негр еще боль-ше сокрушался по поводу плохих дорог. Жалея Андрюшку, он манил его с собой в Америку, показывая, как там Андрюшка будет стрелой летать по дорогам на комфортабельной машине.

- Еще чего додумался! - обижался Андрюшка. - Поеду я в твою Америку, нужна она мне, как собаке пятая нога. Мне и в моем селе разлюли-малина.

Негр никак не мог понять, что такое разлюли-малина, а Андрюшка не мог ему толком объяснить, что знал и чувствовал сам, показывал большой палец и в свою очередь приглашал негра к себе:

- Поедем. Увидишь, девки у нас - во!

Руками показывал габариты и размеры всех частей тела сво-их девок, на что негр мечтательно улыбался, тряс головой и все пытался спровоцировать Андрюшку, показывал на кабину по-луторки и интересовался, как же она влезет и поместится в ней, если она такая габаритная.

- То-то и оно, - заключал Андрюшка, - наших баб знать надо.

Она тебе, если захочет, в игольное ушко пройдет и останется невредимой. Поедем.

Негр тряс всей кожей, показывая, что на родине у Андрюш-ки очень холодно, а он боится холода и не сможет там жить.

- Сможешь. Невидаль какая, холодно. Согреют. Да еще как. Подженим тебя на какой-нибудь беленькой, ребятишки пойдут у вас не так неприглядисты. Ну, а будешь шофером работать. Навоз на поля возить. Дрова, когда надо.У нас особо не выделишься. Укоптился и укоптился в машине.

Много чего рассказывал о негре Андрюшка, вернувшись с войны, тужил, что не привез его сюда, на весь район прославился бы, как жеАндрей - друган сам приехал и негру привез.


4


Скорость начала убаюкивать Василия. Он вовремя это почув-ствовал, сбросил обороты двигателя на минимальные, начал прижимать машину к обочине, вскоре совсем остановился. Ска-зывалась прошедшая ночь. Он совсем мало спал. Прошел поло-вину пути от Минска до Москвы, заправил машину, поужинал, не выходя из кабины, и прилег отдохнуть. Спал часа два, не больше. Сон что-то не шел к нему. А если не идет сон, то и нечего маяться, лучше уж ехать потихоньку, все скорее дома будешь.

Выйдя из кабины, Василий потянулся до хруста в суставах, встряхнулся. На воле было хорошо. Подогревало солнышко, зве-нели жаворонки, бурлили ручьи.

Сошел по насыпи дороги к ручью, посидел над ним, опус-тив ладони в мутную, скручивающуюся воду. Холодная вода враз согнала сонную оторопь, вернула реальность. Сбросив пиджа-чок и рубашку, Василий низко наклонился над ручьем, черпал ладонями воду, плескал в лицо, растирал на шее, на плечах.

Впритык к его "КамАЗу" остановилась машина ГАИ. Из нее вышел капитан, обошел машину Василия, оглядел, спустился к нему под насыпь.

-- Рыбу, что ли, ловишь? - спросил шутливо капитан.

-- Ага, лещей, - так же шутливо ответил Василий, представ-ляя, как бы пошутил с ним капитан, перехвати его на скорости сто двадцать километров.

-- Нормально на дороге? - спросил капитан.

- Нормально, - ответил Василий.

Они посидели на припеке, покурили.

-- Так, трогать надо, - встал Василий.

-- Трогать так трогать, - встал и капитан.

Василий выждал, когда "Волга" отойдет от него подальше, запустил двигатель и снова набрал скорость сто двадцать. Он уже прошел половину пути, оставалось пройти столько же. Судя по времени, должен вовремя быть на месте.

"Так-так, дядя Андрей, значит, все, крышка? А собирался отдохнуть по-стариковски, поудить рыбку, попить вволю пивка на бережку. Вот и поудил, вот и попил..."


5


Дядя Андрей брал Василька и Климку с собой, если ездил куда неподалеку. Они ездили то вместе, то поврозь, кому как удавалось, но машину драили подчистую. Чего-чего, этого у них было не отнять. Ведро воды, тряпка, и пошел смывать дорож-ную пыль, выковыривать грязь из самых труднодоступных мест.

Если вдвоем ехать было нельзя, надо было в обед напоить телка, дать корм поросенку, то спорили, кто должен ехать, а кто останется хозяйствовать. Спорили долго, вспоминая все дни чуть ли не за месяц, кто когда и сколько ездил.

-- А вы подеритесь, - смеялся дядя Андрей, - ну, слабо?

-- Не-е-е, - мотали головами Василек и Климка, - нам отец не велел драться. Мы - братья, нам нельзя.

-- Ну то-то же, коль братья, - опять смеялся дядя Андрей. - Да к тому же друганы вы!


-- Почему это мы друганы? Это ты друган, - не соглашался Климка. - А мы - колесники, раз мы Колесниковы.

-- А раз вы со мной водитесь, то вы друганы, - не соглашался с доводами Климки дядя Андрей. - Водитесь же?

- Водимся, водимся, - отвечали ребятишки, опасаясь того,

что дядя Андрей вдруг обидится и больше не возьмет с собой,

не покатает.

- Значит, друганы! - как маленький радовался дядя Андрей.

Так и пошло за ними - друганы. И не отстало. Спустя годы

мало кто из посторонних помнил, что Василий и Клим братья, а вот что друганы они - это знал каждый в автохозяйстве.

Лет тринадцать или четырнадцать Васильку было, когда на пря-мой проселочной дороге дядя Андрей вдруг потянулся и сказал:

- Садись-ка, малый, за руль. Устал я что-то, отдохну ма-лость.

Василек не поверил сразу-то, думал, что дядя Андрей, как всегда, шутит. Но он не шутил. Садился Василек за руль, а в глазах туман горячий, а руки дрожат, а колени ходуном ходят.

- Эк тебя трясет, - укорял дядя Андрей. - Будто к девке под-ступаешь. Спокойней, это же машина.

Не помнит Василек, как с места тронулся, как поехал. Даже голос дяди Андрея почти не слышал. Только когда опамятовался немного, то понял, о чем говорит ему дядя Андрей.

- Не газуй, не газуй зря, - учил он, - чувствуй мотор, он тебе

сам скажет, сколько надо ему газу. И рулем не верти, ладь с ним.

Дорогу видь, она тоже сама скажет тебе, куда и сколько кру-

тить.

Василек не верил, что когда-нибудь ему удастся выучиться водить машину так же, как водит ее дядя Андрей. Далекая она была пока для Василька, непонятная, чужая.

Но проехал раз, проехал другой, третий и вдруг обнаружил, что машина-то своя ему, послушная. Он и мотор стал чувство-вать, и руль согласовывать с дорогой.

- Будешь, будешь шофером, - говорил дядя Андрей. - Да еще каким. Не угонишься за тобой. Климок тоже навострился, ездит уже не хуже иного профессионала. Так-то вот. Своих ребят у меня нет, учить мне некого, выучу вас. Машин скоро много будет.

Всяких. Шоферы нужны будут. Молодые нужны будут, грамот-ные. Вот увидишь...

Климок и Василек похвалялись друг перед другом, сколько каждый проехал, по каким мостам, как. Отец поругивался на них:

- Вот привязались! Учились бы получше! Шоферами всегда станете!

