# Кружево

Виктор Иванович Герасин

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ


повесть


Творец и Создатель всего, Боже,

дела рук моих спешно исправь,

меня от всяческого зла избавь...


ОТ АВТОРА


Герой этого повествования - время, а точнее, десятилетие, завершившее двадцатый век. Девяностые годы - это особые годы в истории страны и, естественно, ее народа. Это годы новой буржуазно-демократической революции.

Я ставил себе задачу посредством конкретных людей, с кем довелось мне общаться в девяностые годы, воспроизвести дух самого времени. И если не все удалось как задумывалось, то работа будет продолжена.

Кто-то может сказать: что-то он все я да я. А как иначе? Пишу от первого лица, то есть от себя о всем, что видел собственными глазами, слышал собственными ушами. Кто-то другой видел и слышал все не так, как я, по-своему, за ним остается право сказать именно по-своему. Я же сказал то, что сказал.


1.


Восьмидесятые годы теперь уже прошлого, двадцатого века - это годы разогрева всех устоев советской системы. К концу восьмидесятых эту систему так подогрели, что она начала разрушаться на самом верхнем, государственном, и на нижнем, народном, уровнях, можно сказать, на молекулярном уровне. Создавались новые, неведомые поколениям советских людей связи, структуры. В эти годы брала свое начало буржуазно-демократическая революция, завершившаяся в следующем десятилетии.


Тот, кто творил этот процесс и кто понимал, кто интуитивно чувствовал - к чему клонится дело, те скоро нашли свое место в новых условиях, а большинство до сих пор никак не осознает, что с ними произошло, почему они вдруг из определенного благополучия осадком упали на социальное дно, превратившись в лишних, ненужных людей, людей, представляющих обузу новому времени, людей, повисших мертвым грузом на новых порядках.


Годы застоя, стагнации в советском обществе убедили людей в том, что уже ничто не течет и ничто не меняется. Но постоянно динамизирующая жизнь и потому постоянно обновляющийся мир остались верными своему принципу и, естественно, вовлекли советскую систему в движение и перемены.


Изучение причинно-следственных связей, произошедших событий последних десяти лет - это огромная работа, да и не сегодняшнего дня, время работы по сравнительному анализу систем еще не настало. Моя же задача в этой публицистической работе поговорить о времени, о людях, которые в последнее десятилетие были рядом со мной и немного о себе, хотя бы вкратце воспроизвести дух времени.


2.


Если взять столицу и провинцию и сравнить их по событийности, то провинция, как правило, отстает от столицы года на два или даже на все пять.


Выборы депутатов Верховного Совета РСФСР последнего созыва, считаю, стали отправной точкой обновленческих процессов на Тамбовщине. Хотя по этому утверждению со мной могут поспорить и даже объяснить, что я заблуждаюсь, что за точку отсчета можно принять и какое-то иное событие. Естественно, можно. Я же принимаю ту, о которой веду речь, и надеюсь, что от истины я недалек.


Мне кажется, люди более раскованно заговорили именно в этот период предвыборной кампании.

В Котовск приезжали кандидаты в депутаты Верховного Совета, встречались с избирателями. Если в Государственной Думе сегодня заседают 450 депутатов, то в Верховном Совете их было около полутора тысяч. Это значит, что и кандидатов было раза в три больше, чем на последующих выборах в думу.

Предвыборная кампания проводилась по старинке, под дирижирование партийных органов. Сохранялся принцип: кого партия наметила, на кого пальцем указала, тот и будет депутатом.


Я в то время руководил областной писательской организацией. Немалую часть времени проводил в Москве на частых пленумах и съездах Союза писателей России. В Котовске, в обществе, появлялся редко. Наблюдал за жизнью в городе по газете да по слухам в автобусе "Котовск - Тамбов".


В один из осенних вечеров рано вернулся из Тамбова. Было слякотно, туманно, самая что ни есть поздняя осень. Настроение соответственно погоде было подавленное, тоскливое. Хотелось попасть куда-нибудь в тепло, где много света, где были бы мне рады люди. Наверное, в то время я закончил, поставил последнюю точку в повести или рассказе и, как всегда это бывает, казалось мне, что уже никогда не сяду к столу, никогда не возьму ручку и никогда ничего не напишу. Просто выдохся на предыдущей вещи. Такое, наверное, со всеми писателями бывает. Главное, в этот момент не запаниковать, не подогревать настроение выпивками, а ждать, ждать, когда душа начнет наполняться новыми видениями, идеями, словами, то есть начнется вновь процесс накопления творческого потенциала. Процесс этот может быть коротким, что наблюдается у молодых авторов, и более длительным, затяжным, иногда по месяцам, а иногда и по целым годам. Последнее встречается у тех, кто уже обладает немалым опытом в творчестве, кто уже немало написал, а потому долго примеривается к тому, чтобы начать что-то новое, непохожее на ранее написанное.


Вот говорят о муках творчества. Нет, когда пишется, когда автору открылся новый мир, новые явления в нем, взаимоотношения людей, то счастливее человека встретить нельзя. Лишь в это время автор живет, кипят его мысли и чувства, он взлетает и легко парит над миром. Муки творчества - это когда не пишется и, кажется, никогда не будет писаться. Когда нет открытий характеров, нового видения поступков. Когда люди настолько одинаковы, что превращаются в серую массу. Это время для творческой личности - грань трагедии.


В таком примерно настроении я шел по улице, и мне захотелось повидаться с Сергеем Щукиным. Его оптимизм, как правило, повышает мой жизненный тонус.

Сергею я в отцы гожусь, но дружен с семьей Щукиных давно. Мать его, Таисия Ивановна, и отец, Виктор Никифорович - люди обстоятельные, скромные и мудрые. С ними пообщаешься, поговоришь и как из чистого родника водицы попьешь. Тяга к этим людям перенеслась и на их единственного сына Сергея. И когда мне с чего-либо делалось грустно, я шел к Сергею: по душам говорили с ним и становилось как-то светлее и чище вокруг.


В здании горкома было и вправду светло, включены все люстры и плафоны, и людно.

- Что здесь? - спросил я, подойдя к группе курящих мужчин.

- Встреча с кандидатами в депутаты, - ответили мне.

"Нормально, - подумал я, - послушаем, что пообещают".

Прошел в актовый зал. Огляделся, увидел Сергея и занял место рядом с ним.

Впереди нас сидел первый секретарь горкома Олег Иванович Бетин. Тогда он был совсем еще молод, по-юношески тонок и энергичен. Обернувшись , он пожал нам руки, пошутил по поводу творческих успехов и об ожидающей меня Нобелевской премии.


На встречу с котовчанами прибыли два кандидата в депутаты: И. П. Рощупкин, первый секретарь райкома КПСС Тамбовского района, и Н. Г. Ермаков, председатель облпотребсоюза. При Рощупкине свита человек в десять: руководители предприятий, сельских советов района.

Партийный лидер есть партийный лидер, ему первым предоставили выступить.

Необыкновенной полноты человек в мешковатом пиджаке и коротковатых брюках, он, по правде сказать, пародийно выглядел на сцене. Заученными раз и навсегда фразами говорил об успехах района, о неистребимом желании быть полезным людям, говорил и, наверно, верил в то, о чем говорил. Ни тени сомнения не проскальзывало в словах.

"Но ведь так все говорят или почти все говорят, - думал я, - а за что же избирать его в депутаты? За то, что он первый секретарь? Ну и будь ты первым секретарем, а депутатом пусть кто-то другой побудет".

Все же Рощупкин чувствовал, что говорит он далеко не те слова, которые могли бы убедить людей, поднять их заинтересованность в его личности. Думаю, что понимал, а потому и прибегнул в конце своего выступления к довольно-таки ультимативной фразе:

- Давайте договоримся так, - сказал он, - изберете меня депутатом - получите землю под сады и огороды, не изберете - не получите.

Фраза эта меня покоробила. Да и не только, наверное, меня, все сидящее в зале горожане вроде бы приопустили головы, попрятали глаза.


Следом за Рощупкиным выступал Ермаков. Этот не стал говорить об успехах руководимого им подразделения, а как бы продолжил последнюю фразу Рощупкина:

- Если изберете меня депутатом, то через магазины коопторга я завалю город мясом, колбасой, овощами. Так что думайте.

Я увидел в Ермакове довольно-таки хитрого бойца. Своей фразой о мясе и колбасе он перечеркивал ультиматум Рощупкина, он просто сказал людям, что все наши обещания - это пустое, после выборов все равно у вас не будет ни земли, ни мяса, ни колбасы.

В данном случае Ермаков, как бы пародируя своего оппонента, отодвигал его на задний план. Рощупкин понял это, занервничал, они вступили в перепалку, кончившуюся ну просто великолепной фразой:

- Вот я - секретарь райкома, а он - председатель потребсоюза, но навар он имеет все равно больше, чем я.

В зале, конечно, оживились, засмеялись, задвигались.

Меня почему-то за живое задела та легкость, с которой горожанам была обещана земля. Не выдержав, я встал, шепнув Сергею:

- Я пошел.

- Ну и зря, - успел он мне ответить.

Вращаясь в писательских кругах Москвы, Воронежа, Тамбова то на днях литературы, то на пленумах и съездах Союза писателей, я имел некоторый опыт сказать слово. Любил говорить коротко, четко выделяя главную мысль, афористично, к месту применяя народную мудрость, то есть пословицы и поговорки.

- Как же это так получилось, что земля наша оказаласьсобственностью Рощупкиных и им подобных. Та земля, за которую наши отцы, деды и прадеды пролили море крови, вдруг досталась партийным функционерам, и они без зазрения совести торгуются с нами: изберете - дам землю, не изберете - не дам. А не пора ли нам самим взять то, что есть наше, а Рощупкиным указать на их место. Наверное, пора.И, видит Бог, мы будем правы.


Сорвав аплодисменты, я спустился со сцены и шел среди земляков, видел их восторженные взгляды, видел и то, что некоторые из них держали палец у виска: мол, думай, что говоришь, иначе договоришься.

Лицо Олега Ивановича Бетина посуровело, стало жестким. Когда я садился на место, он обернулся ко мне и саркастически спросил:

- Все сказал или еще чего добавишь?

- Не понял, - ответил я.

- И не поймешь, наверное.

Спустя какое-то время, немного успокоившись, я наклонился к Сергею, спросил:

- В чем дело? Чего это Бетин на меня накатил?

- Не надо было тебе выступать, - ответил Сергей. - Там вон человек из обкома сидит, сегодня уже все известно будет, а в обкоме Олегу Ивановичу нагоняй дадут.

- Вот те раз! - удивился я, - Олег-то тут при чем? Пусть мне и нагоняй дают. Хотя... Я даже не партийный!


Чуть было поднявшееся настроение окончательно испор╛тилось. Чтобы не встречаться больше с Олегом Ивановичем, не дождавшись конца собрания, я вышел из теплого, светлого зала все на ту же слякотную, моросливую, холодную улицу.


Самое недоброе - это подставить человека под неприятности. Этим не пользуюсь по умыслу, но иной раз получается так, что случайно подставишь под удар кого-либо из близких, знакомых. И когда понимаешь, что сделал это ты, пусть не умышленно, а как говорится, по непродуманности , то на душе делается неуютно, покаянно. Долго стенает совесть от ее угрызений. Ее на самом деле будто собаки грызут.

Такое чувство испытывал я по отношению к Олегу Бетину. "Ну что, зайти и попросить прощения. Он, конечно, вида не подаст, станет успокаивать, мол, да мелочи это все".

"Мелочи ли! Наверное, не будет никогда такого времени, при котором говори все, что хочешь, и никому от этого плохо не станет. Не-е-ет, как говаривала моя бабушка, прежде чем молвить слово, пожуй его хорошенько".


3.


Зимой состоялся пленум Союза писателей России. Всю первую половину его работы уделили московским писателям. Они тогда рьяно выдвигали требование об отделении Московской писательской организации от Союза писателей России, требовали себе автономии. Я не хочу сказать, что именно все писатели-москвичи грезили самостийностью, многие понимали, что это путь в никуда, но некая группа сепаратистов действовала активно, на грани вероломства, и правлению Союза писателей было нелегко удерживать организацию от развала.


Пленум вел С. В. Михалков, председатель Союза писателей и сам член Московской организации. Он, естественно, волновался, нервничал, заикался больше, чем обычно. Прямо сказать, мне обидно было и за уважаемого писателя, каким является С. В. Михалков, и за писателей из провинции, которым не нравился этот разгоревшийся скандал, они чувствовали себя так, как чувствует человек, от которого вслух, крикливо отказываются, сидеть рядом с ним не хотят. За что такое неуважение? Чем мы провинились перед москвичами?


Я попросил слова. Мне позволили выступить. И одна, и другая сторона не знали, что от меня ждать, глядели на меня с любопытством. Как всегда я сказал коротко:

- Мы, писатели из краев и областей России, не против отделения от Союза писателей Московской писательской организации. Мы полностью поддерживаем вашу мечту об автономии. Но давайте обговорим сразу одно условие: если автономия, то без права въезда в Россию. Повторяю, без въезда в Россию. Если вас устраивает этот вариант, то, надеюсь, писатели России удовлетворят ваше желание. На том и разойдемся, а Сергея Владимировича вам не следовало бы обижать, не доросли мы все до того, чтобы упрекать Михалкова в неумении работать.


После моих слов "без права въезда" писатели засмеялись, запереговаривались друг с другом, поглядывая в сторону молодых московских самостийников.

В перерыве в коридоре ко мне подошел С. В. Михалков, приобнял за плечи и горячо шепнул:

- Спасибо, вовремя ты урезонил их. Спасибо.


В конце первого дня работы пленума пришли руково╛дители КПРФ: И. Полозков и Г. Зюганов. С. В. Михалков пригласил их было в президиум, но писатели зашумели, завозражали. Сергей Владимирович замахал руками:

- Ну, хорошо, хорошо! Они посидят пока в зале.

Указал на свободные места в первом ряду. Полозков и Зюганов заняли их.

Какое-то время спустя, когда отработали очередной вопрос, Сергей Владимирович сказал:

-А теперь слово просит секретарь КПРФ Иван Полозков.

Полозков, маленький ростом, в огромных очках, уже встал, направился к трибуне, но зал вдруг взорвался:

- Нет! Не хотим слушать! Хватит, наслушались!

Сергей Владимирович растерянно развел руками, показывая Полозкову, извините, не хотят слушать вас. И Полозков растерялся, неуверенно постоял на ступеньках и вернулся на место.

И в это время неожиданно для всех поднялся Зюганов. Крепко сложенный, напористый, в белой рубашке с подвернутыми рукавами, он стремительно вбежал на сцену, встал за трибуну, выждал, когда писатели затихнут, и заговорил. Голос жесткий, бескомпромиссный, басовитый.

- Мы не унижаться перед вами пришли и не оправдываться. Наберитесь терпения и две минуты послушайте.

В зале сделалось тихо.

Зюганов коротко говорил о том, какие беды надвигаются на Россию, о предательстве национальных интересов, о бездеятельности руководителей партии и правительства как в центре, так и на местах.

Говорил, правда, не более двух минут, но впечатление оставил о себе самое благоприятное. Он не спрашивал, но чувствовалось, что жестко ставит вопрос: с кем вы, писатели России?

Сейчас начинаю понимать, что если бы в ту пору во главе российских коммунистов стоял не бездеятельный, мало уверенный в себе И. Полозков, а Г. Зюганов, то события в стране развивались бы по другому сценарию. Видимо, Зюганов поздно возглавил КПРФ, тогда, когда и сами коммунисты потеряли веру в свое предназначение, ну и народ, увидев их растерянность, отвернулся в большинстве своем от них.

Запоздалый приход лидера - это катастрофа и для команды, и для самого лидера.

Уместно вспомнить великолепную формулу В. Высоцкого, пропетую в одной из песен: "Значит, буйных мало стало, коли нету вожаков".

Ко времени прихода Г. Зюганова партия настолько выхолостила себя, что в ней совсем не осталось буйных, бесстрашных, большинство были согласны со всем, что творилось внутри партии и в стране. Кого же вести вожаку, несогласных нет, а с согласными со всеми и всем погоду в стране не сделаешь.


По возвращении из столицы я засобирался к О. Бетину. Хотелось поделиться впечатлениями от пленума, а больше от Зюганова.

Встреча состоялась в кабинете. Олег Иванович внимательно выслушал все, о чем я говорил.

- Олег Иванович, чувствую, за Зюгановым большое будущее. Молод, энергичен. Заставить писателей слушать себя, когда они не хотят этого, - это надо иметь немалые способности.

- Может быть, может быть, - как-то рассеянно соглашался со мной Олег Иванович.

А Зюганова я знаю. Он работал в Орле. Ладно, поживем - увидим.

Перед уходом, я извинился:

- Олег Иванович, за то мое выступление на встрече с кандидатами в депутаты не обижайся. Не хотел плохого.

- Да ладно, - встал Олег из-за стола, - вообще-то ты прав был. Но рано пока эту правду озвучивать. Это все впереди.

Расстались мы вроде бы по-доброму, но мне долго не давало покоя какое-то слишком уж подавленное настроение Олега Ивановича. Не скажу, что знал я его в то время всесторонне, но тот оптимизм, который я видел в нем, с лица его и из голоса исчезли.

Писатели не менее двух десятков лет и косвенно в литературных произведениях, и напрямую из-за трибуны указывали партии и народу на то, что в советском обществе начинает складываться двойная мораль. За трибуной говорится одно, а в действительности происходит совсем другое. Слово не подкрепляется делом. А если между словом и делом образовывается пропасть, то страна угодит именно в эту пропасть, и не иначе.


Конец восьмидесятых и начало девяностых годов - время очень событийное. Казалось, страна - не только СССР, но и Россия - разлетится в клочья, как взрывается надутый шарик или, того хуже, "как триста тонн тратила". Многие и многие заметались в поисках своего места, своего удержания на достигнутых высотах. КПСС кромсали снаружи и изнутри.

Не будучи членом КПСС, и никакой другой партии, я как бы со стороны, с некоторого расстояния наблюдал за всем тем, что происходит, за всеми теми, кто творит новейшею историю.Одни убедились на собственном опыте, поняли, что так жить нельзя, и включились в активную борьбу, другие почуяли, как запахло жареным, заходили, забегали вокруг, норовя ухватить кусок побольше и послаще, третьи все свои беды, все невзгоды, происходящие от их же лени и умственной ущербности, выворачивали наружу и валили на партаппаратчиков.

В общем и целом жизнь активно бурлила, кипела. То там, то тут вспыхивали волнения. В братских республиках, на шахтах, на крупных заводах. Казалось, вот-вот, еще чуть-чуть и не миновать нам гражданской войны. Она явно стояла на пороге отечества, она начала проникать во все щели.

По истечений десяти лет следует доброе слово сказать о людях, которые поступились многим, даже, казалось, честью, но они своим благоразумием, своим трезвым анализом реальности, принимая на себя упреки и угрозы, предотвратили глобальную, братоубийственную бойню в стране. К этим людям я проникаюсь болыпимуважением, о некоторых из них пишу здесь.


4.


Заснеженным холодным утром я приехал в Тамбов, зашел к Саше Акулинину. Трое мы - Саша, Василий Кравченко и я - куда-то собирались, на какое-то писательское мероприятие. Василий и Саша жили в одном доме, на одной лестничной площадке, порядочно дружили, дополняя один другого, порой чисто по-писательски что-то комбинировали и осуществляли, несколько лет подряд активно работали в районах области по путевкам литфонда, проводили дни литературы, творческие встречи, пропагандировали литературные издания как местных авторов, так и российских писателей.

- Ребята, придется повременить нам, время еще терпит, - сказал Василий Кравченко. - Сейчас должен подойти Геннадий Попов, надо будет посмотреть его стихи и прозу.

- Со стихами его я вкратце знаком, - сказал я.

- Ребята, это личность, скажу я вам, вот пообщаетесь с ним, почитаете и, уверен, согласитесь со мной. Умен, грамотен, работоспособен.

- Не забывай, обкомовский работник, - напомнил я, немного насторожившись от того восхищения и жара, которые выдавал Василий. Имея некоторый опыт, я знал, как часто писатели заблуждаются при первых встречах с новым автором. Я об этом сказал Василию.

- Нет, - возразил он, - тут случай особый. Вы помните, как в самиздате ходила "Сельскохозяйственная поэма"? Вот Геннадий Попов - это автор этой поэмы.

