# Перед военным трибуналом

Роман Горынь

Автобиографическая повесть

===============================================================

^TRoman_Gorun_Pered_voennum_tribunalom^U


---------------------------------------------------------------

Горынь Роман "Перед военным трибуналом"

© Copyright Роман Горынь


Email: messmend@tut.by


Date: 19 Nov 2006

Изд: "Академия", Брест, 2006

ISBN 985-595034-7

OCR: Цапков Валерий

Spellcheck: Цапков Валерий, 19 Nov 2006

---------------------------------------------------------------


ГОРЫНЬ Роман

(Роман СВЕНТЕК)


Перед военным трибуналом


ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ДОРОГОЕ ЛЮБОПЫТСТВО

Часто случается, что ничтожный, на первый взгляд, факт со временем выра╛стает до ранга происшествия, которое решает всю жизнь человека, Когда в июле 1949 года я узнал от знакомого, что он счастливо добрался до дому и очень доволен возвращением, я не мог даже допустить, что его письмо могло каким-то образом сыграть решающую роль в моей судьбе. Получилось, однако, так, что его письмо разбудило во мне дремавшую тоску по краю из которого выгнала меня война.

С тех пор все чаще думал я о своем поселке на Полесье, где провел счастливейшие годы своей жизни - детство. Для меня это был наикрасивейший уголок на всем земном шаре, по которому я беспрестанно тосковал. Чтобы разбудить во мне неуёмную жажду выезда в край моего детства, достаточно было известия от другого моего знакомого, о том, что он был в советском консульстве и оформил выезд в Брест. С 1945 года я был в Великобритании, в последнее время жил в Лондоне. Не задумываясь над последствиями такого путешествия, я на следующий день пошел в советское консульство и узнал, что с выездом не будет никаких трудностей. Достаточно предоставить доказательство места рождения, заполнить два формуляра и подождать две или три недели до очередного корабля.

После разговора в консульстве я поехал на Оултон Парк Кемп, что возле Честера, попрощаться с родителями, которым сказал, что решился ехать в Польшу. Мое неожиданное решение застало родителей врасплох. Поначалу они старались отговорить меня от выезда из Англии, но в итоге я убедил их, что если мне будет там плохо, то примерно через год я вернусь в Англию.

Как большинство поляков, оказавшихся после войны в эмиграции, родители мои терялись в догадках и не очень понимали, что должны делать теперь, когда территории, на которых жили мы до войны, были присоединены к Советско╛му Союзу, куда боялись возвращаться.

Вернувшись через несколько дней в Лондон, я вновь пошел в консульство и узнал, что через пять дней в порт Тилбури на Темзе зайдет советский корабль, которым, если хочу, могу плыть до Ленинграда. Срок меня устраивал, и я договорился, что через пять дней буду перед консульством с вещами. Когда уладил выезд, пошел на почту и снял все свои сбережения - пятнадцать фунтов - за которые весело провел последние дни на английской земле.

3 августа 1949 года в 10 часов утра я приехал на такси к советскому консульству, откуда час спустя, с группой около двадцати человек, поехал в порт Тилбури.

При таможенном контроле в порту стояли два английских чиновника и один полицейский. Проверяли только паспорта, когда подошедший чиновник спросил, имею ли я при себе Identity card? Это был вид личного документа для иностранцев с отметкой о праве работать. Я достал из портфеля небольшую зеленую карточку и подал чиновнику. Он отложил ее в сторону, объяснив, что этот документ изымается у иностранцев перед выездом из Великобритании.

При входе на корабль стюард спросил мою фамилию и определил мне каюту, в которой я жил с русским по фамилии Комаров - бывшим старшим лейтенантом Красной Армии, который в 1942 году попал в немецкий плен, а по окончании войны не вернулся в страну, а выехал в Англию.

В час дня корабль отплывал, я вышел на палубу, чтобы взглядом попрощаться с Англией. Вечером, после отличного ужина с икрой и вином нам устроили вечер знакомств и забав. На корабле было несколько симпатичных девушек, и я старался с каждой из них хотя бы раз потанцевать.

После трех дней путешествия добрались до Стокгольма, где предусматривалась более долгая стоянка, у которую мы использовали для посещения города. В сравнении с Лондоном, улицы Стокгольма светились чистотой. Внешний вид прохожих и ассортимент в магазинах свидетельствовали о высоком уровне жизни в этой стране.

Если бы во время этой прогулки я встретил какого-нибудь доброжелательного земляка, то наверняка остался бы в Швеции, потому что город мне очень понравился. Имел я, однако, другое предназначение - суждено мне было - сначала попасть в пекло.

Два дня спустя мы несколько часов стояли в порту Хельсинки, но там никто из пассажиров на берег не сходил.

Когда, на пятый день путешествия, я вышел на послеобеденную прогулку по палубе, заметил по правому борту выразительное очертание берега.

- Что это за страна? - спросил я опершегося о борт лейтенанта Комарова.

- А это уже русская земля, - не отрывая взгляда от берега ответил он.

- Что-то не вижу радости на твоем лице от вида этой русской земли? - заметил я.

Лейтенант не сразу мне ответил. В задумчивости вглядываясь в затянутый еще мглой берег, он как будто старался угадать, как встретит его родная земля.

- Знаешь что, - отозвался он через минуту, - охватывает меня какое-то чувство страха и неуверенности, хотя должен был бы радоваться, что после семилетнего странствования увижу наконец родное село, родителей, жену и дочь.

Из бокового кармана пиджака он вынул фотографию молодой красивой женщины со светловолосой улыбающейся девочкой на коленях.

- Этой малышке уже восьмой год, а я еще не видел ее. Родилась, когда был на фронте, - глядя на фотографию, говорил Комаров.

- Теперь понимаю, что так тянуло тебя на Родину.

- Не собираюсь отрицать, что тянуло меня к жене, но поверь мне, не меньше тоскую по кубанским степям. Эти степи день и ночь стоят перед глазами Запад с его благополучием все же не был тем, ради чего можно было пожертвовать ими. Видимо, у меня типичная русская натура: предпочитаю есть ржаной хлеб дома, чем булку с маслом на чужбине... Боюсь только, как бы по приезде не прицепились, почему возвращаюсь теперь, а не после войны. Жена, правда, писала, что была в комитете партии и там ее уверили, что ничего мне не угрожает по возвращении, только, видишь ли, у нас с этим разно бывает. Кроме того, видел сегодня ночью очень странный сон. Снилось мне, что иду по дороге к своему селу и когда уже было недалеко от дома, дом мой вдруг стал от меня отдаляться. Я ускорил шаг и даже побежал, но дом мой отдалялся все быстрее, а в итоге совсем исчез с глаз.

- Ты суеверный?

- Да, немного, как большинство людей в наших краях. Начинаю опасаться, как бы не сбылись предсказания моих друзей, и я не отправился вместо дома в ссылку или на принудительные работы.

- Может, так уж плохо не будет, - пытался я немного его успокоить. - Уверен, что человек с чистой совестью не должен ничего бояться.

- 0, ты не знаешь Советского Союза! У нас часто бывает, что люди с кристальной совестью высылаются к белым медведям.

Наш дальнейший разговор был прерван объявлением, переданным по громкоговорителям: "Вниманию пассажиров судна "Сестрорецк"! Через двадцать минут входим в порт Ленинграда. Просьба приготовить вещи и паспорта для контроля. Для пассажиров второго класса паспортно-таможенный контроль будет осуществлен в обеденном зале на корабле."

Несколько минут мы еще стояли на палубе, осматривая, издали красивую па╛нораму города. Когда, упаковав вещи, я вошел в зал, то застал уже всех пассажиров второго класса, которые в ожидании таможенного досмотра уселись за столики и разговаривали между собой вполголоса. Я поставил свои вещи возле свободного столика и пошел к окну, чтобы посмотреть на порт. На всем протяжении пристани не было видно никого, кроме вооруженных постов советских пограничников.

Когда портовые рабочие спустили трап, на палубу корабля вошли несколько офицеров. Двое из них вошли в зал и заказали себе обед. Поняв, что таможенное оформление начнется еще не скоро, я оставил свои вещи и вышел на верхнюю палубу, откуда наблюдал, как сходили с корабля пассажиры первого класса. Во время путешествия я разговаривал с некоторыми из них и узнал, что в большинстве это были евреи, чиновники советских посольств и консульств в Соединенных Штатах, Канаде и Англии, которые ехали в Советский Союз только в отпуск, на несколько месяцев. Эта советская дипломатическая элита была очень элегантно одета. Стояли теперь с женами и детьми возле корабля и весело болтали, тогда, как обслуживающий персонал корабля выносил их тяжелые чемоданы и сумки. Потом начали подъезжать служебные лимузины и, без какого бы то ни было контроля, все отправились в свои наверняка роскошные квартиры и дачи.

Я вернулся в зал не слишком обрадованный первым впечатлением, какое оказала на меня страна Советов.

А в это время пассажиры второго класса были заняты трудоемким заполнением таможенных деклараций и персональных анкет. Я подошел к одному из офицеров и попросил таможенную декларацию. Получил два, солидных размеров, формуляра. Один касался перевозимых вещей, другой содержал анкету-вопросник о личных данных, так как я не мог заполнить эти документы по-русски, то обратился к товарищу по путешествию, украинцу, некому Фундальскому, хорошо знавшему русский язык, и попросил его помочь заполнить оба, сложных для меня документа.

Пока мы хлопотали над документами, вошли еще два офицера, и началось оформление. Подходили по очереди. Когда и я, наконец, подошел, отдал офицеру формуляры и сел на указанный мне стул. Вначале офицер внимательно просмотрел мою анкету, а потом спросил, где находится Полесское воеводство. Я ответил, что в Беларуси.

- Никогда о таком не слышал, - съязвил он.

- Но должно быть, потому что я там родился.

- А какие крупные города там знаешь?

- Брест и Пинск.

- Если так, то место твоего рождения должно быть теперь в Пинской области.

Я кивнул головой в знак понимания.

- Куда думаешь ехать?

- Во Львов.

- Кто там у тебя?

- Знакомые.

- А где жил до начала войны?

- На Полесье... То есть в Пинской области, - поправился я.

- Почему не едешь туда?

- Потому что там никого нет.

- А где семья?

- В Англии.

- В Англии?

- Да.

- Почему же они не вернулись вместе с тобой?

- Побоялись.

- Чего?

- Наверное того, что были в ссылке, - ответил я.

- Где? Когда? - спрашивал, сильно заинтересовавшись этими новостями, офицер.

- В 1940 году мы были высланы в Архангельскую область.

- А как же оказались за границей?

- В 1942 году выехали с Польской Армией в Персию.

- Конечно, помню, - муркнул офицер. - А ты не побоялся приехать?

- У меня чистая совесть.

Офицер усмехнулся.

- Что собираешься делать во Львове?

- Побуду немножко у знакомых, потом поеду посмотреть свое селение в Пинской области, а затем думаю выехать в Польшу.

- Забыл где находишься? С выездом в Польшу будет не так то просто. После этих слов офицер отложил анкету и взял в руки таможенную декларацию.

- Книги или брошюры, изданные на Западе, везешь?

- Нет.

- Точно?

- Да.

- Иди сядь возле той троицы по правой стороне.

Я сел возле девушки, которая возвращалась в Киев. С другой стороны от нее сидели два молодых украинца, один из которых ехал во Львов.

Вскоре нас, разделенных на малые группки, начали развозить по Ленинграду. Нашу четверку: Фундальского, Дысенко, меня и девушку Машу, фамилию не помню, завезли в Смольный, в Дом Крестьянина. Это было старинное строение, в котором до революции размещался институт Благородных девиц. Теперь здесь жили студенты и туристы. Молодой симпатичный лейтенант, который нас принял и расквартировал, дал каждому по сто рублей под расписку и наказал до 10 часов утра ежедневно никуда не выходить, потому что мы можем понадобиться властям.


***


Меня поселили в одну комнату с украинцем Фундальским, возвращавшимся во Львов, чему я был очень рад, потому что думал, что поедем вместе. На другой день мы дождались половины одиннадцатого и только тогда вышли пос╛мотреть город. В 1949 году Ленинград имел довольно жалкий вид. Куда бы мы ни пошли, везде видны были огромные разрушения, которые оставила война. Некоторые кварталы полностью лежали в руинах. Поэтому вернулись мы с прогулки не в лучшем настроении. За ужином для поднятия духа выпили водки. Суббота не освобождала нас от обязанности ждать до десяти часов, потому что в Советском Союзе суббота была обычным рабочим днем.

В этот день мы с Фундальским решили посетить выставки на Невском проспекте. Магазины оказались пусты, а легендарные выставки не входили ни в какое сравнение с Оксфорд Стрит в Лондоне. Прервав посещение, мы пошли в Летний Сад. После полудня отправились в Эрмитаж, который своими собраниями экспонатов и картин превзошел наши ожидания. С действительно огромным удовольствием я провел там всю вторую половину дня.

Вечером в нашу комнату пришли несколько студентов, как будто бы купить заграничных сигарет, на самом же деле их привело любопытство. Хотели они узнать от нас, как выглядит жизнь на Западе. Задавали нам множество разных вопросов, и хотя я с трудом высказывался по-русски, но отвечал охотно и исчерпывающе на все их вопросы. По сравнению со мной, Фундальский был более политически опытным, на каждый вопрос отвечал осторожно или совсем уклончиво и объяснял, что не много знает об Англии, так как во время своего пребывания там тяжело работал в угольной шахте. Через некоторое время студенты со своими вопросами обращались уже исключительно ко мне, а Фундальский служил переводчиком. Когда студенты ушли, он набросился на меня за чрезмерную болтливость.

- Откуда ты знаешь, что между ними не было засланного шпика или даже политрука?

Я объяснял ему, что бояться правды то же самое, что бояться себя. Давать правдивые ответы на задаваемые мне вопросы, я считал своим долгом. Я был уверен, что молодые люди пришли к нам, чтобы пополнить свои знания о Западе. И только такие как мы, которые знали Запад, могли рассказать им как выглядит правда.

Мне тогда был двадцать один год, и я принадлежал к числу людей, которые не бояться говорить что думают, знаю что моя откровенность не всегда заканчивалась хорошо, но это уже другое дело. Я любил тогда жизнь с приключениями и не хотел ходить проторенными тропами. И чем больше встреча╛лось на дороге преград, тем сильней было мое желание преодолевать их. Я доказывал Фундальскому, что были, есть и будут люди, для которых такие понятия как правда, свобода и честь имеют особое значение и людей таких никто не в силах запугать или заставить изменить взгляды.

Фундальский смотрел на меня так, будто бы я вчера упал с Луны, а когда я закончил свою "проповедь", он с ироничной усмешкой сказал, что мои идеалы могут иметь смысл исключительно за границами Советского Союза.

- Раз уж ты едешь во Львов, откуда я происхожу, а я симпатизирую тебе, то хочу предостеречь: скоро ты будешь между воронами и лучше будет, если начнешь каркать как они, в противном случае, можешь быть заклеван. И не старайся изменить установленные здесь обычаи, это может очень дорого тебе стоить.

- Если ты имеешь ввиду пословицу о карканье, - ответил я Фундальскому, - то, наверное, ты прав, хотя подумай и скажи, до чего бы мы дошли и довели этот мир, если бы все стали обманывать и жульничать?

Мой собеседник очевидно не желал дискуссировать дальше. Посмотрел на часы и сказал, что приближается час ночи и пора спать.

- Что делаем завтра?

- Утра вечера мудренее, - ответил он русской пословицей и отвернулся к стене.

На другой день, во время завтрака, к нам подошли два уже знакомых по вчерашнему вечеру студента и предложили вместе поехать в городок Пушкино, что неподалеку от Ленинграда.

- Что это за место, - спросил я, заинтересовавшись предложением.

- Очень интересный городок, до революции там была летняя резиденция русских императоров и назывался он Царское Село. После революции советская власть превратила царский дворец в музей Пушкина, а дворцы вельмож в гостиницы и дома отдыха для рабочих. Предложение студентов пришлось мне по вкусу, но спросил еще мнение Фундальского.

- Почему бы и не поехать, к тому же такая хорошая погода?

Пушкино оказалось красивым и интересным городом. Погода способствовала, поэтому вернулись мы очень довольными.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЛОВУШКА МГБ


В понедельник мы еще спали, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку.

- Разговариваю с товарищем Фундальским или с товарищем Горынем? - спросил кто-то, кто не представился.

- С товарищем Горынем, - ответил я.

- Будете сегодня нужны, поэтому просьба никуда не выходить. Скоро приеду за вами. - сказал собеседник и положил трубку.

- Одевайся, - позвал я Фундальского, который высунул голову из-под одеяла проснувшись от телефонного звонка, - сегодня мы нужны властям и сейчас за нами приедут.

Только успели мы одеться, как услышали стук в дверь и одновременно в них показался молодой лейтенант, который с этого момента становился нашим опекуном, отвез нас на служебной машине к отделу МГБ на Литейном проспекте, Фундальского лейтенант оставил на первом этаже, меня проводил на второй, в кабинет, в котором за столом сидела в целом симпатичная блондинка. Офицер обменялся с ней парой слов и вышел из кабинета. Блондинка вынула из шуфлядки несколько листов бумаги и положила их на свободном столе, затем поставила там чернильницу и перо и сказала мне садиться и писать автобиографию.

- Только чтобы было подробно и ничего не пропускать, - сказала она командным тоном.

Очень не любил писать автобиографию. Поэтому сел без энтузиазма и два часа трудился, пока написал полтора листа. Когда я вручил ей это, она глянула и спросила по какому это написано. Я ответил, что по-польски.

- А по-русски не можешь написать?

- трудно.

Она взяла записанные листы и вышла в соседнюю комнату. Когда вернулась, заявила, что скоро придет лейтенант, который отвезет меня домой. Я хотел выйти сам, но блондинка решительно сказала, что я должен ждать лейтенанта, потому что иначе не выпустят меня из здания.

Ждал час, пока меня выпроводили. Был голоден, зашел в первый попавшийся ресторан и съел обед. Потом какое-то время бесцельно бродил по улицам, пока не наткнулся на кинотеатр и не глядя на афиши купил билет. Фильм оказался мало интересным - какая-то драма времен последней войны. Но я не жалел так как перед началом фильма ансамбль балалаечников играл чудесные рус╛ские мелодии и это полностью компенсировало мне неудачный выбор фильма. Я очень люблю русские мелодии, особенно когда больший ансамбль играет на балалайках. Я уверен, что Россия является подлинной скарбницей славянских традиций. В любом случае здесь все значительно меньше испорчено влиянием Запада, чем, например, в Польше или в Чехословакии.

Домой я вернулся поздним вечером. На столе лежала записка от Фундальского. Писал, что получил в управлении билет на поезд и в 16 часов выехал во Львов.

На другой день меня снова вызвали в главное управление МГБ Ленинграда. На этот раз блондинка приветствовала меня более дружелюбно и сразу проводила в кабинет, в котором за массивным столом сидел дородный капитан в возрасте каких-нибудь тридцати лет.

- Подходите ближе, - пригласил меня добродушным голосом. Когда я подошел, он приподнялся с кресла и протянул мне руку.

- Моя фамилия Брюхачев, - представился он. После этого сказал сесть напротив себя. Спросил, курю ли я, и не дожидаясь ответа протянул в моем направлении пачку с сигаретами. Я взял одну и стал искать в карманах спички. Капитан Брюхачев услужливо подал мне свою зажигалку.

- Как тебе нравится Ленинград?

- В целом город красивый и может нравиться.

- Если так, то очень хорошо. Я прочитал твою автобиографию и вынужден признать ее очень интересной. Скажи мне, нет ли в тебе скрытой обиды на Советскую власть за ссылку вашей семьи в Архангельскую область в 1940 ГОДУ?

- Нет. Для меня в том возрасте это было большое интересное приключение.

- Пишешь в автобиографии, что выехал из Советского Союза в1942 году с частями польской армии.

- Так фактически и было.

- Я этот ваш выезд назвал бы скорее побегом, - выразил свое сомнение капитан.

- А почему? - спросил я искренне удивленный таким определением. - Хорошо помню, что из Красноводска до Пахлеви мы плыли советским кораблем. А если выехали мы советским кораблем, то выезд наш должен был быть легальным.

- Конечно было согласие советской власти, но такое немного вынужденное. Я как раз служил в это время в Ташкенте, поэтому хорошо знаю историю соз╛дания вашей армии и позднейшей эвакуации ее в Персию. Поэтому позволь рассказать тебе, как это было на самом деле.

- Охотно послушаю, - ответил я.

Капитан на минуту задумался и начал:

- Мы заключили с вашим генералом Сикорским соглашение, что из польских солдат, взятых нами в плен в 1939 году, а так же беженцев и ссыльных, будет создана в Советском Союзе польская армия, которая после обучения и вооружения будет сражаться с немцами на стороне Красной Армии. Когда армия была создана, тогда ваш генерал, не Сикорский, а какой-то другой...

- Наверное, генерал Андерс, - подсказал я.

- Да, точно, тогда генерал Андерс начал крутить, что солдаты Польши слишком измучены, что прежде чем ехать на фронт, они должны хорошо отдохнуть. Потом начал налегать чтобы выслать польскую армию в Персию будто бы для отдыха. Мы не мешали, хотя хорошо понимали, что светит. По нашему мнению неуверенный солдат во время войны хуже врага. Теперь сам видишь, что был это вынужденный отъезд. Выехали в Персию и больше не вернулись. Очевидно вашим генералам и офицерам не нравился черный русский хлеб или соломенные сенники были для них слишком твердыми. Чем бы не руководствовались, для нас было ясно, что польские офицеры не хотели сражаться на советском фронте. Позднее продались англичанам за белый хлеб и мармелад и поехали в Палестину и Египет и всю войну загорали. Может скажешь, так не было?

Капитан выразительно провоцировал меня.

- Мне было четырнадцать лет и не интересовала меня политика генералов, - отрекся я.

- Но в польской армии служил?

- Служил.

- Какое имеешь звание?

- Рядовой.

- Врешь!

Я молчал, не зная что ответить.

- В биографии написал, что три года учился в юнкерской школе.

- Это была не юнкерская школа, а Школа Юношей.

- А это не тоже самое?

- Нет.

- Чему вас там учили?

- Военная муштра и профессии.

- И по окончании школы не получил никакого звания?

- Нет.

- А у нас после трехлетней военной школы был бы офицером.

Я пожал плечами. Капитан посмотрел на часы и засвидетельствовал, что время на обед.

- Ты голоден?

- Да, немного.

- Идем, пообедаем вместе.

Мы спустились на первый этаж в просторный и хорошо обставленный ресторан.

- Водку нашу уже пил?

- Пил.

- Ну как, понравилась?

- Вообще, неплохая.

- Подай нам, красавица, - капитан обратился к симпатичной официантке, - две большие водки, а на обед щи и жаренную щуку. А ты что будешь есть?

Я заказал украинский борщ и голубцы. Когда официантка принесла водку, капитан поднял свою рюмку.

- За твою удачу, - сказал и выпил залпом.

Я хотел показать, что тоже умею пить и выпил свою двумя глотками.

- Если умеешь так пить водку, то выйдешь в люди, - похвалил меня хозяин.

После обеда мы вернулись в кабинет капитана.

- Имеешь деньги?

- Двести рублей.

- Откуда?

- Сто рублей получил от лейтенанта, который нами занимается, а кроме того продал свой свитер за двести рублей.

- Должен был быть очень хорошим, если получил за него столько денег.

- Английские свитера, как правило, хорошего качества, - ответил я.

- Теперь у тебя много свободного времени, поэтому советую заняться посещениями, потому что в Ленинграде много интересных музеев, театров и много других объектов заслуживающих внимания. Должен же ты чем-то заняться, потому что мы еще не решили, что с тобой делать.

Капитан встал из-за стола и подошел к боковой стене, открыл ключом небольшой тайник из которого вынул несколько банкнот. После чего обратно закрыл тайник и сел на свое место. Отсчитал двести рублей и положил передо мной.

- Держи еще двести рублей и помни, что тебе нельзя выезжать из города дальше, чем на сто километров. И всегда должен быть дома до десяти часов.

После этих поучений капитан вызвал по телефону сержанта и приказал проводить меня. Через пять дней снова вызвал и сразу стал расспрашивать о моих планах.

- Говорил мне, что собираешься поехать во Львов?

- Имел такой план.

- Имеешь там кого-нибудь из родственников? - допрашивал.

- Родственников нет, но живут там мои знакомые.

- Если имеешь только знакомых, то во Львов не поедешь.

- Могу знать почему?

- Потому что на территории Западной Украины неспокойно.

- Не понимаю.

- Их уже мало, но еще есть. Я говорю о Бандеровцах.

- А мне что до Бандеровцев, в конце концов, я их совсем не боюсь, - уверил я.

- Это не важно, приказ сверху не пускать никого чужого на те территории.

- Но ведь недавно туда поехал Фундальский?

- С ним другое дело, там родился и во Львове имеет всех близких родственников.

Услышанное от капитана сильно меняло мои первоначальные планы, поэтому я сказал, что поеду в Москву и оформлю в польском консульстве выезд в Польшу, если меня не пустят во Львов. Капитан вслух рассмеялся с моих наивных планов.

- Ни в какое консульство не поедешь, останешься в Ленинграде до тех пор, пока не найдем для тебя подходящее место. Да и как можешь поехать, если не имеешь документов. У нас это не так просто, как на Западе. Ни одна касса не продаст тебе билетов, если не предъявишь паспорта.

- Я не знал об этом.

- Помню, ты говорил, что Ленинград тебе нравиться...

- Вообще-то хороший город., - подтвердил я.

- В таком случае ничего не мешает остаться тут навсегда?

- Но у меня совсем другие планы.

- Какие планы?

- Имею свои планы, не связанные с Ленинградом.

- Помни, что ты у нас и во всем от нас зависишь. Рано или поздно, должен будешь изменить свои планы и подчиниться. Считаю, что если все хоро╛шо обдумаешь, то останешься в Ленинграде, практически не имеешь другого выхода. Увидишь, будешь доволен, что уехал из Англии. Там ты не имел никаких шансов дойти до чего-либо. Мы обеспечим тебе гораздо лучший жизненный старт. Для молодых и желающих у нас есть неограниченные возможности. Если только будешь меня слушать, то гарантирую, что через год будем обмывать твое продвижение на офицера. У меня есть работа для тебя, и какая работа! - Капитан аж чмокнул при мысли об этой работе - Говорю тебе, всю жизнь будешь меня благодарить. Иди теперь домой, а я постараюсь найти тебе какую-нибудь лучшую квартиру.

Я вернулся в Дом Крестьянина разбитый и злой на себя. Было ясно, что капитан Брюхачев решил задержать меня в Ленинграде. Больше всего меня нервировало то, что на течение развязывавшихся событий я не имел никакого влияния, всем, от начала и до конца, руководила невидимая рука МГБ.

Через несколько дней после этого разговора капитан Брюхачев прислал ко мне лейтенанта Бренерта, который помог мне перебраться в гостиницу Нева на ул. Чайковского. Я был очень доволен этой переменой, потому что гостиница была элегантной и я получил в ней приличный апартамент с ванной и телефоном. Бренерт жил в этой самой гостинице и имел идентичный номер. Он был двадцатичетырехлетним человеком, с которым мы очень быстро подружились. В этот же день вечером он пригласил меня к себе на водку и при случае рассказал историю своей семьи. Отец его был поляком из-под Гродно, во время революции принимал участие в борьбе на стороне большевиков. Позднее осел в Ленинграде, где завел семью. Умер от голода во время блокады. Он с матерью и сестрой спасся, так как вовремя эвакуировались в безопасное место. Лейтенант Бренерт рассказывал мне страшные истории периода блокады. Говорил, что в городе был такой ужасный голод, что собаки и кошки почитались за деликатес. Что бы удержаться при жизни, люди съедали даже крыс. Были даже случаи каннибализма. Просто не верится, до чего война может довести людей.

Я в свою очередь рассказал ему немного о себе - между прочим вспомнил, что семья наша была выслана в 1940 в Архангельский край. Это известие обеспокоило лейтенанта, он начал расспрашивать о моих политических взглядах. Успокоился, когда я сказал ему, что от рождения и по убеждению я решительный социалист, а когда к тому же добавил, что верю, что только социалистическая система в состоянии спасти человечество от голода, нищеты и эксплуатации, даже набрался ко мне доверия, а настроение его выразительно поправилось. В итоге он сказал, что доволен, что я проповедуй тоже идеалы. И с пылкостью убеждал меня, что я стал на правильную дорогу, и если смогу выдержать, то в скорости буду в социалистическом авангарде. Для закрепления единомыслия и дружбы выпили мы в ту ночь еще и бутылку грузинского коньяка.

- Капитан говорил что-нибудь обо мне?

- Я на минуту задумался, нужно ли мне повторять все. Сказал, что капитан говорил о его польском происхождении и что, может быть, будем работать вместе.

- С некоторых пор мне не хватает одного человека, и когда капитан говорил о тебе, что ты был в Англии и на Среднем Востоке, я сразу подумал, что ты бы подошел для этой работы.

- А что это за работа, - спросил я, заинтересовавшись.