Отец работал бухгалтером и никаких железок не терпел. Вре-мя же было такое, что ребята стеснялись отцовой профессии, надо бы ему тоже быть или механиком, или шофером, даже на худой конец трактористом. А он - бухгалтер. Бабью работу по-дыскал себе.

- Дурачки, - говорил отец, - что вы понимаете? Бухгалтер -

это не шофер. Это - бухгалтер, одним словом. А шофер - ветер. И не иначе.

Этот ветер-то и тянул братьев Колесниковых к машине.

Отец искал этой тяги причину и останавливался на том, что дед его был мастером колесных дел, гнул их сотнями, на заказ и на базар. Вот от него-то, видно, и перекинулась эта любовь к колесам на ребят, не гнуть их, как когда-то прадед Василька и Климки, а летать на них.

В тот памятный вечер Василек задержался дома. А задержался он потому, что Климка и Любашка пошли вместе на улицу. С некоторых пор Василек желал только одного - чтобы Любашка была с ним. Если же рядом оказывался и Климка, то Василек уходил, стараясь не показать своего дурного настроения. Климка же, на правах старшего, чуть ли не в открытую ухаживал за Любашкой, а взрослые, видя это ухаживание, только посмеива-лись: что ж, жених и невеста, времечко идет, настает их пора. Слыша эти вроде бы шутливые разговоры, Василек мрачнел, становился срывистым.

Василек сидел на крыльце, засунув руки в карманы и пома-тывая ногой. Он придумывал великую месть и брату, и этой хо-хотушке Любашке. А лучше бы не мстить, а как-то показать себя. Ну, дом, что ли, загорелся бы где-нибудь, а он, Василек Ко-лесников, влетел бы в самое пламя и спас бы кого-нибудь, кто остался в доме, отрезанный огнем. Сам обгорел бы в головешку, но спас. А после лежал бы весь в бинтах, а Любашка ухаживала бы за ним.

И такую героически-трогательную картину надумал себе Ва-силек, что уже заранее становилось жалко самого себя, уже зара-нее в носу пощипывало, вот-вот должны были набежать слезы.

Тут к дому подъехал дядя Андрей. Он не так давно получил новую машину "ГАЗ-51", лучше которой тогда еще ничего не было и, казалось, уже никогда не будет. Василек уже опробовал машину, она ему очень понравилась, даже во сне приснилась несколько раз.

- Слышь, малый! - позвал дядя Андрей. - Отвлекись-ка от

своих дум молодецких да подойди ко мне.

Зови Василька хоть кто и хоть куда в тот вечер - не пошел бы. А к дяде Андрею - безоговорочно.

-- Ты вот что, малый, ты отгони-ка машину в гараж. Баба баньку протопила, пойду сниму первый пар. А? Годится?

-- Годится! - ожил Василек. Спрашивает еще! Впервые в жиз-ни один поедет, и не где-нибудь по глухой дороге, а по селу!

-- Да еще вот что - не заглуши мотор. Стартер у меня отказал, завтра глядеть буду. Боюсь, заглушишь, ручкой начнешь кру-тить, в гнездо не попадешь и разворотишь радиатор. Может, ручку-то взять мне у тебя да дома оставить? Наделаешь да наде-лаешь ты мне делов, а? Возьму, однако. Заглохнет - иди за мной.

-- Не заглохнет, - пообещал Василек, садясь за руль.

И поехал. А когда отъехал на порядочное расстояние от дяди Андрея, то тут только одумался: "Вот тебе и пожар! Да я сейчас на машине подкачу к ним туда, на улицу, это будет лучше вся-кого пожара!"

Улица собиралась на заречной стороне возле чьего-то сруба, на бревнах. Туда-то и покатил Василек. Миновал мост, вымахнул на второй скорости на бугор и подвернул к бревнам, на которых рядками сидели девчата и ребята. А Климка с Любаш-кой - это Василек заметил сразу же, он их-то и искал глазами -сидели плечом к плечу. Он увидел, какое впечатление произвел своим появлением и на ребят, и на девчат. Ребята глядели с завистью: надо же, Васи-лек на машине разъезжает. Девчата глядели с восхищением: мо-лодой шофер. Только Климка побледнел лицом, глаза его сдела-лись светлыми от злости. Он когда злился, то его глаза не темне-ли, как это бывает у людей, а, наоборот, светлели, будто облег-чались, а все зло садилось на сердце.

- Ну, чего примолкли! Садитесь, всех прокатну! - Василек стоял левой ногой на подножке, подбоченясь, правую же не сни-мал с педали акселератора, опасался, как бы и вправду мотор не заглох, тогда придется идти за дядей Андреем, а он уж задаст чертей за самовольство, он покажет эту заречную сторону, эту улицу.

Девчата и ребята не стали ждать повторного приглашения, сыпанули к машине, полезли в кузов. Василек распахнул перед Любашкой правую дверцу и позвал:

- Иди сюда, садись в кабину.

Любашка села.

К Васильку подошел Климка и, сверля его глазами, тихо сказал:

-- Дай я поеду.

-- Не дам, - так же тихо, но решительно отказал Василек.

-- Убью, гад! - сквозь зубы выдавил Климка.

-- Посмотрим, кто кого, - не отступал от своего Василек.

И они поняли друг друга. Поняли, что не место за рулем делят, а делят Любашку. Василек чувствовал, что на сегодня верх одерживает он, и от этого чувства делался все смелее, все реши-тельнее.

Климка повернулся и пошел от машины. Василек включил скорость, развернулся на поляне и поехал к гаражу. Нет, он не был спокоен. Он волновался так, как не волновался в тот день, когда дядя Андрей впервые доверил ему руль. Теперь машина ему была привычна. Но рядом сидела Любашка - это раз, а вто-рое - это то, что он открылся брату, не словом, а поведением своим показал, что из-за Любашки он готов на все.

На мосту, на толчках в волнении он позабыл переключить скорость, мотор заглох, машина остановилась.

- Станция Бирюзай - а ну, братцы, вылезай! - кто-то скомо-рошничал в кузове.

"Что же делать? А? - растерялся Василек. - Докатался. Ну, будет теперь от дяди Андрея! Ну, будет! Теперь никогда в жизни не подпустит к машине!"

Но в последний момент сообразил. Выскочил на подножку, приказал:

- Слезай все до единого и толкай! С толчка заведем!

Ребята и девчата попрыгали с кузова, уперлись руками в бор-та машины, покатили. Почувствовав достаточную скорость, Ва-силек включил зажигание, воткнул первую скорость, придавил газ. Машина дернулась, мотор фыркнул и взревел.

"Вот так вот! - радовался Василек. - Мы тоже кое-что умеем!" Подождав, пока ребята и девчата вновь заберутся в кузов, тронулся.

-- Отцу не говори, - попросил Любашку.

-- Отец что, а вот Климка налупит тебе, - усмехнулась Любашка.

-- Посмотрим, - пообещал Василек.

До гаража доехали благополучно. Василек на повороте оста-новил машину, подождал, пока ребята и девчата слезут, сказал Любаше:

-- Пусть идут, а ты подожди меня.

-- Это еще зачем? - вспыхнула Любаша.

-- Так надо.