В писательских кругах знали, что безымянная пока "Сельскохозяйственная поэма" ходила по рукам читателей, ее размножали, даже дарили. Было известно, что когда на пленуме ЦК КПСС заслушивалась работа Тамбовского обкома партии, то секретарь ЦК Ф. Д. Кулаков вдруг начал читать поэму, и содержание ее вызвало хохот у членов ЦК. Тамбовские же лидеры сидели смущенные, красные, как вареные раки.

В поэме говорилось о том, как в области началась кампания по осеменению телок, как сотрудники обкома разъехались по районам области, по хозяйствам и оттуда рапортовали об успехах, ставили в известность своих жен по телефо╛ну, сколько телок оплодотворили и сколько еще осталось, чтобы выполнить успешно план.

Прямо сказать, поэма довольно юмористическая, а потому опасна была для автора того времени. КПСС еще была в силе и малейший кивок в ее сторону - это не прощалось. А тут! И кто же? Сотрудник обкома! Заведующий сельскохозяйственным отделом! Откройся авторство в то время - Геннадию не сносить бы головы.


Так вот, мы сидели на кухне у Саши Акулинина, поджидая гостя. Вошел крупный, с открытым, улыбающимся слегка лицом кудреватый мужчина. О таких говорят - породистый. Познакомились. И как-то сразу все наше внимание Геннадий Александрович переключил на себя. К месту и тонко пошучивая, он выставил на стол бутылку, выложил закуску.

- Да мы... У нас встреча... Может, позже... - вяло завозражали мы.

- У них встреча. А это вам не встреча? Позвоните, перенесите свою встречу.

Личность, лидер - он всегда быстренько берет всю инициативу в свои руки и повелевает. Так случилось и на этот раз. Полчаса спустя Геннадий был среди нас уже первым, сыпал анекдотами на местные темы, сам смеялся слегка, приглядываясь к нам. К тому же он пришел со своим угощением, а у писателей такие жесты ценятся по-особому, уважительно.

Да и то сказать, что Геннадий не набивался сразу в друзья, не заискивал, а вел себя на равных. Он будто знал, что не мы, так другие оценят его творчество, был уверен в том, что его стихи и проза будут востребованы временем и читателем.

Мы трое - Саша, Василий и я - дружили по большому счету. Теперь у нас появился четвертый, который как бы приоткрыл перед нами новый мир, расширил наши горизонты, поднял нас на новую высоту.

Обширнейшие связи Геннадия в области постепенно переходили и к нам. Думаю, это плодотворно сказывалось на нашем творчестве, особенно много достиг в этом плане Василий Кравченко. Многие его рассказы созданы на тех фактах и событиях, которые пересказывал Геннадий. Не знаю, насколько велик Геннадий в изданных им книгах, но непревзойденным мастером устного рассказа он был, безусловно.

Позже описываемого выше времени мы - опять все четверо - ехали в Москву на какое-то обширное мероприя╛тие, наверное, съезд, и Геннадий, лежа на верхней полке купе, читал на память Александра Блока. Я поразился тогда, как знал он широко творчество этого классика. Поэзия Блока интеллектуальна, она коренным образом отличается от поэзии, можно сказать, традиционалистского плана. Линия Некрасова, Есенина, Твардовского, Рубцова мне, к примеру, очень близка. Но то, как знал Геннадий Блока, как читал его, просто переворачивало все мое представление о ценностях в поэзии. Вернувшись из столицы, я засел за тома Блока и читал, читал его стихи и поэмы, чуть ли не в яви слыша тихий философичный голос Геннадия.


Как-то он спросил меня, по привычке покручивая указательным пальцем правой руки свой волнистый чуб:

- А как Олеша там, в Котовске?

- Кто? - не понял я.

- Бетин. Олег, - уточнил Геннадий.

- Да ничего, - неопределенно ответил я, - работает. Вроде бы уважают его в городе. Особенно ветераны.

- Ты при случае поддерживай его, помогай. Свой парень.

- Поддерживай... Он сам хорошо стоит...


- Главное не задирайся. Знаю тебя...

- Не буду.

- Ну, то-то же. Все мы славяне.

И снова Геннадий заострил, забалагурил:

- Приехали мы с первым в район на одну ферму. А ферма построена внизу, в балке. С одной и с другой стороны бугры. Ну и все дождевые, весенние и осенние воды бегут к ферме. Грязь. Потоп. Мужичок ходит тут же с нами, а у него поговорка такая: не хуже тебя. К месту и не к месту ее вставляет. Первый оглядел все это безобразие и спрашива╛ет: "Кому же это в голову пришло ставить ферму внизу, под буграми?"

- Да понимаешь, один, не хуже тебя,дурак из Тамбова приехал, говорит, ставьте здесь. Мы ему, не хуже тебя, вода затопит, а он ни в какую: только здесь. Вишь ты какой, не хуже тебя, настырный был, так и настоял на своем, не хуже тебя.

При словах "не хуже тебя" наш первый аж пригнулся, потер пальцами очки, глядит на мужичка:

- Ты чего это?

Тут я вмешался:

- Да он к слову это, привык, не отучишь его теперь.

- Не отучишь. Пусть отучается.

Мы сели в машину и уехали. А первому поговорка того мужичка явно по душе пришлась. Долго применял ее при случае.

Одного работника отдела, отчитывая, первый назвал Балдой, - со смешком рассказывал Геннадий. - Ходит он по коридору, волнуется, увидел меня, спрашивает: "Геннадий Александрович, а кто это такой - Балда?". - "Балда-то? А ты сказки Пушкина читал?" - "Читал, но не помню". - "Тогда возьми и прочитай, и узнаешь, кто такой Балда".

Проходит с неделю. Опять встречаемся в коридоре, он ко мне: "Ну, Геннадий Александрович, прочитал я все же сказку эту "О попе и его работнике Балде".

"Ну и как?" - спрашиваю. - "У-у-у, как он щелбана-то ему втер. Да другого". - "Понял теперь, кто такой Балда?" - "Понял. У-у-у, как он щелбана-то ему втер!"


Где была быль, а где небыль, понять невозможно. Если небыль, то она оформлялась так зримо, так образно, так талантливо, как может это делать только человек высокого художественного дара.

Книги Геннадия Попова пошли одна за другой. Его печатали в газетах, в журналах. Чувствовалось, что у него был период творческого вдохновенного подъема. Он просто до бредового состояния доходил в разговорах о поэзии. Демократы при случае покусывали его, убежденного в преимуществах социалистической системы.

- Геннадий, за что тебя вышибли из обкома партии,- как-то в дружеском застолье стали зловредно донимать Геннадия Александровича.

- Да понимаешь, казус небольшой вышел. Купались мы в пруду. Я сидел от воды подальше, ел яблоко, а один бо-о-олыдой начальник стоял возле самой воды, носки, что ли, одевал. Ну, я огрызок и пульнул в воду, а начальник этот в то время пригнулся. И точно по затылку ему досталось этим огрызком. И головка-то у него была с кулак мой, а точно по затылку врезал я ему. Ну, и до свиданья, костюм серый.

То-то же, господа демократики. Когда захотите, чтобы от вас избавились, вы своему начальству огрызком яблока по затылку, и дело сделано.


Прием в Союз писателей Геннадия Александровича Попова проходил непросто. Творчество его, юмористический, а порой саркастический взгляд на текущие события раздражали демократов. Если в областной писательской организации прием прошел относительно мирно и спокойно, то в приемной комиссии Союза писателей на его стихи и прозу уже смотрели как бы с двух позиций: прокоммунистической и продемократической. От секретаря приемной комиссии М. Гусарова поступило известие: "Дело с приемом Попова осложняется". Посовещались я, В. Кравченко, А. Акулинин, А. Шилин, Л. Полякова в присутствии Геннадия, решили, надо ехать в Москву и во что бы то ни стало добиваться приема Геннадия в Союз.

И вновь наша четверка рванулась в Москву. Как могли многих там поставили на место, дошли до самого председателя приемной комиссии Ю. В. Бондарева и настояли на том, чтобы он не позволял усиливаться политическим, а тем более групповым пристрастиям, чтобы прием в Союз писателей проходил лишь в плане творческого потенциала претендента. Наша напористость ли сделала свое доброе дело, в приемной комиссии ли повернулись лицом именно к творчеству, а не к идеологической подоплеке, но Геннадий в Союз писателей был принят.


Месяца два спустя я по делам оказался в Москве, зашел в Союз писателей, получил членский билет Геннадия Александровича и, предвкушая, как торжественно вручим билет в писательской организации, возвращался домой. И заболел. Поднялась температура, бил озноб. Решил в Тамбове не задерживаться, а ехать прямиком на дачу в Кузьмино-Гать. С вокзала позвонил Акулинину, сказал, что билет Попова я получил, но вот заболел, вручим позже.

Только-только добрался до дачи, еще не успел стряхнуть с себя дорожную пыль, как вваливаются ко мне все трое - Попов, Кравченко и Акулинин. Кравченко с порога - где билет. Достаю, показываю - вот он. Предлагаю присесть, могу и угостить, есть баночка свойской да и в погребке кое-что найдется. Какое там, нет и нет. Торопятся. Ты, старик, давай поправляйся, а мы поскакали, у нас мероприятие грандиозное.

Попов задержался, пожал руку, шепнул:

- Спасибо. Народ тебя не забудет.

Машина резво убегала в сторону Тамбова, а я с тихой грустью смотрел ей вслед. Дернула же меня неладная так некстати заболеть.


5


Народ посадили на талонную систему. Мука, масло, крупы, табак - все по талонам. В семье нас трое - я, жена, сын. На каждого комплект талонов. Сыну лет десять. Идем в ЖКО получать талоны. Отстояли очередь, получили, пачка грубой бумаги, где только такая залежалась, когда-то в такую заворачивали селедку. Идем радостные, мечтаем, где, в каком магазине отоварим. Ловлю себя на мысли: чему paдуюсь. Плакать надо. Унизили как некуда этими талонами, а я радуюсь. Тьфу....

Пишу только по ночам. На столе обязательно должны быть сигареты, чай. Без этого не могу. Если бы раньше, когда только складывалась эта привычка писать с чаем и сигаретой, знать мне все - я бы постарался избавиться от этой пагубной привычки. Но, как говорится, после ум умен, а толку-то в нем.

Чай так или иначе на столе присутствовал, с сигаретами была проблема. Выручали некурящие друзья, особенно Саша Акулинин. У него в семье было трое мужчин и все некурящие. Вот он и выделял мне сигареты по несколько пачек. К тому же договорился с теми, кто выдает талоны, и они стали давать мне двойную норму: одну на меня, другую -на десятилетнего сына.

Таким образом, табаком я обеспечился вволю. А потому, по-моему, мне неплохо писалось в то время.

С полученными талонами вернулись мы с сыном домой, взяли мешочки, пакеты, рюкзак и отправились за продуктами питания. Разведали, что в магазине на поселке кир╛пичного завода есть все, что указано в талонах, и очередь невелика. Точно. Десять-двенадцать человек - это для той поры не очередь, а так себе забава.

Отоварились мы по всей программе: мука, рис, пшено, макароны, растительное масло - рюкзак в набивку и в руках сумки. Идем домой по заснеженной дороге, как говорится, ног под собой не чуем. Что не говори, а радость присутствует; плохо ли, бедно ли, а на месяц обеспечили себя супами да кашами.

Настроение подпортил уже возле дома сосед один, лесник Володя.

- Иваныч, это ты что ли? - воскликнул он. - А я гляжу, кто такие идут, как нищие волхонские.

- Да пошел ты! - озлился я.

Володя понял, что обидел меня, заизвинялся:

- Иваныч, да я же пошутил. Ну прости, если обидел.

- Прощаю, - буркнул я.

- Не ругайся, пап, - шепнул мне сын.

- Не буду. Успокойтесь.

Я где-то читал, что в Москве на Волхонке когда-то жили нищие, оттуда и пошло по России - нищий волхонский.

Опять обидно. Здоровый мужик, руки, ноги, голова - все на месте, а превратили вот в нищего волхонского, да и все тут.

Да если бы я один такой был. Наверное, конец двадцато╛го века - это период воспроизводства, ну прямо в какой-то геометрической прогрессии уже не каких-нибудь отдельно взятых волхонских нищих, а целиком и поголовно Российских нищих.

И люди, горожане потянулись к земле. Видно это наш русский рок - как плохо станет, так цепляться за землю: спасай кормилица.

На одном из собраний писателей я сказал:

- Ребята, жмитесь к земле, впереди плохо. Как будем выживать - не знаю. Жмитесь к земле, она не предаст.

Рушилась государственная система книгоиздания и кни╛готорговли, писатель оставался один на один с надвигаю╛щимся рынком. Не постигшие азов коммерции, предпри╛нимательства, мы не готовы были жить и творить в новых условиях. Рынок заполнили эротические издания, стали в моде творения сексуального плана. Романтика насилия, убийства, кровавой борьбы за капитал поглотила страну. Одним словом, вся Россия превращалась в Клондайк: один добывал, другой уже поджидал его со стволом или ножом за углом, другого настигал третий. И пошло, поехало по России все то, что таилось грязного, пошлого в человеке. Люди простые - крестьяне, рабочие - как бы отходили в сторонку от всей этой кобелиной свары, испуганно, с сер╛дечным замиранием наблюдали: и что же это будет, что дальше нас ожидает.

Саша Акулинин, Василий Кравченко, Иван Елегечев, Аркадий Макаров стали так или иначе оседать на земле. Саша и Василий взяли участки, построили домики Сосновом Углу, Иван купил дом в деревне, Аркадий купил землю в пригороде.

Я же приглядывался, где мне взять землю, то ли под Тамбовом, то ли под Котовском.

По осени поехал за грибами в кузьминский лес. Напал на опята. Они как рыжие воротники лежали вокруг пней. Долго сидел, курил, приглядывался, радовался: грибов-то сколько! Ведер шесть нарезал ядреных, толстоногих, с маленькими твердыми шляпками опят, самый смак, как говорится. Занял всю имеющуюся тару, снял рубашку, застегнул пуговицы, завязал в вороте, в манжетах, и ее набил под завязку. Наперевес через плечо и в руках с сумками вышел из леса, еле добрался до автобусной остановки. Сижу, жду автобус, поглядываю на дома и вдруг осенило: а почему четыре сотки в коллективном саду, а почему не здесь вот, в Кузьминой Гати. От города три или четыре километра. Автобус ходит регулярно, что еще надо?

На другой день собрался и поехал в Кузьмино-Гать, в сельсовет. Представился председателю, Лидии Алексеевне Пачиной, подарил ей книгу: у меня тогда в Воронеже вышла "Алена Большая".

Лидия Алексеевна заинтересовалась: в Кузьминке (так проще и короче называют Кузьмино-Гать) нет писателя, а теперь будет. Предложила посмотреть пустующее здание старой почты.

Поглядел, привез жену и сына, уже уборку вокруг здания затеяли - нет, не повезло, заведующая почтой завозражала: здание еще на учете, ни отдать, ни продать его.

Так первая попытка окончилась неудачей.

Встречаюсь с председателем колхоза Алексеем Васильевичем Федосовым: помоги, дай землицы. Договорились: ставь ограду рядом с сельсоветом на пустыре.

Тут же, в колхозе, выписываю жерди, горбыль, приглашаю помощников, ставлю забор. И все, зима на дворе, до весны. Весной буду огород разрабатывать, домик строить начну.

Не тут-то было. За зиму многое поменялось.

Местные жители начали писать жалобы: вот де, Федосов и Пачина отдали землю под дачу, а эта земля - бывшее кладбище. Тут стояла церковь, а возле церкви был погост, в этой земле еще те казаки лежат, которые в середине семнадцатого века прибыли сюда с Дона охранять Татарский вал, южную границу Российского государства.

Я не местный, не знал этого, Алексей Васильевич тоже не местный. Ну, налетели! Как быть.

- Ищи другое место, - сказал Алексей Васильевич, - а отсюда ограду убирай, ошибочку мы допустили. Не дадут люди тут обжиться.

- Да я что же, не христианин что ли, на кладбище-то селиться. Нет уж, не хочу на костях людских жить. Греховное это дело, ни счастья, ни покоя не будет.

Я уж был готов совсем отказаться от идеи поселения в Кузьминке. Вскоре в Комбарщине Федосов указал мне на пустую усадьбу и сказал:

- Хочешь, обосновывайся здесь.

Здесь так здесь. Нанял тракториста, повалили забор, поставленный на кладбище, и перетащили его на новое место: на усадьбу, густо заросшую канадской лебедой, крапивой и лопухами.

Я, жена и сын прорубались в этих зарослях как в лесу. Нет-нет прорубились, устроили импровизированный стол под старой яблоней и впервые пообедали на месте, которое вот уже больше десятка лет кормит нас. Обед показался особенно вкусным сыну: как же, на вольном воздухе, под старой яблоней.

Об этой земле у меня позже появились стихи.

Не от родины вдали,

В самой русской сердцевинке,

На краю села Кузьминки

Дали мне клочок земли.

Путь к земле в России долог,

Много слез и крови в нем.

Потому мне мил и дорог

Этот вольный чернозем.

Я его тихонько глажу,

Здравствуй, долго, это я!

Велика печаль твоя.

Но о ней ты не расскажешь.

И не надо о печали.

Радость - это наш удел.

Главное мне землю дали,

Как я сам того хотел.

Жить бы, жить и не нажиться,

Светлым днем, в глухой ночи,

Песня на душу ложится,

Хочешь - пой, а нет - молчи.

Слева славные соседи,

Справа справная семья.

Две рябины - ветка к ветке.

Под рябинами скамья.

Посижу. Посужу.

Вдоль села погляжу.

На эпоху не ропщу,

Я в труде покой ищу.

Был богат я, был я беден,

По ветрам пускался в пыл,

И, приемля все на свете,

Я сполна любимым был.

Было всяко и, однако,

Дни, серебрено звеня,

На Кузьминском повороте

Стали обгонять меня.

Не обмолвясь лишним словом,

Не впадая в лень и грусть,

Я с зарею светлой снова

За труды свои берусь.

Не по мне отличья знаки,

Честь имеющий при сём,

Снова я бросаю злаки

В благодатный чернозем.

Над моим клочком земли

Полетели журавли,

Журавлей я уважаю,

Эта птица - к урожаю.


И посвятил я эти стихи светлой памяти Геннадия Попова. На просторах нашей родины это был Человечище.

Привел выше одно стихотворение, как потянуло привести еще одно. Люблю стихи. Они наиболее полно характеризуют состояние души. А душа моя почему-то всегда захлебывается радостью. С чего бы это ей? Если всмотреться в военное, послевоенное время моего детства и в само детство, то вроде бы угрюмым надо быть. Да и позже время не баловало. В детстве и первой юности, насколько я понял, самое страшное - это безотцовщина. Из-за безотцовщины я, откровенно говоря, не люблю свое детство и, как сказал, первую пору юности. Ну, уж настолько все хрупко, настолько все беззащитно, что каждый порыв ветра по коже кажется зубной болью.

Самый же хороший период в моей жизни - это лет с тридцати. Когда и на ногах твердо стоишь, и упругость в тебе такая, что сломать невозможно, и сила молодая поигрывает, и любви, и радости вокруг не объять.

Хорошее время, веселое. Земля есть, и на земле должен домик стоять, а вокруг домика садик цвести да плодоносить. И пошло.


Светит солнце, тают льдинки,

А я строю дом в Кузьминке.

И какой я молодец,

Вовсе и не дом - дворец!

По окну на сторону,

Чтоб всему свету поровну.

Чтобы в них заря зарделась,

Чтоб соседка загляделась,

Чтобы друг зашел ко мне

Душу обновить в вине,

В молодом и старом,

И прилечь устало,

За беседой отдохнуть

и опять собраться в путь.

Дом крестовый.

Свист клестовый.

По утрам прохлада,

Печку ладить надо.


Так вот оно и идет: землицы дали, домик поставил, печку сложил... Где-то слышал или читал, что мужик до тех пор мужиком является, пока он строит. Бросил строить, все, нет мужика.

Хорошо сказать строить, а где что взять? Ну, деньги у меня кое-какие появились. Центрально-Черноземное из╛дательство заплатило гонорар за "Алену Большую". По╛этому, когда говорят, бывало, Герасин в Кузьминке дом строит, я отвечал: "Не Герасин строит, а "Алена Боль╛шая".

Близкие мои меня отговаривали: строить - это труда-то сколько надо, а ты купи готовенький и живи в нем.