- Могу тебя заверить, что интересная, может не столько сама работа, сколько люди с которыми будешь работать. Будет нас четверо: ты, я и две девушки. Завтра познакомишься с ними. Попал очень хорошо. И если только имеешь хоть чуточку дисциплинированности, то я уверен, что наше сотрудничество будет плодотворным. Хочу тебе еще сказать, что капитан Брюхачев очень доброжелателен к тебе и в его лице найдешь сильного покровителя. Со своей стороны буду тебе помогать чем только смогу. И, пожалуйста, относись ко мне не как к начальнику, а как к другу. Имею несколько лет опыта, так как работал когда был еще студентом. Постараюсь как можно быстрее пересказать тебе начальные сведения. И не сомневаюсь, что при твоем интеллекте в момент все схватишь. А ты как думаешь?

- Разве мое мнение считается?

- Конечно же, ты ведь находишься в свободной стране и можешь свободно высказываться.

- Думаю, что лучше сделаю если в этом деле полностью доверюсь тебе и капитану, - ответил я.

Лейтенант просверлил меня взглядом, как бы подозревая, что я не хочу перед ним откровенничать. Через минуту сказал:

- Ты прав, принял хорошее решение. Приглашаю завтра вечером в ресторан. - Посмотрел на часы и поправился, не завтра, а сегодня. - Ты представляешь себе, что уже половина четвертого утра?

- Никогда не считаю времени, когда нахожусь в хорошей компании.

- Ты ответил как английский джентльмен, - сказал он с легкой усмешкой. - Проговорили мы почти всю ночь, но если нам так хорошо пилось и говорилось, то, наверное, будет и хорошо работаться.

- И я так думаю, - уверил я его.

- Я пригласил и девушек с которыми будешь работать. Одну зовут Лена, другую Зина. Кстати сказать, я хожу с Зиной, тебе советую заняться Леной, потому что девушка действительно заслуживает внимания. Любишь блондинок?

- Это полностью зависит от блондинки.

- Правильно! Тогда до вечера. Зайду за тобой около восьми. Спокойной ночи.

Я вышел от лейтенанта сильно шатаясь и сразу пошел спать. Когда проснулся было уже после двенадцати. Моя комната была залита солнцем. Почувствовав голод, я быстро оделся и спустился в гостиничный ресторан. За едой припомнил себе наш разговор и пришел к выводу, что как минимум в начале я должен идти по течению. Я ничуть не сомневался, что меня втягивают в работу в разведке. Такого жилья нигде и никому даром не дают. Впрочем, работа в разведке интриговала меня с ранней юности. Если бы я мог предположить, что меня не пустят ехать туда, куда хочу, то я никогда бы не поехал в Советский Союз.

После обеда я вышел на прогулку. Идя по улице, купил газету, намереваясь подучить русский язык. Когда начал читать, был приятно удивлен, что чтение по-русски не составляет для меня труда, при этом все, что прочитал, понял. Без сомнения это был результат двухлетней учебы в русской школе, в которую я ходил, когда были мы в ссылке. Английский я учил дольше и при этом четыре года жил в Англии но не смотря на это говорил слабо и с ужасным акцентом. Когда к семи часам я вернулся в гостиницу, нашел в дверях комнаты записку с напоминанием быть готовым к восьми. Я сразу взялся гладить рубашку и чистить туфли. Потом достал из шкафа костюм и начал одеваться. В молодости я одевался как попало, это значит не по моде, а так как диктовал мне мой вкус и желание.

Пунктуально в восемь пришел лейтенант, одетый в темный костюм, белую рубашку и темный галстук, словом все гармонировало до мелочей. В то вре╛мя как я был одет в костюм в коричневую клетку, рубашку в зеленый горошек и красный галстук. Я заметил, что лейтенант смерил меня критическим взглядом и наверное только из вежливости не сделал замечаний относительно моего наряда. Так как ресторан находился неподалеку, то мы пошли пешком.

Через пять минут мы находились в элегантном помещении. Лейтенант, очевидно имел зарезервированное место, потому что только мы появились, как официантка приветственно помахала нам рукой и показала на свободный столик возле танцевального паркета. Лейтенант заказал больше выпивки и закуски. Не успели мы опрокинуть по рюмке, как вошли девушки. Лейтенант сорвался с кресла и вышел им на встречу. Если это те с которыми буду работать - подумал я - то для таких девушек стоит остаться в Ленинграде.

- Познакомьтесь с только что приехавшим из Англии коллегой, - представил меня мой опекун.

Девушки поздоровались и сразу начали говорить со мной по-английски. Я был немного обескуражен, потому что они знали английский лучше чем я. Оказалось, что обе они на третьем курсе англистики. Увидев это я сказал, что если МГБ имеет таких агентов, то действительно много может сделать.

Лена была светловолосая блондинка с большими голубыми глазами и постоянно улыбающимися губами. Зина представляла тип красоты кавказской в наилучшем варианте. Черкесска по происхождению, имела она прекрасные черные глаза, обрамленные длинными ресницами. Имела также красивые блестящие волосы, которые закалывала на макушке. Когда танцевала с лейтенантом, все в зале обратили на них внимание, такую красивую и подобранную составляли пару.

Лена имела в себе что-то из казацкой натуры. Любила выпить, повеселиться , была бесцеремонна в общении. Когда оркестр начал играть, первая, не дожидаясь моего приглашения, потянула меня на паркет. Вынужден признать, что первый раз в жизни развлекался в таком прекрасном месте, и развлекался очень хорошо, так как обе девушки отлично танцевали. В два часа ночи, когда оркестр перестал играть мы пошли к лейтенанту на дополнительную водку и кофе. Хорошо светало, когда провожали мы девушек в общежитие.

Вновь встретились мы вчетвером в тот же день на ужине в студенческой столовой. Раньше, во время обеда, лейтенант показал мне группу студентов, которые держались отдельно. По чертам лица легко было узнать, что они происходят из стран северной Африки или Среднего Востока. Среди них было и несколько негров.

- Это и есть как раз та группа студентов, которую хочу тебе доверить. Сказал мне Бренерт. - Нужен нам кто-то, кто бы их опекал. Ты был в Персии, Ираке, Палестине и Египте, знаешь английский и пару слов по-арабски, наверняка подойдешь для этого задания. Имеет значение и то, что имеешь родственников в Англии. Скажешь им, что приехал учиться, и я уверен, что примут тебя так как каждого заграничного студента, - без опасений. Еще обговорю с тобой эти вопросы подробно. Работы много не будет, речь прежде всего о том, что бы подружился с ними и время от времени обменялся парой слов. Пойдешь с Зиной и Леной пару раз на танцы и присмотришься, как они это делают. Я тоже очень многому научился от них. Это действительно неоценимые девушки, будущие асы разведки.

При этих словах мой собеседник премило улыбнулся девушкам. Во время ужина мы с ним договорились, что через час встретимся возле кинотеатра. Мой наставник хотел мне что-то сказать и мы сразу вышли на про гудку.

- Пойми, мы должны знать, кого у себя имеем. Среди них есть всякие люди, много таких, которые перед этим учились в разных странах. Некоторые уже не молоды, доходят и до тридцати . Но нас интересуют только те, которых выдает краеведческая заинтересованность и которые поддерживают близкое знакомство с нашими студентами. Было в прошлом уже много случаев, когда выкрывали мы под студенческим билетом закамуфлированных агентов разных разведок .Поэтому мы должны присматриваться и всех кто приехал к нам с иной целью нежели учеба, выделять и постоянно держать перед глазами. Зина и Лена всех их знают и помогут тебе при первой встрече. Без их помощи действительно не много мог бы сделать. Есть мудрая поговорка, которая говорит, что где черт не может, то бабу пошлет. Поэтому мне очень важно, что бы ты подружился с Леной, это очень помогает в работе. Сам скоро убедишься, что во многих случаях невозможно без них обойтись. Лена в определенной мере лучше, чем Зина, так как может много пить и не упивается. А это очень важно в нашей работе.

Когда возле кинотеатра встретились мы с девушками, то узнали, что сразу после нашего ухода, подошли к ним два араба и пригласили на завтрашний танцевальный вечер.

- Пусть меня пули бьют, - выкрикнул лейтенант Бренерт, - если не стану вторым Шерлоком Холмсом! Можете мне верить или нет, но даю вам слово, что предвидел такую возможность. Для меня это очень интересный случай, так как подтверждает правило, что при употреблении логического мышления в целом не трудно предвидеть или запланировать будущие события.

- Не наводи на нас скуку своей философией и перестань хвалиться своими исключительными способностями, - раскритиковала его Лена. - Скажи лучше, что будем делать когда выйдем из кино?

- Узнаешь, когда выйдем из кино,--ответил обидевшись лейтенант.

На такой ответ девушка просто показала ему язык.

После кино Бренерт отвел нас на пристань и там на корабле мы съели отличный ужин.

Назавтра я пошел с Леной и Зиной к арабам на танцевальный вечер. Лейтенант не хотел идти с нами, сказал девушкам, что у него какое-то важное собрание, но мне признался, что не любит туда ходить, потому что поведение арабов его нервирует. Я подозреваю, что он просто не мог равнодушно смотреть, как арабы ухаживают за Зиной. И трудно было бы этому удивляться, Зина была удивительно красивая девушка. Вероятно ее черкесское происхождение имело значение. Арабы принимали ее за свою и тянулись к ней как мухи к меду. На этой вечеринке Зина представила меня как новоприбывшего из Англии студента, собирающегося учиться на факультете политологии. А Лена показала себя здесь как умелый организатор дружеских развлечений. Благодаря ее идеям все весь вечер отлично веселились. Зина делала все, чтобы как можно меньше танцевать, старалась собрать вокруг себя чем по-больше людей и проводила с ними различные дискуссии. Думаю, делала она так по указанию Бренерта.

Я полюбил Зину больше, чем Лену, в ее обществе никогда не чувствовал себя застенчиво и никогда не сказал бы Лене того, о чем совершенно свободно разговаривал с Зиной. Я заметил, что и она охотно проводит время со мной. Не раз, как бы шутя я предлагал лейтенанту поменяться девушками. Оказалось, что мы оба имеем одинаковый вкус. Я уверен, что если бы на месте Лены была Зина, то моя судьба тоже сложилась бы иначе.

Всю следующую неделю Бренерт всюду брал меня с собой и посвящал в тайны моей будущей работы. Сначала показал мне, каким образом легче всего можно раздобыть нужные сведения. Помню случай, когда вошли мы в какой-то бар и он сказал мне, чтобы я выбрал среди находившихся там человека и сказал, что хотел бы о нем знать. Я показал на первого лучшего мужчину, который стоял у стойки и пил пиво, сказав, что интересует меня, где он провел в этом году отпуск. Бренерт сказал мне держаться возле него и внимательно ко всему прислушиваться.

Мы как можно ближе подошли к выбранному мною человеку и заказали по водке. Лейтенант достал сигарету и попросил у выбранного мужчины огня. Тот как раз курил, поэтому подсунул ему свою сигарету, Бренерт прикурил и поблагодарил. При следующей водке лейтенант глянул на мужчину и ска╛зал, что сам не знает почему, но когда идет дождь, тогда водка ему особенно нравиться. Собеседник рассмеялся и ответил, что тот выбрал себе хороший климат, потому что в Ленинграде часто идет дождь. И так начали между собой разговаривать, сначала о погоде, потом на тему отпусков. Я слышал как Бренерт рассказывал о чудесно проведенном в Крыму отпуске и добавил, что из года в год выезжает на Черное море, так как Балтийское для него захолодное. После этих откровений новый знакомый рассказывал, в свою очередь, как и где провел свой отпуск.

Когда мы вышли из бара мой учитель объяснил мне, что подсказывание темы обычно сдает экзамен в пятидесяти процентах случаев. Советовал поднимал выбранную тему по несколько раз, если собеседник не реагирует. Доказывал, что лучше говориться за рюмкой, так как после алкоголя даже люди по натуре своей молчаливые становятся разговорчивей. Он обратил внимание, что многие мужчины охотнее доверяются женщинам. Но так как каждый человек представляет неповторимый индивидуум, то к каждому нужно подходить разным способом. При этом очень помогает умение распознавать характер по че╛ртам лица, что облегчает нахождение соответствующего подход а. Случаются, однако, люди закрытые в себе, как лучшие сейфы, тогда нужно хорошо потрудиться, пока подберешь к их душе соответствующий ключ. В рядах разведки работает очень разнородный и высокопрофессиональный элемент, а при очень сложных делах обычно сотрудничают несколько человек.

Это была интересная работа и мне импонировало, что нахожусь среди интеллигентных. До этого я никогда ничего не делал по расчету. Обычно я брался за работу, если она меня интересовала и моментально бросал, когда она переставала меня интересовать. Уже из этого можно сделать вывод, что я не в всегда руководствовался рассудком и потому немногого достиг в своей тогдашней жизни. В молодом возрасте это явление нормально, ведь как правило молодость не терпит расчетов. Буду недалек от правды, если скажу, что жизнь моя в то время очень часто зависела от какого-то внезапного импульса. При этом во мне угнездился очень неспокойный дух и не позволял мне усидеть на месте.

Мое сотрудничество с лейтенантом Бренертом изначально складывалось хо╛рошо , это значит, что не было между нами никаких трений ни на почве моих служебных обязанностей, ни по личным делам. Я старался ни в чем не проявлять к нему неуважения и делал многое, чтобы эту гармонию удержать. Он был в отношении ко мне вежливым и отзывчивым. Я знал его амбиции стать настоящим асом разведки, и он много над собой работал, чтобы этой цели достигнуть.

Когда вечером встретились мы вчетвером, Лена спросила, нет ли у меня желания поехать в Выборг, чтобы поплавать на парусной лодке. Я охотно присоединился, люблю воду. Бренерт достал для меня пропуск, разрешающий пребывание в приграничной зоне и в субботу утром мы поехали туда поездом.

Остановились мы у Лениного дяди, который был полковником и жил в Выборге с женой и дочерью в красивом стильном финском доме. Принимали нас очень сердечно Лена с Бренертом были страстными любителями ходить под парусом и сразу хотели плыть, но в тот день был очень сильный ветер и тетка Лены решительно отсоветовала плыть. Зина горячо поддержала ее в этом и мы остались дома.

Дядина семья имела в салоне фортепиано, и Лена начала хвалиться игрой и весь вечер забавляла нас пением шуточных частушек и разных веселых песенок. Назавтра погода немного поправилась, поэтому сразу после завтрака мы вышли из дому. При входе на пристань солдаты пограничной охраны старательно проверили у всех нас документы. Меня не хотели впускать, так как я не имел, как Лена, Зина и лейтенант, специального удостоверения. Но короткий разговор Бренерта со старшим офицером пограничником решил дело и нам позволили войти.

- Не хотели тебя пускать, так как отсюда не полных пятьсот метров до финской границы, - сказал мне Бренерт и пошутил: - Если когда-нибудь захочешь бежать на Запад, то здесь лучше всего.

Эта новость меня очень заинтересовала и я решил держать глаза открытыми, чтобы иметь возможность проверить, действительно ли бегство здесь существенно возможно.

Бренерт с Леной очень быстро управились с постановкой паруса и мы вышли в море. Зина тем временем договорилась со мной, что если лейтенант с Леной перевернут лодку, то я буду ее спасать.

Плавали мы добрых несколько часов. Я время от времени краем глаза посматривал в сторону финской границы, откуда каждый час выплывало советское патрульное судно, которое плыло по прямой линии вглубь Финского залива, а предыдущее тем временем разворачивалось и оба встречались на середине пути. При сочетании этих фактов я пришел к выводу, что шансы бегства в Финляндию были не лучшими. Разве что темной ночью или во время густого тумана можно было рискнуть, но вечером и при плохой видимости нельзя было выплывать.

Выборг оказался очень красивым городом - характеризует его типично финская архитектура и много зелени, Я обещал себе чаще сюда приезжать.

***

По возвращении в Ленинград жизнь моя вошла в свою колею - каждый день ездили в общежитие на обед, чтобы при оказии перекинуться парой слов со своими подопечными. Иногда я заходил на ужин, потому что вечером у всех было больше времени для разговоров.

Через месяц вызвал меня капитан Брюхачев и похвалил за хорошие результаты в учебе и работе.

- Я же тебе говорил, что выйдешь у нас в люди. Все тобой довольны. Хорошо справляешься и на удивление быстро ассимилируешься. Если и дальше будешь так вести себя то вскоре позволю тебе поехать навестить знакомых во Львове

Эта новость сильно меня обрадовала. Мысль, что вскоре я смогу поехать туда, куда хочу, наэлектризовала меня и воодушевила. С той минуты я уже меньше интересовался работой и даже девушками. Было это только новым подтверждением того, что я принадлежал к числу людей безответственных, которых вела только буйная фантазия. С такими чертами характера я ни в коем случае не годился к работе в разведке - здесь нужны были люди с твердым характером, без зазрения совести и слепо послушные. А я был обыкновенным ветреником, который хотел облететь и познать мир. Не годился я на эту работу еще и потому, что был слишком чувствителен к человеческой недоле. Если поначалу работа занимала меня, то было это результатам моего полного незнания этой профессии, и в большой мере принудительным положением, в котором я находился по приезде. С течением времени я понял, что МГБ собирается сделать из меня кого-то вроде "распарывателя душ человеческих". Когда я это осознал, то в моей душе сразу взорвался бунт. Я понял тогда, что моих работодателей в первую очередь заботило как можно быстрее научить меня врываться в самые сокровенные человеческие мысли и воровать их секреты. Взамен этого грабежа мне жертвовали достаток, удобства и развлечения

После последнего разговора с капитаном я начал лихорадочно готовиться к путешествию. В первую очередь старался сэкономить как можно больше денег. Мой опекун быстро все это заметил и сделал мне несколько насмешливых замечаний.

По прошествии двух недель позвонил капитан Брюхачев и сказал мне зайти. Когда появился, получил пропуск и пятьсот рублей. Капитан сообщил, что дает мне двухнедельный отпуск и надеется, что все, что сделала для меня советская власть я должным образом оценю. На прощание он протянул мне руку и пожелал счастливого пути. Выходя от капитана я чувствовал себя так как будто у меня выросли крылья, так легко мне шлось.

Бренерт не скрывал своего удивления, что я получил отпуск после неполных двух месяцев работы. Он шутил, что я наверняка получил от капитана секретное задание и по возвращении получу аванс. А когда я сказал, что завтра выезжаю, сразу стал налегать, чтобы пойти на какую-нибудь пирушку.

- Мы должны замочить твой отъезд, иначе поезд сойдет с рельс и не доедешь до Львова.

Я получил от капитана пятьсот рублей, поэтому был не против часть из них истратить на развлечение. Мы пошли к девушкам, которые с радостью согласились составить нам компанию. Было утро, когда закончили мы обмывать мой отъезд. В восемь я сел в поезд, идущий на Киев. До Львова добрался на следующий день после полудня. Так как я не знал города, то со станции нанял извозчика, потому что такси не было видно, и сказал завести меня на улицу Шевченко.

- Это далеко? - спросил я извозчика с пышными усами.

- Доедем,--ответил он небрежно. - А откуда ты приехал?

- Из Ленинграда.

- К родственникам?

- Нет, к знакомым.

- Что-то мне кажется, что не русский?

- А как вы узнали?

- Я уже тридцать лет езжу и разбираюсь в людях, - ответил уверенный в себе извозчик. - Случайно не поляк?

- Я вынужден признать, что вы умеете угадывать.

- Тогда почему ты говоришь со мной по-русски? - Сделал мне замечание извозчик.

- А откуда я мог знать, что вы говорите по-польски?

- Я родился во Львове и конечно же говорю по-львовски,--напирал он.

- Действительно, уже с первых слов я догадался, что вы львовяк. Вы говорите с типичным львовским акцентом.

- 0 да, нас львовяков все сразу распознают. Мы нигде не потеряемся, - гордо уверил извозчик.

- Много во Львове осталось поляков? - спросил я, чтобы поддержать разговор.

- Не много, почти все выехали после войны в Польшу, на их место насъезжалось со всего Союза узбеков, туркменов, калмыков и сам черт не разберет кто есть кто, все они косоглазые и похожие друг на друга. Это уже не тот Львов, что был перед войной, - с грустью сделал вывод извозчик.

- Приехали. - Извозчик остановил коня.

- Сколько с меня?

- Полтора рубля.

- Нет у меня мелких. За то, что имел счастье встретить коренного львовянина, держите целую десятку.

Извозчик не скрывал своего удовлетворения, сердечно меня поблагодарил и смеясь сказал, что едет выпить за мое здоровье.

Я дружески махнул рукой на прощание и пошел к пятнадцатому дому. Двери открыла пожилая женщина. Я сказал по-польски "день добрый" и спросил, за стал ли дома Володю?

- Но он тут не живет, - ответила явно испуганная женщина.

- Как это не живет? Собственноручно написал мне этот адрес.

Женщина недоверчиво заглянула в мою записную книжку.

- А откуда вы его знаете?

- С Англии.

- Если так, то проходите, пожалуйста в дом.

Я вошел в слабо освещенную комнату, в которой на кресле сидела вековая старушка.

- Это моя мама, - проинформировала женщина.

Я поклонился и сел на предложенном мне стуле, возле стола.

- На минуту оставлю вас с мамой, - сказала и вышла из комнаты. Через несколько минут вернулась, неся на подносе стаканы с чаем и несколько сухариков домашней работы.

- Угощайтесь, пожалуйста, - сказала ставя передо мной стакан и тарелку с сухариками.

Я спросил ее, когда последний раз были от сына какие-нибудь новости.

- Сейчас я вам точно скажу, - сказала она вставая из-за стола. Прошла через комнату и достала из шуфлядки стола конверт с английской маркой. Достала из конверта письмо и прочитала, что писано оно было девятого апреля 1949 года, то есть больше пяти месяцев назад.

- Пишет в нем, что скоро увидимся, так как через несколько дней он выплывает кораблем в Ленинград. С того времени ничего о нем не знаем, исчез как камень в воду.

- Что могло с ним случиться? - спросила меня выразительно обеспокоенная.

Я не очень знал что в этом деле и думать, потому что тогда еще не ориентировался на что способны были власти МГБ. Чтобы ее успокоить, рассказал ей немного о сыне с которым какое-то время жил в польской рабочей гостинице на Соус Кенсингтон в Лондоне. Перед выездом он дал мне свой адрес и обещал написать. Я думал, что по приезде он занялся обустройством своей жизни и забыл о данном мне обещании. Поэтому когда я оказался во Львове то решил его навестить. Мать Володи внимательно выслушала, то, что я ей рассказал и заключила, что сын ее по приезде наверняка был арестован.

- Иначе невозможно, в противном случае обязательно дал бы о себе знать. Ее размышления и мне казались правдоподобными, но я не хотел углублять ее отчаяния и сказал, что если даже так и случилось, то нужно надеяться, что рано или поздно он вернется домой. Женщина смотрела на меня с грустью в глазах, в которых не было ни тени надежды. Разговоры о сыне были для этой женщины очень болезненными, поэтому я допил чай и попрощался.

На улице я достал из кармана записную книжку и начал листать ее, чтобы найти адреса других знакомых. На одной из страниц наткнулся на фамилию Елизаветы Н. с аннотацией внизу: "Обязательно найти!" Это была жена моего хорошего знакомого из Лондона, когда он узнал, что я выезжаю и собираюсь побывать во Львове, он дословно умолял меня, найти его жену и детей. Вписал мне в записную книжку несколько адресов своих довоенных знакомых в надежде, что может хоть они будут знать, что случилось с его семьей.

Я сомневался, могли ли довоенные знакомые по-прежнему жить в своих домах, поэтому решил сначала зайти в городской адресный стол, Я спросил первого встречного прохожего и пошел в указанном мне направлении. И очень хорошо сделал, когда я заполнил небольшой бланк с несколькими вопросами, то уже через десять минут служащая бюро подала мне листок с адресом разыскиваемой.

Улица на которой жила Елизавета Н. находилась недалеко от адресного стола. Я решил пойти туда сразу. Однако никого не застал дома. Мой настойчивый стук в дверь обеспокоил соседку, которая открыла окно и сообщила, что Елизавета на работе и домой возвращается только после пяти.

До пяти было больше двух часов. Я решил прогуляться по улицам. Идя куда глаза глядят я попал на какую-то площадь, на которой заметил перевернутый памятник всадника, когда я подошел ближе, то узнал в нем короля Яна Ш Собеского. Он лежал на боку с отбитой рукой.

Мне стало немного обидно, что победитель из-под Ведно и героический защитник Европы и христианства лежал попранный на мостовой.

Гуляя по улицам я видел много красивых церквей и костелов, но все они были закрыты. В некоторых из них были выбиты окна, а двери заколочены досками. Я думаю, что из всех польских восточных окраин Львов больше всех осиротел, потому что большинство его жителей если не погибла во время войны, то после рассеялось по миру. Из коренных жителей осталось во Львове не больше двадцати пяти процентов. Идя по городу я слышал в основном русский и украинский язык. Поляков должно быть было мало, так как в тот день я не встретил никого говорящего по-польски. Разные народы, которые прибыли сюда после войны придали городу характер международной смеси. Но независимо от происшедших перемен, город мне очень нравился. И когда бы мне пришлось поселиться в Советском Союзе, наверняка, местом своего постоянного жительства я выбрал бы именно Львов.

В половине шестого я снова постучал в двери квартиры Елизаветы Н. Открыла девочка лет около двенадцати. Я спросил, дома ли пани Елизавета?

- Мама, какой-то пан к тебе! - позвала девочка по-польски и побежала в квартиру.

Сразу за ней в дверях показалась молодая и красивая женщина, Я поклонился, говоря:

- Привез для вас известие от мужа.

- 0, мой Бог! - вскрикнула она и сразу попросила меня войти.

Она провела меня в хорошо обставленную комнату, в которой за столом делали уроки две хорошенькие девочки. Елизавета придвинула ко мне стул и спросила не голоден ли я. Я ответил, что меньше часа назад пообедал в ресторане.

- Не страшно, скоро будет готов ужин и, наверняка вы с нами покушаете. О делах поговорим позднее, я должна идти на кухню. Сейчас, пожалуйста, угощайтесь фруктами. Эвуня, - обратилась она к старшей дочери, - подай, пожалуйста, блюдо с фруктами.

Девочка сняла с комода блюдо, на котором было несколько груш и яблок и поставила передо мной. Через минуту из кухни выглянула Елизавета и спросила где я живу.

- Еще нигде. Сегодня около полудня приехал во Львов.

- А можно знать откуда вы приехали?

- Из Ленинграда.

- А что вы делаете в Ленинграде?

Я не был готов к ответу на такой вопрос и не очень то знал, что ответить. Поэтому просто ответил искренне:

- Видите ли, я всунулся в кабалу и теперь, хочу или не хочу, вынужден там быть.

- Не очень понимаю, - ответила на это Елизавета и быстро добавила - впрочем, это ваши дела и я не должна выспрашивать. Если хотите, можете сегодня переночевать у нас.

- Охотно воспользуюсь вашим гостеприимством, потому что, честно говоря не переношу гостиниц.

После ужина Елизавета выслала девочек в другую комнату и тогда только, сев около меня, начала расспрашивать про мужа.

- Как давно вы знаете моего мужа? Я ответил, что около двух лет.

- А не знаете, пытался ли он разыскать нас?

- Говорил, что искал через Международный Красный Крест и многократно обращался к советским властям, но всегда получал ответ, что у них такой нет.

- А как же он узнал мой адрес?

- Он не знал вашего адреса, иначе написал бы вам письмо. Он дал мне только ваше имя и фамилию, дату и место рождения, последний ваш адрес во Львове и советовал начинать поиски с ваших знакомых, адреса которых он мне тоже дал.

В глазах женщины появились слезы, она быстро их отерла.

- Так каким образом вы меня нашли, если только сегодня приехали во Львов?

- Назовем это счастливым стечением обстоятельств. Мне пришла в голову мысль, вместо того, чтобы начинать поиск с ваших знакомых, я сразу зашел в адресный стол и там буквально в течение десяти минут мне дали ваш адрес

- В доказательство я показал ей бумажку из адресного стола.

- Хорошо, что вы знали как искать. Елизавета начала рассказывать мне о своей жизни в период войны. Их дом во Львове был разбурен, она с детьми чудом уцелела скрываясь в подвале.

- Я забыл вам сказать самое важное. Ваш муж хочет, чтобы вы не оттягивая и никому не говоря ни слова начали добиваться разрешения на выезд в Польшу.

- Извините, - прервала меня она, - мой муж просто не ориентируется в нашей ситуации. Выезд в Польшу теперь невозможен и я даже боюсь начинать какие-либо старания, потому что вместо Польши могу поехать в Сибирь.

- Выслушайте меня до конца. У меня есть адрес брата вашего мужа, который занимает в Польше какую-то высокую должность. Вам нужно как можно быстрее связаться с ним, он во многом может вам помочь с выездом в Польшу. Пожалуйста, сразу запишите себе этот адрес.

Когда она закончила переписывать, я посоветовал ей не начинать действовать, пока не получит из Польши приглашающего письма. По-русски это приглашение называется вызов - объяснял я, - когда такой вызов будете иметь в руках, тогда можно смело идти к советским властям и выступить о репатриации в Польшу.

- Как ваше имя?

- Роман.

- Ах, Роман, теперь и не знаю, как вас за все благодарить.

Елизавета в порыве радости расцеловала меня в обе щеки.

- Вы себе не представляете, как ободрили меня этими новостями.