-- Обойдешься.

Она открыла дверцу и выпрыгнула из кабины.

Василек поставил машину в ряд с другими и пошел домой не прямой дорогой, а косой тропкой, огородами. Шел медлен-но, обдумывая случившееся. Любаша отказалась подождать его и отказом своим разрушила всю его решительность. Начнись все сначала, он не осмелился бы, наверное, перечить брату, не ос-мелился бы предложить Любашке сесть рядом с ним и подож-дать его. Но даже после ее жесткого отказа Любашка продолжала нравиться ему. В последние месяцы он стал чутко прислуши-ваться к голосу ее, где бы она ни была, старался оказаться у нее на виду, часто видел ее во снах. Но о том, как мечтает он о ней, он не признался бы никому даже под пыткой. А ныне вдруг не стал скрывать, всем видом своим показал и ей, и брату все, что так усердно таил от них. Что теперь будет? Что подумают о нем она, Любашка, Климка?

- Ну и пусть! - в сердцах вслух выговорил Василек. Пусть думают, что хотят.

Он понимал, что теперь, с этого вечера он ни в чем не усту-пит брату, а особенно не уступит в присутствии Любаши. И во-обще наберется смелости и будет ходить за ней, пока она не согласится погулять с ним. А согласится - и он уведет ее далеко-далеко в луга, даже в лес, уведет и не отпустит оттуда. Пусть поищут, пусть все узнают, как любит Василек Любашу.


7


Климка впервые отказался спать с Васильком в сарае. Стал стелить себе в коридоре на длинном сундуке. Мать удивилась:

- Чего это ты? Или не поладили? Там-то уж куда как хоро-шо, на сене-то. А?

Климка не ответил, улегся и с головой укрылся одеялом.

Мать пришла к Васильку в сарай, спросила, в чем у них дело, но и от Василька ответа не добилась.

А утром сошлись они возле умывальника во дворе. Василек не глядел на Климку, вроде был занят умыванием. Намылил руки, лицо больше и усердней обычного. Климка стоял рядом.

- О Любашке не мечтай, - сказал Климка внушительно.

- Рога обломаю.

Василек сразу же разозлился, огрызнулся:

- Пошел ты куда подальше!

Удар в глаз отбросил Василька от умывальника, ослепил. Он никак не мог проглянуть, да еще мыло мешало. Но проглянув, кинулся на Климку. Они сцепились, заработали кулаками. От-прыгивали друг от друга и сшибались вновь. Климка хоть и по-старше Василька, а ростом Василек уже обошел его. Но Климка явно был крепче и увертливей. Васильку доставалось явно боль-ше, чем Климке. Мало того, что горел глаз, у него и губы уже были разбиты.

В это время во двор вышла мать. Увидев дерущихся сыновей, она охнула, зашумела:

- Отец! Отец! Скорее! Разгони их! Ах, неуемные! Чего вы

делите-то? Климка! Климка! Остепенись!

Климка в это время изготавливался к новому нападению на брата.

Во двор выскочил отец. Схватил полное ведро и выплеснул воду на сцепившихся братьев. Не помогло. Схватил ореховый удильник и начал стегать, не разбирая, кому достанется.

- Чтоб вас! Додумались! Бандиты!

Хлесткий, обжигающий удильник нет-нет и развел братьев. Климка тут же выскочил в проулок. Василек сел на ветловый лежак, отирал ладонью с лица кровь и слезы, грозился:

-- Убью! Все равно убью!

-- Я тебя вот убью! Я тебя убью! - нервничал отец и для верности еще раз и другой перетянул Василька удильником. Василек от ударов не уклонялся, сидел, будто не замечал их.

-- Брось! Брось, отец! - перехватила мать удил ьн и к.

-- Дожили! Брат на брата! А! Стыдобушки не оберешься! Вы бы среди улицы еще схлестнулись! Эх, негодники! А это все твое, все твое попустительство! - Отец ругался и на сыновей, и на жену. - Ну ладно, приду с работы - разберусь с вами! Хватит! Завтра обои пойдете у меня работать! Я вас образумлю!

Василек достал ведро холодной воды, опускал в нее ладонь, прикладывал к глазу, к губам. Ругань отца не действовала на него. Он не сожалел о случившемся. У него появилось какое-то новое чувство к брату. Если еще несколько дней назад он ни в чем особо не перечил брату, признавал его старшинство и под-чинялся ему, то теперь Климка будто отодвинулся от него, уда-лился, стал почти чужим, незнакомым и ненавистным. Василек знал: теперь он брату даже взглядом не уступит.

Вскоре все узнали, почему не ладят братья. Не осталось это секретом и для Любаши. Ей, видимо, льстило то, что из-за нее братья лютуют, но предпочтения она ни одному, ни другому не отдавала. Если к ней первым подойдет Климка, то она с Климкой идет на улицу. Если Василек опередит, то с Васильком.

- Отступитесь кто-нибудь один, - поругивалась мать. - Не до-ведет это вас до добра. Попомните мои слова. Вам еще жить да жить. А вы как будете? Вот наказание-то!

Климка должен был первым уйти в армию. Но его не взяли, забраковали: какие-то шумы в сердце услышали. Подошел срок Васильку, и он пошел служить. Все три года шоферил в казах-станских степях. Уже на первом году службы он вдруг как про-зрел, Любаша отдалилась от него, сделалась самой обыкновен-ной, стала забываться. Теперь уже совестно было перед братом, совестно перед родителями, и он писал им хорошие письма, у Климки просил прощения. Мать и отец отвечали ему, передава-ли приветы и от Климки, и от Любаши, но ни сам Климка, ни Любаша ни единого письмеца ему не прислали. А перед концом службы он получил от родителей же известие, что Климка и Любаша поженились. Василек поздравил их телеграммой, по-желал счастья в семейной жизни. Но на телеграмму ответа не получил.

Кончив служить, поехал было домой. С братом встретились холодновато. Климка явно ненавидел Василька, в разговоры с ним не вступал, отвечал на вопросы коротко, не глядя в глаза.

- Ты, сынок, не мешай им, - сказала Васильку мать.

- Да с чего вы взяли! Я и не собираюсь мешать. Пусть живут, как им надо. Мало ли что было по детству. Было, да прошло. Скажи это и Климке, если он чего такого подозревает.

Поговорил Василек и с Любашей при случае, у ее же отца, у дяди Андрея.

- Ты, Василек, извини меня, но лишний раз не заговаривай

со мной. Знаешь какой он? Ревнует меня к тебе. Иной раз ночью

проснется и стонет и зубами поскрипывает. Я даже боюсь его.

-- Ничего, - успокоил Василек Любашу. - Ревнует - значит, любит. Гордись этим.

-- Тебе хорошо смеяться, а каково мне? Чуть с кем загово-ришь, чуть на кого глянешь не так, и он уже надулся, и он уже готов разорвать меня.

И все же с Климкой пришлось поговорить. И не о чем-либо, а конкретно о Любаше. Климка сам подошел к Васильку.

-- Тут хочешь остаться или как?

-- А ты как бы хотел? - спросил Василек.

-- Если честно, то я с великим удовольствием освободился бы от вас от обоих. Знаю, как вы тайком, как вы у меня за спиной поглядываете друг на друга. Знаю, не совсем слепой. Помню, все помню.