"Нет, - говорю, - в готовеньком, там свой домовой жи╛вет, примет ли он меня, сойдемся ли мы с ним характера╛ми - это бабка надвое сказала. У меня будет свой домовой".

Эти мои шуточки (а может вовсе не шуточки) имели продолжения.

- Ну, - спрашивают, - завел своего домового?

- А как же, - отвечаю, - на чердаке сидит.

- А где же ты его взял?

- Сходил к озеру в полночь, их много там собираются, бездомных домовых, дома-то в селе разрушаются, вот они сидят, как переселенцы, у озера. Пригляделся к одному вроде бы ничего подходящий, лысоватый малость, да это ничего, не помеха, чувствуется в авторитете он там у них. Пощупал его - тощеват. Ну, это дело поправимое, подкор╛мим, отлежится и поправится. Говорю ему: "Пойдем ко мне. Он аж взвыл от радости, руки мне лижет. Он вообще-то на собаку средних размеров похож. Ну, под мышку его и до╛мой. Он как забрался на чердак за трубу, так и ни шагу с чердака. Набедовался без своего дома, видно, досыта. И такой уж у меня домка - домовой хозяйственный да послушный, что не нарадуюсь на него".

А сын мой возьми и поверь в мою сказку. Говорит как-то:

- Я слышал его ночью.

- Кого, - не понял я.

- Домку нашего. - Глаза у сына круглые, горят.

- Он ходил и ходил по потолку. То в один угол, то в другой. Я утром залез на чердак, а его нет.

- У-У~У, может зубы у него болели. Он не стонал?

- Да вроде бы немного постанывал.

Значит, болели, ушел теперь траву какую-нибудь домовскую

- А придет назад? - сын явно не хотел, чтобы наш домовой навсегда ушел от нас.

- Придет, - успокоил я сына, - куда же ему теперь

деваться. Тут его теперь родной дом.

Жаль, что сын давно уже не верит в домового.

Много нужно, чтобы построить дом.-Хотя бы тот же кир╛пич. Массовое загородное садоводство потребовало много кирпича. Кирпичный завод в Котовске не успевал обеспе╛чивать всех желающих. Люди бились в поисках кирпича. Думал, это просто, выпишу, привезу. Не тут-то было.

Директор кирпичного завода В. С. Тарасов при моем появлении на пороге его кабинета начал махать руками.

- Нет! Нет! И не проси!

"Так, хорошо, ищем в другом месте" - решил я. Встре╛тился с Геннадием Поповым. Говорю:

- Оказывается, это проблемно купить кирпич.

- Еще как, - говорит Геннадий.

- Мы, когда активно строили жилье в колхозах и совхозах, то не то что из Подмосковья, а чуть ли не с Дальнего Востока завозили кирпич. Ладно, сейчас должен зайти ко мне Петр Павлович Сапелкин - это директор Арженской птицефабрики - думаю, он помо╛жет.

Вскоре появился невысокий, ладный, седоватый, с при╛стальными любопытными глазами мужчина, располагаю╛щий к себе цепким словом, юморком. Познакомились.

- Кирпич? - потер лоб Петр Павлович.

- Ладно, приезжай ко мне в понедельник в половине восьмого. Чуть позже - уже не захватишь.

В понедельник с первым автобусом из Котовска я подал╛ся в Арженку. Приехал раньше, подождал. В половине восьмого идет Петр Павлович, узнал меня:

- Пойдем. Десять минут у нас с тобой.

Вошли в кабинет.

- Так, коротко, конкретно, что надо, сколько, куда? -

спрашивает Петр Павлович.

Коротко так коротко, это я люблю.

- Кирпич. Двадцать тысяч. В село Кузьмино-Гать. Хоть сейчас.

-Ладно, будем решать. Должен кирпич подойти из

Пензы. Погоди-ка, а в Котовске почему не берешь?

- Не дают

- Это Валька-то не дает! Да мы его, такого-растакого! Петр Павлович набрал номер по телефону, подождал,

наконец ответили, что Тарасова на месте нет, будет толь╛ко вечером.

-Давай так поступим: я черкну вот тут Вальке, а ты ему передашь записку. Не может быть, чтобы Валька нам отказал.

С запиской я подался в.Котовск. Уже вечером вхожу в кабинет Тарасова.

- Нет и нет! - вновь замахал он руками.

- Да я к тебе не за кирпичом, - говорю я, - записку вот

тебе передали.

Он, взял записку прочитал ее, а там всего-то было: "Ва╛лентин, помоги моему другу".

- А ты откуда знаешь Петра Павловича? - удивился Тарасов.

- Да Мы с ним с детства знакомы, - отвечаю, - даже

сродни доводимся друг другу, не видно что ли, что он по╛

хож на меня, а я на него.

Тарасов долго и пристально на меня глядел и, наконец, произнес:

- Вообще-то что-то есть, волосы курчавые, носы... Ладно, сколько тебе, куда привезти.

- Ну вот, оказывается, ларчик просто открывается. Если ты писатель, то тебе нет, а если директор, то тебе, пожалуйста, - не выдержал, съязвил я.

-А ты как думал! Без писателя мой завод обойдется, а вот без директора такого крупного предприятия - нет, так что не рассуждай тут, а бери пока дают.

В ближайшую неделю кирпич был уже в Кузьминке, на участке, а Петр Павлович не забыл, проверил, выпол╛нена ли его просьба. И когда узнал, что все в порядке, сказал:

- Валька не подведет - мужик надежный.


6.


Когда меня избирали секретарем писательской организации и избрали, то от обкома партии на собрании присутствовали В. Н. Коваль и А. Н. Кузнецов. В. Н. Коваль по традиции должен был сказать напутственную речь, и он ее сказал, самые обыкновенные дежурные фразы, О том, что партия всегда находила опору в писательских кругах, что писатели Тамбовщины должны активно сотрудничать с партией, должны совместно, каждый своими методами решать общие задачи благополучия и культуры народа.

В таком духе Валерий Николаевич говорил минут пять, говорил убежденно и убедительно. Мне понравилось его выступление, я увидел в перспективе цели и задачи писательской организации, представлял, как совместно мы, писатели и идеологический отдел обкома партии, оживим работу писателей с читателями в городах и селах области.

Модной тогда была идея человеческого фактора, этой идее придавалось большое значение, думалось, наконец-то нашли мы форму того эликсира, который спасет от всех бед и напастей.

Я активно принялся за работу. Правда, на первом собрании писателей предлагалось столько идей, что я понял: да мне одному с этим никогда не справиться. Тогда я схитрил, сказал:

- Уважаемые писатели! Я с удовольствием принимаю все ваши идеи. Но давайте договоримся так: тот, кто вьщвигает идею, тот и воплощает ее в жизнь, осуществляет, а мы ему активно помогаем.

Хохотнул Саша Акулинин. Хмыкнул Василий Кравченко. Сплюнул Иван Елегечев. Стало тихо, молчаливо, скучновато. С тем и разошлись. А желающие остались продолжить собрание уже в вольном стиле.

Вскоре Валерий Николаевич ушел из идеологического отдела обкома партии в институт.


У меня сложились неплохие, даже, можно сказать, дружеские отношения с секретарем обкома В. Е. Зверевым, заведующим отделом И. П. Журавлевым, сотрудником отдела А. Н. Кузнецовым. Прямо сказать, эти люди не были ортодоксами, они довольно реально и объективно оценивали складывающуюся обстановку, надвигающиеся события.

Однажды после какого-то мероприятия в раздевалке собрались четыре или пять мужчин. Кто-то спросил Вячеслава Егоровича: как дела? И он тихим голосом посетовал:

- Ну, до чего же несправедливы эти демократы, чего они хотят? Придумают такое, чего и в жизни-то вовсе не было, и выдают за действительность. Что делать, не придумаешь.

- Что делать? - жестко переспросил мужчина в армейской форме. - В мешок и об стенку.

- Как это? - Вячеслав Егорович явно понял, что предлагает мужчина, но не поверил в услышанное. - Да вы что! Что вы говорите! Возможно ли такое! Нет-нет, только не силовой путь.

- Тогда они вас в мешок попихают и об стенку.

- Да нет, до этого, думаю, не дойдет.

- Дойдет. При мягкости, при вашей, извините, лености до всего дойдет. И из-за вас, из-за вашей нерешительности будут страдать невинные люди, дети будут страдать.

Мы разошлись. А чуть позже в коридоре я встретился вновь с Вячеславом Егоровичем:

- Подумать только, Виктор Иванович, какая жестокость идет. А ведь это война. Это беда.

Откровенно говоря, мне было жаль Вячеслава Егоровича. Его мягкий, интеллигентский характер никак не вписывался в разворачивающиеся события. И он, чувствовалось, глубоко переживал, страдал от потоков лжи, грубости, вероломства.


Порядочность - величина не переменная, она в большей степени передается по наследству и в некоторой степени есть продукт приобретенный.

Под категорию порядочности я бы отнес процентов девяносто всех встреченных на моем жизненном пути людей. Их много, а потому и чувствуешь какую-то незримую защищенность вокруг себя, и чувствуешь надежный тыл. Но и сам ты должен соответствовать тем качествам, которые в народе оцениваются по шкале порядочности. Мудрость - относись к людям так, как хочешь, чтобы они к тебе относились - незыблема и переоценке не подвержена.


И. Журавлев и А. Кузнецов из той же категории порядочных людей. Им было интересно, что и как там в Москве, какими мыслями и взглядами живет интеллигенция, в частности, русские писатели.

Каждый раз по возвращении из Москвы я им рассказы╛вал об увиденном, услышанном. Это не было с моей стороны какими-то доносами, а с их стороны сбором информации, нет, мы как русские люди, как провинциалы были озабочены всем тем, что творится в государстве, пытались предугадать, что нас всех ждет в недалеком будущем.

Зимним вечером часов в пять или шесть я сидел за столом в писательской организации, работал. На столе горела лампа, верхний свет был выключен. В кабинет вошли трое: В. Коваль и с ним два молоденьких студента. Пригласил их сесть. Валерий Николаевич заговорил о том, что в Тамбове создана общественная организация "Мемориал", что цель этой организации - публикация имен земляков, погибших во время репрессий, что неплохо было бы писателям подключиться к этой работе.

Я внимательно слушал Валерия Николаевича и мне было не совсем приятно, как он отзывается о партии, о про╛шлых десятилетиях нашей истории. У меня было еще свежо впечатление от того Коваля, который меня напутствовал

Под категорию порядочности я бы отнес процентов де╛вяносто всех встреченных на моем жизненном пути лю╛дей. Их много, а потому и чувствуешь какую-то незри-мую защищенность вокруг себя, и чувствуешь надежный тыл. Но и сам ты должен соответствовать тем качествам, которые в народе оцениваются по шкале порядочности. Мудрость - относись к людям так, как хочешь, чтобы они к тебе относились - незыблема и переоценке не подвержена.

И. Журавлев и А. Кузнецов из той же категории порядоч╛ных людей. Им было интересно, что и как там в Москве, какими мыслями и взглядами живет интеллигенция, в ча╛стности, русские писатели.

Каждый раз по возвращении из Москвы я им рассказы╛вал об увиденном, услышанном. Это не было с моей сто╛роны какими-то доносами, а с их стороны сбором ин-формации, нет, мы как русские люди, как провинциалы были озабочены всем тем, что творится в государстве, пытались предугадать, что нас всех ждет в недалеком бу-дущем.

Зимним вечером часов в пять или шесть я сидел за сто╛лом в писательской организации, работал. На столе горела лампа, верхний свет был выключен. В кабинет вошли трое: В. Коваль и с ним два молоденьких студента. Пригласил их сесть. Валерий Николаевич заговорил о том, что в Тамбове создана общественная организация "Мемориал", что цель этой организации - публикация имен земляков, погибших во время репрессий, что неплохо было бы писателям под╛ключиться к этой работе.

Я внимательно слушал Валерия Николаевича и мне было не совсем приятно, как он отзывается о партии, о прошлых десятилетиях нашей истории. У меня было еще свежо впечатление от того Коваля, который меня напутствовал.


На местах, в регионах стали появляться свои издательства частно-кооперативного характера. Но опыта коммерческой деятельности у писателей не было, они торопились, как правило, издать себя, а не заработать капитал на развитии этой деятельности.

Такая картина наблюдалась и в Тамбовском издательстве "Новая жизнь", которое организовывали мы трое: Геннадий Попов, Василий Кравченко и я. Пока связи Попова с хозяйственниками были налажены, пока от предприятий поступала спонсорская помощь, мы издавались сами и издавали то, что на рынке спросом не пользовалось. Затруднения были с бумагой.

В это время первый губернатор области В. Д. Бабенко взял к себе замом О. И. Бетина. Это обрадовало нас: свой человек. Я связался с Олегом Ивановичем по телефону, поздравил с назначением, попросил оказать помощь в приобретении бумаги.

В ответ Олег Иванович лишь тяжело вздохнул:

- Во-первых, не знаю, долго ли здесь удержусь. На губернатора оказывается большое давление против моего назначения. Ну, а если удержимся, то, конечно же, с писателями будем сотрудничать. Писателей я люблю. Скажи Геннадию Александровичу, пусть заходит ко мне.

"Это уже что-то. Геннадию надо будет срочно выходить на Бетина", - радовался я.

Встреч у них было немало, и официальных, и не официальных, но издательство наше все же не устояло, закрылось. Да и то следует сказать, что не учась в попы не становятся. А мы не научены были рыночным отношениям.


А Валерий Николаевич Коваль все же оказался незаурядной личностью. Его сначала назначили, а потом успешно избрали мэром Тамбова. Если поначалу казалось, что ну никак не может управлять жизнедеятельностью города человек из-за институтской кафедры, то вскоре стало ясно: Коваль - это лидер. Он сумел зарекомендовать себя как человек, хорошо разбирающийся в экономике и культуре, а главное, он был талантливо психологичен и гуманен. Это был уже лидер нового времени, новой волны. Он как бы продвинул жизнь на Тамбовщине далеко вперед, оставляя сзади барахтаться многих, казалось бы, бессменных руководителей Тамбова.


7.


19 августа 1991 года был переломным днем не только в истории страны, но и в жизни каждого из нас.

Я копал погреб. Протянул к себе поближе радио и слушал все то, что передавалось о происходящих в Москве событиях. Сначала сделалось жутковато: доигрались. Теперь партийцы отыгрываться начнут, да еще как. Ну - закрутят гайки.

Но время шло, а события разворачивались по самому вялому варианту. Ощущение засасывающего болота появ╛лялось. "Слабаки эти из ГКЧП - думалось, - эти погоду не переменят".

И точно, уже на третий день все стало затихать, и затихло. Б.Н. Ельцин и его окружение торжествовали победу, а партийные лидеры разбегались кто куда.

Явно чувствовалось чье-то мощное предательство партии и советской власти.

Позже, когда кто-либо меня спрашивал, что я делал в дни путча, я отвечал:

- Копал погреб. Жаль, что путч всего три дня был, я только на три метра закопался. Был бы он дней пять, у меня теперь был бы погреб пятиметровой глубины.


Вскоре нас пригласили в Москву. Поехали я и Саша Акулинин. Кстати, возможность такая предоставлялась, и мы вдвоем ездили на все эти московские писательские посиделки.

Собрались в Доме российских писателей. В то время уже много разговоров шло о попрании национального достоинства русских. Страсти вокруг национального вопроса накалялись до предела. Почему-то активно муссировалась проблема антисемитизма, чем мы, писатели из глубинки, конечно же, не страдали. Но почему-то навязывали это, чуть ли не поголовно объявляя нас антисемитами.

В своем коротком выступлении я сказал: ' - Почему я не антитатарин, почему не антиякут и почему вдруг антисемит. Кому это выгодно делать меня антисемитом, хотя я таковым не являюсь по природе своей. Обидно даже становится от этого. Меня воспитывала бабушка, крестьянка. Когда копали мы с ней огород и рассуждали о войне, которая недавно прошла, то она говорила: "И чего люди злобствуют? Вот мы с тобой копаем землю тут, у себя, а такие же, как мы, копают также у себя. И из чего же нам воевать? Вовсе не надо этого делать. Трудись и все будет ладно, все будет хорошо".

Так вот я воспитан: каждый копай свою земельку и не лезь к другому. И какая мне разница, якут ты, татарин ли, еврей ли - делай свое дело, а я буду свое, на этом и помиримся.


В полдень в президиум нашего собрания поступила телеграмма от префекта Центрального округа Москвы, в которой предлагалось прекратить работу пленума. Телеграмму эту огласил Ю. В. Бондарев. Писатели загудели, завозмущались: кто имеет право запретить нам общаться.

И тут, видно, кто-то с провокационной целью запустил слух о том, что власти готовят захват Дома писателей, а самих писателей разогнать, чтобы забыли привычку собираться в столице. Кто-то крикнул:

- Не сдадимся!

Кто-то, явно не из писательской братии, призвал строить баррикады. И пошло, завертелось. В считанные минуты какие-то молодцы лет двадцати пяти начали разбирать леса вокруг Дома писателей (они были установлены для наружного ремонта здания), баррикадировать двери трубами, досками. Тут же писатели помоложе начали сбрасываться в кепку на закупку продуктов на случай длительной осады. Потом я увидел, что в Дом писателей вносят не продукты, а ящики с водкой. Появились какие-то кооператоры, которые пирожками и бутербродами поддерживали писателей.

А писатели потихоньку расходятся в разные стороны. Остаются же на обустройстве баррикад все те же непонятно откуда взявшиеся ловкие ребята.

- Саша, сваливаем отсюда, - говорю я Акулинину. - Это все бесовщина. Пошли в гостиницу.

- Подожди, посмотрим, чем все кончится, - просит меня Саша.

- Да провокацией очередной все это кончится, -говорю я. - Пошли отсюда, глядеть на все это противно.

Мы ушли в гостиницу, переночевали там, а утром вернулись к Дому писателей. Все те же баррикады никем не тронутые, пустынно, тихо. Пробрались в здание. Все спят. Кто на столе, кто на полу. Встречаю Витю Белова, секретаря из Белгорода, спрашиваю:

- Ну, как тут события развивались?

- Какие-то события, - махнул он вяло рукой. - Пили всю ночь и песни орали.

Надо домой ехать, устал я от всего этого.

Вечером и мы уехали домой. "У нас в Тамбове все же лучше, правдивей как-то", - говорил я Саше.

О сидении писателей в Доме, о выступлениях перед этим в прессе, заговорили в прессе. Буквально через пару дней встречаюсь в Котовске на базаре с одним евреем, давним моим знакомым, человеком порядочным. Он кипит, шипит на меня, чего вы там, в Москве вякаете, разжигаете национальную вражду.

- Да окстись ты, - говорю, переходя на шутливый тон, -

никто и никакой вражды не разжигает и не желает.

Он мне доказывает обратное, ссылается на писателей Белова, Распутина. Что ты будешь делать? Ну как убедить его в том, что я ничего против того, что он еврей, не имею, а уважаю его не меньше, а зачастую и больше чем иного русского.

Ничего слушать не хочет. Аж дрожит весь от негодования.

- Ладно, Лев, - говорю, - пойдем вон в тот дом, войдем в любую квартиру, на которую ты мне укажешь, и я скажу: матушка, вот он - еврей, а я - русский, но мы оба есть хотим, покорми нас. И уверен, что хозяйка квартиры, женщина, будь она русской, еврейкой, татаркой, мордовкой,

не откажет нам, а нальет по тарелке супа, что мне, что тебе - одинаково. Понял меня?

- Слушай, а ты прав. Как-то до меня это не доходило.

Мы расстались тепло, уважая друг друга.

Впоследствии, когда речь где-либо заходит о том, что русские плохо относятся к другим нациям, я всегда привожу пример тарелки с супом, и пример этот убедительно действует на спорящих.


События развивались все более динамично. Еще вчера тихие, безропотные и исполнительные людишки, занимавшие околопартийные позиции, сегодня, вдруг, обретали голос, как правило, визгливый, проклинали на всех углах, заулках и закоулках партию, грозились скорой расправой с партаппаратчиками, подбивали народ на митинги, акции протеста, неповиновения властям. На Тамбовщине, да и не только на Тамбовщине, преуспевали в этом газетчики. Не те, кто писал добротные материалы, очерки, репортажи, нет, эти отмалчивались или обменивались редкими, но увесистыми фразами при коротких встречах, за чашкой чая, за сигаретой. Крикливо вела себя опять же околожурналистская братия.