Вместо одной ночи я провел у Елизаветы целых три дня.

С каждым днем Львов нравился мне все больше, и я многое бы отдал, чтобы остаться здесь жить, но, увы, я жил не в вольной стране и нельзя мне было делать то, что хотел.

От пани Елизаветы я поехал к Фундальскому, который принял меня очень сердечно.

- Где тебя все это время носило?

- Вообрази себе, все это время сижу в Ленинграде, - ответил я.

- Правда?

- Не хотят пускать меня во Львов у так как не имею тут родственников и не родился тут.

- А я был уверен, что ты давно выехал в Польшу и даже ждал оттуда твоего письма.

- Хотела бы душа в рай, но увы.

- Вот видишь, слова мои сбылись. Это другая страна и не законы тут управляют.

- Что делаешь в Ленинграде?

- Учусь.

- Не верю.

- Серьёзно.

Фундальский сделал задумчивое лицо.

- И на чем?

- Поступил на двухлетний высший курс политических наук, - врал я.

- Гм, это очень интересно. А я, как видишь, живу с родителями и тоже не хуже всех. Как на долго приехал?

- Только на две недели.

Фундальский объяснял мне, что Львов, как и много других городов в Советском Союзе, был на правах "выделенного города", то есть такого, где нужно было иметь специальное разрешение, чтобы в нем поселиться. А чтобы получить разрешение на жительство нужно было иметь тут близких родственников, либо правительственное направление на работу или, на крайний случай, какую-нибудь дефицитную профессию. Мне кажется, большинство городов расположенных в приграничной зоне имели особые предписания и, чтобы не попасть в коллизии с законом, все приезжие должны были иметь специальные пропуска.

В гостях у Фундальского я провел еще три дня, а потом поехал в Трембовлю навестить Янка Лысевича, который тоже вместе со мной приехал в Ленинград. Дома у Лысевичей меня встретили его мать и жена, которые со слезами на глазах рассказали, что три недели тому назад Янка вызвали в местное управление МГБ и он до сих пор оттуда не вернулся. Обе были расстроены и жили в постоянном страхе, что в любую минуту могут быть сосланы в Сибирь так как в то время такого рода практика была широко распространена, если арестованный член семьи был обвинен по политической статье.

Известие об аресте Янка Лысевича, уже второго человека из моих знакомых, очень меня обеспокоило. Я тоже почувствовал опасность. Если тех арестовали, рассуждал я, то могут тоже самое сделать и со мной, если не завтра, то через месяц, полгода или год. Не было никаких гарантий, что так не случиться

Никаких других знакомых в Трембовле я не имел, поэтому купил билет и поехал обратно во Львов. Купе, в котором я ехал, было пустым и я мог спокойно поразмыслить над своей ситуацией.

С некоторого времени я жил под впечатлением, что капитан Брюхачев играется мной как кошка с мышкой. Он выпускал меня на близкое или более далекое расстояние только для того, чтобы понаблюдать за мной издалека. Он был уверен, что я никуда не убегу, так как нахожусь в поле действия его лап.

Придя к такому выводу, я начал размышлять, для чего капитан отдал меня до времени под опеку лейтенанта Бренерта? На основе своего короткого сотрудничества с органами я знал, что чекисты, как правило, были хорошо вышколены по политической части. Знал я так же и то, что за ошибки и допущенные отступления в делах государственных платили не только потерей занимаемой должности, но запросто могли оказаться в трудовых лагерях. В твердой советской дисциплине каждый из них должен был быть на виду, потому что советская власть поблажек никому не давала.

Просуммировав все это, я пришел к выводу, что капитан послал меня к лейтенанту Бренерту чтобы этот начинающий чекист постоянно за мной наблюдал.

В таких размышлениях время летело быстро, и не успел я оглянуться, как поезд приехал во Львов. Когда я вышел из вагона, то заметил на другой стороне перрона международный поезд, идущий, вероятно, из Варны в Варшаву. Неподалеку стояли и разговаривали между собой два поляка. Я подошел к ним чтобы узнать хоть что-нибудь о Польше. Немного я успел услышать, потому что поезд сразу поехал. Я долго смотрел ему вслед, и сделалось мне так грустно на душе от того, что не могу сесть и поехать туда куда хочу.

Выйдя на привокзальную площадь, я стал оглядываться в поисках знакомого извозчика, но нигде не мог его найти и пошел куда глаза глядят в поисках ночлега. Вскоре наткнулся на маленькую, но приличную гостиницу и снял номер. Вечером, лежа в кровати, я долго размышлял, с помощью каких уловок можно перейти советскую границу. Так и уснул, ничего не придумав. На другой день я был немного удачливей. Идя по улице, встретил знакомого извозчика, который узнал меня и спросил, куда меня подвезти.

- Если честно, то не очень то представляю куда бы тут поехать? Представьте себе, приехал во Львов и нету с кем поговорить.

- Как это!? - обрушился на меня извозчик. - Помню, ты говорил, что приехал навестить знакомых?

- Действительно, так и сказал, только тогда я не знал, что мои знакомые повыезжали в Сибирь.

Услышав это извозчик сразу посерьезнел.

- Ты это серьезно говоришь?

- Серьезней некуда, - ответил я.

- Да, в такое смутное время живем, - с глубокой задумчивостью ответил возница.

Чтобы сменить тему я сказал, что если у него есть немного времени и же╛лание пропустить по стаканчику, то я охотно с ним поеду. Напоминание о водке моментально оживило извозчика, который ответил, что на стаканчик у него всегда время найдется и желание есть.

- Садись, завезу тебя в лучшую пивнушку во всем Львове. Через несколько минут езды остановились мы возле небольшой площади и извозчик провел меня в бар, размещавшийся в подвале.

- Будешь, есть фляки?

- Если хорошие, то съем.

- Во всем Львове лучших не найдешь. Я ем и пью в этой пивнушке больше сорока лет. Слышишь, что я сказал? - Больше сорока лет. Ты, наверное, и половины этого не прожил.

- Вы не на много ошиблись.

Мы заказали две порции фляков и по сто граммов водки. Фляки оказались вкусными. Когда мы допивали вторую сотку, я спросил извозчика, мог ли бы он часик поговорить со мной?

- 0, мой дорогой, на долгий разговор у меня сейчас нет времени. Прийти позднее. Всегда найдешь меня тут между восемью и десятью вечера. А сейчас я должен ехать и что-нибудь заработать, иначе жена меня домой не пустит, - рассмеялся он и вышел.

Эта встреча со старым львовяком привела меня в лучшее настроение. Я считал, что этот опытный человек поможет мне разрешить мои проблемы. Я пришел вечером и застал его в компании двух знакомых. На столе у них была бутылка водки. Увидев, он подозвал меня к себе и угостил рюмкой. Опорожнив бутылку оба его знакомых вышли.

- Если у тебя ко мне дела, то купи бутылку и поедем ко мне, жена быстренько приготовит нам закуску, тогда сможем спокойно поговорить.

Я не хотел, чтобы наш разговор слышала жена извозчика, поэтому сразу, выйдя из бара, я спросил как ему представляется переход советско-польской границы?

- Ты действительно об этом думаешь?

- Да, очень хочу перебраться в Польшу.

- А легально не можешь этого сделать?

- Увы, нет.

Извозчик приподнял шапку и почесал затылок. Я понял, что дело кажется ему весьма проблематичным.

- Видишь ли, сразу после войны и даже до 1947 года перейти границу было очень легко, потому что ни по одной, ни по другой стороне не было пограничных постов. Украинских партизан было тогда много и они были всесильны на этой территории. Но времена меняются. Знаю, что граница польская хорошо охраняется с обеих сторон и я не советовал бы тебе рисковать жизнью.

- А если наладить связи с украинскими партизанами?

Извозчик усмехнулся и сказал, что партизаны наверняка бы помогли, но чтобы наладить с ними связь нужно сначала знать, как эту связь найти.

- Немного их осталось и они сильно законсперированы. Можешь только спрятаться в товарном поезде; лучше всего было бы укрыться в крытом вагоне, тогда, по меньшей мере, не промок бы во время пути, но для этого нужны двое, чтобы позднее запломбировать вагон. Лучше сделать это на станции в Мосьцисках, оттуда ближе до границы и на маленькой станции значительно меньше крутится пограничников и железнодорожников. - Говорил извозчик вводя меня в довольно большой дом, в котором они вдвоем с женой занимали две комнаты.

Жена извозчика, пожилая седеющая женщина, сразу посадила меня за стол, на котором через минуту появился вкусный борщ заправленный сметаной, а на второе котлеты и жаренная картошка. Закусок тоже хватало, были огурцы, маринованные грибы, а позднее добавились еще и картофельные блинчики; для меня это был настоящий пир. С действительно волчьим аппетитом я ел все, что было на столе. Хозяйка не скрывала своей радости, что все мне нравиться и постоянно что-нибудь подкладывала мне на тарелку.

За рюмкой приятно нам говорилось, и не успел я оглянуться, как была уже полночь. Я хотел вернуться в гостиницу, но извозчик с женой даже не думали меня выпускать. И наверняка хорошо сделали, потому что не зная города и вдобавок хорошо подвыпивший, я легко мог заблудиться. Я заметил, что мои хозяева разговаривали между собою по-украински, и сделал из этого вывод, что они украинцы.

Утром я расспросил извозчика как лучше доехать до Мосьциск. Он ответил, что по дороге в город подвезет меня на автовокзал.

- Если мне не изменяет память, автобус будет в десять или пару минут одиннадцатого.

На прощание он предостерегал меня, чтобы долго не крутился по станции, потому что могу обратить на себя внимание.

Выехал я из Львова в десять тридцать. Долго помнил я эту дорогу, потому что автобус больше тащился, чем ехал. Постоянно останавливался, что-то в нем ломалось, и я не был уверен, доедем ли мы вообще до Мосьциск. Это должно быть был довоенный автобус, давно отслуживший свое, которого ни одни уважающие себя городские власти не должны были допускать до работы в общественном транспорте.

Около двенадцати, буквально чудом, доехали мы до цели. Выходя я спросил одного из пассажиров, где находится станция и сразу пошел в том направлении.

На станции не было ни души. На расстоянии нескольких сот метров бригада рабочих ремонтировала пути. С противоположной стороны я увидел два товар╛ных поезда, один, вероятно, был приготовлен к отъезду, потому что локомотив стоял под парами. Чтобы узнать куда поезд едет, нужно было подойти к вагону и прочитать накладную на его стенке, в которой обычно вписаны город или название предприятия, для которого предназначен груз.

Такое начинание трудно было осуществить среди бела дня. Я не знал как это сделать. Пошел в билетные кассы, спросить кассиршу, когда будет бли╛жайший поезд во Львов. Касса оказалась закрыта. Когда я стоял в раздумье, что дальше делать, открылась одна из боковых дверей и из нее вышла пожи╛лая женщина. Я подошел к ней и спросил про поезд до Львова. Она ответила, что есть только два: один в семь утра, другой в пять тридцать вечером. Информация эта прояснила мне почему на станции совсем не было людей.

Желание проверить стоявшие на станции поезда оказалось сильнее, чем риск обратить на себя внимание. Мне пришла идея, что если обойду пути, то позднее, идя с другой стороны, легко могу сделать вид, что сокращаю себе дорогу. Не раздумывая так я и сделал. Проходя возле поездов, я заметил, что большинство вагонов направляются в Бытом и Катовицы. Это открытие меня очень обрадовало но увы, когда я выходил на перрон, из здания станции вышел навстречу мне вооруженный сторож-железнодорожник.

- Что ты делаешь возле вагонов? - спросил он.

- Ничего, прошел через пути, чтобы сократить дорогу, - ответил я.

- Покажи документы.

Я вынул из кармана и подал. Сторож посмотрел на печать моей прописки и сказал:

- Так ты не здешний?

- Нездешний, - подтвердил я.

- А пропуск на пребывание в приграничной зоне у тебя есть?

- Есть, - я подал ему пропуск.

Сторож долго и внимательно рассматривал его со всех сторон, потом несколько раз прочитал и заявил, что поскольку в нем нет упоминания о зоне в которой я нахожусь, то он вынужден меня задержать до выяснения.

Он проводил меня на станцию, откуда прибывший из города сержант отвез меня в местное управление МГБ. Два часа лейтенант, комендант этого управления мучил меня вопросами: Зачем я приехал в Мосьциски? Для чего проходил возле вагонов? Как зовут девушку с которой я должен был встретиться? Как долго собираюсь быть в Львове и т.д.

Думаю, отпустил он меня только потому, что в графе "место работы" у меня стояла печать "Управление МГБ в Ленинграде".Такое столкновение отобрало у меня желание бежать. В пять тридцать я сел в поезд и вернулся во ЛЬВОВ

Вечером извозчик расспрашивал меня о результатах моего посещения Мосьциск. Я ответил, что все так, как он предполагал. О задержании меня охраной я предпочитал не вспоминать, иначе он наверняка назвал бы меня фраером. Когда мы хорошо подвыпили, извозчик стал уговаривать меня остаться во Львове, тогда он через некоторое время устроит мне выезд в Польшу.

- Говорю тебе, в течение двух, трех месяцев будешь в Польше. Я львовяк и даю тебе слово, что могу это сделать, ведь я же не набитый дурак.

Он бубнил мне об этом весь вечер, а я из вежливости ему поддакивал.

- И не такие вещи делались во время оккупации. Ты бы остолбенел, если б услышал от меня, как мы тут во время войны дурили немцев.

- С легкостью в это верю, только немцы это не русские. Их не так легко обмануть.

- Ну я знаю, что говорю.

- Если вы мне докажете, что имеете надежный способ, то я может присоединюсь.

- Нечего тут доказывать. Дело ясное. Обыкновенно присмотрю на станции или в городе поляка в твоем возрасте. Приглашу его на водку, а когда он будет готовенький, заберу у него паспорт и билет, а его самого завезу туда, где старые бункеры и закрою на время, пока ты выедешь в Польшу. Поздней выпущу мужика и пусть он оформляет себе выезд и документы. Ну как?

- Даже не плохо придумано, - ответил я.

- Муха не сядет, - приговорил извозчик.

- А как будет с фотографией?

- И для этого я имею голову. Знаю тут одного мастера, который все может. ну как, остаешься? - искушал меня извозчик.

Охотно бы на это пошел, но не сейчас. Боюсь, что словят меня еще до того как выеду в Польшу. Я работаю в военной структуре и здесь я в двухнедельном отпуске.

- Если ты в армии, то это совсем другое дело. Я об этом не знал. Только за одно дезертирство можно получить десять лет.

- Вот именно.

- Но как отслужишь и захочешь перейти на ту сторону, то помни, что договор в силе. Приедь ко мне, а я все сделаю как игрушечку.

Выпили мы еще по одной, последней, на прощание и разошлись каждый в свою сторону.

Как я уже сказал, происшествие на станции в Мосьцисках изменило мои первоначальные планы попасть в Польшу в товарном вагоне и в связи с этим мое дальнейшее пребывание во Львове было бессмысленно. Оставалось еще четыре дня отпуска, но я предпочитал вернуться раньше, потому как имел в запасе другие планы. Хотел было перед отъездом попрощаться с извозчиком, но нигде его не нашел. Написал ему пару слов и попросил другого извозчика, чтобы ему передал.

Возвращаясь в Ленинград я вновь и вновь обдумывал свою ситуацию и решил сразу по приезде искать какой-то выход из ловушки в которую сам себя и загнал. Сразу позвонил к девушкам. У них как раз был лейтенант Бренерт и попросил, чтобы я не откладывая приехал. Когда я приехал, он по своей привычке подробно расспросил меня как прошел отпуск, а потом начал шутить надо мной.

- Я надеялся ты продлишь отпуск, а ты как образцовый рекрут, вернулся на три дня раньше. Видите, девушки, что значит чувствуется военная муштра - парень ходит как швейцарские часы. Присмотрись к нему, Лена, мне кажется что Роман за это время сильно похудел.

Так как я не реагировал на его замечания, Лена подтвердила замечание, лейтенант только того и ждал.

- Признайся нам честно, что это не от лени похудел, а от тоски по девушкам?

Я вынужден объективно сказать, что Бренерт был в своем роде мастером веселить компанию. Был превосходным мимиком и знал несметное количество анекдотов и множество интересных рассказов. Советская власть очень старательно подбирала будущих работников разведки.Кандидаты проходили основательное обучение. На пример, Зина и Лена, две интеллигентные и привлекательные девушки, уже с первого курса помогали лейтенанту в его работе. Он в свою очередь, знакомил их с методами работы, помогал, объяснял, корректировал. А это был только вступительный период. Позднейшее, окончательное обучение пройдет под надзором спецов, имеющих высшие офицерские звания.

Имея несколько свободных дней, я решил поехать в Выборг, чтобы еще раз проверить какие существуют конкретные возможности перебраться на финскую сторону. Но во время этой поездки ничего нового я не открыл. Нужно было обязательно достать моторку или хотя бы простую лодку и ждать темную или туманную ночь. Во время очередной поездки в Выборг оказалось, что планы мои неосуществимы, потому что во всем городе невозможно было взять напрокат даже простой лодки, не вызывая подозрений. Несколько раз я заходил в Ленинградский порт, но и там не было и речи, чтобы попасть на заграничный корабль, потому что каждый из них днем и ночью усиленно охранялся советскими солдатами.

Бренерт сразу заметил, что что-то происходит, когда я все реже бывал в их компании. Пришел вечером ко мне и начал выспрашивать, где я провожу время. Я выкручивался, давая разные ответы о новых знакомых, но лейтенант мне не верил. Наконец мне надоели его приставания и я признал, что в этой стране никогда не известно, что может ждать человека завтра. Ответил ему, что один из моих знакомых, с которым я приехал из Англии, был арестован три недели назад, а второй вообще по возвращении не показался дома. Лейтенант терпеливо выслушивал мой рассказ, а когда я закончил, он стал отчитывать меня за отсутствие веры в советскую справедливость. Потом начал убеждать меня в мысли, что в Советском Союзе никого без причины не садят, что мой знакомый должно быть что-то натворил, если был арестован, а тот второй мог не хотеть возвращаться домой. Может нашел по дороге девушку или получил работу в разведке и выехал обратно за границу.

- Только что ты сам мне сказал, что у нас все может случиться...

В итоге он посоветовал мне начать больше интересоваться Леной и присматриваться с чего ем хлеб.

Такое постоянное вождение за ручку и невозможность принимать собственные решения начало меня раздражать. Но советы и предостережения Бренерта ни на что не годились, работа перестала меня интересовать, мои мысли были заняты теперь только поисками способа как можно быстрее вырваться из тесных объятий МГБ.

Когда планы побега через финскую границу провалились, я решил попробовать легальную дорогу. Никому ничего не говоря, я купил билет на поезд и поехал в Москву но пока искал польское консульство, начался комендантский час и я вынужден был остаться до следующего дня. На другой день я узнал, что поскольку я родился на территории принадлежащей теперь Советскому Союзу, то должен начинать старания о выезде в Польшу от советских властей.

Полученная информация очень меня разочаровала. Вечером я вернулся в Ленинград злой на себя и весь свет.

Позвонила Лена и настаивала чтобы я приехал к ним. Там я застал и лейтенанта Бренерта, который, когда я вошел, нахмурился и начал меня отчиты╛вать за недисциплинированность.

- Ты все больше начинаешь себе позволять. Уже даже не считаешь нужным сообщить приятелям о выезде из города. Скажи, что ты собственно ищешь? Ты получил больше, чем заслуживал, живешь у нас как у Господа Бога за пазухой. Получил хорошее жилье, отличную работу, да и на компанию не должен жаловаться. Чего тебе еще нужно?

- Может у него в Лондоне была лучшая компания? - насмешливо добавила Лена.

Я был смущен, даже чувствовал вину за недостаток лояльности. Им, воспитанным в советской системе, не просто было понять, что человек кроме хлеба насущного может иметь другие потребности. Они наверняка чувствовали себя обиженными на то, что я оказался неблагодарным и обманул их дружбу и доверие властей.

В начале я думал, что удастся мне как-нибудь выкрутиться, поэтому сказал, что был у знакомых и там сильно выпил, но Бренерт напирал на меня порывисто доказывая, что не только знает где я был. Может мне даже сказать каким поездом я вернулся из Москвы. Для меня это было явное доказательство, что я постоянно нахожусь под пристальным наблюдением. Одновременно лейтенант заявил официальным тоном, что два дня не было меня на работе и вообще в городе, и он вынужден сообщить об этом капитану.

- Зная капитана, я уверен, что за такой поступок он наверняка по голове тебя не погладит. - Сказал он с нескрываемой злостью и вышел не попрощавшись со мной.

Через два дня после этого происшествия капитан Брюхачев вызвал меня к себе и с порога спросил, зачем я ездил в Москву. Я ответил, что хотел узнать в консульстве, могу ли я выехать в Польшу.

- Ты хотел бы уехать от нас?

Я утвердительно махнул головой.

- Значит тебе у нас не нравится? - капитан старого смотрел на меня.

- Как-то не могу привыкнуть к здешней жизни,--ответил я.

- Хорошо, мы тебе даже поможем выехать. И наверняка точно выедешь, - тянул зловещим тоном. - А я думал, что выведу тебя в люди. ты даже неплохо начал. Вижу, что с вами, поляками, ни туды и ни сюды. Думаю, что если бы русский мазал поляку задницу медом, то все равно был бы плохим. Вы неблагодарный народ и нельзя на вас ни в чем положиться. В славянской семье выполняете роль троянского коня. Вы охотно прислуживаете Западу, хотя там вас презирают .На прощание хочу рассказать тебе одну русскую поговорку.

- Пожалуйста, - ответил я.

- Чы рыба, чы рак, Кандыба дурак;

чы рак чы рыба, дурак Кандыба;

и так и сяк, Кандыба дурак.

- Нравиться тебе?

- Вообще, оригинально.

- Наварил пива и сам будешь его пить. Завтра утром переедешь обратно в Смольный, а потом посмотрим, как с тобой дальше быть выходя от капитана, я был уверен, что потерял хорошую квартиру, возможно работу. Перед тем, как покинуть гостиницу "Нева", я хотел поговорить с лейтенантом Бренертом, но как-то нигде не мог его найти. Вечером я зашел к девушкам и рассказал им вкратце мой разговор с капитаном. Зина сначала была ко мне благосклонна и откровенно сочувствовала моей неопределенной ситуации.

- Ты сделал большую ошибку, поехав в Москву без разрешения капитана.

- Но ведь ничего страшного не случилось от того, что я поехал в польское консульство.

- Я, конечно же, хорошо тебя понимаю, но ты напрасно разбудил этим лихо, и теперь неизвестно, как поступит капитан, - сомневалась девушка.

- Я уже сейчас могу сказать, что с тобой сделают, - отозвалась Лена. Я навострил уши.

- Поедешь если и не к белым медведям, то в лучшем случае туда, где живут бурые.

- Не слушай ее, - вмешалась Зина. - Она так, как Володя Бренерт, всегда предвидит наихудшее.

- Володя мне сегодня говорил, что судьба его уже решена. Наш дальнейший разговор как-то не клеился, и в связи с тем, что лейтенант не показывался, я попрощался с девушками и вернулся домой. На другой день, после завтрака, я упаковал свои вещи и поехал в Смольный. В Доме Крестьянина портьер должно быть был обо всем предупрежден, потому что как только я назвал свою фамилию, он без разговоров вручил мне ключи. Я поселился в небольшой комнате на втором этаже.

Следующие несколько дней никто мной не интересовался. Бренерт явно избегал встречи со мной, потому что сколько раз я заходил к нему, портьер всегда говорил, что его нет дома. Он должен был уже знать, какую судьбу приготовил мне капитан Брюхачев, и предпочитал со мной не встречаться. В такой неопределенной ситуации я стеснялся заходить к девушкам, не хотел, что бы они меня жалели. Несколько раз я хотел сесть в поезд и поехать во Львов. Несколько дней спустя я очень жалел, что этого не сделал. Если бы человек знал, где упадет, то подложил бы там себе подушку - говорит русская пословица.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

АРЕСТ


Могло быть несколько минут девятого, я как раз собирался сойти в столовую на завтрак, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку, звонивший сказал, что хочет говорить с товарищем Горынем. Я ответил, что я у аппарата, тогда он сообщил мне, чтобы я никуда не выходил, через пятнадцать минут за мной приедет. Я закурил и шагая по комнате, думал, что же нового мне скажут в управлении.

Услышав стук, я подошел и открыл дверь. В комнату вошли два молоденьких младших лейтенанта. Сказали "Добрый день", после чего один из них достал из служебной сумки официальную бумагу и начал сверять мою личность, потом сказал мне собрать вещи.

Когда я был занят сбором вещей, они стояли возле дверей и разговаривали между собой. Я услышал, как один из них сказал: "Интересно, снилось ли ему сегодня ночью что-нибудь особенное?" Его коллега рассмеялся и сказал, что может меня спросить, помню ли я что мне этой ночью снилось.

Я ответил, что был какой-то сон, но я ничего не запомнил. Тогда тот шутник сказал, что жаль, потому что следующая возможность может не скоро случиться.

Его приставания насчет сна взволновали меня, в свою очередь я спросил, почему его так сильно интересует мой сон. Он ответил, что слышал, будто перед какими-нибудь большими событием, люди видят необыкновенные сны. Я конечно не принадлежу к числу людей внимательных, могу смотреть на человека и не заметить, какая на нем одежда, рубашка или туфли. Когда мои "гости" вошли в комнату, я тоже не обратил на них особого внимания, и только когда доставал из-под кровати туфли и глянул на пришедших снизу, тогда заметил, что у обоих на ремнях были кобуры с пистолетами, а когда осознал, что в этот раз пришли за мной двое, в голове моей прояснилось, что что-то нехорошее светит.

- Куда поедем? - спросил я.

- Недалеко, на Литейный в управление - ответили они.

Машина, однако, не остановилась перед главным входом, где всегда выходили, а, объехав здание, остановилась перед большими железными воротами тюрьмы МГБ.

- Мы на месте. С этой стороны ты, наверное, еще не был?

- Нет.

- С этой стороны как войдешь, то не скоро выйдешь, - сообщил мне один из сопровождавших офицеров.

Я не верил. Мы подошли к будке возле ворот, один из младших лейтенантов нажал электрический звонок и через минуту охранник впустил нас внутрь. Пройдя через большой прямоугольный двор, мы вошли в помещение, в котором за столом сидел широкоплечий сержант.

- Привели тебе нового подопечного, - сообщил офицер, вручая сержанту две бумаги.

Сержант равнодушно глянул на меня, взял в руки бумаги и начал их читать, потом одну молча подписал и вернул офицеру, который сразу вышел. Сержант взял в руки другую бумагу и начал, в свою очередь, проверять имя, фамилию дату и место рождения. Когда закончил, взял мою сумку и положил на стол.

- Дай ключики, - сказал он, когда после многократного нажатия замки не открывались.

Я достал из кармана ключ и дал ему. Сержант флегматично добыл из сумки вещи и каждую тщательно прощупал. Когда все проверил, сказал мне раздеться донага и также все мои вещи внимательно просмотрел и ощупал со всех сторон. Потом подошел ко мне и сказал широко открыть рот, внимательно рассмотрел мои зубы. В конце сказал мне низко наклониться и заглянул в задний проход. Все это производилось очень скрупулезно и с серьезной миной. Еще раз проверил мою одежду, потом вынул из манжет сорочки запонки, из брюк ремень, из туфлей шнурки, забрал также галстук и только тогда позволил мне одеться. Сам в это время сидел за столом и описывал вещи. Когда закончил, вручил мне расписку и отвел в баню.

В бане все обслуживание было женское. Как только я разделся, мои вещи сразу забрали на дезинфекцию. Более получаса я сидел обнаженный. пока не пришла парикмахерша и машинкой остригла мне голову, под мышками и промежность. После бани, обритого, как советского рекрута, сержант отвел меня к фотографу, где сделали фотографии в нескольких ракурсах. После взятия отпечатков пальцев, меня провели на третий этаж и закрыли в камере номер 311.

Камера была одиночкой в форме прямоугольника, размером четыре на два метра. С одной стороны была железная кровать, с другой - не большой квадратный стол и два сидения. Все было железное и на совесть прикручено к полу или стене. В конце камеры была батарея, умывальник и унитаз. Под потолком было маленькое зарешеченное окошко, специально отстроенное с трех сторон так, чтобы заключенный не мог видеть того, что делается внизу и по сторонам. Двери камеры тоже были из металла и очень массивные. На высоте около полутора метров находился "иудаш", округлое маленькое отверстие, через которое охранник проходя по коридору наблюдал за заключенными. Внизу двери имели небольшое окошко, называемое заключенными, как я позже узнал, кормушка, через него подавали заключенным еду. Пол в камере был залит асфальтом и шаги по нему были беззвучными.

До глубины души потрясенный событиями дня, я сел на кровати и задумался над резкой переменой в своей судьбе. Неожиданно с грохотом открылась кормушка и охранник взревел:

- Встать с кровати! Ты что не знаешь, что днем нельзя ложиться и сидеть на кровати? Там на стене висят тюремные правила, пойди и прочитай внимательно!

Я встал и подошел к стене, в деревянной рамке висели тюремные правила. Сверху жирными буквами было написано: "Правила внутренней тюрьмы МГБ".Немного ниже подробно перечислено, что заключенному было разрешено, что запрещено.