-- Да брось ты, Климка! - озлился Василек. - Брось! Твоя Любаша! Было когда-то, нравилась, но сколько времени-то про-шло? Забылось все! Живите на здоровье!

-- Спасибо, подарил. - Климка как-то нехорошо усмехнулся, свел губы набок. Он будто знал какую-то иную правду, доступ-ную лишь ему одному. И она, правда эта, была ему непомерно тяжела, она давила его, вызывая нестерпимую боль.

Увидев эту усмешку брата, Василек как-то по-новому понял его, пострался представить, что было бы с ним, окажись он на месте Климки. Его, наверное, мучила бы совесть перед братом и вместе с тем ревность. Совесть и ревность. Наверное, это в два раза, а может, и во много раз тяжелее, чем когда или только совесть, или только ревность вселяются в человека. А когда они вместе... Нет, этого он, Василек, не испытывал, это его не тер-зает, не мучает по ночам, а значит, он и счастлив. Брат же Климка несчастлив.

И Василек понимал Климку, не осуждал, желал ему лишь одного - поменьше этой выматывающей боли. Ему было обидно за брата, но в то же время он не чувствовал своей вины перед ним. Наверное, легче было бы чувствовать ее, легче для обоих. Может, и Климка вел бы себя иначе, если бы видел, как брат страдает от своей вины. Но не было ее у Василька, не было никакой вины, кроме той, когда по несдержанности Климки они отхлестали друг друга у колодца. Стерпи тогда Василек, не кинься в драку, глядишь, Климка и оттаял бы. А теперь как Васильку себя вести? Молчать, принимать все оскорбления от брата - значит, признать свою вину перед ним. Нет, этого он не дождется, решил Василек, это заведет в такие дебри, из кото-рых они не выпутаются до конца жизни.

-- Может быть, мне уехать? - спросил Василек.

-- Ну зачем же? - попытался изумиться Климка, а Василек увидел в его деланном изумлении, что Климка этого и желает.

-- Ладно, брат, спасибо, все ты мне сказал, учту. - Василек положил руку на плечо Климки. - В конце этой недели след мой простынет. Живи. И не надо, не мучь себя сомнениями. И еще: мать с отцом оставляю на тебя. Помни, они стареют, за ними скоро нужен будет уход.

Ни слова не ответил Климка. "Тяжелый человек, однако, -подумал Василек о брате, когда они разошлись. - Не мед Любашке с ним. И, наверное, это на всю жизнь".


9


Не пробыв дома и месяца, Василек уехал в те места, где служил. Матери с отцом сказал:

- Вас я не оставляю. Просто так надо мне. Сами понимаете почему Климка... Устроюсь, обживусь - и вы приедете ко мне.

Устроился он работать шофером в целинном совхозе. Моло-дежи было много. Жили интересно. Поступил учиться в автомо-бильный техникум, а закончив его, машину оставил: ему пред-ложили поработать инженером.

Проходил год за годом, а он оставался холостяком. Девчат много, а чтобы одна из них вошла в его душу так, как когда-то Любаша, - этого не было. А нет этого, то и жениться не следует. Зачем? Чтобы завешивать век себе и другому человеку? Не надо вовсе.

Приезжали к Васильку мать и отец. Все им у него нравилось, кроме одного - сколько же ему ходить в холостяках, так и изба-ловаться недолго, надо бы уже и о семье подумать.

Василек отшучивался: моя еще в люльке качается, вот на ноги встанет, тогда уж...

- Непутевые дети у нас, старик, - вздыхала мать вроде бы в шутку, а Василек видел, что мать вовсе не шутит, что не до шуток ей. - Один женился, а живет не поймешь как. Все отноше-ния с женой выясняет. А какие они могут быть иные отношения у мужа с женой, как не супружеские. Не пойму, не разберу. Дру-гой же и вовсе не женится. Верно, боится, что тоже начнет выяснять отношения да так всю жизнь и провыясняет.

- Значит, выясняют? - спросил Василек о брате.

-- И не говори, - отмахнулась мать, - на что сын, а иной раз так и задавила бы его. Замучил бабу. Все-то ему не так, все-то ему не эдак, всем-то он недоволен. Сват Андрей уж и забирал от него дочку не раз, да она сама к нему бежит, не может без него. Вот наказание-то господнее. И за что только, за какие такие грехи? Мучаются, оба мучаются. И дети, глядя на них, мучают-ся. И мы, родители. Такое вот оно дело-то. Недоброе. И тебя вот отшибли от дома. А нам каково это все видеть да переносить?

Василька пригласили в среднюю школу вести уроки произ-водственного обучения. Обучение это заключалось в поверхнос-тном изучении устройства автомобиля и практической езды на нем. Ребята занимались с увлечением, задавали массу вопросов и по устройству автомобиля, и по эксплуатации его. Девчонки же оставались девчонками, приходили на эти уроки, как когда-то на посиделки, лишь бы время провести и лишь бы получить оценку получше. Выделялась особенно одна, Катя Гриднева. Она не наигрывала, не кокетничала, а всерьез никак не могла по-нять, почему это двигатель крутится.

И когда у Василька кончалось терпение и он чуть ли не по слогам и твердым голосом внушал ей о взаимосвязи отдельных узлов и деталей двигателя, то Катя удивленно ставила на него глаза, кивала согласно, но он видел - ничего-то она не понима-ет. Видел и понял - не поймет. Это не ее хлеб. И не стал напирать на то, чтобы Катя знала хотя бы столько, сколько знают другие девчата. Оставив ее в покое, он то и дело натыкался взглядом на ее глаза. Она сидела обычно где-нибудь за самым последним сто-лом, в уголочке, но так пристально следила за учителем, что ему сначала становилось не по себе, а потом он привык: глядит она и глядит, значит, ей так надо. Но, как ни странно, из всего класса он в свободное время больше всех помнил Катю. Придет домой после занятий, ужинает ли, читает ли, отдыхает ли, а она тут как тут перед ним.

На практической езде дело у Кати пошло еще хуже. Она упорно не соглашалась садиться самостоятельно, хоть и рядом с инст-руктором, за руль автомобиля. Василек даже цель себе поставил: усадить ее за руль. И добился, усадил. Но на первом же повороте во дворе школы машина, управляемая Катей, наехала на школь-ную телегу, на которую даже при желании трудно было наехать, так как она стояла в стороне от пути машины. Телега хрустнула, а Катя бросила руль и выпрыгнула из кабины. Она не испуга-лась, не заплакала, а пришла в ярость, чего никак не ожидал от нее Василек.

- И не нужна она мне, железяка несчастная! И никогда-то я

больше не дотронусь до нее! Пропади она пропадом! В школу не

буду ходить, брошу, а к ней не подойду!

Василек от души смеялся, любуясь неподдельным гневом Кати: она в это время даже кулачком пристукивала по крылу старенькой автомашины.

Вскоре Василек выкупался в реке в первый раз этой весной и переусердствовал, заболел воспалением легких. Его положили в больницу, а десятиклассники навещали его. Навещала вместе с другими и Катя. Но ее отличало то, что она приходила обяза-тельно со всякими пирожками и пончиками домашней выпечки. Сама пекла. Больному надо много есть, говорила она просто. Потом стала приходить и одна. Наготовит дома, наварит, напа-рит, напечет, соберет все в узел и идет в больницу и кормит своего учителя на скамеечке в больничном дворе.