Наверное, есть такой тип людей - миловидных, трусливых и орущих больше всех везде, в каждом деле, будь то в поле, в цехе, в школе, в больнице, в редакции ли. Они кипят, они пенятся до тех пор, пока кто-либо не осадит их. Одного такого, помню, хорошо урезонила женщина в автобусе. Подвыпившим он, что ли, был, так ли взбалмошный, не стесняясь, не анализируя себя, свое поведение, он с надвизгиванием, с хрипотцой доказывал справедливость наступающего времени, ругал всех, кто занимает какой-нибудь пост в горисполкоме или на предприятии.

Неподалеку от него стояла женщина лет шестидесяти, вполоборота головы слушала, прищурив глаза, чуть морщась от неприятного голоса газетчика. Не выдержала, обернулась к нему и сказала тихо, но твердо:

- Вот блестишь ты, как медный пятак на морозе, а подуть на тебя - потускнеешь.

Вокруг хохотнули. Но газетчик этот так ничего и не понял, начал доказывать женщине, как он прав и насколько умен.

Народ трудовой, мастеровитый, умеющий держать себя с достоинством, на провокации не поддавался, прислушивался, приглядывался к событиям, покачивая головой:

- До ручки доведут окончательно.

Партийные лидеры слабо возражали против обвинений, старались не попадаться людям на глаза, отсиживались в кабинетах уже никому не нужные, обреченные на разгон.

Вскоре сбили ломиками вывески обкома партии, горисполкома или райкома. Стали менять флаги. В Котовске, к примеру, одни, шумливые, ставили трехцветный флаг, а ночью кто-то снимал его и водружал красный. Так повторялось несколько раз. И все-таки трехцветный остался стоять


В стране устанавливался новый режим, устанавливалась новая власть.

Геннадий Попов с иронией рассказывал:

- В одном райкоме все разошлись, только пес, который жил во дворе, остался верный своему месту. Ну, пес был, скажу я вам. Нет, сначала он был захудалый бродяжка. А как-то мимо него проходил первый секретарь, достал из кармана бутерброд, угостил его, по шее потрепал.

Райкомовские кто-то в окно увидели, как первый потчует пса во дворе. Раз первый так, то и мы так. Вошло в обязательное правило кормить пса по утрам. Каждый норовит выслужиться перед псом, тащит из дому то полкурицы, то окорочок свиной.

Пес, естественно, раздобрел, шерсть на нем зашелковилась, закудрявилась. Ну, загляденье. Он уже других собак близко к райкому не стал подпускать. Хозяин, одним словом.

Ну и кончилась лафа. Райкомовцы разбежались, и пес остался во дворе один, никому не нужный. Скажу я вам, это потрясение было для него. Уже на третью ночь он завыл так протяжно, так нудно, что те, кто жил неподалеку от райкома, пришли и разогнали его' со двора. Вот ведь пострадал-то кто, пес райкомовский. Где он теперь?

Трудно было понять - правду ли рассказывал Геннадий или новую юмореску нарабатывал, или смотрел в самый корень проблемы: первый он и будет первым и на новом месте прикормит нового пса.

На мои рассуждения о том, что скоро придут новые люди, установят новые порядки, Геннадий сказал так:

- Запомни, на ком воду возили, на том и будут возить. А по-другому, сам понимаешь, быть не может.


В августе девяносто второго в писательскую организацию позвонила Наталья Глистенкова, редактор Котовской городской газеты "Наш Вестник", и предложила неотлагательно встретиться. В голосе чувствовалась тревога, рассте-рянность. С Натальей у нас сложилась давняя творческая дружба. Наделенная неплохим художественно-эстетическим вкусом, она, прямо сказать, сделала много в моей писательской карьере. Мои повести, рассказы почти все публиковались на страницах газеты, порой по полгода, а то и больше. Кстати, эта форма выхода на читателя оказалась для меня благодатной. Помню, печаталась повесть "Не в обиду говорю". По сюжету героиня вот-вот должна рожать. И вот ее предродовые заботы, заботы ее мужа, переживания ее старших детей нагнетают атмосферу страха - благополучно ли разрешится от бремени хозяйка дома, мать и жена. А если нет, то... То многодетная семья осиротеет и ее ждут не лучшие времена. Повесть как повесть, ничего особенного, о таких говорят - проходная. Но читатели газеты, горожане явно заинтересованно следили за развитием событий, вместе членами семьи с нетерпеньем ждали исхода дела, очень хотели, чтобы роды прошли благополучно.

Иду по улице, а навстречу мне по другой стороне идут

мужчина и женщина. И вдруг мужчина громко спрашивает через улицу:

- Ну что, родила она или нет?

Оглянулся я, впереди и сзади никого нет, значит, вопрос-то обращен ко мне. -Кто? -спрашиваю.

- Ну, эта-то. В газете-то ты пишешь про которую!

- Родила! Кормит уже! - со смехом отвечаю. И они двое, мужчина и женщина, наверное, муж и жена, обрадовались.

- Ну, слава Богу. А то мы уж испереживались: да что же это такое - не родит она никак.

Примерно таких эпизодов немало было, пока в газете печатались мои повести и рассказы. То в автобусе со мной заговаривают о моих героях, то на улице, а то и в пивной мужики. Особенно, когда печатался рассказ "Моя вина".

Рассказ это о женщине вдове, которая воспитывает сына. Ребятишки ватагой бегают собирать колоски после уборки пшеницы, но за это их гоняют. И вот в один из таких похо╛дов за колосками председатель колхоза, недавний фронтовик, ожег плетью мальчишку, сына вдовы, отец которого не вернулся с войны.

Когда рассказ был напечатан, то, не похвалясь, скажу: не меньше десятка мужчин и женщин подходили ко мне и рассказывали, как в детстве их пороли то за колоски, то за сухой хворост в лесу. Были случаи и совсем мерзкие из этой эпопеи. Одна женщина рассказывала, как ее изнасиловал объездчик, когда она, совсем молодая девочка, несла с луга вязанку. Это говорил народ, но котовские горкомовцы и кое-кто из ветеранов войны рассудили по-свое╛му: рассказ Герасина оскорбителен для высокого звания ветерана войны, это прямой подрыв авторитета ветеранов.

Видно там, на горкомовском верху, была дана команда -ату его! И началась травля писателя и редактора, опубликовавшего столь зловредный рассказ. Правда, редактора задевали косвенно, доброжелательно советовали не печатать подобные вещи. А доброжелательность эта происходила потому, что двоюродная сестра Натальи была замужем за вторым секретарем обкома партии А. А. Кочетковым. Естественно, затронуть такую струну - это себе причинить головную боль.

Мне же, молодому писателю, досталось по полной программе. Председатель правления городской организации ветеранов войны обивал пороги обкома партии и писательской организации, требуя достойно наказать автора, чтобы неповадно было порочить честь фронтовиков. Делал он это с таким упорством и рвением, что было явно видно не по своей охоте, а выполняет чью-то волю, как сегодня сказали бы, чей-то заказ.

Секретарь писательской организации И. С. Кучин, сам фронтовик, уже готов был раскрутить дело, осудить на писательском собрании мое зловредное творчество. К тому же и обком дает добро на это.

И только вмешательство поэта и человека высоких моральных качеств Семена Милосердова положило конец всему этому.

- Иван, - сказал он Кучину, - рассказ-то великолепный, правдивый. Ты знаешь это не хуже меня. Так зачем же лукавить, зачем же идти на поводу у каких-то авантюристов.

Кучин, естественно, поостерегся, он не хотел, чтобы в писательской организации произошел раскол на почве описания правды о послевоенном сиротстве и всех деталях вза╛имоотношений бывших фронтовиков с детьми, отцы которых не вернулись с войны.

Были и другие трения у Натальи Глистенковой с горкомовцами по поводу публикаций моих со-чинений. Особенно развернулась нелицеприятная полемика вокруг сти╛хотворения "Омут". Ната-лья до сих пор хранит молчание о том, кто из горкомовцев обрушился на нее со словами:

- Вот, люди трудятся в поте лица над выпол╛нением пятилетки, а в газете печатают стихи о любви. Ког╛да это кончится?

- Любовь никогда не кончится, - ответила Наталья. - Если она кончится, то некому станет выполнять задачи пятиле╛ток.

Не все горкомовцы были так отрицательно настроены, по отношению к газете и к автору стихов и прозы.

С Николаем Луговских, заведующим одного из отделов горкома партии, я тогда был мало знаком. Отличался он от многих своих коллег интеллигентностью, сдержанностью, реализмом мышления. На каком-то семинаре он сделал доклад о взаимоотношениях партии и средств массовой информации, после чего ко мне в писательскую организа╛цию зашел журналист из Никифоровки Николай Дмитриев, сказал:

- Я завидую тебе, ты живешь в таком городе, где живет Николай Луговских. Ну, умница!

С каким докладом он выступил на семинаре! Вот все коммунисты если бы так понимали реальность, то и проблем особых не было бы. Он еще много рассуждал о текущей политике, попросил меня при случае сказать спасибо Луговских за его довольно-таки смелое, современное выступление.

Не знаю всех подробностей, всех деталей, но слышал, что после выступления на семинаре Н. Луговских имел большие неприятности на уровне обкома партии и, кажется мне, если бы партия просуществовала год-другой, то его партийная карьера могла бы и оборваться.

Иду по улице Посконкина по правой стороне домой, а Луговских идет из дома по другой стороне. Он тогда учился в Ростове, в высшей партийной школе. Увидел он меня, обрадовался:

- Герасин, а я твою книгу в Ростове купил! Зашел в магазин, гляжу - Герасин! Так приятно стало. Так что автограф за тобой.

И мне приятно, что мою книгу "Час туда - час обратно", вышедшую в Москве, в издательстве "Современник", видишь ли, мои земляки покупают аж в Ростове. Что ни го╛вори - приятно.

С Натальей Глистенковой встретились мы у нее на квартире. Она недомогала. Настроение у нее явно было подавлено. По всему этому она сказала мне коротко:

- Я из редакторов ухожу. Дело решенное. Не хотелось бы газету отдавать в чьи-то неизвестные луки. Поэтому предлагаю тебе возглавить ее.

- Спасибо, - отвечаю, - но у меня ровным счетом нет никакого опыта в редакторской работе.

- Опыт придет. Я предложила, а ты подумай. Дня через три позвони: да или нет.

Спускаться с областного писательского Олимпа на уровень города - это путь по наклонной, путь вниз, казалось мне. А с другой стороны... Вслед за партией прикажет долго жить и Союз писателей. И останешься безработным. На литературных хлебах не проживешь. Был бы один - куда ни шло, на случайных заработках перебился бы, но ведь семья, кормить надо, работать редактором - прощай писательская свобода. А как писателю быть без свободы? Нет свободы - нет писателя.

Скажу всем и каждому - убедитесь на моем опыте, если хотите посвятить себя свободному сочинительству, то никогда не связывайтесь с газетой. Она высушит, она выхо╛лостит, не заметите как и когда.

Нет, мой опыт не станет путеводным для кого-либо дру╛гого, особенно для молодых. В свое время редактор областной молодежной газеты Г. Д. Ремизов то же самое говорил нам, молодым писателям:

- Ребята, что угодно, идите грузить вагоны, валить лес, пасти коров, но никогда не связывайтесь с газетой, ибо

она перечеркнет всю вашу писательскую индивидуаль╛ность. Это как топка, сколько в нее не кидай - все сгорит.

Понимал я на что шел. Но семья, жить надо было, сына надо было учить, доводить до дела, потому и оказался в газете. Посоветовался с Н. Луговских.

- Поработай, - сказал он, - не понравится - уйти недолго.

Но я думаю, что у тебя получится.

Не против моего прихода в газету был и В. Н. Суриков, в то время назначенный главой администрации города.

"Раз так, то так, - решил я, - ездить в Тамбов тоже надоело, часа три теряешь только на дороге".

В редакцию я принес тот демократизм, ту романтичность, которые царили в Союзе писателей.

При первой встрече с коллективом сказал:

- Мне неважно, кто, где, когда и как пишет. В саду ли, на

огороде ли, на свидании ли - это ваши проблемы. Главное,

чтобы вовремя материалы поступали в редакцию. А все остальное остается за пределами моей компетентности.

С этого началась моя работа на новом поприще, это и вдохнуло свободолюбие в коллектив журналистов.

Думалось, годик поработаю и снова на литературные хлеба, но события раскрутились так, что подхватили меня и втянули в газетное дело на целых девять лет.

Об этом моем поступке чуть позже прозаик и критик Николай Наседкин в книге "Литературные мушкетеры" напишет:

"...Виктор Иванович добровольно слагает (случай беспрецедентный!) с себя полномочия ответсекретаря писательской организации, становится редактором котовской городской газеты "Наш вестник", его избирают депутатом областной думы,.. Таким образом, на сегодняшний день В. Герасин кардинально поменял свой статус и числится по ведомству не литературы, а журналистики и политики... Неисповедимы пути твои, господи!"

Наседкин был во многом прав, кроме одного: с литературой я не порывал ни на день.


8.


Март радовал теплом. Дни стояли чистые, светлые, по ночам порядком подмораживало, а уже с утра солнышко степливало воздух, расплавляло ночную ледяную корку, гнало весенние ручейки. Собирались огромные непроходимые лужи. Идти по водяному снегу, обходить огромные лужи было не очень приятно, особенно, если обувь не вполне надежная, но люди не ворчали, не сетовали по поводу неудобств, выдыхали - весна.

Мне позвонил из Тамбова Геннадий Попов:

- Слушай, не мог бы ты в Котовске организовать встречу с Владимиром Вольфовичем Жириновским. Понимаешь,наши нынешние нос от него воротят, пальцем не шевельнут, а его послушать стоит, народ с восторгом его принимает. Решишь - перезвони мне.

Недолго думая, пошел к недавно назначенному главе администрации города В. Н. Сурикову. У него в кабинете оказался бывший директор завода "Алмаз" О. Ф. Кирпу.

- Вячеслав Николаевич, есть предложение, - сказал я, -в Тамбове Жириновский будет дня через три. Не пригласим ли его в Котовск? Думаю, люди заинтересуются, пойдут на встречу.

- Жириновский? - переспросил Олег Филиппович Кирпу, - это интересно. Что, так вот в Котовск и придет?

- Ну, меня уведомили именно об этом, надо встречу подготовить.

- Вот ты и готовь, ты и встречай, - отрезал Суриков. - Я запретить не могу. И организовывать ничего не буду. Мне Бабенко голову снимет за эту организацию.

- Интересно все-таки, один из претендентов на пост президента, лидер партии, - начал уговаривать я.

- Не уговаривай. Слышал, что я сказал: запретить я не могу, но организовывать не буду, - жестко повторил Суриков.

- Понял, - сказал я. И ушел от Сурикова в определенной растерянности: как же быть?

Перезвонил Г. Попову, сказал об отношении главы администрации к этой проблеме.

- Ну и что, правильно он делает. Бери на себя все и проводи эту встречу. Не трусь, народ тебя не забудет.

Я дал объявление в газете о предстоящей встрече. Сходил к редактору радио Т. И. Мягченко, обсказал все, она загорелась желанием помогать мне, тем же вечером в программе сделала объявление, даже дала в записи отрывок одного из выступлений Владимира Вольфовича, сделанного в период кампании по выборам Президента России.

Дело закрутилось. На улице показаться невозможно, подходят, спрашивают, не верят: да кто к нам сюда приедет...

Наверное, новая политическая эпоха для нашего города и началась с приезда к нам Владимира Вольфовича Жириновского. До него лидер подобного масштаба с населением города не встречался.

Договорились о месте встречи - большой зал Дворца культуры, о времени - полдень следующего воскресенья, сообщили об этом в Тамбов.

Как, почему я оказался в середине марта с ночевкой на даче - не вспомню. Наверное, печку мне клали в это время. Почему-то в воскресенье с утра я надеялся, что за мной приедут, видно с кем-то договаривался, но помню, часов в одиннадцать я понял, что за мной не приедут, наспех собрался, обул тяжелые резиновые сапоги, потрепанную куртку и подался в Котовск. К назначенному времени успел. Перед Дворцом культуры стояла огромная толпа. Люди приходили семьями, от мала до стара, все вместе.

Встретил А. И. Батурова - директора Д. К. у входа во дворец.

- Ну что, Саша, давай впускать людей.

- Да какой там впускать, там уже сесть негде! - обеспокоено воскликнул Александр Иванович. - А люди все подходят и подходят. Что делать будем?

- Не знаю, - ответил я. - Теперь чего же, куда вынесет.

Подъехали два автомобиля типа "РАФ", остановились напротив дворца. Люди обступили автомобили, глава администрации и его приближенные стояли в сторонке, их будто не касалось происходящее.

- Иваныч, неудобно как-то, гости подъехали, а их никто

не встречает, - шепнул Саша Батуров. - Давай до конца

теперь, что же поделаешь.

Я подошел к машине, в которой сидел Жириновский, открыл дверцу:

- Владимир Вольфович, рады приветствовать вас у нас в Котовске, горожане с нетерпением ждут встречи с вами.

Владимир Вольфович стремительно вышел из машины, огляделся:

- Где будем встречу проводить, на улице?

- Нет, в зале, - ответил я. - Тысяча с лишним мест, все заняты.

- А эти как же? - кивнул он на толпу не меньшую. -Давайте громкоговоритель сюда установим. Это можно?

- Попробуем.

Пока Владимир Вольфович общался с людьми, громкоговорители были установлены и опробованы. Мы пошли в Большой зал. При входе во дворец стоял наш фотокорреспондент Павел Степанович Васильев. Он мне подал знак: остановитесь на секунду.

Я выбросил руку перед Жириновским:

-Стоп, Владимир Вольфович!

Он даже не смог понять, что от него хотят, как снимок был уже сделан, и мы вошли во дворец.

На сцене Большого зала Владимир Вольфович снял пальто, ждал выхода к трибуне. Тут произошла какая-то заминка у техников, они проверяли микрофоны. Стоя рядом с Жириновским, я видел, как он напряжен, лицо побледнело, под кожей прокатываются желваки, появляются красные пятна.

"Сколько эмоций в нем, - отметил я. - Какие бесы мечутся".

Роль хозяина мне пришлось исполнять до конца. Как был в резиновых сапогах и потрепанной куртке, так и предстал перед людьми. Сказал коротко:

- Уважаемые горожане! У нас в гостях лидер ЛДПР Владимир Вольфович Жириновский. Давайте послушаем его, зададим ему вопросы. Прошу, Владимир Вольфович!

Жириновский вышел к микрофону, зал взорвался аплодисментами.

Впервые я увидел Жириновского еще до выборов Президента России, на которых он баллотировался наряду с Б. Ельциным, Н. Рыжковым и А. Макашовым. Было это в Москве, в Союзе писателей. Шло какое-то писательское совещание. Мест свободных, видимо, не было. Возле окна, чуточку отклонившись за портьеру, стоял плотный мужчина в черном пальто и черной шляпе.

- Обрати внимание, - кивнул на мужчину мой сосед, Петр Алешкин, ныне директор издательства "Голос". - Это Жириновский. Скоро о нем все мы услышим.

- Кто он, откуда? - спросил я.

- Юрист одного из издательств, но скажу тебе, два раза его слушал - это что-то неправдоподобное. Так у нас в Москве никто не говорил и не вел себя.

Ну, если в Москве так не говорили, то в провинции и тем паче.

Почти никому неизвестный юрист (да что там почти! -никому неизвестный!) вдруг заявил о себе на выборах Президента так ярко, так не бывало, что его испугались и коммунисты, и демократы, и начали ругать со всех сторон, объявляя чуть ли не ставленником западных разведок...

А он заговорил не на птичьем языке, на котором несколько десятилетий подряд говорили партийные боссы КПСС, а на чисто народном, в доску понятном, таком языке, на котором меж собой говорили люди на кухнях, на работе, на отдыхе.

Он явно талантлив, просто гениален был, взламывая обветшалый язык политиков. Народ восторгался им, но не был готов поголовно голосовать за него, было боязно: а не наломает ли такой дров, не развяжет ли всемирную бойню.

Его в то время любили и боялись. Им любовались, но опрометчиво за ним не шли. Уж слишком был активен, горяч, вспыльчив.

Хотя те пугающие своей новизной идеи, которые он выдвигал и бурно отстаивал, по истечении десятка лет постепенно находят свое воплощение. Например, идея отказа деления России по национальным образованиям, стирание национальных границ, возврат к губерниям, сегодня начинает осуществляться. Взять хотя бы округа во главе с представителями президента. Это ничто иное, как прообраз новых губерний.