Пункт первый.

Заключенный обязан придерживаться тюремного распорядка. Должен ложиться спать и вставать в установленное распорядком время. Поддерживать в камере надлежащий порядок. Сохранять тишину. Быть всегда вежливым в отношении всего тюремного персонала. Исполнять все приказания тюремных властей.

Пункт второй.

Заключенному запрещается спать или дремать в дневное время, сидеть на кровати, общаться с заключенными из других камер, петь, кричать или свистеть.

Пункт третий.

Заключенный имеет право на медицинское обслуживание, пользование тюремной библиотекой. прогулки по тюремному двору (минимум 30 минут в неделю), писать и получать письма и посылки, на свидания с родными и близкими, на подавание жалоб.

Пункт четвертый.

За нарушение установленного порядка, заключенный может быть лишен права пользования библиотекой, могут задерживаться письма и посылки, может быть лишен свиданий с родными и близкими, может быть осужден на десять дней изолятора, либо пять дней карцера.

От переизбытка впечатлений разболелась мне голова. Я подошел к умывальнику и холодной водой ополоснул лицо, и это мне немного помогло. Я попал как раз в обеденное время и получил на обед миску капустного супа, а на второе несколько ложек пшенной каши. Капустный суп сильно отдавал несвежей рыбой, поэтому я сразу отставил миску в сторону. Я думал хотя бы съем кашу, но с трудом проглотил только первую ложку. Масло, которым она была полита запахом напоминало техническую смазку.

После обеда время тянулось медленно, и чтобы его немного сократить, я стал ходить по камере. От двери до окна было пять шагов, и я ходил часами пять шагов туда и пять обратно.

На ужин я получил порцию ячменной каши и кружку ячменного кофе. Я был очень голоден, поэтому затыкал нос, чтобы не слышать неприятного запаха смазки и съесть кашу. После ужина снова наматывал километры, вышагивая от одной стены до другой.

В десять тридцать охранник сильным ударом в двери объявил "отбой".С огромным удовольствием я лег в кровать и, несмотря на то, что в камере день и ночь горел свет, спал эту ночь в целом хорошо. Один только раз охранник разбудил меня громким стуком в двери, потому что тюремные правила запрещали заключенным спать с накрытой головой.


***


В шесть тридцать утра объявлялся подъем. Камера хорошо обогревалась и вставать было совсем не трудно. С первого дня заключения я делал гимнастику. Только встав из кровати, десять минут я делал различные упражнения, потом умывался и приводил в порядок камеру.

На завтрак я получил 650 грамм черного хлеба, 15 грамм сахара и кружку чая. Сахар я разделил на две равные части, чтобы на ужин мог посолодить кофе. Тюремный рацион был очень скудным и все, кто не получал от родных посылки и не имел денег на своем счету, сильно голодали. Когда меня арестовали, было у меня при себе 570 рублей. На те времена сумма довольно значительная и большое счастье в моем несчастье. Если имеешь деньги, то раз в неделю можно было заказывать в тюремном магазине необходимые продукты и что-нибудь для курения, так как сигарет в тюрьме не давали.

На третий день в камеру въехала тележка с книгами. Молодая и очень симпатичная библиотекарша спросила, интересуюсь ли я книжками, и одновременно проинформировала, что за раз могу взять три книги. А когда заметила, что я не русский, сказала, что в библиотеке есть книги на многих иностранных языках и много книг на польском. Я выбрал с тележки три книги и углубился в чтение. С того момента книги стали моим хлебом насущным и незаменимым другом. Не разложась спать я брал с собой в кровать книгу и украдкой, под одеялом, читал.

Я был полностью поглощен чтением и дни казались мне короткими. Без преувеличения могу сказать, что иногда я даже рад был, что закрыли меня в это герметичной камере, куда не проникал ни один человеческий звук. Отрывался от чтения только чтобы съесть и немного выпрямить ноги. В течение восьми месяцев, которые я провел в ленинградской тюрьме, я прочитал десятки книг самых знаменитых писателей мира: Бальзака. Байрона, Сервантеса, Диккенса, Дюма, Гюго, Гессе, Мольера, Шиллера, Шоу, Шекспира и многих других. При случае познакомился с русской литературой и стал ее почитателем. Именно урок русской литературы повлиял на перемену моих взглядов и утвердил позитивно отношение к русским.

Я уверен, что заключенные этой тюрьмы пользовались библиотекой управления МГБ, потому что позднее ни в какой другой тюрьме, даже в Москве, я не встречал такого великолепного выбора книг.

Через месяц вызвал меня следователь. В большой хорошо освещенной комнате в которую привел меня охранник, я застал сидящего за массивным письменным столом блондина в возрасте около 45 лет. Он был в мундире майора военно-морских сил. Напротив стола на расстоянии двух метров стоял специально приготовленный стул, на который майор сказал мне сесть. Несколько минут рассматривал меня взглядом исследователя, потом спросил, курю ли я. На мой утвердительный ответ он открыл шуфлядку и вынул пачку сигарет, которую положил по моей стороне стола, приглашая:

- Угощайся когда захочешь.

Жест этот сделал на меня приятное впечатление, Я подошел и вынул из пачки одну сигарету. Майор подал мне огня. Я поблагодарил и, вернувшись, сел на свой стул.

- Я буду вести твое дело, - объявил мне офицер, пододвигая к себе картонную папку желтоватого цвета.

- Мое дело? - спросил я удивившись, потому как не знал ни о каком деле.

- Да, именно так, твое дело, - подтвердил следователь.

- А откуда это мое дело взялось?

Майор приподнял картонную папку и сказал:

- В этой папке лежит выданный прокуратурой ордер на твой арест. В нем указана статья, на основе которой ты был арестован.

- Как это статья? Что за статья? Я ничего об этом не знаю.

- Не спеши, я все тебе объясню, - ответил спокойным голосом майор. - Ты обвинен по статье 7-35, дают ее людям ненадежным, таким, которых нужно всегда иметь на глазах. Понимаешь? По этой статье можно быть осужденным на: от трех до семи лет трудовых лагерей, или в лучшем случае ссылку.

- Но ведь я ничего не сделал.

- Если бы ничего не сделал, не был бы в тюрьме. Мне известно, что ты две дня не был на работе и без разрешения выехал из города дальше, чем на сто километров. Ты должен раз и навсегда понять, что находишься в Советском Союзе, а не в Англии. У нас нельзя выезжать когда хочется и куда хочется. У нас если кто-то уклоняется от работы, то нарушает этим дисциплину труда и автоматически входит в коллизии с законом. В Советском Союзе работа является обязанностью каждого гражданина. Что с тобой делать, если ни работа, ни Советский Союз тебе не нравятся?

- Не знаю. Не моя вина, что по приезде ничего мне тут не понравилось. Пуст позволят мне выехать в Польшу, тогда дело решится, - ответил я.

Майор рассмеялся.

- О нет, у нас так нельзя. У нас есть свои установленные порядки и нельзя позволить, чтобы каждый начал делать, что ему нравится. Как бы это выглядело?

- Это все потому, что вы держите людей под уздцы и нет у вас никакой свободы.

- Подумай, что ты говоришь, - сказал следователь немного удивленный моим неожиданным взрывом. - В Советском Союзе тоже есть свобода, с тем, что свобода у нас определена правовыми рамками, что означает, что у нас тоже каждому можно делать все, если позволяет это закон, понимаешь?

- Не очень, - ответил я. - А где в таком случае у вас личная свобода че╛ловека?

- Личная свобода... Личная свобода? - повторял офицер. - А кому собственно такая свобода нужна?

- Если бы у вас была личная свобода, я бы не сидел сейчас в вашей тюрьме.

- Сначала ты должен научиться отличать коммунистическую систему от капиталистической, ты должен прочитать сочинения Маркса, Ленина, Сталина и только тогда ты может поймешь основополагающую разницу двух систем. У нас чтобы получить признание властей и уважение общественности нужно обязательно проявить лояльность и трудолюбие. Это два главных наказа нашей системы. Когда ты приехал к нам, капитан Брюхачев думал, что ты энтузиаст коммунизма и потому окружил тебя заботливой опекой. Он сильно ошибся, ты оказался лентяем и в добавок неблагодарным.

- Это не моя вина, что ваша хваленая система разочаровала меня.

- Разочаровала только потому, что ты ничего об этой системе не знаешь. Наверняка не знаешь, что у нас государство дает гражданам образование, работу, жилье, медицинское обслуживание и даже отдых, и это все бесплатно, понимаешь? Скажи мне, что дает государство гражданину в Англии?

- Все то, что у вас, плюс личная свобода.

Мой ответ явно не понравился майору, потому что он пренебрежительно махнул рукой в мою сторону и засмотрелся в потолок, как будто что-то искал там. Вероятно не нашел, потому что сказал:

- Я уже не удивляюсь твоему аресту. И подтверждаю, что получил соответствующую статью. Трудно с тобой дискуссировать, ты совершенно не знаешь нашего уклада. Но я уверен, что когда вернешься из лагеря, если вообще вернешься, то будешь говорить и думать по-другому.

Этим первый допрос закончился. Я вернулся в камеру в три часа ночи и сразу лег спать. Допрос не произвел на меня большого впечатления. Семь лет лагерей , которыми пугал меня майор, отбились от моего сознания, как мяч от стены. Разум мой не допускал такого наказания. Я считал, что в худшем случае могу быть сосланным, и совсем этого не боялся.

Прошло три недели, был поздний вечер, я ждал отбоя, когда открылась кормушка и охранник приказал мне приготовиться к выходу на допрос.

В кабинете кроме майора сидела за столом очень симпатичная и стройная девушка. На коленях она держала блокнот для письма, а в руке - карандаш. Выглядело так, что майор имеет собственную секретаршу. Вероятно перед моим приходом они выпили, потому как на столе стояли два стакана с недопитым напитком. Майор сначала угостил меня сигаретой, потом взял стул, поставил его возле стены и сказал мне там сесть. Когда следователь ходил по кабинету, я заметил, что он явно хромает на правую ногу.

- Вместо того, чтобы сидеть в камере, мог бы сейчас развлекаться. Капитан мне говорил, что у тебя была красивая девушка.

- Так себе, - ответил я.

- Ты очень необдуманно поступил. Приехал ты к нам добровольно, так ли?

- Именно.

- Вот видишь. И мы это оценили. Капитан Брюхачев сделал все, чтобы тебе было у нас хорошо. С этим ты, наверное, не будешь спорить?

- Нет.

- Он устроил тебе хорошую работу и квартиру.

- Так и есть, - подтвердил я.

- Зарплату тоже, наверное, давали не худшую?

- Хватало.

- Так чего ты еще хотел? Представь себе, Таня, - тут майор обратился к секретарше, - получил хороший номер в гостинице "Нева". Бывали мы там не раз на ужин, и сама знаешь, какая это гостиница. - Девушка краем глаза глянула в мою сторону. Мне не хватило бы зарплаты, если бы хотел в этой гостинице пожить. А ты наверняка ничего за квартиру не платил?

- Ни копейки.

- Вот видишь, Таня, сколько капитан сделал для него, а он не сумел это╛го оценить. Что еще капитан должен был сделать, чтобы ты был доволен? Может оправить тебя в золотую раму, ну скажи сам?

- Мог меня выгнать с работы и квартиры, но не сажать в тюрьму.

- А если ты ни на что не годился, - укорял меня майор.

- В этом тоже не моя вина, какого меня Господь Бог сделал, такой я и есть.

Секретарша громко рассмеялась с такого определения, хотя я не видел в нем ничего смешного.

- Скажи мне, почему не нравилась тебе работа?

- Хотя бы и потому, что я не хотел бороться со своей совестью.

- Слышишь, Таня, что он сказал? Он не хотел бороться со своей совестью. Девушка пожала плечами и ничего не ответила. Но ведь никто не говорил тебе убивать, грабить или обманывать. И что тебе не так? Ты был только опекуном группы и мог бы годами работать на этой должности и жить как сыр в масле катаючись, потому что лейтенант Бренерт был к тебе доброжелателен и девушки тоже тебя любили.

- Вовсе не так было. В моем случае меньше всего речь шла об опеке над группой.

- Даже если бы было так как говоришь, то это не отпускает твои грехи, если бы руководствовался разумом, тогда и совесть была бы спокойна. Ты наверное не знаешь, что совестью можно манипулировать как радио; можно ее включить, выключить, настроить, сделать тише и жить с ней в согласии. Если бы не было тут женщины, я бы рассказал тебе крепкий русский анекдот на тему совести. Чем больше я с тобой разговариваю, тем меньше понимаю, како черт тебя принес в Советский Союз. Ты не коммунист, это мне ясно. А если ты не коммунист, то не должен был приезжать, потому что нам такие, которые не знают кто они и чего хотят, не нужны. Только наделал себе и нам забот. Англия тебе не нравится, потому что там часто идет дождь, Советский Союз не нравится, потому что не позволяют тебе путешествовать. Я не уверен, понравилось бы тебе в Польше, если бы ты туда поехал, ты просто ветреник без всякой дисциплинированности. Так жить нельзя. Ты должен остепениться и решить, кем являешься и чего хочешь от жизни.

Я был злой на майора, за то что он бесцеремонным способом позволяет себе отчитывать меня как мальчишку в присутствии девушки.

- Еще я хочу знать твои политические убеждения и кем ты себя считаешь? Я не знал, как ответить на этот вопрос. Майор остановился возле стула секретарши и смотрел в мою сторону, рад, что загнал меня в козий рог.

Я лихорадочно искал ответ на вопрос, кем являюсь. Перебрав в памяти все возможные определения, я окончательно решил, что хотел бы остаться социалистом. Так и ответил майору, что считаю себя социалистом, причем социалистом настоящим, по происхождению и убеждению.

- Ты социалист? Но как? какой с тебя может быть социалист, если тебе не нравится Советский Союз? Ну какой? Может бухаренец, троцкист или даже анархист, но ни в коем случае, точно не социалист.

Я решил защищать свое самосознание и ответил майору, что никто кроме меня не в праве определять меня. Я лучше знаю, кто я.

- Если твой социализм насквозь проникнут гнилым западом и совсем не годен на нашей почве. Можем относиться к тебе снисходительно только потому, что ты еще молодой и не имеешь еще выкристаллизованных взглядов.

В этот момент майор посмотрел на часы и сказал секретарше:

- Тебе, Таня, наверное, хочется спать? - девушка понимающе моргнула ему в ответ.

Майор поднял трубку и вызвал охранника.

- Капитан Брюхачев говорил мне, что твоя семья была в ссылке.

- Да, в 1940 году мы били депортированы в архангельскую область, - ответил я.

- В таком случае расскажешь мне об этом в следующий раз, - решил майор, подавая мне пачку сигарет.

Вошел охранник и отвел меня в камеру.

Третий раз меня вызвали снова через три недели, и тоже поздним вечером. На этот раз майор опять был в присутствии своей симпатичной секретарши. Нравилась мне эта девушка, и я любил на нее смотреть. Она была очень женственная и ее стройная фигура снилась мне по ночам. Майор тоже мог сойти за пристойного мужчину. Высокий и хорошо сложенный, в мундире морского офицер он мог нравиться женщинам. Когда я вошел, то сложилось впечатление, что обое они в ударе или после "забавы". Как и предыдущий раз, меня угостили сигаретой и спросили, что я делал три недели. Я ответил, что у меня нет большого выбора. Если не читаю, то хожу по камере.

- Сколько можно читать?

- А если это единственное мое удовольствие, и никогда не бывает чтения за много, часто я даже жалею, что не разрешают читать ночью.

- Слышишь, Таня, Роман влюбился в книги. И скажи, что ты теперь читаешь?

- "Скупец" Мольера.

- Гм, это очень интересная книжка. А Пушкина читал?

- Читал.

- А что читал?

- Прочитал "Евгения Онегина" и "Медного всадника".

- И как тебе нравится Пушкин?

- Прекрасно пишет.

- А Лермонтова читал?

- Читал.

- Что еще читал?

- Гоголя "Мертвые души", Чехова "Три сестры" и "Вишневый сад", Бальзака почти всю "Человеческую комедию", Грибоедова "Горе от ума" и несколько вещей Виктора Гюго и Диккенса.

- Так ты очень много прочитал. Выходит не было бы счастья, да несчастье помогло. Ты очень хорошо переживаешь свой арест. Наверняка книги во многом помогли тебе. Многие люди с немалым трудом приспосабливаются к таким неожиданным переменам. По Лене не тоскуешь?

- Вообще-то охотно пошел бы с ней в кино или развлечься, только, думаю, это не скоро случиться.

- Ты прав. Что случилось, то случилось. Мы договорились, что сегодня ты расскажешь историю вашей ссылки.

- Я как раз думал с чего бы тут начать.

- Для начала скажи мне, за что вы были сосланы?

- За что мы были сосланы, я и по сегодняшний день не знаю. Отец мой не был не генералом, ни министром. Знаю, что с 1918 года служил в польской армии, а в двадцать каком-то получил от польского государства двадцатипятигектарный участок на Полесье и до 1940 года тяжело работал на земле, чтобы прокормить жену и шестеро детей.

- Может твой отец состоял в какой-нибудь политической организации?

- Этого я не знаю.

- А случайно в польско-советской войне твой отец не принимал участия?

- Кажется, принимал, потому что часто дома говорил об этой войне.

- Ну видишь, видишь,--повторял майор, обрадованный этим открытием.--Не бывает дыма без огня, наверно за это вас и сослали. Говори дальше.

- Десятого февраля 1940 года, ночью, когда все мы спали, кто-то вдруг начал сильно стучать в наши двери. Когда отец открыл, в дом вошли несколько вооруженных советских солдат и гражданских. Старший по званию прочитал указ о нашем выселении и приказал нам собираться...

В доме началась большая суматоха, потому что дети, разбуженные среди ночи, испугались чужих людей и расплакались. Мать наша была напугана больше всех, так как зима 1940 года была особенно морозной. Она не знала, что делать, потому что шестеро детей не во что было одеть. Младшей сестре было тогда три года, старшей пятнадцать. Мать пыталась уговорить офицера, чтобы отложил ссылку до весны. Показывала на плачущих детей и говорила, что по дороге все померзнем. Офицер понимающе поддакивал, но решительно ответил, что получил приказ сверху и ничего не в силах изменить.

После нескольких часов беготни одели старших детей, а младших закутали в одеяла и перины и начали садить нас в сани. Хорошо, что позволили взять хоть немного продуктов, так как горячую еду дали нам только через два дня. Нас завезли на ближайшую железнодорожную станцию, где мы встретили всех осадников с нашей местности и сотни других семей, свезенных сюда с целого Столинского повета. Мы жили просто на полу станции в ожидании поезда.

Майор шепнул что-то на ухо секретарше, которая сразу прервала письмо и вышла из кабинета. Через несколько минут вернулась, неся на подносе три стакана с кофе и пачку печенья, два стакана поставила на столе, а третий с подносом и печеньем подала мне.

- Говори дальше, - сказал майор.

- Когда с околицы свезли всех предназначенных к ссылке, на станцию въехал поезд с крытыми товарными вагонами. Нам повезло, что вагоны были приспособлены к транспортировке людей. Начали нас загружать по несколько семей в каждый вагон. Внутри вагона находилась печь-буржуйка с запасом угля и дров. Кроме того были деревянные в несколько этажей нары из досок, которые позволяли ехать лежа.

Через три недели доехали мы до станции Плесецк в Архангельской области. В Плесецке всех нас пересадили на сани и завезли в ближайший колхоз на ночлег. Мы были очень удивлены гостеприимством тамошних людей. Они уступали нам свои печи, которые в тех местах считались лучшим местом для сна. Угощали чем богаты - пирогами, молоком, чаем или несколькими кусочками сахара, всем, что было в доме лучшего и что сами, быть может, ели только в праздники . Я не раз видел, как они утирали слезы, глядя на столько маленьких детей. Должны были там жить действительно добрые люди, если наше несчастье их так взволновало. Езда санями с Плесецка до места нашей ссылки продолжалась пять дней с тем, что на ночлег нас завозили в ближайшие колхозы. Ехали в основной замерзшими руслами рек и озер. Зимой это была единственная дорога, которой можно было доехать до предназначенного нам поселка.

Поселок Заозерье, такое название носило место нашей ссылки, своей постройкой напоминал казацкую станицу. По обеим сторонам очень широкой улицы стояли деревянные бараки казарменного типа. В каждом бараке было два отдельных входа с четырьмя помещениями. Наша семья получила одно такое помещение, в котором была большая печь, дощатые нары и стол.

История этого поселка была очень грустной. В тридцатых годах советская власть сослала сюда Донских казаков с семьями, которые сопротивлялись коллективизации. Вероятно, они долго и усиленно сопротивлялись, прежде, чем удалось их одолеть и вывезти в Сибирь. Три семьи, чудом оставшихся в живых рассказывали нам холодящие кровь истории о том, что делалось тут по их приезде. А привезли их, как и нас, в середине зимы. Но они были в худшей ситуации, чем мы, потому что на месте, где сейчас стояли бараки, тогда шумела тайга. Получили в руки пилы и топоры, и должны были сами строить себе жилье. До наступления лета треть из них умерла от холода. Остальные вымерли позднее от болезней и голода.

Менее чем в километре от поселка, на песчаном пригорке, поросшем уже довольно большими соснами, осталось после них кладбище, маленькие и большие кресты которого красноречиво свидетельствовали о трагической судьбе предыдущих ссыльных. В то время мы не отдавали себе отчета, что Донские Казаки спасли нам жизнь, оставив в наследство бараки, столовую и баню, которые позволили нам выдержать два года ссылки.

Лично я не вывез из ссылки плохих воспоминаний. В 1940 году мне было двенадцать лет, нашу ссылку я воспринимал как большое приключение. Даже поселок мне нравился, он стоял на берегу реки, в которой летом я купался и ловил рыбу. Округа действительно была очень красивая, со всех сторон мы были окружены красивыми сосновыми и еловыми лесами, летом росло в них множество разных ягод и грибов. Помню, как однажды выбрались мы с отцом за грибами и попали на поляну, где росло столько боровиков, что хоть бери и косой коси. За час насобирали мы столько, что вдвоем не могли сдвинуть с места.

Все окольные озера кишели рыбой, не успеет человек забросить удочку, как рыба уже на крючке. А на тамошних болотах кроме клюквы росли большие желтые ягоды, звавшиеся там морошкой, которые я очень сильно любил. Отец работал на вырубке леса и рассказывал, что часто видел пробегавших медведей, лосей и оленей. По количеству находимого помета можно было сделать вывод, что в окольных лесах было множество этого зверья.

Может потому что я был мальчишкой и ходил в поселке в школу, в моих воспоминаниях нет предубеждений и ненависти, которые вывезли из ссылки люди старшие, вынужденные там тяжело работать. Я уверен, что если бы в этой стране была мудрая власть, то никто не боялся бы ссылки. Но несчастье заключается в том, что советская власть вместо того чтобы помогать, тиранизировала людей.

Секретарша красноречиво посмотрела на майора, но тот ничего не ответил.

- Озера были полны рыбой, но власти не разрешали ловить сетями, для этого обязательно необходимо было состоять в рыбацком колхозе и принадлежать к союзу рыбаков. За убийство лося, оленя или другого животного сажали в тюрьму, если словят. В этой стране человеку можно только умереть.

Секретарша рассмеялась.

- Где же в этой системе хоть крупица логики? Ведь Бог создал мир для человека, а коммунисты все перевернули вверх ногами.

- Отходишь от темы, - обратил мое внимание майор.

- Знаю, но это как-то само выходит... Когда в 1941 году немцы напали на Советский Союз, снабжение нашего поселка продуктами сразу уменьшилось. Нам грозил голод. Но, было в нашем несчастье немного счастья, как раз в это время генерал Сикорский подписал с Советским правительством соглашение, в силу которого полякам объявлялась амнистия. Мы были свободны и могли в любой момент выехать из поселка. Отец решил перебраться в ближайший колхоз и там перезимовать. Мы сбили из сосновых бревен большой плот и всей семьей поплыли по течению реки. В первом по дороге колхозе встретили нас охотно, не хватало рабочих рук, потому что практически всех здоровых мужчин забрали на фронт. Оставшиеся в колхозе старики, женщины, дети - не смогли собрать с полей до наступления зимы не только зерно, но и картофель, свеклу капусту и много других плодов, которые вскоре присыпал снег. Когда мы об этом узнали, начали на эти поля делать ночные вылазки и украдкой выкапывать из-под снега картофель и капусту. Они конечно были подмерзшие, но годились в пищу.

Я на минуту прервался, а потом с воодушевлением продолжал:

- Расскажу сейчас о случае, который глубоко врезался в мою память. Когда однажды ночью мы выкапывали из земли мерзлый картофель, неожиданно к нам примчался галопом на коне колхозный сторож и пригрозил нам тюрьмой за кражу государственного имущества.

Ничего не дали наши детские просьбы и объяснения, что до весны и так это все сгниет. Сторож вообще не хотел об этом слышать, как любой государственный функционер в Советском Союзе, бездумно исполняя каждое приказание властей.

И это не был единичный случай. Во всем Советском Союзе на каждом шагу я видел подобную бездушность. Никто нигде не хотел слушать о том, что людям нечего есть или они умирают, советская власть не чувствовала себя обязанной заботиться о людях, все и всюду заботились только о сохранении видимости правопорядка. Такую власть народ должен забросать камнями.

- Ой, Роман, Роман, если не прикусишь язык, никогда из лагерей не выйдешь. И вообще странный ты человек: пережил такое и сам приехал к нам?

- Но я до сих пор не верю, что в Советском Союзе найдется суд, который отправит меня в лагерь за то, что я два дня не был на работе и без разрешения поехал в Москву.

- Действительно не знаю, что о тебе думать, но поговорим об этом в другой раз. Сейчас пора идти спать. Возьми с собой пачку папирос, - майор подсунул мне коробочку "Казбека" и сразу позвонил, вызвать сопровождающего. Когда охранник выводил меня, секретарша вежливо улыбнулась. Несколько дней спустя случилась приятная неожиданность: я получил от Зины посылку. Было в ней несколько пачек папирос, две плитки шоколада, пачка фруктовых конфет, пачка масла и две французские булки. Не столько обрадовала меня сама посылка, сколько то, что девушка помнила обо мне.

Я отдавал себе отчет, что следствие рано или поздно должно закончиться, и мое дело каким-то образом разрешится. Я хотел, чтобы это случилось весной потому что я хотел прочитать еще много книг.

В следующий раз на допросе майор предложил, чтобы я рассказал, где был и что делал после выезда из Советского Союза. Я ответил вкратце, не вникая в подробности.

- В апреле 1942 года на советском корабле мы прибыли в порт Пахлеви в Персии, где прошли двухнедельный карантин. Потом из Пахлеви перевезли нас в один из лагерей, предназначенный для польских беженцев, где после двухмесячного отдыха начали нас разделять и развозить в разные страны. Все пригодные для военной службы мужчины были включены в состав создававшейся польской армии. Женщины, дети и люди старшего возраста были распределены по различным лагерям в Африке, Индиях и странах Среднего Востока. Молодежь школьного возраста пошла в школу и тоже была разослана по разным странам. Я со своим младшим братом попал в Школу Юношей, и со школой мы выехали в Палестину. В этой школе я учился три года. В мае 1945 года я записался в морскую школу и в числе нескольких сот юношей выехал в Англию.

По окончании войны ситуация находившихся в эмиграции поляков резко изменилась, так как эмиграционное правительство в Лондоне, в связи с происшедшими в Польше переменами, потеряло признание и финансовую поддержку. В связи с этим все польские институты, находившиеся в эмиграции, оказались в затруднительном положении. Школа, в которую я приехал, тоже переживала период неопределенности. Поэтому когда выдалась возможность пойти в армию, я так и сделал, потому что солдатам платили в то время тридцать шиллингов в декаду. В армии я служил с сентября 1945 по июль 1947 года, потом демобилизовался и какое-то время работал на фарфоровой фабрике. В середине 1948 года приехал в Лондон и до выезда работал в разных ресторанах.

- Что ты делал в ресторанах?

- В основном мыл посуду.

- Скажи мне, как к вам относились англичане?

- Обыкновенно, типично по-английски: как беда то до жида, как нет беды то вон, жиды. Пока шла война и поляки сражались на фронтах, все было в порядке, как только война закончилась, мы сразу стали обузой, от которой хотели как можно быстрее избавиться.

- Для меня это не новость, - заметил майор, - англичане всегда так поступали со своими союзниками. А что скажешь об англичанках?

Я заметил, что майор, как пристало правдивому моряку, любил выпить и высоко ценил общество женщин.

- Мне лично англичанки нравились, они преимущественно худенькие, стройные, с красивой кожей и манерами принцесс.

- Друзья мне говорили, что они холодные в кровати.

- Такого же мнения придерживалось и большинство поляков, но я бы сказал, что это скорее безосновательное мнение, появившееся из-за разницы темпераментов.

- Может ты и прав. Но как бы там ни было, я предпочитаю русских девушек, есть к чему прижаться и за что взять, - сказал и грубовато рассмеялся от своей шутки.

- А что скажешь о моей секретарше?

- Очень хорошая девушка.

- Значит она тебе нравится?

- Вобщем, может если бы такую встретил, то не сидел бы сейчас в тюрьме?

Майор сочувственно покивал головой.