Выписавшись из больницы, Василек потянулся к Кате: ему уже не хватало ее, если не виделись один денек. Стал он своим и в семье Кати. Отец ее, совхозный механизатор, и мать, доярка, были не против посещений.

Катя окончила десятый класс, и они поженились.

Вскоре от матери пришло письмо: отец серьезно болен, не думает ли сын вернуться домой, очень уж нужен он дома.

Решили: поедем. И той же осенью уехали на родину Василь-ка.


10


Василек думал, что теперь-то, когда он приехал домой с молодой женой, Климка уймется, выбросит дурь из головы, перестанет ревновать Любашу к брату. Так оно поначалу и было. Климка даже вроде бы повеселел, подружился с Катей, обо-дрял ее, если она вслух тосковала по близким своим.

- Ничего, перетерпи немного и привыкнешь к нашей родине.

Тут жить можно. А дети пойдут - привяжут. Человек ко всему привыкает, а тем более через детей.

И Любаша вроде бы ожила. Она сделалась общительной, раз-говорчивой, веселой.

Прежние отношения, казалось Васильку, ушли безвозврат-но, как уходят тучи и после них становится особо светло и про-сторно. В праздники собирались Колесниковы и Друговы вмес-те, говорливой и дружной семьей садились за общий стол, праз-дновали, отдыхали, а подходила пора выходить на работу - вы-ходили, работали на совесть.

Отец умер в следующую осень. Васильку напоследок сказал:

- Ты поумней будь, держись, не пойди по Климовой дорож-ке. С него спрос короток, он человек сложный, ему тяжело бу-дет.

Василек даже не поверил тогда отцу: "Ну, какой он там слож-ный? Просто распустился. А теперь вроде ничего, вроде нала-дился".

Но Клим не наладился. Вскоре у него отобрали права, поса-дили в "яму". Так шоферы называют яму, предназначенную для ремонта автомобилей. Ремонтируют их обычно те, у кого отби-рают права. Отобрали на годик, например, - садись на этот го-дик в "яму", ремонтируй чужие машины.

Клим очень переживал эту "яму", порывался совсем уйти из автохозяйства, заняться левой работой, то есть ремонтировать личные легковушки и мотоциклы. На это он был большой спец, руки у него оказались золотые, слух чуткий. К нему ехали и свои, местные, и дальние, просили послушать машину, отремонти-ровать ее. И он не отказывал просителям. Одно плохо - денег за ремонт не брал, расплачивались же с ним приличными магары-чами. До того приличными, что он дня по три не вставал на ноги, пил и пил, пока не опухнет весь, пока не начнет вскаки-вать по ночам и вскрикивать, говорить что-то непонятное.

Снова в их семье начались скандалы. Частые пьянки расшата-ли и без того слабые нервишки Клима. А тут Любаша еще в сердцах подлила масла в огонь. Рассердилась как-то и выговори-ла: вон у кого тебе надо учиться, у брата родного, гляди, как живет, как работает, люди ценят его.

Ну, Клим, естественно, и взвился:

- Завидуешь! Тужишь, что ошиблась! Мечтаешь о нем!

И пошло и поехало все по новой.

Собрались как-то у дяди Андрея отметить октябрьский празд-ник. Пока Клим был трезв, он сидел в сторонке, ни с кем в разговор не вступал, отводил глаза от каждого. Сели за стол. Он с жадностью навалился на выпивку. Любаша пыталась помешать ему, отобрала стакан. Но Клим уже был на взводе. Он явно жаж-дал скандала. И устроил его. Глаза его, как всегда, посветлели, изменились даже цветом, он поставил их на брата и, кривя губы набок, спросил:

- Сошлись? Встретились? Давно крадетесь друг к другу, ум-ненькие и благополучненькие! Ну я вас! Ну бойтесь меня! Поре-шу! Обоих порешу!

Он пружинисто вскочил, Василек уже приготовился защи-щаться. Но тут из-за стола неожиданно взвилась Катя, перехва-тила Клима, прижала к стене, вцепилась в отвороты пиджака, приблизила свои позеленевшие и недобро замерцавшие глаза вплотную к его глазам и выдохнула:

- Ты кому грозишь? Ты хочешь ребенка сиротой оставить?

Меня вдовой?

Она тряхнула Клима, ткнула его спиной в стену.

- С живого не слезу! Хоть один волос упади с головы Василь-ка - и я тебя собственноручно укокошу!

Их разняли, развели в стороны. Катю было не узнать: всегда тихая, всегда ласковая со всеми, она сделалась похожей на тиг-рицу, которая защищает своих детенышей.

-- Не надо, Кать, не стоит, чего ты, мы сами разберемся, -успокаивал Василек жену. Ей вредно было так волноваться, она донашивала второго.

-- Долго разбираетесь! Наваляли бы ему хорошенько, он враз бы в чувство пришел. Скотину только так и учат, силой.

Клим на руку слабоват, а тем более в подпитии, но тут руки опустил, склонил голову. И когда Катя выговорилась и успоко-илась немного, вдруг попросил у нее прощения:

- Прости, Катя. Ты человек. А они... Змеи они. Все сердце у меня высосали.

- Ладно, не неси с больной головы на здоровую, я мужу верю больше, чем себе. Пошли, Василек, ну их всех.

Дома Катя все никак не могла забыть случившееся:

- Какой же есть! Не говорила тебе, а теперь скажу. Он уже сколько раз подкатывался ко мне: ты за мужем гляди, ведь у них давняя любовь с моей, они спят и видят, как бы им соткнуться. Вот мерзавец! Думал, я клюну на его удочку! Ну, я ему клюну! Он у меня выхватит рыбку!


11


К середине дня основательно разогрело. И если бы не пере-полненные водой речушки, овраги, лощины, если бы не снег в лесополосах, то полдень совсем смахивал бы на летний. Дорога вела на солнышко и на солнышко, и оно сверху вскользь давило на глаза, еще не привыкшие к такому яркому свету после дол-гой зимы. И глаза теряли чуткость, они легко могли обмануться расстоянием. Мешали трактора. "Как муравьи выползли", - вор-чал про себя Василий, тащась за тракторной тележкой, груже-ной кирпичом, выглядывая из-за нее, высматривая встречную машину. А встречные, как назло, шли и шли на такой дистан-ции друг от друга, что не давали возможности обогнать трактор. Но наконец, высмотрев приличный промежуток во встречных, Ва-силий бросил машину влево, обошел трактор, только-только успел уйти на свою сторону, как встречные одна за другой пронеслись с визгом, как снаряды, мимо него. И только набрал скорость, только разошелся, а впереди снова трактор. И снова плетись за ним, пока не удастся обогнать. А там еще один, и еще...

Нет, что-то не клеилось на этот раз. Задумал поскорее доб-раться до дома, а получается вон что, задержка за задержкой. Тут глаз остро да остро держи. При обгоне чуть зазеваешься, на секунду - другую задержишься в опасной зоне - быть беде. Боль-шой беде быть.