- До чего же гуманен наш русский народ! - горячо восклицал Владимир Вольфович перед котовчанами. - Приехал я в Сибирь. Неподалеку газовое месторождение. А сибиряки живут без газа. Говорю: "Перекроем вот поставку газа в западные страны - Германию, Болгарию, Польшу - и вы будете с газом. Нельзя же так сидеть на месторождении и не иметь ничего". Вдруг поднимается мальчик лет десяти и спрашивает: "А как же они там будут без газа?" Вот ведь как! Мы - ладно, мы перебьемся, привыкли жить кое-как, а как они-то там будут жить без газа! Вот ведь о чем болит душа у русского мальчика: о них. Вот каков он на самом деле, этот русский гуманизм.

Из зала спросили:

- Как так получилось, что вы говорите: мать у вас русская, а отец юрист.

- Получилось очень просто, - отвечает Владимир Вольфович, - на одной из встреч справа мне задают вопрос: "Кто ваша мать по национальности?" И тут же вопрос слева: "Кто по профессии ваш отец". Я отвечаю направо:" Мать у меня русская" и тут же налево: "Отец - юрист". Ну и получилось из двух этих ответов вроде бы один: "Мать у меня русская, а отец юрист". Нашлись умники, подхватили эту фразу и раззвонили по всему белому свету. Так вот делают, когда ставят себе задачу скомпрометировать.

Еще вопрос:

- Как вы относитесь к Ельцину?

- А как можно относиться к человеку, который в пятнадцать лет - подумать только, в пятнадцать лет! -взял в руку гранату и начал долбить ее молотком. И додолбился. Контузия до сих пор сказывается, дает о себе знать. Как хочешь, так и относись к этому человеку. Контузия... Ее никуда не денешь.

Встреча закончилась на подъеме. Взбудоражен был Жириновский, взбудоражена и полуторатысячная толпа горожан. В таких вот встречах активно возрастает в народе гражданское самосознание: мы - люди, от нас зависит все.

Попутно хочу рассказать об одном показательном эпизоде, который был годами четырьмя позже описываемого выше, году в 96-м.

Я был депутатом областной думы, отвечал за пресс-службу. Приехал Жириновский, встретился с депутатами, работниками аппаратов областной думы и администрацией, с журналистами. Я вел тогда эту встречу. После встречи Жириновского пригласили к главе администрации области А. И. Рябову на аудиенцию. Прошли в 501-й кабинет. Рябов сидел с правой стороны за овальным столом, Жириновский с помощниками - с левой, напротив Рябова. Беседа продолжалась не более четверти часа. Вдруг Жириновский шепнул помощнику: "Дай бланк партбилета". Помощник положил перед Жириновским бланк. Владимир Вольфович вписал в него фамилию Рябова, встал и попытался вручить билет.

- Зачем он мне! - вскинулся Александр Иванович.

- Бери, - сказал Жириновский, - Красный у тебя припрятан, белым ты сейчас служишь, а приду к власти я - у тебя и на этот случай будет билет. Так что бери.

Александр Иванович резко встал из-за стола, пожелал гостям счастливого пути и стремительно вышел из кабинета.

Осень 93-го - это триумф Жириновского. Велась предвыборная кампания депутатов Госдумы. В назначенное время люди - мужчины, женщины, старики, дети - устремлялись к телевизорам слушать Владимира Вольфовича. Он говорил то с мужчинами, то с женщинами, то с ветеранами, то с молодежью так, как всем им хотелось, чтобы с ними говорили.

В эти предзимние месяцы в России зарождались новые, неведомые россиянам предвыборные технологии. На поле патриотизма, национального самосознания, государственного обустройства играл пока один Жириновский, играл красиво, талантливо, публика рукоплескала, чуть ли не на бис вызывала его к микрофону на площадях, на радио, на телевидении.

Позже, годы спустя, на поле Жириновского пришли Лебедь, часть поля захватили коммунисты, другую часть -"яблочники" и многие другие партийные группировки. Они без зазрения совести стали дислоцироваться на поле Жириновского, оттеснять его, даже вытеснять. А осенью, зимой 93-го он был один - яркий, запоминающийся, пришедшийся по душе, по сердцу россиянам.

Результаты не замедлили сказаться. Как коммунисты, так и демократы были уверены в том, что народ отдаст предпочтение им. Готовились праздновать близкую уже победу. И осеклись. Народ качнулся к Жириновскому, он победителем вошел в просторные залы Государственной Думы.

Как использовал Владимир Вольфович победу, как развил успех - это разговор особый. Скажу так, выиграв выборы с потрясающим результатом, он не удержал этот результат, не закрепил его в дальнейшей политической деятельности. Но уроки Жириновского не прошли даром.


Олег Бетин в меру своих сил и возможностей пытался удержать экономику и социальную сферу области на плаву. Оказавшись белой вороной в стае демократов, он умело отошел от митинговщины и занялся делом почти универсально, то есть, к нему шли как руководители сельхозпредприятий и промышленности, так и руководители иных, бюджетных, сфер:образования, здравоохранения, культуры и так далее.

В этот недолгосрочный период Олег Бетин проявился как хороший организатор областного масштаба, как личность с глубоким и всесторонним мышлением.


Разговаривая как-то с Сергеем Щукиным о том, о сем, соображая, где бы нам вечером посидеть и пображничать, я вроде бы нечаянно спросил:

- А что, Сергей, не рвануться ли мне в областную думу?

Нет, конечно же, спросил не нечаянно, мыслишка эта

не давала мне покоя с самой победы Жириновского, то есть уже месяца два.

- Не знаю, - пожал плечами Сергей. - Не просто все это. К тому же "киты" выдвигаются. Виктор Борисович Михайлов, Николай Иванович Луговских.

- Ну, киты они не великие, - напрягся я, - в писательских кругах я тоже кое-чему научился. Что они могут противопоставить линии Жириновского, которую я основательно займу. К тому же, где Луговских? В Москве, на курсах. Он приедет к выборам?

- Приедет.

Да, Луговских для меня был довольно немалой преградой. Нет, не авторитет его в обществе, а наши довольно-таки теплые, почти дружеские отношения. Если мне выдвигаться, то, естественно, отношения эти надо разрывать. А это, ой, как непросто.

- Ладно, подождем Луговских. Приедет он, обговоримся. Но ты готовься мне помогать, Сережа.

- Я гляжу, ты серьезно задумал? - спросил Сергей.

- Очень серьезно, - ответил я, - хочется узнать, как люди ко мне относятся. Давай вот что сделаем: распространяем слух о намерении баллотироваться, и понаблюдаем за реакцией.

В. Б. Михайлова явно не обеспокоил слух о готовящемся сопернике, он чувствовал себя на высоте.

Н. И. Луговских, вернувшись из Москвы, тут же пришел ко мне, спросил:

- Это правда?

- Правда, - отвечаю.

- Зачем тебе это надо?

- Не знаю. Искать себя хочу. Выборы - это игра, вот и поиграем.

- Ты мне мешаешь, - сказал Николай Иванович.

- А Михайлов не мешает? - спрашиваю. - Договаривайся с Михайловым, он не выдвигается, и я не выдвигаюсь.

- Пойдет, - оживился Николай Иванович.

- Три дня вам хватит, чтобы договориться?

- Вполне.

- Жду через три дня.

Прошло три дня, четыре, пять, неделя - Луговских не является. Значит, Михайлов уперся, понимаю я.

- Все, Сережа, - говорю Щукину при встрече, - ждать больше не могу. Видит Бог - не хотел я этого. Но они не договорились, значит, потопят друг друга, у них сторонники одни и те же.

Иду в избирком и подаю заявление. Там мне говорят, что выдвигать кандидата должна группа избирателей числом не меньше тридцати, как мне помнится, и в присутствии представителя администрации. Протокол собрания нужен, подписи тех, кто выдвигает.

Ого, думаю, уже проблема. У меня в редакции всего десять человек работают. На заводы мне ходу нет. Директоршкол, других учебных заведений, медики - эти все еще

под Луговских ходят, да и Михайлов у них в авторитете.

Заметался мыслью туда, сюда. В конце концов, избирателей можно собрать во дворе дома и попросить у них добро на выдвижение. Можно, конечно. Наметил уже дом, где проведу это мероприятие. Жил в том доме лет пятнадцать. Там меня хорошо знают, не будут против.

Мы в то время увлекались небольшими концертами. Я, Татьяна Мягченко, Сергей Щукин, Валерий Серебряков нет-нет да и давали импровизированный концерт. Все больше в детских садах. Татьяна была ведущей, я читал свои стихи, Сергей и Валерий пели под свой аккомпанемент. Пусть мы во многом импровизировали, но люди встречали нас тепло. Это даже были не чистые концерты, а лекции-концерты, концерты-диалоги.

Мы собирались выступить в профилактории завода пластмасс перед отдыхавшими там рабочими, ветеранами труда. Не сказав ни Мягченко, которая в то время была материально зависима от Михайлова и работала на него, ни Щукину о созревшем плане, я попросил заведующего отделом В. И. Степанова съездить с нами в профилакторий и поприсутствовать на собрании. Он согласился.

Для начала мы разогрели публику своими художественными номерами, и тут я приступил к делу:

- Дорогие заводчане! Не за горами выборы депутатов областной думы. Прямо сказать - пришел просить вашей поддержки. Давайте сделаем так: скажете - да, иду на выборы, скажете нет - не иду.

Сто с лишним голосов прошумели - да!

- Оформляй протокол, - сказал я Степанову. И обратился к людям. Кто за, прошу расписаться в протоколе.

Полчаса спустя все бумаги были достойным образом оформлены. Я поблагодарил заводчан. Уже на улице Татьяна Мягченко выдохнула:

- Ну, Виктор Иванович, не ожидала этого!

- Почему. Все законно, никаких подвохов. И давай так, Татьяна, договоримся: работай на Михайлова, коли тебе это так надо, но останемся друзьями, я не в обиде буду. Каждый свою копну молотит.

К концу рабочего дня я сдал в избирком документы и приступил к сбору подписей.

В 94-м году не было еще ни белого, ни черного пиара, и деньгами в провинции кандидаты еще не сорили, как стало это принято к концу 90-х годов.

Но все по порядку.

Не имея ни команды, ни партии я начал сбор подписей.

Думал - это легко. Думал, раздам подписные листы по предприятиям, учебным заведениям и мне там все сделают. Листы-то я раздал и стал ждать, когда мне их принесут заполненными. Но не тут-то было. Листы мои намертво осели у тех, кому я их отдал. Звонил, спрашивал, как там с подписями, отвечали: не волнуйся, все у нас в порядке. А когда за неделю до представления подписей в избирком я вплотную запросил листы назад, то вдруг услышал: а за тебя никто не подписывается. То же самое говорили мне при встрече руководители организаций, отводя глаза в сторону. И я понял: кем-то влиятельным отдана команда - на Герасина подписи не собирать. Я подозреваю, кем в то время могла быть отдана такая команда, но подозрение это далеко не улика, а потому фамилию называть не стану. Хотя, глава администрации В. Н. Суриков при встрече мне прямо сказал:

- Напрасно дергаешься, Бабенко потребовал, чтобы жириновцев и духу в думе не было.

- Ну, это мы еще посмотрим, - ответил я, - помнишь -жириновцев и в большую думу не хотели пускать, а вышло вон как.

- Мое дело предупредить, а ты сам думай, - сказал Вячеслав Николаевич.

День или два спустя Суриков опять меня отжал в коридоре, припер к стенке и уже раздраженным голосом потребовал:

- Прекрати играть, Валентин Соловей в областной администрации сказал: "Что-то Герасин там активничает в Котовске, надо бы остановить его".

И я обозлился:

- Знаешь что, передай Соловью, что в думу я въеду на белом коне. И только шаг сделаю на первую ступеньку, как Соловей этот вылетит в форточку.

Давались ли Сурикову такие поручения в областной администрации, в заговоре ли был он с местными претендентами, не знаю, да и знать не собираюсь. Я чувствовал, что вокруг меня образовывается недоброжелательная атмосфера и это все больше заводило меня. Последней каплей был эпизод в редакции городского радио. Я зашел туда зачем-то к Татьяне Мягченко, может, просто выкурить сигарету или выпить чашечку чая. Своим приходом я прервал разговор трех дам. За столом сидели Татьяна Мягченко и две представительницы В. Б. Михайлова. Женщины запереглядывались, чувствовалось им хочется начать разговор со мной, но не знают, как его начать.

- Виктор Иванович, и все-таки вы напрасно против Михайлова пошли, - выдавила, явно принуждая себя к этому, Татьяна Мягченко. Это ведь не просто, когда близкому человеку, можно сказать другу, надо говорить не совсем приятные слова.

- Я разве против Михайлова, я просто за себя, - попытался отшутиться я.

- Да, но вы не в одной весовой категории, - заговорила одна из женщин.

- И к тому же Михайлов не любит проигрывать, - дополнила другая.

- Ну вот что, милые дамы, я на вас не в обиде, потому что вы отрабатываете свой хлеб,= заглрячился я, - но вот запомните сами и передайте это Михайлову, - я взглянул на часы, постучал по ним пальцем, - сейчас время без десяти три. Так вот, с этой минуты начался отсчет времени проигрыша Михайлова. И проигрыш этот обеспечиваете ему вы. Запомнили? Без десяти три. Время пошло.

Я встал и направился к двери. Молчали Татьяна и только одна из женщин выдохнула мне вслед:

- Самоуверенный какой, даже противно...

"Что же так, не поиграв и проигрывать? - спросил я себя. - Ишь ведь как обложили. Подписи - нет. Администрация -нет. Подружки мои - нет. Черт с два всем вам! Сейчас я крутану по-иному!

Звоню своим хорошим знакомым женщинам - Римме Шульге, Валентине Ивановой. Они председатели ЖСК.

Прошу:

- Срочно помогите.

Тут же являются, забирают подписные листы, отдают их кому-то своим близким, занимаются сами и в двенадцатом часу ночи звонят, докладывают:

- Все листы заполнены.

"Вот так-то вот, - говорю себе, - впредь в предвыборных кампаниях надо иметь дело с женщинами, эти вывезут".

Утром подбиваю итог, подписей собрано предостаточно. Сдаю на проверку в избирком, а после обеда везу уже в окружную комиссию, в Знаменку. Спустя два дня получаю удостоверение кандидата в депутаты. Оказался самым первым из всех претендентов.

Как вести предвыборную кампанию? Округ большой: Котовск, Знаменский и Токаревский районы. Машины нет, денег нет, команды нет. Один, как перст. Сергей Щукин оказывается в двойственном положении. Работать только со мной - Луговских обидется, они все же несколько лет бок о бок отработали в горкоме партии, горсовете. Уйти совсем к Луговских в команду, передо мной совестно. Я его не держал: Сережа решай сам, с кем ты.

Чувствую, Луговских в растерянности, ему тоже не на кого опереться. Михайлову же легче, у него коллектив чуть ли не в три тысячи человек, возле него приспешников косяк, об автотранспорте голова не болит. Узнаю, что он откомандировал агитаторов в Знаменку и Токаревку. Но они меня не пугают. Опыта у них особого нет. Людей они не увлекут, они поденщики, отбывают прихоть своего начальника.

Сажусь за стол, вечер, другой, третий вспоминаю людей, с кем учился, с кем работал, с кем так или иначе общался, составляю список. Сомнителен - не вношу в список. Кто вне сомнения - того в актив. Набирается человек сорок. Обзваниваю, прошу помочь, повлиять на соседей, на сослуживцев, везде, где только можно, говорить обо мне, произносить мою фамилию. Этих близких мне людей я сегодня назвал бы агентами влияния. И опять же вся надежда на женщин. Тогда в эту пору я оценил по-настоящему верность слову, обещанию, женскую работоспособность и порядочность. Мужики ленивы, они не откажут, пообещают, но и сделать ничего не сделают. Римма Шульга, Валентина Иванова, Галя Полякова, Нина Лагутина, Полежаева, Глебкина... господи! Да у меня была такая команда, какая не снилась ни одному сопернику. Я посредством милых этих женщин проникал в самую глубинку. Обо мне говорили хорошо в квартирах, во дворах, на рабочих местах, в автобусах. Я чувствовал, набираю очки. Главное, не принудительно, не отрепетировано, а по-простому, из души в душу говорят люди обо мне.

Луговских почему-то вместе с Михайловым проводят встречи, говорят натянуто, заученно, меня с собой не берут, таятся. Ну и ладно, а мне этого и надо. Я как рыбка в воде среди людей, то на базаре, то на автовокзале. Чего говорят мои соперники?

- Да вот Михайлов обещает мост построить...

- Он мост построит, - говорю пренебрежительно. - Да я вас вброд поведу, но с поднятой головой. А по мосту вам придется ползти на коленях.

Чувствую, действуют такие куражливые выпады. Вот они, уроки Жириновского, дают о себе знать.

На автобусе еду в Знаменку. Иду в школу. Провал. Директор школы грудью встал: жириновцев слушать не будем. Я настоял на своем, собрали десяток учителей.

- Вот через вас, через десяток моих коллег, я выиграю

эти выборы, - заявляю обреченно.

Беседа не состоялась, директор тучей висел над учителями. Но, может, это-то и творило мою победу: директор -это одно, а мы - это совсем другое.

Жириновец! В Тамбове об этом говорят. Вот и в Знаменке уже известно. Кто распускает этот слух? Кому это выгодно? Нет, я не открещиваюсь от Жириновского, меня увлекли его идеи государственности, патриотизма, национального самосознания. Но меня не менее того увлекают идеи Достоевского, Толстого, Бунина. А то, что в идеях Жириновского я слышу голоса многих и многих наших предков, наших национальных героев и гениев, так это же хорошо должно быть. Слава богу, что хоть один выискался такой, кто озвучил нашу русскую боль. Чем же это плохо? В партии его я не состою. У меня правило такое - никаких партий. Когда-то, наверное, десяток лет назад, я сказал в одном из интервью на областном радио о своем отношении к партиям. Меня спросили:

- Вы не член партии, почему?

- Я медведь, - отшутился, - а медведи, как известно, в стаю не собираются. Им и по одному хорошо.

На меня смотрели чуть ли не как на прокаженного, от меня отходили в сторонку те, кто был близок к партии, кто опасался за свою репутацию.

Когда я работал в школе, то передо мной открывалась перспектива стать директором одной из школ. Мне предложили это и поставили условие: вступай в партию.

"Как же так, - раздумывал я, - если я учитель, то меня в партию не зовут, а если буду директором школы, то обязан быть членом партии. Что же тогда за партия такая, в которую вступают для того, чтобы делать карьеру?"

Я отказался тогда и от должности директора школы, и от звания коммуниста.

В моем роду партийных не было, но к партии я почему-то относился с уважением. Мне думалось, что партийные люди - это люди особой честности и порядочности. А честность и порядочность надо заслужить всей своей жизнью, всем своим поведением и в обществе, и дома. Мне почему-то казалось, вот примут меня в партию, а я не оправдаю доверия, и меня будут выгонять. Нет уж, лучше, как медведь, в одиночку.

Так и шел я на выборы в первую областную думу, можно сказать, в одиночку, правда, в Котовске порукой мне были прожитые годы и люди, с которыми я был всегда приветлив, всегда в меру добр и отзывчив. Воспитанный на великой русской литературе, я научился в любом и каждом видеть человека, показывать его человеческую сущность. По отношению к человеку, к коллективу моим девизом было, есть и будет такое триединство: любить, верить, прощать. Когда достигаешь такой гармонии, как любовь к человеку, вера в человека, прощение его слабостей, то самому становится жить легче, интереснее, веселей. Надежнее как-то, безопасней жить становится.

В эти мартовские дни моих предвыборных раздумий и сомнений я во многом познал людей, их силу и слабость, их верность и лукавство. И хочу сегодня однозначно сказать: страшны не соперники в политической борьбе, а их приспешники. Тогда ни Михайлов, ни Луговских, ни я не опускались до уровня клеветы друг на друга, до уровня очернительства и брани. Нет, мы были гораздо выше этих низменных, недостойных звания человека категорий. Но о приспешниках несколько слов сказать следует. У Луговских их не было. Выбитый из управленческой колеи то разгоном партии, то разгоном советов, он оставался почти один на один с собой. Были вокруг него двое или трое верных друзей, но они политической погоды не делали, их не было на службе у общества. У Михайлова все же в руках или под его началом был капитал, ну а где капитал, там и приспешники. Эти абреки что угодно могут сделать, на любую подлость пойти, лишь бы хозяин заметил это и бросил кусок пожирней.