- Жаль, что тебе так не повезло. В лагере можешь испортиться. Я ничем не могу тебе помочь, потому как у нас на работе такая ситуация, что немногим мог бы помочь даже родному сыну. А твои родители в Англии не будут хлопотать о твоем возвращении?

- Но я ведь совершеннолетний.

- А английское консульство? - допытывался майор.

- Тоже наверное нет, потому что я не являюсь гражданином Англии.

- Жаль, что не принял английского подданства. Иначе бы к тебе сейчас относились. А так ты типичный безответственный поляк. Когда-то кто-то мне говорил, что каждый поляк это прирожденный нарушитель общественного порядка, Вы любите мутить воду и часто делаете это для развлечения. В тебе тоже сидит неспокойный дух. Хватило послушать когда ты рассказывал нам о ссылке. Представь себе, секретарша сказала мне поздней, что если бы русские имели мужество говорить так как ты, то советская власть была бы другая.

- Она права. Отважным принадлежит мир.

- Я не сомневаюсь, что твоим миром до конца жизни будет Сибирь.

Я уверен, что майор Клачихин, так звали следователя, не воспринимал меня как политического преступника, а относился ко мне как к молодому человеку; который сделал неправильный шаг и попал в очень проблематичную ситуацию. Я даже любил, когда майор вызывал меня на допрос, для меня это была какая-то перемена, своего рода товарищеская беседа, потому что майор всегда держался тактично и ни разу не повысил на меня голоса.

Под конец следствия он сказал мне, что перешел на мою сторону, потому что видел, что мое дело мелочь, и ему не нужно прибегать к методам работы, неприятным для осужденного. Будучи заслуженным старшим офицером и начальником одного из следственных отделов в управлении, он мог себе это позволить. Он рассказал мне немного о себе, так, знаю, что во время войны командовал торпедным катером и в одной из боевых акций был тяжело ранен, в результате чего ампутировали ему ногу. В связи с такой инвалидностью он перешел на работу в МГБ. Он действительно был белой вороной из поговорки, среди бездушных и беспощадных типов, работавших в советских следственных органах. Я имел возможность убедиться в этом, когда год спустя проходил очередное следствие.

Пятый и последний раз майор вызвал меня в начале марта 1950 года. Когда я вошел в кабинет, он сказал мне сесть за стол, после чего вынул из шуфлядки папку с моим делом и положил передо мной.

- Я закончил твое дело, посмотри и подпиши, что прочитал и все соответствует правде.

Вначале я нашел ордер на арест, выданный районным прокурором, потом письмо управления МГБ, которое послужило причиной моего ареста. Не хотелось мне читать, я пробежал глазами бумаги и на последней стороне написал, что все соответствует действительности и расписался.

- Если будешь осужден, то я в этом не виноват, я написал о тебе хорошее мнение, а об остальном будет решать высшая власть. Ты молодой и неопытный, поэтому я хочу тебя предостеречь, чтобы свои убеждения ты держал при себе. Помни, где бы ты ни находился, везде будут шпики и достаточно будет если только раз донесут на тебя и это изменит всю твою жизнь.

Майор достал из шуфлядки стола две пачки папирос и подал мне, потом вызвал сопровождающего. Когда охранник постучал в двери, сказал мне на прощание:

- Держись.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НАПРАВЛЕНИЕ НА ПЕРЕВОСПИТАНИЕ.


Через несколько дней после окончания следствия охранник перевел меня на этаж ниже в камеру на двоих. Мой новый товарищ по несчастью представился как Борис Яковлев, родом из Ленинграда. Было ему около пятидесяти лет и осужден он был по статье 58-10.

В советском уголовном кодексе эта статья сначала предусматривала от пяти до десяти, а с 1948 года - от пяти до двадцати лет лагерей. Была это пожалуй самая популярная статья во всем советском уголовном кодексе и означала обвинение в антисоветской пропаганде. При Сталине чтобы попасть под десятую статью и получить десять лет лагерей, не обязательно было публично агитировать или распространять листовки с антисоветским содержанием. Достаточно было лишь выпив лишнего, в присутствии члена партии или сексота МГБ неосмотрительно сказать, что действительно думаешь о советской власти и товарище Сталине, и десятилетний срок был обеспечен.

Я слышал, что сразу после войны советский Центральный Комитет разработал и утвердил план развития Сибири. Вскоре сильно возросла потребность в квалифицированной и неквалифицированной рабочей силе. Сыщики МГБ день и ночь работали на высших оборотах, чтобы найти людей для работ. Я слышал и верю в это, что за предоставление следственным органам высококвалифицированного работника агент получал большую премию.

Борис Яковлев как раз и был ценным и многократно награждавшимся строительным инженером. Сидел бедняга и переживал не столько о своей судьбе, сколько о жене и детях, что будут высланы из Ленинграда когда он будет осужден. Он должен был хорошо знать советскую власть, потому что ни минуты не сомневался, что влепят ему десять лет. Сидели мы вместе больше двух месяцев, и я при случае научился играть в шахматы, так как инженер был страстный шахматист.

Около середины мая 1950 года я был вызван в кабинет, в котором капитан сказал мне, что Москва прислала приговор по моему делу. Взял со стола бумагу и прочитал, что решением Особого Совещания я приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. По прочтении капитан отметил, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

От неожиданности потемнело в глазах. Пять лет казалось мне тогда очень много. Я не воспринимал предупреждений майора всерьез и ни на минуту не допускал, что могу быть осужден. Больше всего меня злило, что осужден я был заочно, и когда капитан подсунул мне бумагу для подписи, я отбросил ее, с гневом говоря, что преступного приговора не принимаю, что суд этот не имел права судить меня заочно.

- Это не суд, это настоящая банда негодяев и прошу отослать к ним обратно эти бумаги, потому что я не признаю приговора выданного заочно! - кричал я, возмущенный до глубины души.

Капитан смотрел на меня как на шального, и когда я наконец все сказал, начал мне объяснять, что в Советском Союзе существует суд под названием Особое Совещание, (специальный экспертный орган, продолжатель знаменитой "чрезвычайки"), или больше известный под названием "Тройка" от заседающих в нем трех человек. Суды эти наделены чрезвычайными правами - могут они например, выдавать приговор заочно.

Когда я вернулся в камеру и все рассказал инженеру, тот начал меня утешать, что пять лет трудовых лагерей, это в Союзе детский срок, он лично был бы счастлив, отделайся таким сроком. Подробно мне объяснял, что суды Тройки имеют в России мрачную славу и дела ими рассматриваемые, как правило, запутанные. Во время революции и после убийства Кирова обычно осуждала на расстрел. В этих судах сидели и сидят палачи России - красные комиссары. Инженер предостерегал меня, что после отсидки одного срока, могу автоматически получить другой, если мнение начальника лагеря обо мне будет недостаточно позитивным - одним словом расписал все мои перспективы, что пять лет могут оказаться десятью, а может и больше.

Господи Боже, куда я попал! Наихудшим в этой жульнической системе было то, что я не имел никакой возможности пожаловаться или подать апелляцию в какую бы то ни было инстанцию. Во всех высших инстанциях сидели негодяй на негодяе и человек был бессилен против этой преступной клики.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Пять лет лагеря вонзилось в мое сознание, я лежал и размышлял, что сделать, чтобы вырваться из этой ловушки. Вспомнил предложение извозчика из Львова и сильно жалел, что не послушал его. Вместо того чтобы ехать на пять лет в лагерь, я мог бы быть в Польше думал я с сожалением и решил для себя, что при первой же возможности убегу из лагеря.

Несколько дней спустя после этого меня вызвали на этап. Инженер пожелал мне всего наилучшего и дал много практических советов на дорогу. Перед выездом я получил все свои вещи, за исключением часов, бритвенных приборов и зонта. Выдали мне и остаток моих денег, которые были на счету. Из продуктов я получил на дорогу обычную порцию хлеба, пятнадцать граммов сахара и две сельди. Тюремная будка отвезла меня на железнодорожную станцию, где меня посадили в "зек-вагон" иначе называемый "столыпинкой". В зарешеченном купе дверь в которое мне открыл охранник, уже сидели пять заключенных приблизительно моего возраста. Как только я вошел все с интересом стали меня рассматривать. Я понял, что это моя заграничная одежда так притягивает их внимание. Через минуту один из них спросил, в какой тюрьме я сидел.

- В местной МГБ.

- Значит контрик, - что на тюремном жаргоне означало противника системы.

- А сколько получил?

- Пять лет.

- Только пять лет? - удивлялись они. - Это очень мало. Вам обычно дают десять или целую катушку. Ты счастливый. А мы посажены по "указу".

Я кивнул головой в знак понимания, хотя не имел никакого понятия, что слс во "указ" обозначает.

- Где ты купил эти гамаши? - спросил один из них, который с момента моего появления не спускал глаз с моих коричневых туфлей на толстой каучуковой подошве.

- С Англии привез.

- Видите, что не наши, - повернулся он к своим товарищам.

- Они мне нравятся, и я охотно поменялся бы с тобой на свои сапоги. Посмотри, это практически новые сапоги...

Не дожидаясь моего ответа, он снял один из них и стал крутить его всеми сторонами.

- Говорю тебе, бери, потому как вас политических высылают обычно в лагеря на далеком севере, где морозная и долгая зима. Такие сапоги там просто богатство. - Видя, что я не обращаю особого внимания на предложение, он доложил еще пять рублей. - Никто тебе больше не даст, а то наверняка обворуют или заберут силой.

Действительно, подумал я, не известно куда меня повезут, а сапоги всегда пригодятся. Я снял туфли и стал примерять предложенные сапоги они оказались слегка великоваты, но в итоге мы сторговались.

Через минуту другой из заключенных захотел получить мой пиджак, и мы тоже совершили обмен. Вместо него я получил фуфайку и зимнюю кожаную шапку.

На другой день к полудню мы приехали в Вологду. Пришел сержант и прочитал из списка три фамилии, в том числе и мою. Названным сказал выходить.

Нас завезли в старую екатерининскую тюрьму, которая больше напоминала старую крепость. Я попал в очень большую камеру, в которой находилось около ста заключенных. Не успел еще я оглядеться, как ко мне подошел какой-то тип и не спрашивая разрешения взял мой плащ и стал его примерять.

- Сколько за него хочешь?

- Восемьдесят рублей, - ответил я.

- Задорого, могу тебе дать тридцать.

- Не хочу.

Заключенный не обращая внимания на мой ответ достал из кармана деньги и начал отсчитывать.

- Бери, что даю и помни, достаточно одного моего слова и в момент подойдут другие и заберут у тебя все.

- Как это? Ведь в коридоре надзиратели?

Тип презрительно махнул рукой в сторону двери.

- В этой камере я командую. Тут меня все знают и уважают. Если не хочешь, чтобы тебя ночью обокрали, то советую тебе по-хорошему, бери свои вещи и устраивайся около меня.

Я сделал так как он говорил. Когда я открыл сумку и показал Пете, так звали моего нового знакомого, все свои вещи, он вскрикнул от восхищения. Когда он добрался до моей стильной рубашки на которой впереди была нарисована красиво в цвете девушка, то просто не мог оторвать от нее глаз.

Рассмотрев все он заявил, что у меня очень хорошие вещи и я должен как можно быстрее их продать, потому что возить их с собой небезопасно.

Осмотревшись я пришел к выводу, что Петя был прав. В нашей камере были подонки со всей матушки России. Вся компания была поделена на группы и без устали резалась в карты, ругалась, или - для разнообразия - дралась.

На другой день, сразу после завтрака, Петя одетый в мою стильную рубашку взялся за распродажу вещей. Желающих купить было больше чем товара, выручка составила почти пятьсот рублей. Это была значительная сумма и очень опасно было носить ее при себе. Однако мне повезло, потому что меня вызвали на этап раньше Пети, который все это время был гарантией моей безопасности.

Когда шли на этап, по количеству выданного провианта не трудно было понять как далеко повезут. Из Вологды железнодорожные ветки расходились в трех направлениях. Одна вела к Архангельску, другая на Воркуту, третья в сторону Владивостока. Так как провиант выдали мне на пять дней, выходило из того, что не повезут меня в сторону Архенгельска, потому что это было близко, Оставалась дорога на Воркуту или западную Сибирь. Когда проехали станцию Котлас, для всех стало ясно, что едем в сторону Воркуты. По дороге поезд останавливался на крупных станциях, где мы получали горячую пищу. На пятый день мы доехали до Воркуты и получили приказ выходить.

В 1950 году Воркута насчитывала больше шестидесяти тысяч жителей, и приблизительно больше половины составляли бывшие заключенные, так как политических заключенных, после отбытия срока, не пускали домой, а поселяли на том месте, где они отбывали срок. В мое время в Воркуте работало тридцать девять угольных шахт, которые обеспечивали углем весь ленинградский округ, при чем здешний уголь был высокого качества, определенный сорт антрацита.

После выхода из вагона охранники поделили нас на несколько колонн и разослали в разные лагеря. Наша колонна минув окраину города после часового марша добралась до лагеря N9-10. Это был пожалуй самый большой лагерь в Воркуте, насчитывавший больше трех тысяч заключенных. Точнее, это было два лагеря, соединенных в один, и обслуживали две расположенные рядом шахты. Лагеря в Воркуте имели такие же номера, что и шахты, и строили их в непосредственном соседстве с шахтами.

Перед воротами лагеря висело несколько больших транспарантов с политическими лозунгами. За воротами лагеря толпилась солидная группа заключенных и терпеливо ожидала нашего появления, чтобы узнать новости из мира. В лагерь впускали по пятьдесят человек. После подробной проверки личности, которая заключалась в том, что после прочтения фамилии проверяемого, заключенный должен был выйти из строя и сказать свое имя, отчество, дату и место рождения, статью, по которой был осужден и полученный срок. Если все сходилось, заключенный мог войти в лагерь. Пока всех нас таким образом проверили прошло больше двух часов. Длительный контроль имел одно преимущество - укорачивал потом время ожидания в очереди в столовую.

На другой день начали нас одевать. Мы приехали в летний сезон, поэтому были одеты в летнее обмундирование. Получили поваре уже хорошо изношенных башмаков, пару спецовочных брюк, такую же куртку, летнюю шапку, комплект хлопчатобумажного белья, телогрейку и по две пары портянок.

На третий день все прошли медицинскую комиссию. Никакого обследования не было. Раздетые донага мы проходили через барак, в котором за двумя столами сидели три врача, в том числе два заключенных. Каждому задавали одни и те же вопросы; имя и фамилия, дата рождения, какими болезнями болел, потом говорили два или три раза наклониться и на глаз ставили категорию. Я, имея двадцать два года, получил категорию пригодного к любым работам.

Следующие два дня ушли на разделение нас по соответствующим рабочим бригадам. В пятидесятые годы бытовые условия в лагерях были в целом сносные, это значит, в лагерях уже не было голода. На жилищные условия тоже не было бы повода жаловаться, если бы не клопы, которые были просто казнью. Жили мы в деревянных оштукатуренных бараках, в которых стояли две железные печи для обогрева. Спали на матрацах набитых деревянными стружками на несколько ярусных нарах. Чтобы накрываться, у каждого было по два одеяла. В каждом бараке жило приблизительно от шестидесяти до восьмидесяти человек.

Контингент нашего лагеря можно было разделить на несколько национальных групп: самой многочисленной были немецкие пленные в званиях от рядового до генерала, второй по числу группой были русские, по большей части из армии Власова и полицаи, которые во время войны боролись с советской властью. Много было между ними и советских военнопленных, которые во время войны попали в немецкий плен, а теперь, согласно со словами Сталина: "у нас нет пленных, есть только изменники", всех их высылали в лагеря. На третьем месте были украинцы. Вторая мировая война разбудила в них надежду что наконец таки пришел исторический момент, чтобы создать независимую Украину о которой они веками мечтали. Их идейный и военный предводитель, Степан Бандера, во время войны сотрудничал с немцами, поэтому все, кто служи. в украинской армии под его руководством, после войны были арестованы и сосланы в лагеря. За украинцами шли представители прибалтийских народов: литовцы, латыши и эстонцы. Среди литовцев и латышей я встретил много католических священников.

Поляки не составляли многочисленной группы. Они сидели в лагерях в основном за участие в Армии Краевой, которая действовала на восточных окраинах .Кроме перечисленных была тут большая группа солдат и офицеров японской армии, которые попали в советский плен в Манчжурии, на Сахалине и на Курильских островах. Хватало также представителей всех советских республик и так называемых стран народной демократии.

Приблизительно половина заключенных работали в угольных шахтах, а вторая на строительстве города, ремонте железной дороги, зимой на очистке дорог от снега и небольшой процент на обслуживании лагеря.

Во время моего пребывания в Воркуте действовала чрезвычайно интересная система питания. Каждый заключенный получал рацион в зависимости от того, где он работал. Было у нас тринадцать котлов, то есть тринадцать видов пищевого рациона. Деление на котлы выглядело так:

Первый, второй и третий котел получали все, кто работал на поверхности; четвертый, пятый и шестой - те кто работал в шахте, или горняки; седьмой и восьмой предназначался бригадирам, руководителям работ, инженерам и врачам, занятым в лагерном госпитале или избе больных; девятый, десятый и одиннадцатый были известны как временные, предназначенные тем кто находился в лагерном госпитале; двенадцатый и тринадцатый принадлежали к карным котлам, получали их те, кто попадал в карцер или изолятор.

Для лучшей ориентации я привожу ниже таблицу пищевого рациона, который мы получали в 1950 и 1951 годах:

Котел 1 700 г хлеба, 15 г сахара, две порции супа и две порции каши.

Котел II 900 г хлеба, 15 г сахара, две порции супа и две порции каши.

Котел III 1100 г хлеба, 15 г сахара, три порции супа и три порции каши.

Котел IV 800 г хлеба, 15 г сахара, две порции супа и две порции каши.

Котел V 950 г хлеба, 15 г сахара, три порции супа и три порции каши, плюс "шахтерский пирог" начиненный картофелем, фасолью, капустой, иногда мясом.

Котел VI 1200 г хлеба, 15 г сахара, три порции супа и три порции каши, плюс к тому шахтерский пирог.

Котел VII 1500 г хлеба, 15 г сахара, три порции супа и три порции каши, плюс шахтерский пирог, кусок жаренной рыбы или порция мяса.

Котел VIII 1500 г хлеба, 15 г сахара, три порции супа и три порции каши, кусок жаренной рыбы или порция мяса.

Котлы IX, X, XI получали больные в госпитале в зависимости от болезни и состояния здоровья, получали 800 г хлеба, из него половину пшеничного, 25 г сахара, супы были обычно забеленные порошковым молоком, а каша с добавлением подсолнечного масла или маргарина.

Котел ХII 600 г хлеба, 15 г сахара и две порции супа.

Котел ХIII 300 г хлеба и три кружки кипятка, то есть горячей воды.

Перечисленный здесь подел на рационы был конечно же умышленно и сметливо обдуман, потому что за кусок хлеба и миску супа принуждал заключенного к тяжелому труду.


***


Первые три месяца я работал в городе на строительстве какого-то промышленного объекта, получил в руки тяжелый пневматический отбойный молоток и по десять часов должен был бить мерзлую землю под фундамент будущей фабрики. Это была очень тяжелая работа и возвращался в лагерь я совершенно измотанный. Расстояние от лагеря до места работы составляло около пяти километров, и чтобы дойти большой колонной нужна было больше часа. При этом очень неприятно было проходить через город, так как в нашей рабочей колонне был большой процент немецких пленных, которые в летний сезон носили немецкие военные шапки и плащи со знаками отличия. В связи с этим жители города принимали нас всех за немцев, из-за чего случалось, что дети местных НКВДистов, вероятнее всего еврейского происхождения, забрасывали нашу колонну грязью, камнями и бранными словами. Быть может сами немцы не обращали на это ни малейшего внимания, но меня это очень задевало. Наши конвоиры или боялись, или привыкли к такого рода акциям, но очень редко давали детям замечания.

В лагере 9-10 я был всего три месяца, вскоре перевели меня в соседний лагерь N 11. Я был рад этой перемене, потому что приближавшаяся арктическая зима была настоящим наказанием господним для тех кто работал на поверхности и должны были далеко ходить на работу.

Одиннадцатый лагерь насчитывал около полутора тысяч заключенных, из которых больше половины работали в шахте. После медкомиссии я был направлен на работу под землей. Первые несколько месяцев я работал в транспорте, тащил вагонетки с углем, а потом стал настоящим шахтером. Работа в шахте мне нравилась, была легче, чем предыдущая на стройке, более того я получал лучшее питание, плюс, время от времени пачку махорки или папирос. Для меня важнейшим было то, что я не мерз. Бедой шахтеров и рабочих одиннадцатого лагеря была плохо обустроенная баня и лагерная сушилка одежды. Редко когда после выхода из шахты можно было хорошо помыться. Как правило всегда не хватало горячей воды. Обслуживающий персонал объяснял это тем, что котлы для нагревания воды маленькие, а потребность в горячей воде огромная. Однако наибольшая беда была с сушкой промокших телогреек, бушлатов, ватных брюк и валенок. Лагерная сушилка была решительно мала и не имела хорошей вентиляции. Попробуйте себе представить, утром приносят недосушенные ватные брюки, телогрейки и валенки, заключенные надевают их на себя и выходят на работу в сорокаградусный мороз. Это было настоящее злодеяние.

Во время моего пребывания в одиннадцатом лагере произошел весьма особенный случай: литовец, бывший учитель истории, который жил в том же бараке, что и я совершил самоубийство - вышел ночью на мороз и замерз. Я видел его замерзшего, опертого о стену сторожки, когда утром шел на шахту. Он замерз сидя, с наклоненной головой. Вид этого несчастного человека с побелевшим от мороза лицом и волосами покрытыми инеем сильно меня напугал. Позднее я узнал, что поводом для такого трагического решения было письмо из дома, в котором семья сообщала ему, что жена его взяла развод и повторно вышла замуж.

Известия такого рода заключенные получали довольно часто и для каждого это был необыкновенно болезненный удар. Но если посмотреть на это дело с другой стороны, нужно понять, что не каждая женщина создана на то чтобы быть мученицей. А сроки политических заключенных были очень большие и чтобы ждать возвращения мужа десять, пятнадцать или двадцать лет нужно было иметь действительно железный характер и силу духа. Это была очень драматичная проблема для многих женщин, но несмотря на призрачную надежду на возвращение осужденного много женщин посвятило свою жизнь и терпеливо ждали.


ГЛАВА ПЯТАЯ.

ЛИЦЕМЕРНЫЙ КУМ.


В апреле 1951 года, в группе из нескольких десятков заключенных меня перебросили в сороковой лагерь. Лагерь насчитывал около двух тысяч заключенных и готовился к эксплуатации новопостроенной шахты, которая должна была быть самой большой во всей Воркуте. Строили ее на очень полезном геологическом слое. В этом месте слои угля скрещивались и их толщина доходила до сорока метров. Уже в мои времена сороковую шахту называли "миллионеркой", потому что предусматривалось, что она будет давать миллион тон угля ежегодно.

По приезде я был направлен на строительство большого горно-обогатительного комбината, который должен был перерабатывать добытый уголь на кокс и другие продукты. Но я не дождался этих светлых времен, потому что одним июньским полднем, когда я вернулся с работы, узнал, что надзиратель искал меня по всему лагерю и сообщил, что из Москвы пришло постановление, освобождающее меня из лагеря. Новость была шокирующая, и я сразу побежал к зданию в котором размещалось начальство. Принял меня политический офицер, повсеместно в лагере называемый "Кумом". Кличку свою он вероятно получил от того, что в разговоре с заключенными каждому внушал, что знает его околицы, что по соседству жил или даже бывал в доме на крестинах. Когда я вошел и назвал свою фамилию, Кум вынул из шуфлядки стола официальную бумагу, которую еще раз внимательно прочитал, а потом сказал, что бумага пришла из Генеральной Прокуратуры СССР с приказом срочно отослать меня в Москву.

Офицер задержал меня несколько минут, расспрашивая, не высылал ли я часом в Москву жалобы или другого письма. Я ответил, согласно с правдой, что ничего такого не высылал. Тогда Кум, хитро глядя на меня сказал, что вероятно в прокуратуре просматривали мое дело и пришли к выводу, что я был несправедливо наказан и сейчас же по приезде в Москву точно буду освобожден. Он сказал это таким серьезным и уверенным тоном, что я был уверен, что он не врет. Перед уходом сказал мне назавтра в десять утра быть с вещами возле проходной. Я выбежал от Кума буквально пьяный от счастья.

Весть о моем чудесном освобождении молнией облетела весь лагерь. В барак в котором я жил, стали приходить люди из других бараков, чтобы посмотреть на счастливчика, идущего на свободу. В такой ситуации каждого интересовала моя национальность и статья по которой я был осужден.

Я с начала говорил всем, что был в экипаже английского корабля и арестовали меня как только сошел на берег, а по пьяному проболтался, что родился в Беларуси. Многие допускали, что наверняка моя семья жившая в Англии боролась за мое освобождение или вмешалось английское консульство. Все говорили, что меня наверняка отошлют обратно в Англию. Моим делом очень заинтересовались немецкие пленные, они окружили меня и просили, чтобы я взял у них списки находящихся в лагере пленных и по возвращении в Англию передал их в немецкое посольство в Лондоне. Просили также, чтобы я сделал достоянием гласности то, что видел собственными глазами тысячи немецких пленных содержавшихся в трудовых лагерях уже более шести лет после войны. Я конечно поклялся это сделать, если только буду освобожден.

События дня слишком сильно расшевелили мое воображение, чтобы в эту ночь я мог спокойно спать. Я лежал на нарах и выдумывал самые чудесные истории, которые могут произойти со мной по приезде в Москву. Казалось мне, что наконец-то увижу социалистическую справедливость. Я рассуждал, что сразу по приезде буду вызван в Генеральную Прокуратуру и там у меня официально попросят прощения за причиненные обиды. Год спустя я сердечно рассмеялся со своей наивности, когда лучше узнал коварство советской системы.

Рядом со мной с правой стороны лежал не столько старый, сколько очень больной мужнина, которого я называл Андреем Сергеевичем. Так вот Андрей Сергеевич, слышавший мою историю и видя, что я не могу заснуть начал со мной разговаривать в пол голоса.

- Скажи мне, с того времени как ты был осужден, ты писал куда-нибудь жалобы?

Я ответил ему, что сразу по приезде в лагерь 9-10 я выслал одно письмо в польское консульство в Москву с просьбой о материальной и правовой помощи. Спустя несколько месяцев я получил ответ, что консульство не имеет права вмешиваться в дела людей осужденных советскими судами, поэтому ничем помочь мне не может.

- В таком случае, как тебе кажется, зачем вызывают тебя в Москву? - допытывался Андрей Сергеевич.

- Я невиновен и наверняка сразу по приезде буду освобожден.

- Я от всего сердца желаю тебе свободы, - сказал мой собеседник, - но не забывай, что девяносто девять процентов людей находящихся в этом лагере так же невиновны как и ты. Советую тебе заранее не радоваться. Ты забываешь в чьих руках находишься. Чекисты очень неохотно освобождают тех, кого уже осудили. Это негодяи без чести и совести. У меня было время познакомиться с этим сатанинским племенем и я хорошо знаю их коварные штучки. Я не первый год сижу и видел как уже не одному говорили, что идет на свободу, а он через год возвращался в лагерь и очень часто с дополнительным сроком. Я говорю тебе это все для того, чтобы потом тебя не захватило врасплох то, чего ты даже не подозреваешь. То что Кум распустил слухи о твоем освобождении, совсем меня не удивляет. Они очень любят использовать каждый пригодный случай, чтобы поднять в лагере моральный дух. Такой случай как - твой дает надежду всем тем, кто попрежнему верит в советскую справедливость. Теперь не одному будет казаться, что завтра или послезавтра Москва и для него пришлет такое же чудесное освобождение, какое-то время в лагере все будут рассказывать об этом освобождении и потешать себя надеждои. А начальству только и надо, чтобы хоть какое-то время люди забыли о своем несчастье и лучше работали. Может, вызывают тебя свидетелем по какому-нибудь делу? Когда ты был в лагере никто не вызывал тебя и не спрашивал о ком-нибудь?

Не успел Андрей Сергеевич закончить предложения, как я вспомнил, что во время моего пребывания в одиннадцатом лагере вызвал меня однажды вечером тамошний кум и расспрашивал о человеке по фамилии Фундальский. И еще я припомнил, что кум держал перед собой официальную бумагу и сделал на ней аннотацию.

- Не хочу тебя разочаровывать, - шептал Андрей Сергеевич, когда я рассказал ему об этом случае, - но советую тебе больше не тешиться мечтой об освобождении. Я подозреваю, что твой знакомый арестован и теперь тебя вызывают свидетелем. За все время, что я сижу, не слышал, чтобы кто-то осужденный Тройкой был раньше времени освобожден или признан невиновным. Помни, что Тройки не ошибаются. Каждый, кто был осужден Тройкой должен отсидеть свой срок от звонка до звонка.

Сказав это Андрей Сергеевич зашелся приступом кашля. Когда атака минула, он опершись на локти, с трудом ловил воздух.