Не верилось, что не удастся попрощаться с дядей Андреем. Ясно понимал, что ни он дяде Андрею, ни тот ему уже не ска-жут ни словечка, не присоветуют, не поддержат взглядом или потаенной улыбкой, которую и видели и знали друг в друге лишь они двое, ничего этого теперь не будет, но надо было Василию проводить в последний путь друга своего и учителя.

Только теперь, спустя несколько часов, как он получил из-вестие, Василий начал ощущать, угадывать, предвидеть жизнь жены, жизнь дочери без него, мужа и отца, без его помощи и защиты. Елена Петровна постоянно прихварывает. У нее что ни слово, то - мой Андрей да мой Андрей. "Я за ним как за камен-ной стеной, горя мне мало, он хоть и срывистым бывает, а меня все жалеет, без меня кусок хлеба не съест".

Любашка вторила матери: "Если б не отец, то я и не знаю, что стала бы делать со своим шутоломным. Вся защита в отце".

Правда, Василий не помнит случая, чтобы дядя Андрей вы-шел из себя, связался с Климом. Нет, он помалкивал, отрыви-сто и глубоко вздыхал, и Клим почему-то стихал перед ним, то ли стеснялся, то ли побаивался.

А теперь как им быть? Кто их защитит? Ну, Любаша еще куда ни шло, жена, сама за себя постоит, а Елена Петровна? Раз-другой напьется Клим, побуянит, и Елене Петровне не пере-жить это. Не пережить. Сердцем слаба. Может, объединить их с матерью? Собрать под одну крышу, в один угол? И помочь им будет легче. Матери и матери помогаю. Помоги я Елене Петров-не, так Клим опять такую чушь понесет! Заподозрит умысел. Что ты ему скажешь... Василий обдумывал, как ему повести себя, как предложить Елене Петровне.

Решил: через мать буду дей-ствовать.

И снова, в который уже раз, Василий вспоминал последний свой разговор с дядей Андреем. Вспоминал и все больше верил в то, что, уговори он тогда дядю Андрея, возьми с собой, и тот жил бы еще и жил.

Василек готовился в рейс. Осмотрел машину. Вымывал в ка-бине, вытрясал коврики. Подошел дядя Андрей.

- На ночь глядя пойдешь?

-- Дорога будет посвободней. До полночи Москву проскочу, к утру-то далеко уйду.

-- В какие же края на этот раз?

-- Минск. Туда и обратно. Суток за трое схожу.

-- Минск знаю. Приходилось заскакивать в него. Далеко, однако.

-- Не особо далеко, - возразил Василий. - Ходим и дальше.

-- Ходите, - согласился дядя Андрей. - Молодые. Да на таких машинах...

-- А поедем-ка со мной! А? Дядя Андрей? Вторым? В путевку впишем и поедем! Заодно знакомые места свои поглядишь!

Дядя Андрей вроде бы заинтересовался предложением, ему явно хотелось поехать с Василием, посмотреть, как работают на трассах нынешние молодые, побывать в местах, где воевал.

-- Оно бы надо...

-- И в чем же дело? - спросил Василий.

-- Дело-то? Как тебе сказать? Старуха у меня. Не те наши годы, а главное, ее здоровье, чтоб летать нам друг от друга. Это одно. Другое - при деле я. Развожу вон молоко по детсадикам, пустую посуду вывожу из магазинов на склады. Тоже дело, его не бро-сишь, ребятишек кормить надо.

-- Пошлют кого-нибудь.

-- Кого тут послать? Нет уж. Я сам. Вот, Василек, жизнь какая подошла. Поглядел бы ты, как стою я возле складов в очереди с лошадьми. Никогда не думал, что доживу до такого. И ничего вроде бы, притерпелся. Вздремну иной раз, пока впереди меня на подводы грузят. Так-то вот оно. Лето прокантуюсь, а в осень надо совсем бросать.


-- Нет, я все же хотел бы, чтобы ты со мной съездил, - снова перевел разговор Василий на свое.

-- Нет, нет, малый, и не предлагай. Куда мне от дома? Нет. Ты, главное, сам там будь повнимательней. Дорога ведь...

-- На все случай, - ответил Василек. - Мало ли...

-- Случай случаем, а осторожность не помешает.

На том они и разошлись. Василий часом позже ушел в рейс, а дядя Андрей домой.


12


Прошедшей зимой, в самом ее начале, установились крутые морозы. Снег еще не лег, и потому, наверное, морозы были особо ощутимы. Земля трескалась, и трещины иные были чуть ли не в ладонь ширины.

В это время заболела Катя. Стирала, распарилась, выскакивала налегке наружу развешивать белье, остыла. В ночь у неё под-нялась температура, побаливало под ключицей, изводил сухой кашель. Она всю ночь не спала. Мать оттапливала мяту, поила ее, поила и горячим молоком с медом и маслом. Легче не дела-лось. Утром пришлось везти в больницу. Там Катю сразу же по-ложили в стационар: пневмония. Василий не понял, что это за болезнь, ему объяснили: воспаление легких, недельки две, а то и все три полежит.

Отработав день, Василий уже затемно вернулся в гараж, по-ставил машину, открыл краники радиатора и блока, но не стал ждать, пока сойдет вся вода с двигателя, заторопился домой.

Дома хозяйничала мать, было натоплено, ребятишки накор-млены. Набрав в сумку банок с медом, вареньем, творогом, сме-таной, Василий пошел к жене в больницу.

Кате за день не стало легче. Кашель еще больше углубился, усилился. От температуры, как с мороза, горели щеки, в глазах таился нездоровый блеск. Но она успокаивала мужа:

-- Ты особо-то не переживай, доктор сказал, что дня через два-три мне будет легче. Если все ничего, то попрошусь домой. Видишь, как оно не вовремя все. Холода начались к тому же. Ребятишки там как без меня будут...

-- Болезнь, она всегда не вовремя. Ты сейчас не о нас, а о себе думай, лечись хорошенько. Мы там управимся, нас много.

-- Вот и много-то, - попыталась улыбнуться Катя, а слезы так и покатились из глаз.

Василий привлек ее голову к груди, погладил по волосам.

Утром, придя в гараж и откинув капот над двигателем, Ва-силий остолбенел: из блока через трещину над четвертым ци-линдром выпирал лед. "Разморозил! - ожгло Василия и прошиб-ло потом. - Разморозил движок! Как же это?"

Он вспомнил, что вечером не стал ждать, когда сойдет вся вода, торопился домой. Значит, с радиатора вода ушла, а из блока нет, что-либо подогнало к сливному отверстию и пере-крыло его. Но должны же были выскочить заглушки, которые для этой цели впрессовываются в блок над каждым цилиндром. Должны были выскочить, да вот не выскочили.

И машина-то как на грех была чужая. Василий в это время оставался без машины, ждал новую, а его посадили на "газон", хозяин которого отгуливал отпуск.

Василий не знал, с чего начать, как начать устранение такой поломки. Прогнав через двигатель горячую воду, запустив его, прогрел, освободил блок ото льда, осмотрел, ощупал трещи-ну. Она была длинной, заделать ее, скрыть свою оплошность возможности не представлялось, надо было выбрасывать движок. А это еще как поглядят, а то и стоимость его возместить придется. А из чего? Два месяца уже без машины, что называет-ся, на перекладных, на них много ль заработаешь.