Я выше уже говорил о посланцах в Знаменку и Токаревку, которые там не жалели ни грязи, ни черни, чтобы выпачкать меня. Они и в городе рвались к трибунам с той же целью. Коммунисты собрались обсудить, кого им поддерживать на этих выборах. Одна кандидатура была бесспорной - это Евгений Семенов, бывший первый секретарь Токаревского райкома партии. Человек молодой, скромный, грамотный. Он хоть и был моим соперником, но располагал меня к себе с первой минуты нашего знакомства по большому счету.

Я предложил Евгению:

- Давай объединимся, ты мне поможешь в Токаревке, я тебе в Котовске. Другого пути у нас нет.

И он с удовольствием согласился на такое сотрудничество. Хочу оговориться: округ Котовск - Знаменка - Токаревка был двухмандатный. То есть, от этого округа два посланца должны войти в областную думу. Поэтому, видимо, и Луговских с Михайловым надеялись победить в паре. Были и другие кандидаты от Знаменки и Токаревки, надеявшиеся победить, ну, и Семенов в паре со мной тоже грезили победой.

Коммунисты города дружно сказали Семенову да. Со второй же кандидатурой вышла заминка. Предлагали поддерживать Луговских, другие ратовали за Михайлова, третьи -за меня, за Герасина. Третьих было большинство из тех, кто сидел в зале, а те, кто сидел в президиуме - Попов, Понамарев, Белоглазов - те колебались, видимо, с ними была проведена определенная работа. А из зала все настойчивее раздавались требования - Герасин!

И тут к микрофону вышел В. Жиров. Он был членом КПРФ, а работал начальником отдела кадров на ЛКЗ. Естественно, он являлся одним из главных агитаторов за кандидатуру своего директора.

- Вот вы кричите тут Герасин, Герасин, - начал Жиров, а вы забыли, как примерно полгода назад тот же Герасин написал и опубликовал статью "Битая карта". О чем он говорит в этой статье? О том, что коммунистическая идеология - это битая карта. Так как же вы, коммунисты, будете поддерживать на выборах того, кто называет вас битой картой?

На такой категорической ноте против моей кандидатуры В. Жиров и закончил свое выступление.

- Да, вопрос есть, - глубокомысленно произнес председательствующий И. О. Попов.

Я поднял руку, попросил слова.

- Подожди, Виктор Иванович, послушаем, что скажут

коммунисты, - остановил меня Попов. Я понял, меня хотят прокатить.

Встал убеленный сединой коммунист Виноградов. Заговорил тихо, спокойно:

- Я считаю, что Герасин прав, называя наше нынешнее состояние битой картой. Не идеология коммунистическая бита, а наша деятельность. При таком разброде в рядах коммунистов мы и есть битая карта. Мы уйдем в небытие, если в ближайшее время не сконцентрируемся, не установим жесткую партийную дисциплину, не завоюем доверие масс.

После выступления Виноградова, чувствую, в зале начали происходить позитивные для меня перемены. Игорь Попов предложил выступить мне. Я не стал распространяться о своей статье, о том, что я имел в виду и чего не имел. Я поблагодарил тех коммунистов, которые сегодня намерены помочь мне выиграть эти выборы, а по поводу выступления Жирова сказал:

- Жиров - это голос Михайлова. Ему не меня бы критиковать надо, а определиться, с кем он, с народом или с капиталистами. А то получается, что и тут он свой, и там он свой. Поэтому и звучат такие провокационные выступления.

А коммунистам я так скажу: войдете в кабину для голосования и как совесть ваша вам подскажет, так и голосуйте. За меня - скажу вам'спасибо. Против меня - тоже не обижусь.

- По первой кандидатуре собрание определилось, - заключил Попов. - Ну, а по второй - кому как совесть подскажет.

Когда собрание закончилось, то одни молча, отводя глаза в сторону, проходили мимо меня, другие жали руку, ободряли, похлопывали по плечу - не трусь.

Уже в вестибюле ко мне подошла знакомая женщина, которая работала инженером на ЛКЗ. И я спросил ее:

- А вы как смотрите на эту проблему, какие в коллективе настроения?

- Я так скажу, умом - мы с Михайловым, он все же наш руководитель, а сердцем с вами. Вот такие настроения у нас.

Не столько доверие коммунистов, сколько слова этой умной женщины порадовали меня: сердцем я с вами. Эти слова многого стоят. Значит, даже в коллективе Михайлова у меня немало сторонников. Любят сердцем, а не умом -эта истина общеизвестна. А коли так - ответим на любовь любовью.

Мне позвонил Луговских: зайди. "Чего заходить, - думаю, - опять начнут теснить: сними кандидатуру, надоело уже".

Пошел. В кабинете двое: Луговских и Михайлов. Луговских ходит туда-сюда, чувствую, перед моим приходом у них состоялся какой-то нелицеприятный разговор. Михайлов сидит за столом, что-то пишет. Подхожу ближе, заглядываю в лист, три фамилии: Михайлов, Луговских, Герасин. И цифры стоят рядом с фамилиями. Михайлов - 70. Луговских - 20, Герасин - 10.

- Что это, - спрашиваю.

- Да вот мы тут анализируем и получается такая картина, сколько у кого будет процентов, - говорит Михайлов.

- Ошибочка вкралась, вот эту фамилию, - указываю на свою, - поставьте первой и припишите к ней цифру 90. А остальные десять - это вам на двоих.

- Ну, вцепился! - медленно произнес Михайлов, глядя пристально на меня сквозь очки.

- Если вы все поделили, то мне здесь делать нечего, я пошел, - говорю, направляясь к двери.


- Подожди, поговорим, - попытался остановить меня Луговских.

- Да не о чем уже говорить, Николай Иванович, вы все уже решили здесь за избирателей. Посмотрим через неделю, что скажут они.

Я вышел из кабинета, ругая себя: незачем было вовсе приходить.

На листовке, которую изготовил я тиражом в сто экземпляров, было крупно написано: "Я иду сказать вам правду".

А что еще я мог написать? Денег, чтобы делать подарки избирателям, у меня не было. Краски для ремонта церквей и казенных домов тоже не было. Я писатель, с недавних пор в силу сложившихся обстоятельств журналист, что я мог кроме правды обещать избирателям.

Теперь прошло почти десять лет, я спрашиваю себя: "Ну, сказал правду". И пусть с неполным удовлетворением, но говорю сам себе: "Сказал. Насколько мог. Насколько позволили обстоятельства, пожалуй, никто не упрекнет меня в том, что я испугался, спрятал правду. Нет, я ее не прятал. Я служил ей так, как она того требовала. Я выставлял ее напоказ, любя и охраняя".

Что же касается моих отношений с директором ЛКЗ В. Б. Михайловым, то их можно назвать проблемными, настолько проблемными, насколько вообще принципиален спор физиков и лириков. Михайлов чистый производственник, то есть физик, а я чистый лирик. Михайлов всей жизнью своей доказывает, что только производственники способны наработать те законы, те условия, которые принесут благо людям. Моя же позиция полярно противоположна Михайловской - только интеллигенция, особенно творческая, способна поднять людей на созидание. И созидание это возможно только через духовность. Спор этот в общем-то стар, как мир. Но, как видим, до сей поры он актуален.

27 марта ранним вечером я лег спать кандидатом в депутаты, а рано утром встал депутатом областной думы. Часов в шесть утра мне позвонил Антон Лавренюк и поздравил с победой.

Я снова лег на свой диван, упер глаза в потолок: свершилось. Я готов был заплакать. Не от радости, которая сопутствует победе. Нет, от чего-то другого, необъяснимого, что со мной в подобных случаях происходит.

Когда-то я возмечтал печататься в журнале "Наш совре╛менник". До того возмечтал, что стал терять реальное представление о литературном процессе вообще и о возможности так вот запросто выскочить из провинции на страницы столичного журнала, встать в один ряд с Ф. Абрамовым и В. Беловым, Ю. Нагибиным и В. Распутиным.

- Брось, не мечтай, - говорили мне братья-писатели.

- Не буду печататься в "Нашем современнике" - нигде не буду печататься, - твердил я.

И вот в одно прекрасное зимнее утро звонок в дверь: возьмите телеграмму. Жена расписалась за телеграмму, протягивает мне. Читаю: ваша повесть одобрена, передана в набор, срочно пришлите свою автобиографию, фотографию. Главный редактор журнала "Наш современник" С. Викулов.

Я отдал телеграмму жене, а сам лег на диван, также вперив глаза в потолок. Жена прочитала, охнула и ко мне: ты чего же не радуешься. А у меня по щекам из не мигающих глаз текли слезы. Я не всхлипывал, не корчился, я тихо, беззвучно плакал: свершилось.

То же самое и также я испытывал вновь, лежа на диване ранним утром 28 марта.

Я еще не знал, что это такое депутатство, но мне было жаль, что так скоро закончилась предвыборная кампания, что теперь не взыграет кровь при встрече с людьми, при общении с соперниками. Кончилась веселая, увлекательная игра, когда в кровь взбрасываются порядочные доли адреналина, когда натягиваются каждая жилка, каждый мускул, когда красивые слова сами собой оживают, становятся ощутимыми, чуть ли не зримыми.

Кураж, который захватил меня всего в предвыборной кампании, не отпустил и в депутатской деятельности. Все четыре последующие года я был напряжен, натянут как тетива лука. Да оно, видно, и само время к этому располагало. Борьба велась как на областном, так и на местном уровне самая бескомпромиссная, самая жесткая. Эти четыре года - 1994 -1997-й - стоили многих десятков лет тихой жизни. В них сконцентрировалось время, спрессовалось так, что с расстояния нынешнего дня оно кажется ощутимым, если прикоснуться к нему.


9.


Очень многие в те дни поздравили меня с победой. Откровенно говоря, я запретил бы употреблять это слово по отношению к выборам. Оно несет в себе отзвук гражданской войны что ли. Выходит, одна часть населения, большая, победила меньшую часть. Да никакая это не победа на выборах! Просто большинство людей отдали тебе предпочтение, оказали честь представлять их в одном их органов управления. Только и всего-то.

КПРФовские лидеры Котовска не замедлили занести себе в актив, поставить себе в заслугу то, что выборы выиграл я. Они тут же отрапортовали в Тамбов в обком КПРФ о своей победе. И уже вечером в понедельник, объявляя по областному радио результаты голосования, меня включили в число коммунистов. Явно торопились ребята присвоить себе то, чего не имели. Хотя, знал я, большая часть коммунистов города, Знаменки и Токаревки голосовали за Семенова и за меня, но помня, как на собрании лидеры отмалчивались от моей кандидатуры, я не мог принять их поспешной перемены и потому сразу же определил дистанцию между собой и ими. Не могли в то время никак быть моими сторонниками ни И. Попов, ни Н. Белоглазов, так как все их партийные претензии были направлены на то, чтобы подмять под себя городскую газету, но они наталкивались на мое активное сопротивление: в городе живут не одни коммунисты, а многие и многие другие, потому газета будет городской и действовать редакция будет строго в пределах закона "О средствах массовой информации". Эта позиция не нравилась Попову, Белоглазову, более того, их серый кардинал В. Н. Архипенко, где только мог, выражал неудовольствие моим поведением.

В этот период закладывался конфликт между мной, редактором городской газеты, и лидерами КПРФ города, который некоторое время спустя перерос в жестокое противостояние.

Я не представлял, как это быть депутатом. Хотелось сделать многое памятное для людей.

В писательской организации встретился с Иваном Елегечевым.

- Ну что, во власть попал? - спросил он.

- Как видишь, - ответил я.

- А ты знаешь, что такое власть? О-о-о, это как пропасть. Заглянул в нее - страшно. И оторваться не можешь, она завораживает, манит к себе, тянет. Редко кому удается на краю устоять или отойти от края, большинство так и падают в эту пропасть. Страшно и заманчиво. Власть - это гибельно для человека. Особенно для писателя, для художника. Не втягивайся туда.

Впоследствии я осознал, как прав был Иван Захарович. Не относительно меня, для меня власть - обуза. Но я встретил и настоящих маньяков, как черви яблоком живущих властью и во власти.

Откровенно говоря, в душе у меня таилась некоторая обида на то, как В. Д. Бабенко не велел "пущать" жириновцев в думу, как В. С. Соловей был недоволен тем, что, видите ли, Герасин активничает в Котовске. Мало того, выше я не сказал об этом, на меня поступила жалоба областному прокурору, а областной уже через городского затребовал объяснений, почему я так себя веду на встречах с избирателями. Мне пришлось письменно объяснять, что и встреч-то, как таковых, с избирателями у меня почти не было, да и ничего антиконституционного я нигде не заявлял: к войне не призывал, тем более ни национальную, ни социальную рознь не разжигал. Кто жаловался прокурору, для меня до сих пор остается загадкой.

Поэтому, когда ко мне в Котовск вскоре после моего избрания приехал сотрудник областной администрации В. Эсаулов и начал выяснять, как я отношусь к действующей власти, упомянув при этом и раз, и два главу администрации Бабенко, я вдруг дерзко спросил:

- Что это все Бабенко, Бабенко, он откуда такой взялся! А где Сапелкины, почему про них молчок?

В. Эсаулов, по-моему, понимающе улыбнулся, покачал головой, на этом мы и расстались.

В первый свой приход в здание областной администрации я обошел коридоры всех четырех этажей, останавливался у дверей, читал таблички с фамилиями. И чем дальше шел и читал, тем все больше понимал: поменялись только первые лица на Олимпе областной власти, все остальные уже по десятку, по два десятка лет бессменно отработали в обкоме партии, в облисполкоме, теперь сидят здесь, в новом здании администрации области, под новой крышей. Произошел синтез двух структур - партийной и советской. И нынешняя власть - это продукт синтеза. И продукт этот достался В. Д. Бабенко, человеку, можно сказать, со стороны, человеку - не из этой аппаратной когорты.


Человек двенадцать депутатов включили в группу по под╛готовке первого заседания думы. По предложению Семенова включили и меня.

Первое заседание группы состоялось вскоре и уже на ней разгорелся спор между представителями коммунистического крыла и теми, кто не входил в эту команду. Коммунисты явно претендовали на лидерство и большинство в думе. Особой активностью отличался А. И. Рябов, избранный от Уварова. Он сидел справа от меня человека через два, и я видел, как он дирижирует депутатами-коммунистами...

- Ну, вот что, - не выдержал я, - давайте договоримся сразу, всякую групповщину долой, всякое партийное давление долой, мы избирались в думу не партийными разборками заниматься, а настраивать экономику в области...

Иначе оставайтесь здесь одни и планируйте свою работу как вам заблагорассудится.

Осекся, опустил плечи А. И. Рябов. Склонили головы, попрятали глаза Сквознова, Конобеев, другие прорябовски настроенные депутаты.

"Может, напрасно я так? - вглядывался я в лица сидящих депутатов. - Может, чего-то недопониманию?"

И тут я поймал устремленные ко мне заинтересованные взгляды Я. Фарбера, Ю. Батурова, В. Семченко, других депутатов.

Сидящий по диагонали от меня Ю. А. Батуров жестко произнес:

- Замечание сделано правильное. И учти, Александр Иванович, начнешь новую подковерную борьбу - пожалеешь об этом.

- Ну, это мы еще посмот╛рим, - буркнул в ответ Рябов.

После, уже не улице, ко мне подошли Ю. Батуров, В. Семченко, Я. Фарбер, заговорили:

- Молодец!

- Так и с этого надо начинать.

- Главное, не позволить им сконцентрироваться вокруг Рябова и не дать войти в новое противостояние.

- Рябов будет делать все, чтобы взять реванш за свое поражение. Нам надо также заявлять: не допустим разборок, не для этого мы сюда пришли.

С Я. Фарбером, Ю. Батуровым, В. Семченко, В. Макаровым, П. Сапелкиным, В. Гагулиным у меня завязалась по-настоящему большая дружба. Я не хочу сказать, что кто-то из депутатов мне был безразличен, нет, по-писательски я наблюдал за каждым из них и сегодня мог бы написать о каждом добрую книгу. Просто всех перечислять я не отваживаюсь, а называю самых близких по духу, по мышлению. Тех, кого называю, отличала в депутатской деятельности конструктивность, искреннее желание сделать для области как можно больше и как можно лучше. Они, каждый из них, были открыты, уверены в себе, не впадали в политические амбиции, сказать могли прямо, не взирая на лица. Откровенно говоря, я многому тогда учился у них. Особо же мне импонировал Ю. А. Батуров. Вот уж сгусток энергии, вот уж неуемная русская душа!

Может показаться, что у меня складывалось предвзятое отношение к А. Рябову. Нет и нет. Рябов - это характер, обладающий огромным политическим потенциалом, умеющий ставить проблему или задачу и достигать ее положительного разрешения порой в самых невыгодных для себя ситуациях.


Выборы председателя думы. Вокруг этой проблемы разгорелась не шуточная баталия. Кажется, в это время не доработали В. Д. Бабенко, как-то вроде бы самоустранился от решения этой задачи. Или передоверился своим помощникам. А может, был согласен с кандидатурой А. И. Рябова, так как в думе, а соответственно на областном уровне, должен быть хоть один кто-то, имеющий немалый опыт хозяйственной деятельности в масштабах региона. А может, я многого не знаю и не могу знать, что и как творилось там, в подводных течениях областной политики, а все, о чем пишу - это, естественно, субъективный писательский взгляд, да и только. И я с этим не спорю, именно субъективный писательский взгляд, но он был, этот взгляд, его я и описываю, не досочиняя к нему иного.

В коридоре меня перехватил Олег Бетин.

- Чего не заходишь, зазнался, небось.

- Да как-то... У вас дел по горло, чего лишний раз отрывать.

- Давай, заходи, чаем угощу.

Сидя за чашкой чая, поговорили о том, о сем, о Котовске, в частности.

- Какие мнения у тебя о председателе думы? - спросил Олег Иванович.

- Никаких, - ответил я и как всегда заиграл. - А что, есть кандидатура кроме Герасина?

Олег Иванович пристально посмотрел на меня.

- Ты это серьезно?

- Ну, конечно же нет! Это новая моя шутка. Пошутишь так, глядишь, у собеседника настроение меняется, а кое-кто как от чумного отбегает.

- Председатель нужен знающий, опытный, - сказал Олег Иванович, - дела в области хуже некуда. Надо впрягаться в работу. Нельзя же дать развалиться всему.

- Ну и кто, по-вашему, должен стать председателем? -прямо спросил я.

- Кого изберете, тот и станет, - ответил Олег Иванович, - но я прошу тебя не восставать против Рябова. Понял?

- Вроде бы, - неопределенно ответил я.

Обдумывая сказанное Бетиным, я понял, что фамилию Рябова он назвал не случайно, хотя прямо не попросил, кого из кандидатов на пост председателя поддержать. Да он и не мог просить прямо о Рябове, так как находился под началом у Бабенко, в его команде.

"И все же Бетин намекает на Рябова, - окончательно убедился я, - как быть?"

При встрече посоветовался с Я. И. Фарбером, который сказал рассудительно:

- Понимаю, Бабенко - явление временное, переходное.

Не хотелось бы возвращаться и к прошлому в лице Рябова.

Но... Надо еще подумать.

Работа с депутатами по кандидатуре Рябова на пост председателя думы явно была проведена четкая и избрание его больших затруднений не вызвало. Даже Бабенко как бы примирительно крепко пожал и потряс руку А. И. Рябову, призывая к конструктивной работе на благо населения области.

Следует отметить, что то противостояние, которое за-тяжно длилось между администрацией и облсоветом и которое кончилось поражением облсовета, которым руководил А. И. Рябов, в дальнейшей работе думы не наблюдалось. Были определенные трения, шероховатости, например, по вопросу о помещении для думы, автотехники и оргтехники, но это были мелочи, дума начала без особых колебаний продуктивно работать. Опыт А. И. Рябова, его организаторский талант и политическая интуиция давали о себе знать в компетентном, далеко не митинговом решении проблемы жизнедеятельности области.


Основное время работы думы в первой половине было посвящено разработке устава области. Полярно противоположные взгляды прокоммунистических и продемокра-тических сил пересекались, сталкивались в спорах, но работа над уставом, надо отдать должное и правым, и левым, проводилась успешно. Тамбовская область одной из первых в России получила основной закон, то есть устав, по которому предстояло жить в ближайшие годы. Хотя, когда, в какие времена жила Россия по законам? Не было таких времен, она жила сначала по княжеским понятиям, затем - воля монархов и генсеков, теперь также живет в большинстве случаев по воле президентов. Закон, если он принят, должен не менее пяти десятков лет без всяких изменений главенствовать в обществе. Только тогда одно и другое поколение, отцы и дети будут жить по нормам за╛кона, только тогда скажется его плодотворное влияние в обществе.