- Я то точно скоро буду свободен, - продолжал дальше мой собеседник, - жаль только что перед смертью человек так сильно мучается. Когда меня привезли сюда в 1945 году, тут было только четыре барака, доверху набитых людьми. Ты даже не можешь себе представить, в каких условиях мы тогда жили. Сегодня каждый приезжающий заключенный получает пару валенок, ватные брюки, телогрейку, бушлат, теплую шапку и даже рукавицы. В мое время такую роскошь имели только бригадиры и нарядчики, все остальные должны были сами заботиться о себе. Большинство заключенных ходили в том, в чем приехали, ноги в отсутствии сапог обматывали тряпками. Когда зимой мы возвращались с работы, десятки заключенных отмораживали руки и ноги. Тогда не было где сушить одежду, не было где помылься и не было избы больных. Люди десятками умирали от воспаления легких и от голода. Выжили немногие, те кто имел лошадиное здоровье. Даже спали мы между мертвыми, так равнодушен был человек ко всему. 0, это были страшные и мучительные времена, и кто в те годы попал в лагерь, уже никогда здоровья не вернет.

Я хорошо знал всю историю Андрея Сергеевича, потому что по вечерам мы часто разговаривали. Он был родом из Ленинграда, там же закончил политехнический. Во время блокады работал на оружейной фабрике. Когда его жена тяжело заболела, он на несколько дней остался дома, чтобы присмотреть за ней. Не многим он мог ей помочь, потому что в городе не хватало лекарств, а о том, чтобы лечь в больницу не могло быть и речи, там даже военным не хватало места. Когда он похоронил жену и вернулся на работу, его обвинили в саботаже и арестовали. Не помогли его объяснения, что вынужден был остаться дома, потому что жена тяжело болела, не помогло свидетельство смерти. Посадили. Примерно через год он получил сообщение, что Особое Совещание, то есть Тройка приговорила его к пятнадцати годам. Он смог отбыть половину срока. Уже год он не мог работать, душила его астма. С трудом мог дойти до столовой и обратно. Он ждал смерти и панически ее боялся. Его ужасала мысль, что будет похоронен в дали от дома, в мерзлой тундре Коми АССР.

После разговора с Андреем Сергеевичем я подавил свою преждевременную радость и приготовился ко всему, что бы ни случилось со мной по выходе из лагеря. Утром, сразу после завтрака, пришли немцы и принесли мне в подарок красивую сумку, сделанную из дерева и фанеры, внутри которой были списки пленных и несколько пачек папирос для меня. Около десяти товарищей по несчастью толпой проводили меня до ворот лагеря. С другой стороны меня уже ждал солдат с карабином.

- Где хочешь идти, напрямик через тундру или дорогой через город? - спросил у меня этот боец.

- Думаю, через тундру будет быстрей и интересней - ответил я. Солдату могло быть двадцать с небольшим лет. Он явно обрадовался моему выбору, так как это сокращало дорогу на половину. А я при случае мог ближе познакомиться с тундрой. Я шел на несколько метров впереди него и с интересом приглядывался к арктической растительности. Местами тундра была еще мокрая и нужно было прыгать по кочкам, чтобы не замочить ног. Растительность была очень скупая, по дороге я видел несколько видов мхов и кочки поросшие высокой узколистой травой. Цветы видел только двух видов один напоминал наши маргаритки, другой был с маленькими голубоватыми цветочками. Из деревьев росла тут только карликовая береза и неизвестный мне кустарник. Из птиц видел воробьев, скворцов, ласточек и ворон. Были и другие, потому как я спугнул с гнезда птицу желтовато белого цвета, с длинным хвостом, издали напоминавшего нашу трясогузку. В середине дороги мы сделали перекур, севши на кочки. Солдат был сильно удивлен, когда я сказал ему, что политический офицер уверял, что я иду на свободу.

- В таком случае зачем вместе с тобой посылают твое личное дело? - он вынул из служебной сумки и показал мне папку с моей фамилией, содержащую личное дело.

С тех пор мой выезд казался мне все более подозрительным, и я действительно не знал, что об этом деле думать. На станцию мы пришли очень рано, до отхода поезда было еще больше полутора часов. Мы стояли возле киоска с пивом и разговаривали. Солдат был родом из-под Курска и в форме краснопогонников отбывал срочную службу.

В Советском Союзе призывника не спрашивали, в какой род войск он хотел бы идти служить, шел туда, куда его направляли. Его распределили во внутренние войска, которые носили красные погоны и потому называли их краснопогонниками. Солдаты этого рода войск получали немного лучшее довольствие, чем в других войсках, но и служба их была намного хуже. Отряды краснопогонников в Советском Союзе были предназначены для охраны и конвоирования политических заключенных. Солдат говорил мне, что всю жизнь будет помнить свою службу в Воркуте. Оставалось ему еще пять месяцев, и он тешил себя что на Рождество Христово уже будет дома.

Несомненно это была очень гадкая служба - стоять день и ночь на посту в пургу и трескучий мороз, который тут в Воркуте нередко доходил до шестидесяти градусов, конечно неприятно. Зимой правда получали длинные бараньи тулупы, но несмотря на все, это была очень, очень неприятная служба, ведь каждый из них должен был каждый день смотреть на обижаемых и несчастных заключенных.

Солдат спросил меня, люблю ли я пиво, и когда я утвердительно ответил, подошел к киоску и купил две бутылки, одну сразу завернул в газету и дал мне. Несколько минут первого поставили поезд, мы подошли к зек-вагону и солдат сразу отдал меня под расписку руководителю вагона. На прощание он пожелал мне быстрее выйти на свободу. Вагон был почти пустой, и до Москвы я доехал один в купе. В Москве привезли меня тюремной машиной в тюрьму на Таганке. Я попал в огромную камеру, в которой несколько раз в день одних привозили, других увозили на этап. Это была большая транзитная камера. Здесь можно было купить, продать или выменять все. На верхних нарах возле окна орудовал специалист по татуировкам, который за несколько порций сахара, пачку папирос или пару копеек готов был вытатуировать каждому на любой части тела одно- или многоцветный рисунок. Рядом с ним парикмахер как раз брил кому-то бороду. Я не представляю каким образом он умудрился пронести в камеру все парикмахерские приборы, включая бритву и одеколон. Я видел, что он хорошо на этом зарабатывает, потому что клиентов хватало.

Мне очень понравился обычай рассказывать книги. Я столкнулся с этим на год раньше, когда был в тюрьме в Вологде. Обычно вечером, когда надзиратель объявлял отбой, сразу объявлялся выступающий и предлагал рассказ. Наиболее популярными и охотно слушаемыми всеми, были произведения западных писателей , таких как Даниэль Дефо, Чарльз Диккенс, Александр Дюма, Киплинг, Бернард Шоу и Виктор Гюго. Во время рассказа обычно была полная тишина. Некоторые рассказчики строили свои повести необыкновенно занимательно и с такими подробностями, что просто не хотелось верить, что говорят по памяти. Люди эти были всеми любимы и соответственно награждались слушателями.

Днем в этой большой камере всегда было много драк и ссор. Часто доходило до серьезных ранений, потому что различные криминальные авторитеты имели при себе ножи, лезвия и разные острые заточки, которые без раздумий пускали в ход. Больше всего столкновений было на почве воровства вещей. Достаточно было вздремнуть на минутку или сойти с нар, уже человека обворовывали. Злодеи обычно действовали группами, поэтому один человек был не в состоянии обороняться. Я потерял тут свою сумку, в которой были списки немецких пленных, папиросы и запас сухарей. Случилось это уже на второй день, когда я вышел на прогулку. А через два дня у меня украли бушлат, когда я на несколько минут спустился с нар и заговорился с одним из заключенных. Для меня это была огромная потеря, потому что бушлат был длинным ватным пальто и по дороге служил мне матрасом и одеялом одновременно.

Однажды в нашу камеру поместили большую группу детей в возрасте от десяти до четырнадцати лет, сбежавших из детских и воспитательных домов. Это была очень веселая группа сорванцов, которые на удивление ловко умудрялись подойти и обмануть. Я думаю, что и воровство было им не чуждо. По всему их поведению было видно, что улица была их школой, а нужда матерью. Они были у нас только несколько часов, потом их куда-то забрали.

После пяти дней пребывания в московской тюрьме меня вызвали на этап. По дороге выдали мне провиант на два дня. Выходило из этого, что везут меня не далеко, Ленинград не мог быть местом моего назначения, потому что был близко. Чем больше я думал, тем больше терялся в догадках. Я решил запастись терпением и ждать, что принесет мне наступающий день. Через минуту пришел сержант и вывел меня на тюремное крыльцо, где уже была большая группа заключенных. Одновременно подъехала большая тюремная будка в которую нас всех засадили и отвезли на железнодорожную станцию, где посадили в тюремный вагон.

Я умирал от любопытства, куда меня везут и зачем. Пробовал узнать у дежурившего в коридоре охранника, куда направляется поезд, но тот только буркнул: "Узнаешь, когда приедешь".Однако я не сдался и как только поезд тронулся, позвал дежурного и попросил, чтобы он открыл двери, потому что я хочу по нужде. Проходя мимо других купе, я узнал, что поезд едет в Киев. А меня какого черта туда везут? - спросил я сам себя. Вместе с тем я вспомнил недавний разговор с Андреем Сергеевичем, на счет ареста моего знакомого во Львове. Такую возможность я уже тоже допускал, только как-то не мог понять, что общего у меня с этим делом?

Назавтра утром приехали мы в Киев. Большую часть заключенных высадили, а меня и несколько других оставили в купе и вскоре поезд поехал дальше.

На станции во Львове меня ждали два вооруженных автоматами солдата и сержант. Как только я вышел, сразу посадили меня в ожидавшую машину и пове╛зли в местную тюрьму МГБ на ул. Ланского.

В тюрьме мне устроили подробную проверку, после чего закрыли в камере подземного этажа. Камера моя могла быть около трех метров в длину и полтора в ширину. С одной стороны, возле двери стояло ведро с водой для питья и алюминиевая кружка, а по другой стороне металлическое ведро для оправления физиологических потребностей, на тюремном жаргоне называемое параша. За несколько минут до отбоя охранник бросил мне в камеру три одеяла и полотенце. Одно одеяло я сложил вдвое и постелил на деревянном полу, двумя другими накрылся, а подушкой мне служили собственные локти.

Утром охранник открыл камеру и приказал мне набрать свежей воды в ведро, вынести и опорожнить парашу и умыться. Это был ежедневный ритуал, раз в два дня дополненный пятнадцатиминутной прогулкой по небольшому двору, со всех сторон обнесенному высоким забором.. Питание было приблизительно такое как в любой другой тюрьме. Вскоре меня стал одолевать голод. На этот раз у меня не было денег на счету ни копейки и я не мог ничего из продуктов докупить. Еще хуже стало, когда у меня закончились запасы махорки и не было из чего скрутить папиросу.

В тюрьме на Ланского тоже можно было брать книги, но на этот раз у меня не было желания читать. Чтобы не потерять счет времени, я с первого дня делал на стене черточки ногтем. Время тянулось очень медленно, а я с каждым днем становился все более неспокойным, по ночам часто слышал человеческие крики и мне казалось, что я уже никогда не выйду из этих подземелий.

Через тридцать четыре дня меня впервые вызвал следователь. Как только я вышел из камеры, разводящий охранник набросил мне на голову что-то типа капюшона, чтобы я по дороге не мог ничего видеть. Это был какой-то средневековый и очень неприятный обычай. Стражник схватил за капюшон возле самого подбородка и таким образом скорее тащил меня, чем вел.

В кабинете, в который меня ввели, после снятия с головы капюшона, я увидел сидящего за столом темного блондина среднего возраста с погонами капитана. Следователь несколько минут сверлил меня своими маленькими глубоко посаженными глазами, после чего спросил, курю ли я, и когда я утвердительно ответил, бросил мне одну сигарету. Две недели я не держал во рту папиросы, и теперь с огромным удовольствием вдыхал дым. Разговор длился несколько часов, следователь все время расспрашивал меня о ходе следствия в Ленинграде и об условиях в лагере. Я крутился на стуле, потому что хотел как можно быстрее узнать, зачем меня сюда привезли. Поэтому когда я потерял надежду, что капитан объяснит мне это, просто прервал не интересующий меня разговор и прямо спросил, с какой целью меня привезли во Львов.

- С какой целью тебя привезли во Львов, ты должен знать лучше меня, - ответил следователь.

- А откуда ж я могу знать ваши намерения. Перед выездом из лагеря политофицер сообщил мне, что еду в Москву, где буду освобожден.

- Так тебе сказал политофицер? - с недоверием спрашивал следователь.

- Буквально так мне и сказал.

- Почему бы и нет, почему бы и нет, - повторял капитан, - и такое может случиться если окажешься невиновен.

- Как это, ведь я уже осужден.

- Твой приговор аннулирован, теперь будет новое следствие, - сказал равнодушным голосом следователь.

- Почему? Что такое случилось?

- Стали известны новые подробности, и я с сегодняшнего дня начинаю новое следствие.

- Но откуда эти новые подробности взялись, если я все время был в лагере?- Если мы привезли тебя сюда аж из Воркуты, то дело должно быть серьезное. - Сообщил следователь и на этом прервал допрос.

Известие об аннулировании моего приговора и начале нового следствия весьма меня огорчило. Я уже был в лагере и собственными глазами видел тысячи людей осужденных совершенно невинно, кроме того, организм мой был ослаблен предыдущим следствием и годом изнурительной работы в угольной шахте. Боялся я нового следствия еще и потому, что бытовые условия в этой тюрьме были хуже, чем в Ленинграде, и на этот раз у меня не было на счету денег и меня сильно мучил голод и отсутствие табака. В своей новой беде я утешал себя мыслью, что новое следствие очистит меня от обвинений и я буду освобожден. Всегда, когда я приходил к такому выводу, мне сразу вспоминались слова Андрея Сергеевича: "Не забывай, кто попал в руки чекистов, без приговора не выходит".


ГЛАВА ШЕСТАЯ.

ШЕФ РАЗВЕДКИ.


После двухнедельного перерыва меня снова вызвали на допрос. Для начала следователь попросил меня рассказать свою биографию начиная с 1942 года. Когда я закончил свой рассказ, он обратил мое внимание, что я не все рассказал, что он знает обо мне намного больше и может меня поправить.

- Почему, например, ты ни слова не сказал о том, кто прислал тебя в Советский Союз и какое ты получил задание?

- Просто потому, что никто меня не присылал и не было у меня никакого задания.

- У нас есть люди, которые говорят о тебе иначе.

- Я не знаю, откуда вы взяли этих людей, и меня не интересует, кто и что обо мне говорит.

- Я тоже не надеялся, что ты сразу во всем признаешься. Но у нас впереди еще много времени.

- А как зовут того человека, который утверждает, что меня заслали в Советский Союз?

- Этого я тебе сейчас не скажу, но могу уверить, что у нас есть люди, которые утверждают, что ты шпион.

От такого обвинения у меня мурашки по спине пробежали, я прекрасно знал, какой срок можно получить за шпионаж.

- Может хотя бы узнаю, чьим шпионом я являюсь?

- Этого я еще не знаю, - ответил следователь. - Может английским, может немецким, или американским? Мы привезли тебя сюда, чтобы ты ответил нам на этот вопрос.

- Чтобы посадить кого-нибудь за шпионаж, нужно иметь для этого конкретные доказательства.

- Мы все имеем.

- В таком случае охотно послушаю, что вы обо мне знаете?

- Я здесь для допрашивания, а не для ответов на вопросы, - следователь проявлял признаки раздражения.

- Но если я действительно ничего об этих делах не знаю и само обвинение для меня большая неожиданность.

- Не прикидывайся невинным, меня не проведешь. Чем быстрей признаешься, тем лучше будет для тебя, да и срок будет меньше.

- Но мне не в чем признаваться и я считаю обвинение меня в шпионаже полным абсурдом.

- А я не собираюсь сидеть и шутить с тобой. Иди в камеру и хорошенько над всем поразмысли.

Сказав это капитан позвонил за разводящим. Следователь вбил мне в голову не лишь бы какой гвоздь. Мне было над чем подумать и о чем горевать. Больше всего меня интриговало, кто те люди, которые обвиняют меня в шпионаже? Я не хотел верить, что одним из них мог оказаться Фундальский или Лысенко. Все дело с самого начала было для меня очень загадочным. Не удивляло меня, например, что подозревали меня в шпионаже, потому что это явление было совершенно нормальным, так как в Советском Союзе каждого кто хоть раз был за границей подозревали в связях и контактах с иностранной разведкой. Однако я не отдавал себе отчет в том, что советские суды не требовали от следствия доказательств вины и позднее это стало для меня большой неожиданностью. Не смотря на все, я постоянно тешил себя, что следствие не найдет достаточных доказательств и дело закроется. Я хватался за каждую мысль которая давала надежду, потому что умение утешаться в трудные минуты является благословением для человека, тогда как в сущности не важно, исполняется ли то, во что человек в данную минуту верит, а важна сама вера, которая поддерживает дух человека и позволяет ему пережить трудные моменты. Но мои трудные времена еще только наступали.

После трех недель покоя меня снова вызвал следователь, как и предыдущий раз поздним вечером.

- У тебя было три недели на раздумья, поэтому садись и рассказывай, какое задание ты получил, направляясь в Советский Союз?

- На такие вопросы я не отвечаю.

- Что значит, не отвечаю? Ты должен отвечать на каждый мой вопрос, - сказал со злостью следователь. - Ты слышал когда-нибудь о полковнике Квятковском?

- Нет.

- А о полковнике Луинсе?

- Тоже не слышал.

- Но полковника Бавацкого наверняка знал?

- Откуда, никогда о таком не слышал.

- Очень странно, потому что твои компаньоны прекрасно знают этих людей.

- У меня нет никаких компаньонов, - ответил я, немного рассерженный этими идиотскими вопросами.

- Ну пусть будет: твои знакомые, - поправился следователь.

- Скажите, пожалуйста, как зовут этих моих знакомых?

- Узнаешь поздней, сейчас отвечай на вопросы.

- Но ведь вместе со мной прислали мое дело, пожалуйста, возьмите и прочитайте, там все про меня написано.

- Меня не интересует, что ты говорил во время следствия в Ленинграде. Теперь я тут занимаюсь новым расследованием и хочу знать, какие ты имел планы, направляясь в Советский Союз.

- Во-первых я екал не в Советский Союз, а через Советской Союз.

- Что?

- Я ехал транзитом в Польшу через Советский Союз.

- Когда ты это придумал? Где Крым, а где Рим? С Англии до Польши значительно ближе, а ты приехал в Ленинград.

- Действительно, но я выбрал эту дорогу, чтобы иметь возможность посетить место моего рождения и знакомых.

- А как зовут твоих знакомых?

- Это знакомые с которыми я приехал из Англии, фамилия одного Фундальский, а другого Лысенко.

- Кого еще ты намеревался навестить?

- Была еще одна знакомая семья во Львове, но со временем я забыл их адрес и фамилию.

- Лжешь!

- Даже если так, то это нужно доказать.

- Я заметил, что следователь трясся от злости.

- Я предупреждаю тебя, что мы тут не привыкли цацкаться с врагами народа.

- Я никакой не враг народа, а во-вторых, следствие обязано предъявить обвиняемому вину.

- Ты, пес английский! - Взорвался открытым гневом следователь, - ты еще будешь меня учить, что должно делать следствие? Как возьмусь за тебя хорошенько, будешь у меня петь как по нотам. Не такие у меня были, и я с ними справлялся.

Следователь продержал меня у себя всю ночь и отпустил за час до подъема. Я знал, что в тюрьме нельзя спать днем и я старался как мог, но не знаю как и когда на минуту закрыл глаза и уснул.

Дежурный вероятно получил приказ сторожить меня, потому что в тот же момент открылись двери и в камеру ворвался сержант с криком, что тюремный распорядок для того и висит в камере, чтобы его исполнять. Я объяснял, что всю ночь был на допросе и только на минуту задремал, но сержант не хотел меня слушать.

- Меня это не волнует. Я здесь для соблюдения порядка. Посидишь три дня в карцере, то в следующий раз будешь знать, что дисциплина должна соблюдаться. - Он вывел меня из камеры и закрыл в карцере в конце коридора. Это была маленькая камера с цементным полом. В карцере не давали никакой постели, заключенный должен был спать в том, что имел на себе. На завтрак получал триста граммов хлеба и кружку горячей воды, на обед другую кружку горячей воды, на ужин третью, Раз в два дня пребывающему в карцере давали миску супа. Я вышел из карцера сильно ослабленный. Через два дня меня вызвал следователь и в качестве вступления начал читать мне морали о правилах порядка.

- Не научили тебя порядку в лагере, то я тебя вышколю. Я понял, что мой следователь был беспощадным, созданным советской репрессивной системой канальей, для которого кроме карьеры и водки ничего больше не существовало.

- Скажи, как ты познакомился с Фундальским?

- Мы познакомились на корабле, во время путешествия.

- Это правда?

- Конечно же.

- А что ты о нем знаешь?

- Только то, что он рассказывал мне о себе.

- То есть?

- Что в 1943 году был вывезен в Германию на работы, а в 1946 году выехал из Германии в Англию и до выезда во Львов тяжело работал в шахте.

- Н я должен в это верить?

- Верить или нет - свободный выбор человека, - ответил я.

- А он тебе случайно не говорил, зачем едет во Львов?

- Вообще, говорил, что во Львове у него отец и мать, это наверняка объясняет дело.

- Оба вы врете, потому что так вовсе не было.

- Я не могу отвечать за правдивость слов Фундальского, потому что практически не знаю его.

- Ты должен знать о нем гораздо больше, ведь вы должны были сотрудничать.

- Интересно, что я об этом ничего не знаю.

- А как давно знаешь Дысенко?

- С Дысенко я познакомился летом 1948 года, кажется в каком-то лондонском баре.

- А о нем что знаешь?

- Тоже немного. В 1939 году служил в польской армии и попал в советский плен, потом просидел два года в лагере. В 1941 вступил в формировавшееся тогда польское войско и с армией выехал на Средний Восток. Еще знаю, что он принимал участие в итальянской кампании, а в Англию приехал в 1946 или 1947 году. Это пожалуй все.

- А он к нам зачем приехал?

- Если в Трембовли у него были жена, мать и дети, то наверное очевидно, что к ним вернулся, просто хотел жить с семьей, а не в одиночестве и в изгнании.

- А зачем ты контактировал с ним по приезде?

- Я не вижу в этом ничего удивительного. Мы были знакомы и я хотел его навестить.

- Предупреждаю, если не начнешь говорить правду, то вынудишь меня применить неприятные для тебя методы.

Следователь снова продержал меня до утра и вечером того же дня снова вызвал меня на допрос. Я как минимум два часа стоял, прежде чем он соизволил глянуть в мою сторону и заметить:

- Ты здесь, ну так ответь на вопрос: какое задание ты должен был выполнить по приезде во Львов?

- Но ведь я никогда во Львове не жил.

- Научись отвечать на вопросы, - обратил мое внимание следователь. - Не жил, потому что мы не разрешили тебе тут жить, но если бы было так, как ты себе запланировал, или кто-то запланировал, то с кем ты должен был наладить контакты?

- Но я не имею понятия, о каких контактах идет речь.

- Я говорю о контактах, которые должны были тебе наладить организованные шпионские сети на Западной Украине.

Мне действительно хотелось смеяться с этого идиотского обвинения, но я боялся провоцировать следователя. Я спросил только, кто так быстро меня продвигает? Вчера я был обыкновенным шпионом, а сегодня я уже шеф разведки.

- Не смейся, а то скоро будешь плакать. Это очень серьезное обвинение и я к этому делу так же подхожу очень серьезно. У нас есть люди, которые готовы подтвердить это.

- Не верю, пока собственными ушами не услышу и собственными глазами не увижу этих людей. Для меня ваши обвинения выглядят одним большим розыгрышем. Ни возрастом, ни образованием, ни опытом я не гожусь в шефы разведки. Да конь бы рассмеялся от такого обвинения.

Следователь очевидно имел свои планы, потому что он не обращая внимания на то, что я говорил, занялся рисованием чего-то на бумаге и второй день подряд продержал меня до утра.

После последнего допроса я уже был уверен, что во Львов меня привезли в связи с делом Фундальского. Ясно для меня было и то, что Фундальского обвинили в шпионаже, и следователь делал все, чтобы меня в это дело включить. Хотя он многократно намекал о людях которые готовы сделать усугубляющие мое положение признания, я по-прежнему не хотел верить, что человеком этим мог быть Фундальский. Мы были мало знакомы и он не много обо мне знал. Независимо от всего я решил выдержать до очной ставки.

Следователю нравились ночные допросы и он все чаще вызывал меня и держал до утра. Я буквально падал от усталости и засыпал стоя. Было очевидно, что делал он это целенаправленно, чтобы сломить мою психику. При этом он все чаще приходил на допросы подпитый и бросал в мой адрес самыми неординарными прозвищами. Когда я однажды обратил его внимание, что если он ведет ночные допросы, то должен давать дежурному приказание, чтобы я мог спать днем, он сорвался со стула и ударил меня с такой силой, что если бы за мной не было стены, то я упал бы.

- Ты, сукин сын, польская сволочь! - орал он во все горло и размахивал перед моим носом кулаками. Такие как ты не имеют никаких прав. Ты продажная тварь и подлый изменник, и я могу относиться к тебе хуже, чем к псу.

- Пока вина моя не доказана, никто не в праве называть меня ни продажным, ни тем более изменником, - сказал я разъяренному капитану.

- Молчи, ты, английский лакей, а то прикажу сейчас закрыть тебя в подземной камере и держать там, пока не сгниешь.

Я не рискнул дальне аргументировать в страхе, что этот взбешенный зверь может действительно исполнить свои угрозы.

Следователь решил не давать мне возможности отдохнуть, вызывал меня на допрос через день и держал до утра. В тот вечер, войдя в кабинет, я заметил, что следователь был более пьян, чем обычно.

- Сегодня я хочу услышать от тебя фамилии всех с кем ты собирался наладить контакты, - сказал глядя на меня зловещим взглядом.

Мне нечего было сказать, не хотел я называть фамилии знакомых людей, так как это могло осложнить мое дело и растянуть следствие. Оставалось мне только молчание.

- Я жду, когда ты начнешь говорить. - Давил на меня следователь.

- Если я не помню никаких фамилий. В течение двух лет все забыл.

- Мы доставили тебя из Воркуты не для того, чтобы на тебя смотреть, а чтобы ты нам все рассказал.

- Абсолютно зря это сделали, потому как не много узнаете от меня и вообще, какой мне смысл помогать вам обвинять самого себя?

- Если хочешь быть оправдан, то ты вынужден с нами сотрудничать.

- Я без вас знаю, что невиновен и не хочу иметь с вашими темными делами ничего общего.

- Ты явно испытываешь мое терпение, но помни, что все отразится на твоей шкуре. Я еще раз спрашиваю, как зовут людей с которыми ты должен был наладить контакты?

Следователь подождал несколько минут и когда потерял терпение, с такой силой ударил по столу, что аж чернильница подскочила и разлились чернила.

- Последний раз спрашиваю, будешь отвечать на мои вопросы или нет?

Меня охватывал страх, но я молчал. Я видел, что следователя разбирала злость, он с трудом сдерживался, постоянно нервно стучал пальцами по столу, Когда он наконец потерял надежду узнать от меня что-либо, резким движением вынул из шуфлядки стола лист бумаги, который разорвал наполовину и начал на нем что-то писать. Когда закончил, поднял трубку телефона и набрал номер. Я чувствовал, что мне светит что-то страшное.

Через несколько минут в кабинет вошел сержант. Следователь подал ему исписанный листок. Сержант прочитал и кивнул мне, чтобы я шел с ним. Он отвел меня в карцер и перед выходом приказал снять телогрейку. Я всегда был чувствителен к холоду и теперь в не обогреваемой камере, на цементном полу я умирал от холода. Немногим помогало хождение, впрочем камера карцера была такая маленькая, что позволяла только маршировать на месте. Из карцера я вышел через пять дней сильно простуженным. Попросил врача. Пришла симпатичная пожилая женщина, смерила температуру, оставила какие-то таблетки и разрешила лежать днем. Через несколько дней температура вернулась к норме и я почувствовал себя лучше.

Следователь вероятно был в курсе дел, потому что когда вызвал меня на допрос сказал, что я молодой и здоровый, но из-за своего безрассудного упрямства могу вскоре потерять здоровье.

- Сегодня я решил доказать тебе, что обвинение не голословно. Иди стань с правой стороны в углу, сейчас проведем очную ставку.

Я искренне обрадовался этой новости, потому что считал, что наконец узнаю что-то конкретное. Через минуту солдат ввел в кабинет высокого мужчину. Когда он стянул с его головы капюшон, я сразу узнал Фундальского по его характерному орлиному носу. Он был страшно худой. Настоящий человеческий скелет. Глубоко запавшие глаза и сильно выступающие скулы свидетельствовали о том, что он пережил длительное и мучительное следствие. Его потухший взгляд и согнутая фигура говорили мне, что он был в руках палачей, которые добили его физически и морально.

- Привет, Фундальский, - обратился я к нему.

- Молчать! - ответил на это следователь.

Фундальский глянул в мою сторону, но его мертвое лицо выражало полное безразличие. Следователь услужливо пододвинул Фундальскому стул, потом взял лист бумаги и начал заполнять его личные данные. Закончив, он приказал ему посмотреть на меня и сказать, узнает ли он меня. Фундальский глянул в мою сторону и сказал следователю:

- Да, мы знакомы.