И тянуть, скрывать беду свою тоже сил не хватит, не сможет он. А поэтому - лучше уж сразу.

Позвал инженера. Тот походил возле машины, покачал голо-вой:

- И двигателей резервных нет. И блоков нет. А где взять? Вот

дела так дела.

Инженер ушел, а немного погодя подошел Сизов, началь-ник автохозяйства. Человек он невыдержанный, срывистый. Ва-силий подумал: сейчас начнется. Но Сизов не ругался, не кри-чал. Своей рукой ощупал трещину.

- Да, это выбрасывать. Что ж это ты так, Колесников? За тобой подобное не замечалось.

Василий хотел было уже рассказать, как было дело, расска-зать о заболевшей жене, но промолчал.

Подошли шоферы. Подошел и дядя Андрей. Молча каждый осмотрел, ощупал трещину. Начали давать советы, которых Ва-силий почти не слышал. Даже заспорили, припоминая случаи наподобие этого и как в таких случаях выходили из положения. Из пожилых кто-то вспомнил, как после войны вот так же раз-морозил блок, боялся признаться, думал, что судить будут, вре-мена строгие были, законопатил трещину тряпками с краской и ездил до полного износа двигателя. Кто-то посмеялся: а соло-мой ты не затыкал дырки?

Пришел и Клим. Он вспрыгнул на буфер, посвистывая, по-изучал трещину, спрыгнул, вытер руки.

-- Крышка этому хлопотуну! Отхлопотал свое!

-- Федор Кузьмич, - обратился дядя Андрей к Сизову, - доз-воль ныне не выходить на линию. Поеду тут в совхоз один к друганам. По осени заглядывал к ним в склад, там блок стоит у них "газоновский". Если цел, то выпрошу. Куда ж деваться, надо малому помогать.

Сизов разрешил.

Услышав про блок, Клим предложил:

- Тогда на яму ее надо катить. В теплый гараж. Если ныне к вечеру блок будет, то завтра к вечеру она у нас побежит. Только так: двух слесарей возьму с собой, в ночь останемся.

- Ну, если друганы возьмутся, то, конечно, толк будет,- оттаял Сизов, - Давайте, ребята. Чтоб завтра машина на ходу была.

Они остались втроем: Василий, Клим и дядя Андрей.

- Батя, дело за тобой, - сказал Клим дяде Андрею. - Если к вечеру блока не будет, то мне придется в соседний район ска-тать. Там помогут.

- Скатаем, куда хочешь скатаем. Ты, малый, особо-то не го-рюнься, проскочим, но впредь не уходи, пока всю воду не вы-пустишь. Иль забыли, как учил вас? То-то же!

Дядя Андрей уехал. Машину закатили в теплый гараж. За нее тут же принялись Клим и два слесаря.

- А ты, братка, не слоняйся тут без дела. Иди домой. Даем тебе выходной по случаю болезни жены. Я серьезно. Иди. У тебя там дел хватит. А это... Завтра к вечеру чтоб с магарычом был.

Мы, слесаря, тоже ведь люди. Понял?

Василий все понял. Он и в обед, и в ужин носил ребятам горячие щи, горячую картошку, натушенную с мясом, носил и выпить, но понемногу, обещая остальное потом, когда освобо-дятся.

В совхозе, куда поехал дядя Андрей, оказался резервный дви-гатель после капитального ремонта. Он там договорился, и ему поверили, дали двигатель взаймы, с тем условием, что к весне автохозяйство вернет им такой же или "зиловский". Во что этот договор обошелся дяде Андрею - этого он не сказал, сколько Василий ни пытал его.

- Ладно тебе, там люди тоже, не то что иные, не рвачи ка-кие-нибудь. Для приличия, правда, посидели за столом с другаhom oh теперь инженером там у них, а шоферить вместе начинали. Ну, а из-за стола-то вылезли, он за руль не дал мне сесть, посадил своего шофера, молоденького мальчишку, он меня и доставил домой. Так-то вот оно между нами, друганами, ведет-ся.

К вечеру следующего дня движок стоял на месте, его пообкатали на холостом ходу, послушали, не совсем остались до-вольными теми, кто капитально его ремонтировал.

- Ладно, - сказал Клим. - Дня два-три поездишь, а потом клапанную крышку вскроем, подрегулируем клапана. А что паль-чики подстукивают, то от этого не избавишься теперь, пока не износишь двигатель. Сами бы мы здесь лучше сделали. Это не работа...

К вечеру Клим понабрался. Сказалась и бессонная ночь. Васи-лий повел его домой. Дорогой Клим разоткровенничался:

- Ты вот думаешь, какой Клим нехороший. Да? Думаешь так? И правда, нехороший, с ним рядом жить невыносимо. Вот он какой. А я... Ты знаешь, в другой раз не сказал бы, а ныне скажу: ненавижу я тебя. И ее ненавижу! Обоих! И люблю обоих! Как я вас люблю, тварей! И как ненавижу! Не веришь? А ты верь,

верь мне! Вы все счастливчики! Вы тупые, можно сказать, люди. Как колотушки! А у меня душа вся изорвалась! Не веришь? В тряпку изорвалась! И все из-за вас, из-за тебя и из-за нее. Я ведь спать боюсь ложиться! Боюсь! Усну - и вас вижу. Обоих. Вместе. Да как вижу-то! Натурально. Не приходилось свою жену видеть во сне с чужим мужиком? Пусть даже и с братом. С братом тем более. И не надо. А я вот... Вижу гадость такую, что утром глядеть ни на кого не желаю, а что касается вас, ее и тебя, то так и изорвал бы обоих, так исказнил бы. И рука не дрогнула бы. И не пожалел бы. Вот ведь как.

- Пьешь много, - возразил Василий, - потому и лезет в голо-ву чушь всякая. Нервы-то оголишь себе и бредишь.

Клим замолчал, задумался.

-- Может, оно и так. Может, ты и прав. Но вспомню вот, подумаю только - и меня уже трясет всего, кожа от лица отстает. Я ведь как, я боюсь себя, боюсь не сдержаться, набедить над Любашей. А то и над тобой. Вот ведь как. И она еще, колода, не понимает. Как чуть чего, так Василек и Василек. А для меня услышать от нее имя твое - это уже хуже смерти. Бестолковая оказалась. А может, пройдет это? А, братка? Как ты думаешь?

-- Пройдет. Пить бросай, и пройдет. И ей скажи, чтобы она лишний раз не суесловила.

-- Скажи... Это Катя твоя, наверное, одна такая понятливая. А с моей говори не говори, она свое гонит. Как чуть чего обиде-лась, так и погнала: ты такой да ты разэтакий, вон мужики-то какие, вон Василек-то... Ну и я уже не удерживаю себя. Погнал. Она враз к отцу. Так вот и живем. Стыдно уже. Дети большие. Того гляди, внуки пойдут. А мы... Нет, Василек, я тебя люблю. С детства люблю. Не надо было бы нам тогда драться возле колод-ца. Глядишь, все по-иному было бы.

-- Не надо бы, - согласился Василек. - Я себя до сих пор ругаю за тот случай.