То ли так заведено в России, то ли так уж мы увлекаемся, в том числе и на Тамбовщине, но не успеем принять какой-то закон, не даем ему остыть, как тут же начинаем вносить в него поправки, а потом в поправки еще поправки, и в последние поправки еще новые поправки. И попробуй поживи при таком поправочном законе. Нет, правила игры, как, например, в футболе, должны быть определены раз и надолго. Только тогда в обществе сложится жизнь по закону, игра по правилам. В противном случае написание законов и принятие к ним многоэтажных поправок - это обыкновенное бессилие власти перед складывающимися обстоятельствами.

Я не раз по проблеме многоэтажности поправок выступал на заседании думы, указывал на никчемность таких варьирующих законов, но то ли меня не понимали, то ли я не понимал, что говорю глупости, поправки как принимали, так и принимают до сих пор, зачастую в угоду кому-то из лидеров или лоббирующей группе. Было ведь такое, ког╛да в устав области записали, что главой администрации может быть человек не старше шестидесяти лет. А. И. Рябову же перевалило за шестьдесят, ему не светило, казалось бы, из╛бираться на пост губернатора вновь. Но дума второго созыва угодливо внесла поправку в устав, отменила возрастной ценз, и Рябов вновь стал баллотироваться. Правда, уловка его на этот раз ему не помогла, выборы он проиграл.

Я привел наиболее показательный факт передергивания положений устава в угоду кому-то. И фактам этим нет чис╛ла. А потому принятый устав области стал служить не исти╛не, а личности.

Помнится, как Верховный Совет России начал активно вносить поправки в действующую конституцию и до того запутался сам в этих поправках, что его пришлось танками и слезоточивым газом выкуривать из Белого дома и срочно принимать новую конституцию, которая вот уже десяток лет существует, слава Богу, без поправок.

19

Олег Бетин в то время был, можно сказать, центральной фигурой в администрации области. Многие и многие за честь считали посидеть у него в кабинете, угоститься чашкой чая. Это потом, года два спустя, когда Олега Ивановича отринули от власти и выпроводили из "белого дома", он с горечью говорил:

- А ведь чаек бегали ко мне пить...

В. Д. Бабенко то ли забыл, что я причислен к жиринов╛цам, то ли вовсе никогда не требовал "не пущать" жириновцев, а придумали это люди ради своих корыстных целей, но, встретив меня однажды в коридоре, широко раскинул руки, приобнял за плечи и спросил:

- Друг мой, как жить будем?

- Лучше всех, - ответил я, - мы ведь интеллигенты, а интеллигент интеллигента всегда поймет и поддержит.

- Слушай, - изумился Владимир Дмитриевич, - как правильно ты говоришь! Вот так бы вот все! А? А то ведь грызутся, грызутся, пишут, жалуются друг на друга!

А месяца три спустя я зашел к Владимиру Дмитриевичу с письмом от рабочих Котовского завода "Алмаз". Требова╛лось его губернаторское вмешательство в проблему опре╛деления пенсионного возраста работницам цехов с вредными условиями труда. Почти не глядя в текст, Владимир Дмитриевич в уголке письма дал указание отделу труда разобраться в просьбе тружениц и спросил меня:

- Вот ты писатель. Ну, как же ты понимаешь меня, интересно знать.


- Владимир Дмитриевич, без подвоха! Я уже сказал вам, что интеллигент интеллигента всегда поймет, тем более -романтик романтика.

- Это ты прав, я - романтик. А вот они меня здесь не понимают.

- Значит, не интеллигенты и не романтики.

- Да какой там! Изжоги, одним словом. Уходить надо. Скоро уйду. Не мой воз это - губернаторство. А за романтика тебе спасибо. Ты правильно меня понял. А они вот...

Владимир Дмитриевич как-то совсем вяло, горестно махнул ладонью, видимо, согласился со своими горькими мыслями.


В областной думе для меня образовалась отдушина - это Юрий Николаевич Блохин, пришедший на работу в аппарат думы. Раньше я его почти не знал, слышал, что работник обкома партии. А тут он первым проявил инициативу поговорить о литературе. И так заговорил, будто всю жизнь посвятил исследованию творчества российских и тамбовских писателей. Он называл имена, книги, восторженно отзывался о В. Распутине и Е. Носове, В. Шукшине и В. Белове. Откровенно говоря, меня робь взяла: а что скажет он обо мне.

- Есть у меня и твои книги, - сказал Юрий Николаевич. -

Читаю иногда. Язык мне нравится, такой русский, колоритный. Но ты явно уходишь в бытописательство, тебе надо

подниматься над бытовыми сценами, больше философичности и психологизма.

Он говорил так, как я не слышал ни в стенах института, ни на писательских форумах и даже не читал в критических статьях.

При наших коротких встречах мы вовсе не затрагивали сиюминутные проблемы областной думы, нет, мы говорили о литературе, как искусстве, обменивались мнениями о прочитанных в журналах произведениях. Получалось, что в стенах этого сугубо чиновничье-бюрократического дома я обрел истинного знатока литературы и мне стало как-то гораздо интересней там пребывать. Тем более и Юрий Николаевич, и я высоко ценили не только творческую, но и гражданскую позицию нашего общего друга - Геннадия Попова.

По большому счету Юрий Николаевич проявил себя чуть позже, уже работая первым замом главы администрации. Многим нам тогда казалось, что потенциал Бло-хина только-только начинает раскрываться. Его опыт, его знания высоко ценили руководители предприятий городов и районов, какого бы толка они ни были - правого или левого.


9.


Областная дума первого созыва избиралась сроком на два года. Но во второй половине второго года нашей работы вышел Указ Президента, которым он разрешал продление полномочий думы еще на два года. Мотивировкой этого указа, видимо, послужило то, что два года - это мизерный срок для работы представительного органа, не успели настроиться, как надо заканчивать деятельность и идти на новые выборы.

Как быть? Расходиться или продолжать работать. Те, кто не попал в думу на выборах, рвали и метали: прекращайте свою деятельность, пойдем на новые выборы. Депутаты же не все соглашались на это. Да даже представители коммунистического крыла вроде бы соглашались со своими единомышленниками, требующими выборов, но чувствовалось, не хотят этого, ведут себя вяло, безынициативно.

После работы депутатских комиссий оказались мы за чайным столиком - Ю. Батуров, П. Сапелкин, я, к нам подсел А. Рябов, затем В. Карев, работающий в то время заместителем председателя.

- Ну, мужики, какое решение будем принимать, работать или закругляться, - спросил Александр Иванович.

- Работать будем, - сказал Батуров, - президент дает это право, значит, надо воспользоваться.

- Президент-то дает, да какое давление здесь оказывается, - сказал Александр Иванович.

- Да ладно, давление! Кто там давит, чем! - загорячился Батуров.

- Работать будем, - сказал я, поддерживая Батурова.

- Как? - спросил Рябов.

- Витька Герасин знает как, - подшутил Петр Павлович Сапелкин.

- Знаю, - твердо сказал я. - У нас заседание думы через два дня? Вот и увидите, как это надо делать.

- Тебя там в порошок разотрут, - засомневался Карев.

- Ладно, все, пока ничего не скажу, в пятницу все узнаете, - сказал я и покинул чайное застолье.

Общаясь с А. Тишиным, А. Конобеевым, Л. Сквозновой, я видел, они будут голосовать за продление полномочий, но чтобы это голосование было тайным. Это меня подвигало к жестким и четким действиям.

Когда на очередном заседании думы дошли до вопроса продления полномочий или назначения новых выборов, я первым вышел за трибуну.

- Уважаемые депутаты! Президент дает нам право продлить полномочия, и я считаю, мы должны воспользоваться этим правом. А кому так неймется провести новые выборы, пусть успокоятся на два года. Нечего сорить народными деньгами. Надеюсь, наши избиратели правильно поймут нас и не осудят, если мы на два года продлим полномочия, с двойной ответственностью поработаем на благо народа.Таким образом, я за продление полномочий. Пусть об этом знают все и упрекают меня. А голосование предлагаю провести тайное, чтобы не дать повода для преследования и политического шантажа депутатов.

Следом за мной выступил Андрей Тишин. Этот от коммунистов. Он стал возражать против моего предложения, призывал голосовать открыто. Но возражения его были вялыми, он просто выдавливал их из себя против своей воли.

Больше никто из депутатов не стал говорить, обсуждать этот вопрос.

Председательствующий подвел итог: поступило два предложения по данному вопросу. Депутат Герасин предлагает провести тайное голосование за или против продолжения полномочий думы. Депутат Тишин предложил провести открытое голосование по тому же вопросу. Согласно регламента голосуем первое предложение: кто за проведение тайного голосования, голосуйте.

Подавляющее большинство.

Будем голосовать второе предложение? Нет, и так все ясно.

Пока готовили бюллетени для тайного голосования, на меня шипели с двух сторон не депутаты, а коммунисты и демократы, пришедшие в думу поскорее узнать, какое решение будет принято.

Увидев это, Ю. Батуров смехом, смехом - прошу не обижать депутата - увел меня от наседавших.

Я не ошибся в расчете, тайное голосование показало, что двадцать шесть депутатов против четырех проголосовали за продление полномочий. Среди двадцати шести бьщи как коммунисты, так и демократы. Многие из них подходили ко мне в полутемном коридоре, пожимали руку выше локтя, шепотом хвалили - и тут же отходили на расстояние.


В. Бабенко покинул пост губернатора. Человек не из своих, то есть тех, кто уже десяток лет рулил областью, он не мог прижиться на новом для него месте, на новом поприще. Он был как яблоня, которая плодоносит, ее невозможно пересадить, это гибельно для нее. И он был человеком поистине демократического характера в лучшем смысле этого слова. Как врач, как доктор,он пытался избавить власть от застарелых болезней: безнравственности, бездуховности, словоблудия, эгоизма. Но, известно же, дорога в ад выстлана благими намерениями. И все же, недолго прибывая на посту губернатора, В. Д. Бабенко оставил заметный след в управленческих структурах, он почти научил их слушать голос народа, ощущать его боль и заботу. Почти что... Не более того.

В воздухе запахло новым переделом власти. Заактивничали правые, демократы, заактивничалй и левые, коммунисты. Все ждали назначения выборов губернатора. Но президент России распорядился по-своему, указом он назначил губернатором области Олега Бетина.

- Вот те раз, - возмутились и правые, и левые - нам выборы нужны, а тут, видите ли, опять самоуправство президента. Так дело не пойдет.

Чувствовалось, что и Олег Иванович не был готов к такому повороту дела, вроде бы растерялся как-то, вроде бы вину какую-то свою чувствовал.

На заседании думы радикально настроенные депутаты стали требовать от Бетина, чтобы он поставил вопрос о назначении выборов.

- Что делают, а? - возмущался мой сосед Я. И. Фарбер.

- Какие выборы, зачем они сейчас нужны, чего торопиться, - соглашался с Фарбером сидящий рядом директор завода "М.КОНС" депутат В. Н. Макаров.

Недовольны были настойчивостью радикалов и другие депутаты, сидящие слева от меня, сзади.

- Скажешь чего-то? - спросил меня Яков Иосифович. -Надо бы.

- Могу, - ответил я.

- Давайте смелее.

Я поднял руку, попросил слова, за трибуну выходить не стал, говорил с места.

- Русские князья получали ярлыки на правление из рук татарских ханов. Но как, во имя и во благо чего они использовали вверенную им власть - это можно прочитать в истории государства Российского. В нашем же случае не хан ордынский, а первое лицо России вверил власть на Тамбовщине Олегу Бетину. И что? Мы знаем Олега Ивановича не год и не два. Мы что, не доверяем ему? Доверяем. А коли так, то пусть он и правит на доброе здоровье. А подойдет срок выборов, будем избирать губернатора. В чем дело? Почему мы каждый указ президента встречаем в штыки. Интересно бы на нас посмотреть со стороны, наверное, смешно выглядим. Олег Иванович, не сомневайся, засучивай рукава и вперед.

Прения прекратились. Многие из нас заметили, как А. И. Рябов, сидя в кресле председателя думы, побледнел больше обычного, прикрывая глаза, но ни словом не обмолвился - он за выборы или против.

Некоторое время спустя состоялось расширенное собрание общественности области, на котором Олега Бетина представляли на пост губернатора. Из администрации президента приехал В. Волков, говорил об указе президента. Выступил А. И. Рябов, высказал удовлетворение решением президента, но не забыл сказать о том, что в любом случае области надо готовиться к выборам, что Олег Иванович в состоянии получить легитимным путем власть из рук народа.

Сказал тогда и я несколько слов.

- Мы с Олегом Ивановичем не единомышленники, - начал я и боковым зрением увидел, как Рябов вопросительно взглянул на меня, как к Олегу Ивановичу наклонился Волков, о чем-то спросил, как Олег Иванович усмехнулся. - Не единомышленники. Ибо есть такой признак: если двое мыслят одинаково, то один из них лишний. Я не хочу быть лишним, не хочу, чтобы и Олег Иванович был лишним. А потому, как не единомышленник Олега Ивановича, я приветствую назначение его на пост губернатора, надеюсь, он оправдает доверие президента и наше доверие. Всех благ вам и успехов, Олег Иванович.

Сел на место. Ко мне склонился сидящий сзади Юрий Архипович Батуров:

- Ну и кружева же ты плетешь, поэт. Удивительно.

- Бисер не мечем, - ответил так же шутливо я.

Вскоре вдруг вновь пошли слухи о выборах. Пробетински настроенные депутаты пытались отговорить Бетина от этого шага.

- Нет, так работать невозможно, - говорил, Олег Иванович, - все же надо пройти через выборы. Александр Иванович слово дал, что окажет поддержку. Проговорил я этот вопрос и с коммунистами, и с демократами, все настроены не против меня. Так что идем на выборы.

Встретился я с Геннадием Поповым, рассказал ему о настроении Бетина.

- Да, - задумался Геннадий, покручивая чуб, - надо мне с Олегом встретиться. Чего это он демократничает. Рябов его околдовал? Он околдует. Ему в таком случае доверяться нельзя. Хитер и коварен, он спит и видит, как бы стать ему губернатором. Знаю я, на что способен Рябов.

Геннадий встретился с Олегом Ивановичем, а после этой встречи сказал:

- Я так и знал, Рябов обворожил его. Олег уверен в нем больше, чем в себе. Говорит, я как к отцу к нему иду советоваться. И слушать ничего не хочет: выборы и выборы.

- Ну, если Рябов не двинется, то Бетин недосягаем, -сказал я.

- Поглядим - увидим, - ответил Геннадий.


Иду по полутемному коридору думы, на пороге кабинета Александр Иванович. Приглашает:

- Пойдем, покурим.

Курил он редко, но при случае приглашал меня покурить. А за одно, наверное, и получить кое-какую информацию из внешнего мира, которой у меня было предостаточно, так как постоянно вращался в писательской и журналистской среде.

- Как думаешь, - спросил Александр Иванович, - Бетину альтернатива серьезная есть?

- Есть, - ответил я.

- Кто? - нахмурился Александр Иванович.

- Рябов.

Несколько секунд молчал.

- А зачем это ему? - заговорил о себе в третьем лице.

Александр Иванович.

- Это уже другой вопрос, я вам ответил на первый вопрос, а на второй отвечать вам самому себе надо.

"Близок, близок к решению Александр Иванович. Прав Попов, он своего шанса не упустит, - думал я, - надо все же предупредить Олега Ивановича".

Встретил Бетина при входе в администрацию:

- Олег Иванович, будь наготове, Рябов вот-вот выдвинет свою кандидатуру.

- Да прекратите вы! - в сердцах бросил Олег Иванович. - Все у нас обговорено. Не мешайте нам!

"Ну не мешайте, так не мешайте, - пожалел я о сказанном Бетину, - гляди сам".

Буквально две недели спустя, как гром среди ясного неба, официальное сообщение в прессе: Коммунисты области выдвинули председателя областной думы А. И. Рябова кандидатом на пост главы администрации. А. И. Рябов дал согласие баллотироваться.

Знаменитая немая сцена в комедии Н. В. Гоголя "Ревизор". Подобная немая сцена сковала политические силы Тамбовщины.

Мы, пробетински настроенные, обозлились и на Рябова, и на по-детски доверчивого Бетина. Ну, надо же глупость такую спороть! Противостоять Рябову сегодня практически невозможно. У него накопился огромный авторитет среди населения области. Он умело озвучивал в средствах массовой информации свое противостояние с В. Д. Бабенко, потерпел поражение, а у нас любят тех, кто в опале.

- Надо Александра Ивановича поставить на место, чего это он затевает вновь междоусобицу, пора бы и остановиться, - рассуждали депутаты-пробетинцы перед заседанием думы.

- Прежде, чем приступить к повестке дня, нам хотелось бы услышать от председателя, что толкнуло его на согласие баллотироваться на пост губернатора, - начал было говорить Виктор Никитович Макаров. Но Рябов не дал ему закончить.

- Этот вопрос обсуждать не будем! Я гражданин России, и как каждый гражданин имею право избирать и быть избранным. Я действую не антиконституционно. Поэтому проблема обсуждению не подлежит. Давайте начнем работать.

- Александр Иванович! Но ведь это конец вашей политической карьеры! - эмоционально вскрикнул я.

- Ну, это мы еще поглядим, - заносчиво ответил Рябов, - мне многие уже пророчили так же вот, но ошиблись.

Александр Иванович явно нервничал и не скрывал этого, подрагивающими руками перекладывал на столе бумажки, явно что-то потерял, нашел и повел заседание думы.

Я отдавал себе отчет, бросая реплику. И теперь с уверенностью говорю - не ошибался. Политическая карьера Рябова закатилась после четырех лет его губернаторства. А ведь мог бы на долгое время остаться председателем областной думы и принести гораздо больше пользы Тамбовщине, чем кто бы то ни был на этом посту. Потенциал его как вожака представительной власти велик, его хватило бы на пяток созывов областной думы. Но - он игрок. А игрока судить, тем более программировать или прогнозировать невозможно.

При встрече с Юрием Гуркиным, заместителем председателя думы, ближайшим соратником А. И. Рябова, я спросил:

- Юрий Николаевич, как же так, говорили же, что Рябов выдвигаться не будет, как же это получилось?

- Сам не знаю. Он и со мной не говорил. Сидел в кабинете один до двенадцати ночи. И нам не велел уходить. А в двенадцать пригласил в кабинет и объявил: иду на выборы.

- В двенадцать ночи черти на кулачки сходятся, - усмехнулся я.

- Может быть, - уклончиво ответил Гуркин.


В декабре А. И. Рябов выборы выиграл. Блохин, Гуркин, Семенов стали его замами уже в администрации области. Олег же Иванович отклонил всякие предложения о сотрудничестве, ушел на работу в областное казначейство.

В политике, как нигде в природе, прошлое живучее, чем нам кажется. Вроде бы все, молодые побеги устремились вверх, ан, нет, побеги прошлого, цепляясь, норовят опередить новое. Прошлое на человечестве висит клочьями, как старая шерсть при линьке животного, не давая открываться новому покрову.

Особенно этому процессу подвержена Россия. Монархи, генсеки правили страной до смерти, когда уже десятками лет были недееспособными, но продолжали висеть на теле народа. Надо отдать должное первому Президенту России Б. Н. Ельцину, который, не взирая ни на что в определенный им день и час, самоустранился от верховой власти, давая возможность взять в руки власть молодым.

Россия не может динамично устремиться вперед, ее движение повязано по рукам и ногам прошлым. Прошлое надо уважать, но вовремя оставлять его в прошлом. Иначе хода не будет, не получится.

Наверное, об этом раздумывал В. И. Ленин, когда в одном из писем к Инессе Арманд писал о том, что если политику шестьдесят, то он должен уходить за знамена. То есть, знамена всегда должны быть в крепких молодых руках.

Мне кажется, если в России применить закон о том, что когда тебе шестьдесят, то место твое за знаменами, - Россия получит эффект ускорения в своем развитии. Иначе она долго-долго будет страдать линькой, брести понуро, обвешенная старой, отжившей шерстью.

Поверьте, никого не хочу обидеть, мне самому уже за шестьдесят, а потому я - за знаменами.