- Помнишь как его зовут? Фундальский произнес мою фамилию.

- Как давно вы знакомы?

- Познакомились в 1949 году на судне Сестрорецк, - ответил допрашиваемый.

- Встречались ли вы после приезда в Советский Союз?

- Да. Два месяца спустя Горынь навестил меня во Львове.

- А теперь повтори свое признание, как ты был завербован для шпионской деятельности в Советском Союзе.

Фундальский монотонным голосом начал рассказывать:

- За шесть месяцев до приезда в Советский Союз я был направлен в лагерь около Абордена в Шотландии на трехмесячные курсы. Там нас учили диверсионной тактике, пользованию стрелковым оружием, знакомили с радиопередающей и принимающей аппаратурой и шифровальной техникой. После этих курсов меня вызвали к себе полковник Люинс и полковник Вавацкий, от них я получил задание собирать информацию о состоянии армии на территории всей Западной Украины. Перед самым выездом в Советский Союз полковник Бавацкий сказал мне, что во Львове со мной наладит контакт Роман Горынь и ему я должен буду передавать собранную мной информацию.

- Это все выдуманные глупости! - сказал я возмущенный такого рода признанием.

- Молчать! - крикнул в мою сторону следователь. - Передавал ли ты Горыню какие-либо шпионские материалы, когда вы встречались во Львове?

- Я не передавал ему никаких материалов.

- Почему?

- Горынь не появлялся больше двух месяцев и я не знал, что мне делать, а когда он приехал и сказал, что имеет проблемы с приездом во Львов, мы решили отложить наше сотрудничество на более позднее время.

- За работу тебе должны были платить?

- Думаю, да.

- Сколько?

- Горынь лучше будет знать, от него я должен был получать инструкции и также зарплату.

- Получил ли ты какие-нибудь деньги перед приездом в Советский Союз?

- Да, получил триста фунтов от полковника Бавацкого, - сказал Фундальский.

На этом следователь закончил очную ставку с Фундальским. Собрал исписанные листы и подсунул их Фундальскому для подписи, тот без раздумий подписал и его сразу вывели.

- Ну как ты теперь выглядишь? - говорил довольный собой следователь. - Не верил мне, когда я говорил, что у нас есть люди, которые тебя обвиняют. Сейчас прикажу привести другого.

Следователь потирал руки от удовольствия. Я же был сильно подавлен, потому что признания Фундальского были как тот гвоздь в мой гроб. Через пятнадцать минут после Фундальского разводящий солдат привел другого свидетеля. Им был Иван Лысенко. Как и в первый раз, записав личные данные, следователь спросил Дысенко, знает ли он меня. Лысенко ответил, что познакомился со мной в 1948 году в каком-то польском клубе, и как недавно Фундальский, так теперь и Дысенко, признался, что был прислан в Советский Союз в целях шпионажа. Он якобы получил задание собирать на территории бывших Тарнопольского и Станиславского воеводств всяческую информацию, которая с военной точки зрения могла пригодиться в случае войны. А человеком, который послал его в Советский Союз должен был быть полковник Квятковский.

- А почему полковник Квятковский сказал тебе, что Горынь послан как шеф разведки? - Спросил следователь Дысенко.

Дысенко ответил, что должен был со мной сотрудничать и передавать мне собранную информацию.

- Ты передавал что-либо?

- Нет, - ответил Дысенко.

- Почему?

- Потому что сразу по приезде я был арестован. Следователь подсунул Дысенко лист с признанием для подписи. Дысенко подписал.

- Теперь ты у меня не выкрутишься. - сказал мне следователь и сразу позвонил за разводящим. Он видимо очень торопился, чтобы как можно быстрее обделать документально высылку нового раба в сибирские шахты.

События этого дня были для меня очень не благоприятны. За такие свидетельства, и в добавок двух человек, суд мог приговорить меня к расстрелу или, в лучшем случае. двадцати годам трудовых лагерей. Несколько дней я ходил по камере сильно нервничая. Я брал во внимание все возможности, но никаким образом не смог прийти к тому, что вынудило Фундальского и Лысенко обвинить самих себя и при том так серьезно, за что в Советском Союзе давали двадцать пять лет.

Я пришел к выводу, что Фундальский наверняка не выдержал пыток и признался во всем в чем его обвиняли, потому что такие ситуации были в Советском Союзе обычным делом. Подлецы из-под красной звезды могли вытрясти из человека душу, если он не говорил того, что они хотели услышать. Но наиболее загадочным было самообвинение Дысенко. Я знал, что он был арестован в Ленинграде через несколько дней после приезда из Англии и получил десять лет. А что если Фундальский обвинил и его? Этот и другие вопросы не давали мне покоя.

После очной ставки следователь оставил меня в покое на несколько недель. А когда вновь вызвал, сказал, что пришло время, чтобы я рассказал, каким образом я должен был передавать собранные материалы за границу. Вопрос был интересный, но при всей своей фантазии я не мог выдумать ответа. Поэтому я спросил следователя, каким образом он заставил Фундальского и Дысенко взять на себя такое страшное и одновременно абсурдное обвинение.

- Видимо они сами пришли к выводу, что чистосердечное признание вины принесет им облегчение и смягчит наказание, - сказал офицер и наверняка сам в душе с этого посмеялся.

- Если бы я не был в лагере, может и мог бы в это поверить, но так как я там был, кроме того видел в каком состоянии находился Фундальский, то могу догадаться, что ни один из них не признался добровольно в действиях не только не выполненных, а даже таких, о которых не имел никакого понятия.

- А что такого особенного ты заметил? - допытывался следователь.

- Заметил, что это не было раскаяние, ни тем более угрызения совести, которые заставили бы Фундальского сделать такое признание. Я хорошо видел, что он был полностью истощен физически и с надломленной психикой.

- Но ведь он узнал тебя и говорил все по делу. - Ответил совсем не удивленный моей гипотезой следователь.

- Больше всего меня удивило то, что Фундальский говорил обтекаемо и без запинки, как ученик хорошо выученный урок.

- Это тебе только так кажется. А почему тебя обвинил Лысенко?

- Честно говоря, его признание в своей шпионской деятельности больше всего меня удивило.

- Советую тебе сделать так, как они, потому что как ты не крути, у меня ты все равно не выкрутишься, и рано или поздно вынужден будешь во всем признаться.

- Мне это сниться! Нет на этой земле такой силы, которая смогла бы заставить меня признаться в чем-то, чего я не делал.

- Ой, признаешься, голубчик, признаешься, как только соответствующе возьмусь за тебя. Если Фундальский и Дысенко назвали тебя резидентом английской разведки, то ты точно им являешься и должен в этом признаться.

- Я даже не знаю, что означает слово "резидент".

- В твоем случае означает, что ты представитель разведки.

- Какой разведки?

- Подождем, пока ты на это ответишь.

- Ждать можете, но я не собираюсь признаваться в сотрудничестве ни с Фундальским, ни с Дысенко.

- Скажи мне в таком случае, почему оба показали на тебя, что ты послан резидентом?

Я долго над этим думал и пришел к выводу, что если Фундальский действительно прошел подготовку и был послан в Советский Союз в целях шпионажа, то под моей фамилией он скрывает настоящего резидента. Другая возможность, наиболее правдоподобная, та, что под влиянием репрессий или даже пыток говорил все, что подсказывал ему следователь, а меня вмешал в это дело, чтобы снять с себя хотя бы часть ответственности.

- С одним и с другим были у тебя очные ставки и ты видел, что я ни одного из них ни к чему не принуждал, оба сделали добровольные признания. С этим ты наверно не будешь спорить?

- Действительно, так выглядело, но я прохожу уже второе следствие и к тому же будучи, .в лагере я от многих слышал, как такие добровольные признания у вас выглядят.

Следователь рассмеялся.

- Допустим, что ты что-нибудь знаешь, но наверняка согласишься со мной, что в наших лагерях ты не встретил никого, кто бы не имел законного приговора.

- Это еще зависит кто что называет законным приговором.

- Я имею ввиду людей, которые не были бы приговорены судом.

- Действительно, не встречал, но это вовсе не доказывает, что ваша система законна. Вы заботитесь только о создании видимости законности. Не надо далеко ходить, достаточно для примера привести мое дело. Где это видано, чтобы систему, которая приговаривает людей заочно называть законной? Меня в 1950 году советская система справедливости заочно приговорила к пяти годам лагерей, хотя я прошел следствие и находился в тюрьме. Пятьдесят процентов заключенных в Воркуте тоже были приговорены заочно, суда не видели даже в глаза. Это издевательство над людьми и законом, потому что если я был невиновен и несмотря на это осужден, то можно догадаться, что у других была такая же ситуация. В Советском Союзе заочно судят всех, кому не могут доказать вину.

- Как это!? - взорвался капитан, - ты оскорбляешь советскую справедливость.

- В таком случае прошу сказать мне, за что я был осужден в 1950 году, а то я ей Богу до сих пор не знаю.

- Ты должен был быть виновен, иначе не был бы осужден.

- Неправда, я совершенно не в чем был не виноват. Это ваша двуличная система делает из честных людей преступников, потому что ей нужны дармовые работники.

- Я вызвал тебя не для того, чтобы дискуссировать, а чтобы ты сказал, кому ты должен был передавать материалы собранные Фундальским и Дысенко?

- Ведь вы же хорошо знаете, что я никому никогда никаких материалов не передавал.

- Не передал только потому, что наши органы безопасности сорвали твои планы.

- Даже если бы так было в действительности, то вы понапрасну тратите время, потому что, если не было преступления, то не может быть дела.

- Я провожу расследование и знаю, что делать.

- А я вынужден как-то защищаться от ложного обвинения.

- Ну так докажи, что ты невиновен!

- Дело в том, что я не должен это доказывать, уже само отсутствие преступления является достаточным доказательством моей невиновности.

- А свидетели, это что?

- Я уже говорил, что допускаю две возможности в этом деле.

- Я слышал, но это никого не может убедить. Даю тебе только один день на размышление. Если завтра ты не ответишь мне на мой вопрос, то я начну обращаться с тобой иначе.

-

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ОКОВАХ.


Я отдавал себе отчет в том, что угрозы следователя это не просто слова брошенные на ветер, но ведь я ничего не мог сделать, чтобы это предотвратить. Когда на следующий день меня вызвали на допрос, следователь вынул из шуфлядки стола несколько листов бумаги, положил их передо мной и сказал сесть и написать полное признание касающееся моих контактов с разведкой. Я ответил, что не буду делать никаких признаний, потому что никогда ни с какой разведкой ничего общего не имел.

- Ты должен это сделать! - крикнул на меня следователь. - Если не сегодня, то завтра, послезавтра, я заставлю тебя это сделать. Скажи мне, как выглядит полковник Квятковский?

- Я в глаза его не видел.

- Полковника Бавацкого тоже?

- Тоже не знаю.

- В таком случае, кто тебя к нам послал?

- Я много раз говорил, никто меня не посылал. Следователь в момент подскочил ко мне и со всей силы ударил меня кулаком в лицо.

- Говори, кто тебя послал, говори кто тебя послал! - повторял с пеной у рта следователь.

Он разбил мне губы, я почувствовал во рту соленый вкус крови.

- Ну так как? Начнешь говорить или будешь ждать, пока я начну кулаками выбивать из твоей головы признание?

- Но если мне действительно нечего сказать на эту тему. Не успел я договорить, как следователь намерился ударить меня повторно. Я быстро закрылся рукой, и тогда он ударил меня в живот. Он хотел ударить в третий раз, но я сильно схватил его за руку. Он сильным рывком освободил свою руку и быстро отскочил от меня на несколько шагов.

- Так ты собираешься сопротивляться мне? Подожди, сейчас я иначе с тобой расправлюсь. - Он подошел к телефону и сказал кому-то: - Принеси наручники.

Через пятнадцать минут в кабинет вошел сержант, тот самый, который в последний раз закрывал меня в карцере. По приказу капитана он заломил мне руки за спину и надел наручники.

- Закрути ему, чтобы понял, зачем приходят на допрос.

Замки на браслетах сжались, я почувствовал невыносимую боль, но это было только начало, потому что через минуту боль стала такая сильная, что я не мог больше выдержать и начал кричать.

- Вот видишь, вот видишь, я говорил тебе, что будешь петь.

Следователь дал все таки сержанту знак, чтобы он воздержался от дальнейшего зажимания.

- Очень ошибаешься, если думаешь, что упрямством поможешь себе, будет совсем по другому. У нас уже достаточно много доказательств, чтобы тебя осудить. Для суда хватит двух свидетелей, но ты должен сделать признание, иначе следствие выглядело бы как ворона без хвоста. Говори, с кем ты должен был наладить контакт по приезде во Львов?

Если бы я даже и хотел признаться в каких-либо контактах, то и так был бы в проблематичной ситуации, потому что не знал никаких фамилий. Следователь подождал минуту и когда увидел, что я не собираюсь отвечать, приказал стоявшему за моими плечами сержанту вновь закрутить болты на замках наручников. В тот же момент я почувствовал нестерпимую боль, в глазах у меня потемнело и я потерял сознание. Когда открыл глаза, я сидел опертый о стену.

- Сегодня ты получил предвкушение настоящего следствия и такое ждет тебя каждый раз, пока ты не сделаешь признание, - сказал капитан и позвонил, чтобы меня выпровадили.

Я вернулся в камеру с сильно опухшими запястьями. Я был в затруднительном положении и не знал, что предпринять, чтобы и волк был сыт и овца цела. Следователь вызвал меня вновь на другой день поздно вечером.

- Не будь глупым - признайся сразу во всем, иначе можешь зря погубить здоровье. Помни, что никто тебе не поможет, а признаться и так будешь вынужден. Фундальский и Дысенко обвинили тебя, потому что защищали собственную шкуру. Почему бы и тебе не сделать так же? Советую свалить всю вину на кого-нибудь другого и будешь иметь покой.

Я искренне жалел, что не знал фамилий ни одного партийного руководителя во Львове или окрестностях, выпадала прекрасная возможность, чтобы хотя бы одного из этой банды негодяев послать в лагерь на "перевоспитание". После несколько часового тщетного убеждения капитан снова начал выходить из себя.

- Я вижу, ты обязательно хочешь сдохнуть в этой тюрьме. Впрочем, невелика потеря, одним предателем будет меньше. Снова ты вынуждаешь меня к тому, чего я не люблю.

Следователь подошел к телефону и приказал принести наручники.

- Говорю тебе, еще пожалеешь об этом, но будет уже слишком поздно.

Вошел сержант и начал одевать мне наручники. Капитан стоял передо мной и ждал признаков боли на моем лице. В какой-то момент он вынул изо рта папиросу и сказав мне "На, закури", сунул мне ее горящей стороной в рот. Я крикнул от боли.

- Ах, не той стороной всунул, - сказал он развеселившись как будто от доброй шутки. - Что я могу сделать, если ты такой упрямый. Признайся во всем, тогда между нами будет согласие. Ну как? Будешь говорить или ждать, пока я начну силой вытягивать из тебя признания?

Он повторял один и тот же вопрос несколько раз и с каждым разом становился все более угрюмый. Я, в свою очередь, упрямо молчал, потому что просто был в безвыходной ситуации.

Капитан закурил вторую папиросу и приблизился ко мне на расстояние с которого мог повторить свою неуместную шутку. Мои ноги были свободны и я ре шил ударить его, если он захочет сделать это второй раз. Он был явно уверен в своей безнаказанности, потому что за моей спиной еще стоял сержант, сделал пол шага вперед и со всей силы ударил меня кулаком в живот. Несколько минут я не мог схватить воздуха.

- Ты отдаешь себе отчет в том, что я трачу с тобой время, а государство деньги, тогда как ты даже не соблаговолишь отвечать на мои вопросы?

Следователь все время стоял напротив меня, курил папиросу и пускал мне в глаза дым. Когда он вынул папиросу и сделал движение, чтобы впихнуть ее мне в рот, я со всей силы ударил его в промежность. В тот же момент сержант потянул меня назад за наручники и бросил на пол.

Офицер должно быть хорошо получил, потому что согнувшись вдвое сел на стул и шипел от боли и ярости.

- Ты сукин сын, подлая сволочь, как ты смел? Теперь ты от меня жив не выйдешь!...

Я ждал, что когда остынет от боли, бросятся на меня вдвоем вместе с сержантом и забьют. Однако следователь посидел несколько минут, потом написал что-то на листке бумаги и подал сержанту. Сержант подошел, схватил меня за воротник, поднял с пола, после чего отвел в карцер и раздетого до кальсон пихнул в камеру. Через пятнадцать минут он вернулся с ведром воды, которое с порога выхлестнул на цементированный пол камеры.

Хотя я был молодым и здоровым, но не смог противостоять проникающему через тюремные стены январскому холоду. Я спасался от холода как мог, то гимнастикой, то постоянным хождением, но триста граммов хлеба и три кружки горячей воды в день не могли дать организму достаточного количества калорий. С каждым днем мне было все холоднее. В одном углу я нашел несколько сантиметров сухого пола и садился там, чтобы время от времени вздремнуть. Это были преимущественно кратковременные дремы, потому что тело буквально деревенело от холода, из-за чего я вынужден был вставать и делать какие-либо движения, чтобы удержаться при жизни.

Когда человек считает минуты, тогда время тянется медленней. Я свое время в карцере мерил полученными порциями хлеба и кружками горячей воды. Когда получил пятую порцию, знал, что в этот день должно закончиться мое мучение потому что тюремные правила разрешали только пять дней карцера за раз.

Когда поздним вечером я услышал грохот открывающегося замка, почувствовал себя как заключенный выходящий на свободу. А когда оказался в своей камере и сел на теплый обогреватель, ощутил непередаваемое словами блаженство во всем теле. Отогрелся и был счастлив, что живу.

Радость моя была недолгой. Через три дня пришел сержант и снова закрыл меня в карцере. В холодной камере меня охватил страх, что следователь теперь будет мстить и может таким способом меня действительно прикончить.

У меня были существенные поводы для страха. Внутренняя тюрьма МГБ на улице Ланского во Львове была самой страшной тюрьмой во всем Советском Союзе. В этой тюрьме содержали преимущественно украинских национальных деятелей, сражавшихся за независимость Украины. Через эту тюрьму прошли десятки тысяч украинских бойцов, которые дольше и активней противостояли советской власти. В подвалах тюрьмы на Ланского лишились жизни тысячи украинских патриотов. Следственные органы, работавшие в этой тюрьме, получили из Москвы специальные права, которые разрешали им использовать все доступные методы, если они годились для выбивания из заключенного признания. Другими словами в тюрьме МГБ на ул. Ланского можно было ломать заключенному колесом кости, потому что на это было тихое согласие высших властей.

Было страшно холодно, я ходил и думал, что наверное сам дьявол должен был наслать на меня этого следователя. С самого начала от него были одни неприятности. Вспоминалось мне следствие в Ленинграде у майора Клачихина. Казалось бы в одной стране должны были действовать одни и те же законы, а, однако, как велика была разница между этими двумя следствиями.

Майор Клачихин за время всего следствия ни разу не повысил на меня голоса, а этот с первого дня кричал и вел себя как последний мерзавец. Я начал припоминать всю свою жизнь и в этих счетах совести пришел к выводу, что слишком мало жил и не совершил серьезных преступлений ни против Бога, ни против людей. Так за что же Господь Бог так сильно покарал меня? Известная мне тогда уже поговорка, что неисповедимы пути Господни и судьбы человеческие не убеждала меня. В то время я все ставил перед трибуналом разума и на все искал логичного ответа и обоснования.

Я знаю, что прежде всего я должен был задать себе вопрос: - А зачем ты брат туда влез? Но я не принадлежал к числу людей практичных, таких, которые взвешивают слова и общитывают каждый свой шаг, я был молодой, уверенный в своих силах и интересовался миром. Мой выезд из Англии решила сентиментальность, более того, сентиментальность к месту рождения. Я обязательно хотел увидеть свою любимую осаду на Полесьи. Интересовала меня так же коммунистическая система, с которой я собирался ближе познакомиться, потому что имел к этой системе много нескрываемой симпатии. Возможность ареста просто не помещалась в моей голове. Тогда я еще верил, что человек человеку не волк, и потому не боялся когда был арестован. Моя вера в новую систему, которая провозглашала равноправие и справедливость для всех людей не была тогда подорвана. Сомнение и надлом пришли позднее, когда оказалось, что эта новая система-ловушка для наивных, что все идеалы, которые она провозглашала и которыми руководствовалась, выброшены в мусорную корзину, а на их место поставлена диктатура в самом худшем виде.

Философские размышления сокращали время, но не могли отогреть моего озябшего тела. На третий день я почувствовал температуру, потому что мне становилось все более холодно или вдруг жарко. Я начал стучать кулаками в дверь карцера. Когда кулаки разболелись, а никто не приходил, я бил в двери ногами. В итоге появился сержант, спросил, что случилось, поздней привел с собой фельдшера. Температура оказалась высокая, фельдшер сказала перевести меня в нормальную камеру. Утром появились трудности с дыханием, я попросил дежурного, чтобы вызвал врача. Пришла медсестра, снова смерила мне температуру, оставила несколько таблеток и разрешила лежать. Вечером пришла с фельдшером, который тщательно меня прослушал и посоветовал перевести в госпиталь. Пришли два санитара, которые отвели меня на второй этаж, в камеру, в которой стояла кровать с чистой постелью. В госпитале очень неплохо кормили. На завтрак я получал порцию пшеничного хлеба, двести граммов сахара и порцию маргарина. На обед был обычно мясной суп, а на второе макароны или манная каша.

После обеда пришли врач, женщина в довольно пожилом возрасте, и фельдшер спросила, как я себя чувствую и тщательно меня обследовала. Она заметила на запястьях моих рук не зажившие раны и спросила от чего они. Когда я ответил, что от зажимания наручников, спросила фамилию следователя. Я заметил, что она совсем не удивилась, когда я назвал фамилию капитана Макаренко. Сказала фельдшеру забинтовать искалеченные места. Прописала мне укрепляющие витамины и стакан молока в день. Она приходила каждый день после обеда и долго со мной разговаривала. Иногда оставляла пачку печенья. Благодаря ее опеке я пролежал в госпитале целые три недели и хорошо отдохнул. За день до выписки врач предупредила меня, чтобы я не провоцировал капитана Макаренко, потому что он часто бывает непредсказуем.

Я вернулся в камеру, был счастлив, что могу спокойно переспать ночь. Я боялся встречи со следователем, потому что знал, что прежний кошмар вернется, как только мы встретимся. Так прошло несколько дней. Однажды, когда я вернулся с прогулки, дежурный сержант приказал мне собрать свои вещи, после чего провел меня на второй этаж и открыл камеру N 71.Меня ждала приятная неожиданность: в камере был другой заключенный. Это был пожилой человек, уже сильно полысевший. Когда сержант захлопнул за мной дверь, заключенный поднялся со стула и представился мне как отец Герасим. Я поздоровался и сел за небольшой стол на втором стуле. Камера была немного больше чем та, которую я недавно оставил, в ней была двухэтажная кровать и окно, через которое входил свежий воздух и было слышно веселое щебетание воробьев.

Отец Герасим был греко-католическим священником и в тюрьме находился более года. Он был обвинен по статье 54-1а, которая в уголовном кодексе Советской Украины означала гражданскую измену родине. Позднее отец Герасим рассказал мне историю своего ареста.

Однажды ночью его вызвали пособоровать умирающего, а в это время дом был окружен советскими солдатами, и всех кто был внутри арестовали. Вероятно умирающий был украинским партизаном, потому что священник был обвинен в связи с украинскими партизанами и долгие месяцы его мучили следствием, чтобы назвал фамилии членов организации.

Отец Герасим имел вид твердый и вовсе не походил на человека угнетенного своей ситуацией. Я объяснял себе это тем, что люди духовного звания умеют легче переносить страдания и превратности судьбы. Однако когда я лучше осмотрелся в камере, то заметил в углу мешок со значительными запасами, из которого, доносился до меня приятный запах колбасы. Позднее выяснилось, что священник каждые две недели получает из дома большую передачу с продуктами, в которой всегда была солонина, колбаса, творожный сыр, масло, лук, какая-нибудь сдоба и даже фрукты. Для заключенного это была огромная помощь. Во время еды священник отрезал кусок колбасы, добавил к нему половинку луковицы и положил все это передо мной.

После еды я горячо поблагодарил Провидение за то что попал к доброму человеку. Не скажу, чтобы отец Герасим делился со мной как Бог завещал, однако он был достаточно учтивый и из каждой полученной передачи всегда что-нибудь мне отдавал. В тоже время я часто съедал за него суп и кашу, которых он, как правило, не ел. Как только он узнал, что я играю в шахматы, сразу предназначил две порции хлеба на лепку фигур. Лепили мы вместе и вышло очень удачно. Высушив их на обогревателе, мы покрасили одну часть в белый цвет содранной со стены побелкой, другую оставили натурального коричневого цвета. Шахматную доску нарисовали на столе, а клетки закрасили химическим карандашом, одолженным у дежурного. С тех пор мы разыгрывали по несколько партий в день. С момента перехода в новую камеру я больше не был голодным и если бы не призрак моего следователя, не было бы причин жаловаться.

Следователь оставил меня в покое только на неделю, однако это была большая передышка, потому как к этому прибавлялись еще три недели проведенные в госпитале, поэтому, когда после почти месячного перерыва я пришел на допрос, следователь с места напал на меня, что скоро восемь месяцев как меня привезли из Воркуты, а я сижу, даром ем государственный хлеб и нет от меня никакого толка. Я ответил, что никого не просил привозить меня во Львов, я был в лагере, работал в шахте и мог оставаться там до конца срока.

- О нет, для такого как ты, пять лет слишком мало, ты должен получить полную катушку. Знаешь сколько это?

- Двадцать пять лет, - ответил я.

- Нет. Двадцать пять лет плюс пять лет лишения гражданских прав. Я клянусь постараться чтобы ты получил двадцать пять лет и был выслан туда, где дьявол говорит спокойной ночи целых шесть месяцев в году. Если ты учил географию, то должен ориентироваться где находиться Новая Земля или Колыма. Помни, если тебя туда завезут возврата уже не будет. Впрочем я не слышал, чтобы кто-нибудь вышел оттуда после двадцати пяти лет. Хорошенько подумай, стоит ли рисковать жизнью. Я мог бы тебе многим помочь если бы ты стал сотрудничать со мной. Не гарантирую срок, на это будет суд, но могу постараться, чтобы тебя послали туда, где будут шансы выжить. Теперь иди в камеру и хорошо подумай над моим предложением, потому что тут речь идет о твоей жизни.

Придя в камеру я рассказал весь наш разговор священнику и попросил чтобы он помог найти какой-то разумный выход. Священник не советовал мне брать всю ответственность на себя, то есть признаваться в исполнении роли шефа разведки, потому что это могло усложнить дело и затянуть следствие. В итоге и он не смог ничего разумного посоветовать мне.

На следующем допросе следователь сразу нахмурился когда я сказал, что по-прежнему не знаю как поступить.

- Я вижу, что по-доброму с тобой ничего не добьешься. Я буду вынужден действовать методично. Каждый раз ты будешь получать пять дней карцера, пока не начнешь говорить.

Упоминание о карцере привело меня в ужас, я испугался за свое здоровье. После допроса сержант отвел меня прямо в карцер. В этом несчастии было немного счастья, потому что на этот раз сержант не сказал мне снимать телогрейку. Через пять дней я вернулся сильно замерзший, но не простуженный.

Не было ни малейшего сомнения, что если я не выдумаю какого-то способа спасения, следователь будет методично осуществлять свой план угробить меня. Мы с отцом Герасимом рассматривали десятки различных возможностей, но все они при более глубоком анализе оказывались нереальны.

После трех дней отдыха следователь снова вызвал меня на допрос.

- Сегодня я надеюсь услышать от тебя что-то новое.

- Но я не могу брать на себя ответственность за то чего не делал и чего вообще не было.

- Если не помнишь фамилий, то скажи где вы должны были встретиться? Я уж хотел было сказать, что в баре возле рынка, где мы в последний раз пили водку с извозчиком, но не помнил ни названия бара, ни улицы, ни номера дома.

- Ну и как?

- У меня уже все перепуталось и я не в состоянии ничего припомнить.

- Посидишь пять дней в карцере, то может вспомнишь.

Снова пришел сержант и отвел меня в карцер. Я оказался в безвыходной ситуации, а в голову не приходила ни одна идея, чтобы как-то из этого выпутаться. Хотя я был в телогрейке, холод пробирал меня до костей. На улице должно быть был очень сильный мороз, потому что стены карцера искрились от инея. Было это в конце февраля 1952 года, право в разгар зимы.

Когда через пять дней я вышел, сержант вынужден был поддерживать меня, ведя в камеру. Так я был ослаблен. А священник сказал, что еле узнал меня, так сильно изменилось мое лицо. Я сразу сел на обогреватель, а отец Герасим тем временем постучал в двери и попросил кружку горячей воды. Я должен был иметь действительно лошадиное здоровье, потому как уже на второй день чувствовал себя нормально.

В тот же день священника вызвали на допрос, вернувшись он сообщил мне, что следователь проинформировал его об окончании его дела. Для меня это не было хорошей новостью, так как предсказывала расставание, которого я совсем не хотел. На второй, день во время обеда, священник сказал мне, что наверняка пришла ему в голову хорошая идея, которая должна помочь мне выйти из затруднительного положения.