Клим весь вечер провел у Василия, чего с ним никогда не было. Он играл с ребятишками, хохотал, валялся на полу, рас-сказывал веселые истории.

Василий видел, как мать тихонько плакала за занавеской.


13


Василий успел. Он свернул на свою улицу и увидел ее в том месте, где стоял дом Друговых, переполненный народом, ма-шинами. Над толпой поднялся красный гроб, его, видно, на вытянутых руках понесли к дороге. Звуки духового оркестра были пронзительны и тягостны.

Оставив машину возле дома, Василий поторопился к похоронной процессии. Гроб вынесли на дорогу, с вытянутых рук опустили на плечи, и тут, перекрывая звуки оркестра, засигналили, как заплакали, машины. Все, сколько было их на улице. Даже машина Василия заголосила, не прерываясь. Видно, кто-то из ребятишек придавил кнопку сигнала.

У Василия по спине побежали мурашки, зашевелились воло-сы на голове от этого протяжного надрывного плача машин. Показалось, что дядя Андрей не выдержит лежать в своем но-вом доме, встанет, его подымет этот прощальный плач машин. Но нет, он не встал, он уже никогда не встанет...

Василий пристроился к процессии и, когда мужчины сменя-лись, подставил плечо под угол гроба. "Легкий какой, - почему-то подумал он, - и маленький. Как подросток..."

Слева кто-то дотронулся, Василий посмотрел - с ним рядом идет Клим. Кивнули друг другу. Клим трезвый, отметил Васи-лий, печальный.

-- Ты вернулся, братка? - спросил Клим.

-- Вернулся, - ответил Василий.

-- А у нас вот тут... Беда. Гляжу, лица на тебе нет, устал?

-- Есть маленько. Почти не отдыхая шел с Минска.

-- Дай-ка я понесу. А ты отдохни. Иди рядом.

Василий уступил просьбе брата, с плеча на плечо передал эту и легкую, и непомерно тяжелую ношу. Пошел рядом с Климом.

- Что же все же произошло? - спросил он тихонько.

И Клим так же тихонько рассказал, как погиб дядя Андрей.

Два дня назад потребовались машины, чтобы доставить про-дукты питания в дальние села на пору разлива. Утром загрузили несколько машин и отправили в разные стороны района. Дяде Андрею досталось ехать в заольховские села. Туда проехал по Ольховскому мосту, когда вода не закрывала его, была на чет-верть метра ниже. Оттуда возвращался к вечеру. Вода прибыла, перекрыла мост. Этот мост каждую весну перекрывала вода, он и сделан был чуть ниже ее весенних уровней с тем расчетом, чтобы пропустить льдины над ним, не разбирая его. Но и высо-кой воды над ним не бывало. Подымется она самое большее на полметра, а выше уже не подымается, уходит в прорву, что метрах в трехстах от моста, в луга.

Ездили по этому мосту в самую высокую воду, знали его хо-рошо, а другого моста поблизости не было. Ездил по нему и дядя Андрей всю свою шоферскую жизнь. И ничего, проносило. Поехал он по мосту, залитому водой, и на этот раз. Вода невы-сокая, до половины колес всего. И мост под ней угадывается от берега до берега. Никакой опасности такой переезд не представ-ляет для опытного шофера.

Но на середине моста машина почему-то ушла в сторону, правые колеса сорвались с моста, и машина опрокинулась в воду. И легла-то неглубоко, всего на какой-нибудь метр вода подня-лась над дверцей кабины. Но дядя Андрей почему-то не выпрыг-нул из кабины. Если, к примеру, заклинило дверцу, то мог бы выдавить лобовое стекло и выплыть. Но он и этого не сделал. Ког-да же достали его из кабины, то он левой рукой намертво держал ворот рубашки, пуговицы все до единой были сорваны. На берегу уже с трудом удалось разжать пальцы, освободить ворот.

Слушая брата, Василий в деталях представлял случившееся. Да, у дяди Андрея было немало шансов остаться живым. И не слабак он, не так-то просто его застать врасплох. Тут что-то дру-гое. А что?

-- Сердце подвело, - сказал тихонько Василий. - Сердце. Не иначе. Потому и машину упустил с моста. Потому и в ворот вцепился. Сердце... И надо же где, на мосту. Я так думаю. Я уве-рен в этом. Если бы не сердце, то он не поддался бы, не из тех он был, кто поддаются.

-- Я сам так думаю, - согласился Клим. - За ним последнее время замечали: то он поморщится, то ночью встанет и сидит за столом, вздыхает. Надо бы в больницу обратиться, а он и слы-шать об этом не желал...

Вечером Василий сидел на скамейке в веранде перед распах-нутым окном. Слышал, как из дома Друговых выходили и шли в разные стороны люди. Они тихонько переговаривались. В их раз-говоре слышались слова "Андрюша", "дядя Андрей", "Андрей-друган".

К окну подошел Клим.

-- Ты один? - спросил он.

-- Один, - ответил Василий.

-- Ну тогда я с тобой посижу. Два дома у меня, а ни в один хоть не заходи. Тоска.

-- Садись. - Василий подвинулся, освобождая место на ска-мейке.

Клим вошел в веранду, сел рядом с Василием. Они помалки-вали.

На той стороне улицы на бревнах сидел тоже шофер Славка Сухов. Он явно был в подпитии, только что вышел от Друго-вых, а потому пел свою любимую песню про шоферов: Вот говорят: шофера - это пьяницы, грубый и дерзкий народ... Эх, вышли бы в рейсы да с нами поездили, Знали б, шофер как живет.

Василий и Клим слушали песню, думали о дяде Андрее, о своей шоферской житухе.

- Права мне вернули, - сказал Клим. - Опять сяду на машину.

Не могу без нее. И все. Крышка. Буду как стеклышко чист. Кля-нусь.

Василий понимал, что Клим не ему это говорит, не перед ним клянется, а себе и перед собой вслух. Так ему, видно, надо было.

И Василий решил, что пока он не будет вмешиваться в их семью, не будет предлагать Елене Петровне объединяться с ма-терью. Пусть, может, у них все наладится само собой. Лишь бы Клим взял себя в руки. А если возьмет, если пить не будет, то и все неполадки, все заботы отпадут сами собой. Работать он уме-ет и не обидит зря человека. А уж если не удержится, если пока-тится, то...

Подошла Катя.

- Вы тут сидите? А мы управились там. Посуду перемыли. И полы перемыли. Все. Как не был дядя Андрей. Друган...

Помолчала, вздохнула и раз, и другой.

- Ты, Клим, иди туда, к ним. Ты им сейчас нужен. Вдвоем они остались там: Елена Петровна и Любаша.

Клим молча, не прощаясь ушел.

Катя положила руки на плечо Василию сзади, прилегла гру-дью на спину.

-- Мне страшно, Василек, когда ты в дороге. Как мне страшно. Иной раз думаю: все, больше не пущу, пусть себе другую работу ищет, чтобы дома был, у меня на глазах.

-- А ты не думай плохо, не надо. И работу как мне бросать? Одно дело, люблю ее, привык к ней. Другое - зарплата. Кто ж нас кормить будет, как не дорога и машина? Где я тут еще столько заработаю? Нигде. Нет уж, Катя, будем жить и работать, как жили и работали.