Зачастую вроде бы идейные коммунисты вдруг становились злостными антикоммунистами. В частности, пришлось мне в Котовске столкнуться с некоей Рыбиной, которая приехала из Тамбова на встречу, по-моему, с ветеранами, представляя собой радикальную демократку. В то же время она с упоением рассказывала о том времени, какой была активной пропагандисткой идей и дел коммунистической партии. Я задал вопрос:

- Госпожа Рыбина, я был вашим слушателем в семидесятые годы. Вы очень убедительно говорили о достижениях в обществе, руководимом коммунистами. Я верил вам и взрослел с великой верой в торжество коммунистических идей. Но вот время перевернулось, перевернулись и вы. Теперь я, воспитанный на вашей пропаганде, слышу из ваших уст совсем другие мотивы. Как мне быть?. Свою веру превращать в неверие? Это ведь не так просто. Вопрос же мой таков: где же вы, настоящая, в семидесятых годах или в нынешних девяностых? Или у вас есть еще третье лицо?

Рыбина задохнулась от ярости. Она выкрикнула:

- Вы есть враг, если задаете такие провокационные вопросы! Я не хочу отвечать вам!

- Да вы уже ответили, - сказал я и ушел из помещения, где проходила встреча.

Позже, вдумываясь в происходящее, отыскивая ответ в себе, в близких моих, я нашел ответ в одной книге по психологии. Нашел термин: амбивалентность личности. Это как раз то, что я наблюдал во многих и многих перерожденцах. Но ведь ученые относят понятие амбивалентности к болезненному состоянию, к шизофрении.

Я стал вглядываться в глаза встречающихся мне радикальных демократов и со страхом отмечать: глаза-то с поволокой, с туманцем, а ведь они на самом деле больные люди. К чему это приведет, если настроениями общества овладеют шизофреники? Не дай Бог такому произойти! Будет ли у этих людей третье состояние, накрывающее амбивалентность. Если они здоровы, будет

Я, как мог, сторонился людей с явно больной психикой. Встретишь такого утром - он убежденный, не терпящий возражений коммунист. А к вечеру все такой же упорный демократ. А ночью при полной луне кем станет? Мать родную зарежет?

Амбивалентных, слава Богу, единицы, основная же масса - люди со здоровой психикой. Об этом я и сказал в одном из стихотворений:

Мы не коммунисты,

Мы не демократы,

Мы обыкновенные

Русские ребята.

Люблю же я вас, обыкновенных русских ребят, вашу жизненную позицию - поработать, отдохнуть. Ваш юморок. Вашу безалаберность. Одним словом, наше русское авось.


Мое самоуправное поведение в газете, в областной думе выводило из себя наших местных коммунистических лидеров. Я к ним относился довольно-таки критично. Как же вы заявляете о своей верности коммунистическим идеалам, а зарплату получаете за то, что в поте лица служите антикоммунистическому режиму? Непонятно мне это.

- Мы путем парламентаризма придем к власти, - заявлял мне секретарь ГК КПРФ и он же председатель горсовета И.О.Попов.

- Коммунист - это всегда революционер, - возражал я фразой В. И. Ленина. - Вы хоть удосужились бы на своих собраниях немножко Ленина почитать, чтобы не выглядеть смешно

- Ты неуважительно относишься к коммунистам, - упрекал меня Попов.

- Почему же, вовсе нет. Вот ты, секретарь горкома, как Сталин, например, раз пять сходил бы в ссылку, раза три бежал бы фантастически из ссылки и снова, и снова шел бы в массы, к рабочим. И я тебя бы очень даже уважал. А когда вы, лидеры, из-за трибуны говорите о бедности народной, а сами богато получаете из казны, да еще где ловко - подгребаете обеими руками, то, извините, уважения народа к вам не будет.

Мне казалось, что партия должна не в парламенте и советах утверждать свое народолюбие, а из глубокого подполья вести революционную борьбу. Вот тогда народ и зауважает ее как силу, способную взять его под защиту. А в парламенте и советах что же злословить, кому от этого легче станет. Это есть прямая уступка режиму, но уступку эту хотят скрыть под словесной завесой.

- Время не то, - возражал мне И. Попов.

- Время всегда то, в нем всегда есть место для подвига, но вы даже не знаете, что это такое - подвиг.

Короче говоря, дополемизировались мы до того, что в одной из утренних передач радио Н. В. Белоглазов, как сейчас говорят, наехал на меня, обвиняя в умышленной дис-кредитации деятельности коммунистов и городского совета народных депутатов. Ну, вероломно наехал. В его устах звучали слова И. Попова. Обвиняли даже в том, как я не по их понятиям голосую в областной думе.

Я в это время почти всю зиму посвятил перечитыванию наших историков: Карамзина, Соловьева, Ключевского. Одно место в истории забавляло меня - это стремление Лжедмитрия II сесть на царский престол. Он с единомышленниками стоял лагерем под деревней Тушино вблизи Москвы и поэтому был прозван "тушинским вором".

Вступая в полемику с Н. В. Белоглазовым, я сравнил его поведение с поведением "тушинского вора". Подчеркнул даже - "по аналогии с историей".

Недели две спустя получаю на руки копию искового заявления в суд, в котором Н. В. Белоглазов обвиняет меня в оскорблении. Жил в Москве он - это верно, неподалеку от Тушино, но вором не был.

Я никогда никаких дел с судом не имел. А потому мне казалось, что исковое заявление надуманно. Я же по аналогии с историей сравнение сделал. И все равно в суд идти не хотелось. Встретился с И. Поповым, предложил:

- Отзовите иск, а если вам кажется, что я виноват, что я оскорбил честь и достоинство депутата горсовета коммуниста Белоглазова, то я готов принести ему свои извинения.

- Нет, заявление мы отзывать не будем. Ты не Белоглазо╛ва оскорбил, а в его лице всю нашу партию. Пусть суд решает, - не пошел на компромисс И. Попов.

- Ну суд так суд - согласился я. А душа болит, не хочется посредством суда решать наш спор. Иду к главе администрации города В. Н. Сурикову, прошу:

- Вмешайся. Давай у тебя сядем и помиримся.

- Это не мой вопрос, - отвечает Суриков.

- Как же не твой, ты же первое лицо города, зачем дело доводить до суда, я признаю, наверное, неправомерно применил исторический термин, извиняюсь.

- Нет и нет, как хотите, так и разбирайтесь.

Я понял, что глава администрации жаждет, чтобы меня примерно наказали. А коль все это так, больше не стал уговаривать никого.

Вместе со мной к суду притянули и Татьяну Мягченко, редактора радио, обвиняя ее в том, что она по сговору со мной выпустила эту передачу. Так что мне и Татьяне при-шлось защищаться вдвоем.

Вдвоем мы и в суд пришли. Вдруг вижу, открывается дверь и в зал вваливается толпа - человек двенадцать во главе с И. Поповым и Н. Белоглазовым. Все - старые коммунисты, многие из них мои добрые друзья.

А эти-то зачем здесь? - удивляюсь я.

- Свидетели, - отвечают мне.

Среди свидетелей и В. Ф. Токарев, бывший директор 3-й школы, а я учитель 1-й школы, у нас давно уже, лет двадцать с лишним водилась дружба.

- И ты, Токарев, с ними? - нарочито громко спросил я вопросом Юлия Цезаря.

Виктор Федорович опустил голову и ни слова в ответ.

По ходу суда мне ставили в вину то, что простые люди, горожане из моего выступления на радио поняли, что Белоглазов вор, что он чего-то украл.

- Да не называл я его вором, - говорю, - я же не сказал, что он у соседки козу украл, хотя, может быть, и украл. Но я не знаю этого и не говорю об этом. Я просто сравнил его поведение с поведением Лжедмитрия, которого в народе называли "тушинским вором". А Белоглазов кандидат исторических наук, он не может не знать этот исторический персонаж.

- Нет, - упорствовал Попов и свидетели, - горожане поняли, что Белоглазов вор.


- Игорь, - спрашиваю Попова, - а это вина или беда народа, что он не знает свою историю?

- Беда, - отвечает Попов.

- Значит, ты, Белоглазов и я с вами должны заниматься просветительством, а не препирательством в суде.

- Согласен, - говорит Попов.

Белоглазов же в своих выступлениях стал художественно рассказывать о том, что его, инвалида второй группы, настолько потрясло выступление Герасина, что он стал ис-пытывать душевные страдания, шел по улице, потерял сознание, упал, его подобрала машина "скорой помощи", затем он месяц отлежал в госпитале в Москве.

В перерыве заседания суда подхожу к Токареву:

- Виктор Федорович, почему же вы свидетельствуете против меня, когда вчера лишь мы встречались и вы словом не обмолвились.

- Да понимаешь, ведь у нас партийная дисциплина. Попов собрал нас и сказал, что надо отстоять честь и достоинство Белоглазова.

- Ладно, не расстраивайся, я на тебя не в обиде, - стало жаль мне ветерана войны, старого учителя.

Решением суда меня оштрафовали на пятьсот рублей в пользу Н. В. Белоглазова. Чтобы поскорее закончить это пренеприятнейшее дело, я этим же днем внес эти пятьсот рублей.

А месяца два спустя, по весне уже, в редакцию зашел В. Ф. Токарев, сел в кресло, помолчал и говорит:

- В больницу ложусь. Не таи обиду на меня, не по своей

воле стал против тебя. Понимаешь, партия. Я привык подчиняться.

Мы расстались, как и были, добрыми друзьями. А еще, наверно, месяц спустя, В. Ф. Токарева похоронили.

Что интересно? Вскоре после суда мы подружились с Белоглазовым. Все же он чувствовал свою неправоту. Я в то время на даче делал отопление. Мне нужны были муфты, полумуфты, гайки и прочая всякая так называемая фасонина. На рынке это стоило дорого.

Узнав, в чем я нуждаюсь, Николай Васильевич предложил:

- Едем ко мне, я тебя завалю всем этим добром.

Два сарая были полны всякого металлолома, но фасонины новой, в заводской смазке было навалом в ящиках. Нагрузив меня до отказа, Николай Васильевич сказал:

- Тут не на пятьсот рублей, которые ты заплатил мне, а на всю тысячу или даже больше. Так что имей в виду, я с тобой в расчете.

Так закончилось наше многомесячное разбирательство по теме: что такое "тушинский вор".


10.


Депутатская деятельность мне не понравилась. Скучное это дело - корпеть над разными, ничего не значащами для населения области бумажками. Что ни говори, а жизнь страны, области, народа, определяется там, на верху, президентом, правительством, Государственной Думой. Здесь же, на месте, все то, что решают депутаты, мог бы единолично решать губернатор, и это было бы гораздо эффективнее, надежнее. А вот утверждение бюджета годового, а того более, контроль за поступлением и расходованием бюджетных средств - это надо бы всецело доверить депутатам. То же самое и в районах области, и в городах.


Самое хорошее время в день заседания областной думы для меня было с девяти до десяти, то есть еще до начала заседания. Со многими пообщаешься, узнаешь новости из городов и районов, составишь из коротких, но емких фраз общую картину жизни на Тамбовщине. Пусть поверхностную, но близкую к объективной.

Петр Павлович Сапелкин, Юрий Архипович Батуров, я стояли в холле, разговаривали. Петр Павлович озабоченно сказал:

- Олегу теперь тоскливо там, в казначействе. Надо навещать его почаще, не давать уйти в себя.

- Согласен, - сказал Юрий Архипович, - а время все в обрез и в обрез. Слушай, редактор, ты ведь часто бываешь в Тамбове, к тому же дел у тебя не по горло, вот тебе партийное задание: заходи к Олегу Ивановичу, ему сейчас очень нужно ощущение, что его не забыли.

"На самом деле, - думал я, - подставили человека и забыли. Так не годится".

Созвонился с Олегом Ивановичем. Он явно был не прочь поговорить со мной. Пришел я к нему, присмотрелся - нет, он не похож на отчаявшегося. Энергично ходит по кабинету, рассуждает о делах в области, дает здоровую оценку минимальнейшего проигрыша на выборах, никого не винит в этом, чуть сожалеюще говорит об А. И. Рябове:

- Я ведь до последнего верил ему как отцу родному. Знал

бы заранее о его намерении баллотироваться - не было бы

так обидно.

В другой раз Олег Иванович говорил:

- Урок прекрасный мне преподали. Лучше не придумаешь. Ведь чаек бегали пить... Смешно, честное слово.

- Слаб человек, лукав человек. Это ведь вечные истины. Их просто надо знать и руководствоваться ими, - сводил я легкую обиду Олега Ивановича к философским понятиям.

- Ну, да ладно, чего же теперь. Главное, у меня образовалось порядочно свободного времени. Засяду за докторскую диссертацию. Думаю, за четыре года защищусь. Это пока для меня главное.

- А через четыре года пойдем на новые выборы? - спросил я.

Олег Иванович задумался:

- Вернее всего - да. Но их еще прожить надо.

- Будем живы - не умрем.

Мы все, пробетински настроенные, понимали: с его потенциалом, с его динамичностью, с его характером политического лидера ему тесно в стенах казначейства, но это надо пережить.

В другой приход к Олегу Ивановичу увидел на его рабочем столе открытую книгу стихов Геннадия Попова.

- Попова читаете, - с удовлетворением отметил я.

- Он как живой со мной разговаривает. Человечище же был, нам долго его не будет хватать.

Олегу Ивановичу было предложено стать представителем президента на Тамбовщине. Не знаю, сомневался он или не сомневался в выгодности для себя, как политика, этого

назначения, но при встрече спросил:

- Как думаешь, поймут мое согласие стать представителем президента?

- Не знаю, - не мог ответить я сразу, - думать надо, вычислять. Ведь, откровенно говоря, ситуация - хуже некуда. Задержка выплат пенсий, зарплат.

Все это идет в минус президенту. Наверное, люди и представителя президента ругать станут. Весь авторитет можно растерять.

И все же Олег Иванович пошел, как говорится, ва-банк, дал согласие стать представителем президента и с ходу окунулся в самую глубину народной жизни. Он получил оперативный простор для своей политической и хозяйственной деятельности, о нем, как о лидере, вновь заговорили во всех уголках Тамбовщины. Нет, что ни говори, а политическое чутье у Бетина очень богатое.

Ну, а я был удовлетворен тем, что мои прогнозы на отношение людей к представителю президента не оправдались. Поистине не место красит человека, а человек место. Какая разница, чей ты представитель, главное, чувствуем, видим - за дело болеешь, к людям с душой подходишь. Так рассуждали многие и многие в области, те, кто не прихвачен был какими-либо антирежимными страстями.

Следующие выборы главы администрации области показали, что за предыдущие четыре года Олег Бетин приобрел новые навыки в общении с людьми, новый взгляд на происходящие в стране события, новые подходы в организации жизнедеятельности региона.

Он возглавил область. Он утвердился и состоялся как лидер новой формации.


Кончалось последнее десятилетие сумасшедшего двадцатого века. Россия, сделав неимоверный зигзаг длиною чуть ли не в столетие, входила в новый век в попытке вернуться к тому общественному устройству, из которого с треском, кровью и разрушениями выламывалась в первой четверти прошлого века.

- Мы - люди прошлого, двадцатого века, - говорю я о себе и почти обо всех моих близких, моих ровесниках, кого я упоминал выше. - Как примет нас новый век?


Конечно, для нынешних тридцати-, сорока-, даже пятидесятилет╛них новый век - это их век.

Ну, а мы... За знамена?


Летом 2001 года жара стояла великая, и как все из ряда вон выходящее вызывала во мне тревогу: быть какой-то беде. Предчувствуя беду, я маялся у себя на даче. И беда не замедлила заявить о себе: по радио сообщили о том, что в автомобильной катастрофе погиб Геннадий Заволокин.

Сердце приостановилось, затаилось от этого сообщения: вот и беда нагрянула.

Я почему-то чуть ли не в яви увидел Геннадия: лежит вытянувшийся, со спокойным лицом, весь уже не в этом, а ином мире, уже непонятный какой-то, недоступный.

Беда. Беда для русского человека. Не для России, не для народа, именно для русского человека пришла беда. Как могло такое случиться? Почему-то думалось: значит, так тому и быть. Судьба, значит. От нее не уйдешь, не скроешься. Догорела, значит, свечка, которую зажгли при рождении. А коли догорела, то, как не берегись - не убере╛жешься.

Такие вот они дела, брат Геннадий. Позабавил, повеселил, показал русским, какие они есть на самом деле. Какая душа неуемная в них заложена, и веселая и отчаянная - и отошел. И многие вот так, вспыхнут, осветят людей изнутри до самых глубин первозданных своим особым светом и погаснут. Уходят, кажется, совсем не вовремя. А может, вовремя. Как шукшинский поп говорил: Есенин прожил ровно с песню, и чем она короче, тем щемящей.


Именно щемящая от своей короткости.

Пишу вот эти строки и вдруг представил себе как собрались вместе они, эти русские ребята, вкруг расселись: Есенин, Рубцов, Шукшин, Тальков, еще кто-то, еще, еще... Сидят, хохмят, смеются. Входит Геннадий Заволокин. Узнали, обрадовались, задвигались: садись в ряд с нами, весельчак, рассказывай, что да как там, на Руси нашей.

Почему я заговорил о Геннадии Заволокине? Да потому, что русскому писателю грех не сказать о нем доброе слово. Более того, мне довелось работать с ним и его братом Сашей в одной студии.

В начале восьмидесятых годов прошлого века в журнале "Наш современник" был напечатан мой рассказ "Соперники". Вскоре получаю письмо с центрального радио, в котором просят меня дать согласие на создание радиокомпозиции по этому рассказу. Естественно, соглашаюсь, А вскоре еду в Москву, встречаюсь с режиссером Е. Заус-тинской, а уж она знакомит меня с Заволокиными, которые будут озвучивать радио-композицию.

Работали в студии Дома радио, что на улице Качалова. Началось же все с того, что я приехал в Москву с паспортом моей жены. Обложки на паспортах были одинаковыми, ну я и засунул в карман ее паспорт, даже не поглядев на него.

Дом радио - помещение строгое, туда только по пропускам проходят, а у меня паспорт моей жены, кто же выпишет мне разовый пропуск.

Кружились, кружились, нет-нет все же по паспорту моей жены выписали пропуск, провели меня в студию записи. И вот там Геннадий все похохатывал, потряхивал головой: "Ну и ну, по паспорту жены! Ха-ха да ха-ха!".

Сюжет рассказа "Соперники" сводится к тому, что жена гармониста научилась играть вместе с мужем на одной гармошке и заменила ему левую руку, без которой он пришел с войны. Геннадий не хотел в это верить: быть этого не может. Брат его Саша сказал:

- Давай попробуем.

Они сели рядышком, поставили гармонь на колени, Геннадий заиграл правой рукой на голосах, а Саша левой на басах. Не сразу игра получилась, нет-нет подладились, и заиграли так, будто не двое, а один кто-то играет на гармошке.

Геннадий только посмеивается, потряхивает головой.

Кончили играть, Геннадий положил подбородок на гармонь, задумался на минуту, видимо, представляя как это было, что описано в рассказе, соглашаясь со своими мыслями, покивал головой, сказал на вздохе:

- Все может быть. Русская женщина на все способна. Просто удивительно...


Когда работу над композицией закончили, и я уходил, Геннадий пожал мне руку и вдруг поблагодарил:

- Спасибо тебе за веру в русскую женщину, - и тут же со смешком, - по паспорту жены! Ну, ты отчудил!

Прошло два десятка лет. Мы стали уже другими, не тридцати-, сорокалетними, а пятидесяти-, шестидесятилетними.

Геннадий Заволокин все эти годы не переставал веселить, радовать русских людей своей русскостью, веселой песней, задорной игрой на гармошке.

И вот сообщение - погиб. И вспоминается шукшинское: он прожил ровно с песню, и чем она короче, тем щемящей.

В последние годы мне довелось похоронить хороших русских ребят, моих больших друзей: Евгения Ермакова - журналиста от Бога, Геннадия Попова - человека с несчетными гранями таланта. И как-то пусто делается без них, будто остаешься один в чистом поле в предзимнее время.

И вот - Геннадий Заволокин...


Да что же это вы, ребята!

Евгений Ермаков, Геннадий Попов, Геннадий Заволокин - поставь их рядом, ну близнецы-братья. Как три капли воды похожи один на другого. А они всего лишь глубоко русские мужики. И однолюбы. Они так любили свою Россию и свое время, что остались навсегда верными этой любви, не захотели жить в новой стране и в новом времени, в двадцать первом веке.

Простите, мужики, если что не так.