- Ты говорил, что служил в армии?

- Служил.

- В таком случае вспомни фамилию какого-нибудь офицера и вали всю вину на него.

- Что-то я ничего не понимаю.

- Сейчас я тебе объясню. Дело совсем простое. Когда следователь снова вызовет тебя и спросит, вспомнил ли ты адрес или фамилию, то ответь, что полковник Квятковский поручил тебе по приезде во Львов навязать контакт с некоторым офицером, которому ты, в свою очередь, должен был передавать собранные Фундальским и Дысенко материалы.

Даже неплохо придумано, только что я отвечу следователю если он спросит у меня адрес офицера или места встречи?

Я не знал Львова, поэтому рассчитывал только на священника. Спустя какое-то время он сказал, что имеет еще одну хорошую идею.

- Если следователь спросит у тебя адрес офицера, то ответь, что местом вашего постоянного контакта был дом Фундальского. Фундальский замешал тебя в это дело, пусть теперь объясняет. Твоя совесть в таком случае чиста. - отпустил мои грехи священник.

Я обдумал все это дело и пришел к выводу, что план хороший и решил им воспользоваться. В тот вечер, лежа на верхней полке, я уже больше не боялся карцера, все мои мысли были направлены на выдумывание возможных ответов во время следствия. На роль главного резидента и шефа разведки я выбрал капитана Парлака из Центра Подготовки Саперов 1-го Корпуса. Я решился обвинить, потому что имел выбор: или потерять здоровье и быть осужденным, или быть осужденным, но, по крайней мере, сохранить здоровье. Я выбрал второе. Я хотел как можно быстрее оказаться в лагере, где человек был в большей безопасности, чем в тюрьме. Работы в шахте или где бы то ни было я не боялся, кроме того считал, как большинство заключенных, что вскоре может начаться война и тогда закончится мое скитание. Поэтому когда следователь вызвал меня и спросил, вспомнил ли я адрес, я ответил, что вспомнил и могу дать показания.

- Я хочу, чтобы ты написал все собственноручно, - ответил следователь, кладя на стол бумагу и карандаш. - Жаль, что ты не сделал этого раньше, мог бы избежать ненужных неприятностей.

В течение часа я написал короткое признание и отдал следователю. Он внимательно прочитал и спросил, не соврал ли я, называя местом своего контакта адрес Фундальского? Я ответил, что так было согласованно с полковником Квятковским и Фундальский об этом знал.

- Не знаешь случайно как капитан Парлак выглядит?

- Знаю, перед выездом я получил его фотографию.

- И что ты с ней сделал?

- Уничтожил за несколько дней до ареста.

- А откуда ты знал, что будешь арестован?

- Когда капитан Брюхачев уволил меня с работы и выгнал из гостиницы, тогда ничего хорошего я не мог ожидать.

- В таком случае опиши мне подробно капитана Парлака.

Я легко мог припомнить его себе и описал так, как он действительно выглядел: около сорока лет, коренастый, среднего роста, блондин с редкими волосами, нос маленький, глаза голубые.

- Что еще ты о нем знаешь?

- Знаю, что во время оккупации служил в Армии Краевой, а после входа советских войск получил функции резидента на всей Западной Украине.

- Саботаж тоже входил в рамки твоей деятельности?

- Не знаю, мои функции должен был определить капитан Парлак.

- Оставлю тебя на некоторое время в покое и займусь проверкой того, что ты мне сегодня нарассказывал. В нашем распоряжении есть списки ваших офицеров, и посмотрим существует ли названный тобой капитан, потом начнем его искать. Почему ты не наладил контакт с капитаном Парлаком, когда был во, Львове осенью 1949 года?

- Потому, что капитан Брюхачев задержал меня во Львове и я не знал, как долго еще буду вынужден там оставаться.

- Почему капитан Брюха ч ев не пускал тебя во Львов?

- Удерживал, потому что Западная Украина не полностью очищена от украинских партизан и существует приказ никого чужого на эту территорию не пускать.

- Так каким же образом ты приехал во Львов?

- Когда я согласился остаться в Ленинграде и взялся за работу, через шесть недель капитан Брюхачев дал мне двухнедельный отпуск и разрешил навестить знакомых во Львове.

- Что ты делал в Ленинграде?

- Капитан Брюхачев нашел мне работу опекуна над группой иностранных студентов.

- И почему ты не хотел работать?

- Потому что в этой работе вовсе не шла речь об опеке капитан хотел сделать из меня шпиона.

- Ты сделал самую большую ошибку в своей жизни. Если бы ты остался там и слушал капитана, сегодня уже был бы офицером, а так пропадешь ни за грош в лагерях где-то на далеком севере. С какой стороны не посмотри, ты сам виноват и могу тебе только посочувствовать, что заварил ты себе такую кашу. Это типично для вас. Вы поляки любите конспирацию, жить не можете, чтобы чего-то не затеять. Я был в Польше во время войны и даже был там ранен, наверное где-то недалеко от Варшавы. Но не вынес о вас хороших воспоминаний. Я считаю, что вы принадлежите к подлому сорту людей. Никто из поляков не оценил нашего посвящения и пролитой крови, а ведь советский солдат освобождал вас от немецкой оккупации, бился за вашу свободу и густо падал на польской земле. Я прошел всю Польшу и никто не улыбнулся мне, никто никогда не угостил меня чашкой чая. Куда бы мы не вошли, все везде смотрели на нас из-под лба, как на врагов, и все мы чувствовали себя в Польше как на вражеской земле. Я не люблю вас, потому что вы не любите нас и даже презираете. У нас говорят о вас как о народе славянских евреев и вероятно в этом определении много правды.

Я вернулся с допроса и долго размышлял над тем, что сказал следователь о поляках. И хотя я не был во время войны в Польше, мне не трудно представить себе, как в действительности встречали в Польше Красную Армию. Не могла она быть встречена энтузиазмом, как встречали американскую и английскую армии во Франции, Бельгии и Голландии, потому как солдаты Красной Армии носили на шапках красную звезду, символизировавшую тоталитарную систему, к которой поляки относились с недоверием. Кроме того Красная Армия бесславно вписалась в историю Польши 17 сентября 1939 года. Но осуждая то время поляки должны взять во внимание, что оккупация 17 сентября Восточных Окраин была для большинства живущего там населения, белорусского и украинского лучше чем оккупация немецкая. К этому я хотел бы еще добавить, что по моему мнению, Красная Армия полностью реабилитировала себя, освобождая в 1944-1945 годах Польшу от фашистской оккупации, которая в своих преступных планах предполагала физическое уничтожение польского народа и стирание с карты Европы польского государства. Здесь нужно не только вспомнить, но и дополнительно жирной линией подчеркнуть, что в процессе освобождения Польши Красная Армия потеряла 2 миллиона солдат. Это означает, что польская земля пропитана кровью сотен тысяч русских, украинцев, беларусов и других национальностей. Я знаю как поляки гордятся солдатами из-под Монте-Кассино и Арнхема в Голландии, а ведь это была лишь горстка в сравнении с громадой солдат Красной Армии. Известно мне так же, что монахи-бенедиктинцы из монастыря Монте-Кассино в каждую годовщину освобождения монастыря молятся за погибших там солдат. Так же поступают голландские священники в Арнхем, а тамошняя общественность заботливо опекает могилы солдат союзников. Зная ситуацию я не слышал, чтобы польский Костел молился за братьев славян, которые полегли на польской земле, да и польское общество, следуя примеру своего Костела тоже предпочитает не помнить, что именно благодаря красной Армии, Польша сегодня Польша, а не немецкая Генеральная Губерния.

Уже хорошо рассвело и воробьи начали чирикать, когда я уснул. Утром я рассказал священнику о ходе допроса. Он сказал мне держаться в хорошем настроении. Первые шесть недель я спокойно читал или играл со священником в шахматы. В середине апреля меня вызвал следователь и сообщил, что решил закончить мое дело. Он положил передо мной довольно толстую папку, чтобы я просмотрел и подписал.

Я заметил, что следователь был не в лучшем настроении и пытался найти причину. Он не нашел капитана Парлака и был зол, что не вытянул из меня никакой новой жертвы. Читать подробно мне не хотелось. Я просмотрел, чтобы в признаниях не было исправлений и везде была моя подпись. Когда я закончил просмотр, следователь сразу сказал меня вывести и больше я его не видел.

Я был не уверен, нужно ли радоваться окончанию следствия. Мое последнее признание сильно меня огорчало. Впервые я сделал что-то, чему всю жизнь сопротивлялся. Я чувствовал себя настоящим предателем, я предал святые идеалы правды, чтобы спасти свою никчемную жизнь. Мне было неприятно, что я согнул шею перед насилием и негодяями.

Через две недели по окончании следствия меня вызвал на бесседу назначенный властями защитник и проинформировал, что суд состоится примерно через месяц в военном трибунале. Я знал, что каждый назначенный защитник - простая марионетка, как впрочем в большей степени каждый судья или прокурор, все они принадлежали к одному и тому же союзу, который обязан был защищать интересы коммунистического государства. Я спросил, какой по его предположению, я могу получить срок. Он ответил, что в делах о шпионаже, таких, как мое, где есть два свидетеля, он не в состоянии многим мне помочь и приговор может быть большим.

- А что будет, если во время суда я откажусь от своих показаний?

- Ты собираешься это сделать? - заинтересовался адвокат.

- Я как раз над этим и думаю, потому что фактически признался под прессом физического принуждения.

Я рассказал адвокату о методах применявшихся на следствии. Адвокат ответил, что если я смогу доказать суду, что следователь применял пытки и вынудил дать показания, то суд может аннулировать следствие и назначить новое расследование. Перспектива нового следствия меня не прельщала, я опасался, что могу попасть в руки приятеля капитана Макаренко и снова начнется пекло. Я ждал, что адвокат даст мне мудрый совет, но он считал мое дело безнадежным, доказывал, что если бы не было свидетелей, то он тоже советовал бы мне отказаться от своих показаний, но в такой ситуации отказ ничего не изменит, потому что суд будет исходить из показаний свидетелей, и я буду осужден. Я спросил, почему дело будет разбираться военным трибуналом. Он ответил, что в Советском Союзе все дела касающиеся шпионажа рассматриваются исключительно военным судом.

Независимо от советов моего адвоката, я решил отказаться от своих вынужденных показаний на суде.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

ПЕРЕД КРАСНЫМ ТРИБУНАЛОМ.


25 мая 1952 года едва мы со священником успели съесть завтрак, как с грохотом открылась кормушка, и показалась голова сержанта, который прочитал мою фамилию и сказал приготовиться к выходу.

- Это наверняка на суд, - сказал священник и достал мешок с запасами. Отрезал большой кусок солонины, доложил порцию хлеба и дал мне на дорогу.

- Трудно рассчитывать, чтобы мы когда-нибудь в жизни встретились, поэтому позволь, я обниму тебя на прощание. Пусть Господь Бог хранит тебя, сынок. - сказал он, когда я выходил из камеры.

Сержант вывел меня на просторный тюремный двор. День был прекрасный, светило солнце и пели птицы. Не знаю как кто, а я когда был заперт, очень часто думал о птицах. Чаще всего я жалел, что я не один из них. Сколько раз в своих мечтах и примерял себе крылья и вылетал на свободу. Тюрьма страшна, когда ты молод. я отдал бы все сокровища мира за то, чтобы быть свободным и иметь возможность свободно идти куда глаза глядят.

- Пошли туда! - сказал сержант и направил меня в сторону, где только что остановилась тюремная машина и из нее вышли три солдата с автоматами.

Когда мы подошли, солдаты впихнули меня в машину и закрыли в тесно железной каморке. Счастье, что ехали недолго, иначе я бы задохнулся от жары и недостатка воздуха.

Не помню на какой улице размещался военный трибунал. Меня ввели в солидное здание на второй этаж и поставили посреди большого зала. Я стоял добрых пару десятков минут, пока не услышал, как кто-то громким голосом приказал:

- Встать! Суд идет!

Со скамей по правой стороне ПОДНЯЛИСЬ двое, в которых я узнал Фундальского и Лысенко. Вероятно их привели до меня. В этот момент в зал вошли шестеро военных: три полковника, два майора и один капитан, все, кроме капитана, имели типичную еврейскую внешность. Капитан был моим защитником .Функция эта на политических процессах в Советах была не только неблагодарная, но даже представляла некоторую опасность для юриста.

Все заняли свои места на специальном возвышении, за исключением адвоката севшего на первой лавке предназначенной для публики. Несколько минут они в пол голоса совещались между собой, потом один из них встал и зычным голосом огласил, что Военный Трибунал Прикарпатского Военного округа приступает к рассмотрению дела гражданина Горыня Романа Франтинковича, рожденного 20 марта 1928 года в оседле Ворони Столинского района Пинской области. Названный обвиняется по статье 54-1а/6 Уголовного Кодекса Украины.

Первым взял слово прокурор. Это был высокий мужчина в чине полковника. Он постоял минуту молча, вероятно для придания себе солидности, потом театральным жестом вытянул правую руку и показывая на меня, заговорил голосом актера хорошо выучившего свой текст.

- Наше сегодняшнее слушание является еще одним доводом того, что враги наши не спят, а используют каждую возможность, чтобы наводнить нашу страну. Вот это, стоящий здесь обвиняемый, был завербован польским реакционным центром в Лондоне и послан в Советский Союз с заданием ведения шпионской деятельности и если бы не внимательность наших органов безопасности, то обвиняемый мог бы нанести нашей стране непоправимый вред. Прошу иметь ввиду, что обвиняемый по приезде во Львов должен был наладить контакты с польскими и украинскими националистами и совместно с ними собирался совершать на территории Западной Украины шпионские и диверсионные действия. Я обращаю особое внимание суда, что за такую работу обвиняемый взялся добровольно. Прошу иметь ввиду этот факт, так как это доказывает, что обвиняемый является преданным служкой капитализма и непримиримым врагом Советского Союза. Хотя обвиняемый молод, я не нахожу для него никаких смягчающих обстоятельств и требую примерного наказания.

В своей обвинительной речи прокурор сказал столько глупостей, что я не переставал дивиться, откуда человек, доживший до седых волос и дослужившийся до звания полковника, мог проявлять такое невежество и злорадство.

Я смотрел на пятерых удобно рассевшихся за столом палачей с нескрываемым презрением. Во мне нарастал бунт и гнев от того, что эти негодяи с золотыми погонами на плечах, не имеющие ни малейшего уважения к человеческим качествам, собираются меня судить.

- Обвиняемый, вы признаете свою вину? - спросил меня судья.

- Нет, я не признаю никакую вину! Все, что только что сказал прокурор явная ложь.--ответил я как можно громче.

- В таком случае почему обвиняемый признал свою вину во время следствия?

- Если бы вы были на моем месте, то наверняка поступили бы так же, потому что следователь Макаренко изначально грубо нарушал все правила проведения следствия. Иными словами, следователь Макаренко часто применял недозволенные методы. Во время следствия он использовал все средства террора и психического давления. У заключенного был один выбор: признаться во всем, в чем его обвинял следователь, либо пройти через пытки и рисковать потерей здоровья. Я просидел двадцать восемь дней в карцере. Два раза следователь приказывал закрыть меня раздетого до рубашки и кальсон, а было это зимой. Однажды он приказал дежурному сержанту влить ведро воды в мою камеру. Он бил меня, в том числе и ногами, когда я отказывался дать такие показания, каких он ожидал. Без конца угрожал, что я не выйду из тюрьмы живым, если не признаюсь, что был послан в Советский Союз в целях шпионажа, а когда я обратил его внимание, что следствие обязано доказать вину обвиняемого, он смеялся и говорил, что в Советском Союзе все не так как на Западе, тут заключенный обязан доказывать свою невиновность. Три раза следователь Макаренко вызывал сержанта, чтобы надеть на меня наручники, которые можно зажимать болтами до тех пор, пока заключенный не потеряет сознания от боли. Во время такого рода практики следователь сунул мне в рот горящую папиросу. Следователь часто хвалился, что в его руках каждый заключенный признается, что является китайским императором.

Судьи весело рассмеялись с этого. Начали между собой совещаться и через несколько минут объявили перерыв в заседании. Меня тоже вывели из зала суда в прилегающее помещение, в которое через минуту вошли все судьи. Они привели с собой врача, который сказал мне раздеться до пояса и в присутствии судей начал осмотр тела. Я показал выразительные еще следы от заживших ран на запястьях. Врач покрутил мои ладони и дал заключение, что кости не повреждены, и при этом сделал замечание, что следы на запястьях могут так же быть значительно позднейшего происхождения.

Во времена Сталина и Берии редко какой врач имел отвагу выдать объективное или в пользу заключенного заключение, особенно, если обследуемый был политическим заключенным. В те времена было достаточно, чтобы кто-нибудь заметил и донес, что политическому заключенному оказывается симпатия и уже отправлялись за решетку. Все буквально избегали политических заключенных как прокаженных, а те, кто в силу своих обязанностей вынужден был с ними сталкиваться, проходили специальное обучение и находились под постоянным надзором политруков. Обычно с момента получения приговора заключенный вычеркивался из списков нормальных людей и вносился в реестры ГУЛага, откуда единственная широкая дорога вела на тот свет.

Я не очень то верил, чтобы осмотр моих искалечений мог мне чем-то помочь. Советская судебная система была слишком закостенелая, а судебный аппарат слишком тупой и послушный. Вероятнее всего судьи приказали устроить осмотр со скуки, или чтобы сделать хорошее впечатление на солдат, которые не отступали от меня ни на шаг. Как бы там ни было, после осмотра меня ввели в зал суда и председательствующий суда, откормленный бык в звании полковника, заявил, что дело мое будет продолжено, поскольку суд не нашел подтверждений того, что во время следствия применялись пытки. В связи с этим судья выдал решение выслушать обоих свидетелей.

Первым говорил Фундальский и повторил слово в слово все, что говорил на очной ставке. Дысенко прибавил к своим показаниям новую вымышленную историю, что в Лондоне у меня всегда было много денег и я хвалился, что получаю их в счет какого-то выезда. Оба признались, что были посланы в Советский Союз в целях шпионажа и подтвердили, что собранные шпионские материалы должны были передавать мне.

Судья вновь обратился с вопросом ко мне, признаю ли я свою вину перед лицом таких очевидных доказательств?

Я ответил, что не было совершено никаких противоправных действий, так как ни один из свидетелей не передал мне никаких шпионских материалов, и я ничего никогда не передал за границу. Судья утверждал, что это не уменьшает моей вины, которая главным образом состояла в том, что я согласился работать в иностранной разведке, а то, что свидетели не успели передать мне никаких материалов шпионских, является исключительной заслугой советских органов безопасности, которые за долго до нашего приезда знали, что мы будем посланы в Советский Союз.

У меня было большое желание сказать, что я никогда не видел, сколько живу, таких глупцов в мундире полковников, но поскольку это было перед вынесением решения, боялся их разозлить. Дело мое видимо подходило к концу, потому что председательствующий суда спросил, хочу ли я еще что-нибудь сказать в свою защиту? Я ответил, что поскольку нет ни малейших доказательств чтобы я когда-нибудь что-нибудь кому-нибудь сделал плохого, то по праву чести я должен быть оправдан.

Слышно было как кто-то из судей громко сказал "бессовестный"! Потом судья обратился к моему адвокату и спросил, не хочет ли он выступить в мою защиту? Капитан поднялся со скамьи и анемичным голосом сказал, что в процессе разговора со мной у него сложилось впечатление, что я молодой и неопытный и наверняка не отдавал себе отчета в том, что делал. Он просил суд взять во внимание мой молодой возраст и что я действовал несознательно. Судьи о чем-то между собой пошептались и суд вновь задал мне вопрос - сожалею ли я о содеянном?

Я не знал о каких действиях идет речь, поэтому ответил, что очень жалею, что приехал в Советский Союз. После моего ответа судьи встали и вышли из зала заседаний. Вывели также Фундальского и Дысенко. В зале остался я, сержант и три солдата сопровождения.

После часового перерыва судьи вернулись и председательствующий огласил приговор, который звучал примерно так:

"Именем Союза Советских Социалистических Республик Военный Трибунал Прикарпатского Военного Округа рассмотрел дело гражданина Горыня Романа Франтишковича, рожденного 20 марта 1928 года. Выше названный совершил акт измены государству против Украинской Советской Социалистической Республики. Гражданин Горынь был завербован для шпионской деятельности и послан на Западную Украину, где собирался развить вражескую деятельность, целью которой был подрыв экономической мощи и оборонных возможностей нашей страны. Обвиняемый не признал свою вину, но суд доказал ему ее, вызвав на заседание двоих свидетелей, которые добровольно и чистосердечно признались в шпионской деятельности на территории Западной Украины и раскрыли перед советской властью планы шпионской деятельности Романа Горыня, который должен был исполнять функции резидента. Принимая во внимание все названные обстоятельства, Военный Трибунал постановил приговорить Романа Горыня к двадцати пяти годам трудовых лагерей и лишить на пять лет гражданских и избирательных прав. Обвиняемому принадлежит право подать кассационную жалобу на сегодняшний приговор в Верховный Суд СССР либо в Генеральную Прокуратуру СССР в срок до тридцати дней со дня оглашения приговора.

Я онемел. Двадцать пять лет действительно драконовский приговор, и получил я его не совершив никакого преступления.

- И это должно называться социалистической справедливостью!? Я ваш приговор не признаю! - Закричал я как мог громче. - Вы подлейшая банда негодяев, какая когда-либо существовала в истории человечества.

Я был разъярен и имел огромное желание выдать этой подлой банде все, что я видел и узнал в этой двуличной системе, но сержант наглым образом выпихнул меня из зала суда.

Как и перед тем, меня закрыли в тесной каморе в машине, которой я сюда приехал. Через несколько минут машина остановилась и мне приказали выходить. Я находился во дворе какой-то большой тюрьмы. Позднее я узнал, что это Бригитки. Сержант отвел меня в помещение тюремной администрации и оставил там.

Мои новые хозяева сначала меня вымыли, а потом отвели в камеру, в которой находилось около тридцати заключенных. Сидели тут преимущественно молодые украинцы, осужденные за принадлежность к Украинской Повстанческой Армии УПА. Сначала меня спросили, какой срок я получил, а когда я ответил, что двадцать пять лет, они рассмеялись и объявили, что такой срок получают все достойные люди в СССР. После этого разговора мне представился избранный староста, который определил мне место для сна и проинформировал, что в его обязанности входит наблюдение за порядком в камере и чтобы все, кто получает продуктовые передачи из дома отдавал одну треть в пользу тех, кто передач не получает. В камере всегда было шумно, и никто не переживал из-за приговора, каждый верил, что двадцать пять лет Советский Союз не продержится. Некоторые тихо надеялись, что вскоре будет новая война, или же, что в Советском Союзе будет совершен переворот.

Когда я рассказал, что больше года сидел в Воркуте, они очень заинтересовались условиями в лагерях. У них был обычай расспрашивать новоприбывшего кто он, откуда, за что был арестован, кто вел следствие, с кем сидел в камере, словом задавали мне много вопросов с целью бегло ознакомиться с ситуацией.

Мои новые товарищи по несчастью очень заинтересовались личностью отца Герасима, о котором я им рассказал. Они сразу же написали и разослали по камерам несколько писем, а одному, который знал азбуку Морзе, сказали выстучать принесенную мной информацию в соседнюю камеру. Через несколько дней они спросили или я случайно не исповедался ему идя на суд? Оказалось, что никто из них никогда не слышал о таком священнике. Зато слышали, что несколько лет в тюрьме на Ланского сидел очень ловкий агент МГБ, который умело прятался под разными фамилиями и играл самые разнообразные роли. Мое описание внешности заключенного с которым я делил камеру, совпадало с тем как выглядел тот агент. Я лично не разделял их мнения и мне трудно было поверить в то, что человек с которым я просидел больше трех месяцев, мог быть этим ловким шпиком.

Через несколько дней меня вызвали в тюремную канцелярию, где я встретил своего адвоката. Он спросил, собираюсь ли я подавать жалобу. Я ответил, что пригодилось бы и в то же время обратил его внимание, что он плохо меня защищал. Он объяснял, что мое дело было не для защиты, что свидетели своими показаниями подписали мне смертельный приговор. Перед ним на столе была небольшая пишущая машинка, в течение нескольких минут выстучал короткое по содержанию письмо в Верховный Суд СССР. Моя апелляция не имела успеха. После шести недель ожидания пришло известие, что Верховный Суд утвердил выданный мне приговор, одновременно вручили мне его копию. В такой ситуации мне оставалось только рассчитывать на войну, переворот или смерть Сталина.

Со времени своего пребывания в Бригитках я запомнил одну украинскую песню, которую осужденные довольно часто и с воодушевлением пели как тюремный марш. На украинском языке песня начиналась словами:

Как сгадаю соби,

Как вспомню соби

Те дни проклятые,

То мыслью лечу к тебе Господи!

Бо Ты всегда стоял при нас

И сил нам добавлял,

Ты наша опора и вера.

Тихо в согласии жили мы

В своем отчем краю

И землю отцовскую пахали.

Когда в нежданный час

Враг вторгся к нам

И всех нас арестовал

И с приказом "вперед"!

Шел несчастный наш народ

На ссылку и каторжные муки•

И колючая проволока

Отделяла нас от ворот,

И солдат с карабином в руке,

Но и в это смутное для нас время

Вера не оставляет нас,

Что вернемся на Украину.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

ЭТАП В НЕИЗВЕСТНОСТЬ.


В Бригитках осужденные сидели только до утверждения приговора высшими инстанциями, что обычно продолжалось от шести недель до двух месяцев. Я покинул Бригитки через несколько дней после утверждения приговора. Из Львова меня отвезли в тюрьму в Новосибирске, откуда через несколько дней я был выслан в транзитный лагерь в Красноярске.

Лагерь в Красноярске занимал огромную площадь и был одним из транзитных лагерей откуда рассылали заключенных по всей Восточной и Западной Сибири. В любое время дня и ночи тут царило непрерывное движение, сотни и даже тысячи заключенных приезжало или уезжало в разных направлениях Советского Союза.

Лагерь был смешанный, с небольшим перевесом политических заключенных. Однажды я решил обойти лагерь вокруг. Идя вдоль забора я наткнулся в одном углу лагеря на мини лагерь. На небольшой площади за двойной колючей проволокой стояли три барака, возле которых крутились какие-то люди. Я подумал, что это наверное изолятор и пошел дальше. Позднее в разговоре с одним заключенным я узнал, что это действительно был изолятор, но сидели в нем особые представители человеческого рода. В этом месте держали многократных убийц и каннибалов - буквально самых настоящих каннибалов. Потом я часто приглядывался к ним, потому что они представляли для меня как бы курьез. Я узнал, что случаи каннибализма были редки и случались только среди уголовников с большими сроками, которые сбегали с далекого севера. Чтобы преодолеть незаселенные территории, несколько тысяч километров бесплодной тундры, нужно было иметь огромный запас продуктов. Чаще всего условий для этого не было. Поэтому уголовники планируя побег, обычно брали с собой так называемую "корову" или "идущий склад". Они подговаривали к побегу ничего не подозревавшего и хорошо питавшегося тюремного повара или пекаря. Когда во время марша удавалось добыть еду все было в порядке. Когда продукты заканчивались предназначенного для съедения товарища по несчастью убивали и шли дальше. Бывало, что съедали его полностью еще не дойдя до цели. Тут все решало сколько было беглецов. Когда оставалось трое, был убит и съеден тот, который не успел вовремя сговориться с другим. Когда оставалось двое, они вели открытую борьбу, либо сторожили кто первым неосмотрительно заснет. Я слышал что в Красноярск свозили этих деградировавших преступников с целого Союза, когда собиралась большая группа, их загружали на старую баржу и затапливали в море. Известие о затапливании барок с заключенными у меня не было возможности проверить.

Через две недели в большой группе заключенных меня вызвали на склад одежды, где каждый из нас получил по паре ношенных валенок, ватные брюки, телогрейку, бушлат, ватную шапку и даже по паре ватных рукавиц. Судя по одежде нас готовили к вывозу на далекий север. В середине сентября в лагере поднялось большое движение, десятки надзирателей бегали по баракам и вызывали на этап сотни фамилий. Моя фамилия тоже была прочитана. Я взял с нар небольшую сумку в которой держал алюминиевую кружку, деревянную ложку, алюминиевую миску, кусок хлеба, немного махорки, кусок газеты и несколько спичек, и медленно пошел к главным воротам, возле которых уже стояло большое число заключенных и постоянно подходили новые. На мой взгляд нас должно было быть несколько тысяч.

Заключенных вычитывали по личным делам и ставили пятерками. На этот этап выбрали исключительно политических заключенных. Выводили в колоннах по пятьсот человек в сторону реки. Я находился в третьей колонне. После получасового марша мы остановились на берегу планой сибирской реки Енисея. Ниже плавного берегового наклона была построена плавучая пристань, возле нее стояли три товарные баржи и один буксир. Было очевидно, что мы поплывем Енисеем. Но вероятно не все еще было готово к нашему приходу, потому что нам приказали сесть. На небольшом расстоянии от нас сидели две другие группы, которые вышли до нас. Я начал приглядываться к заключенным нашей группы. У всех были серьезные, сосредоточенные лица, в глубокой задумчивости они смотрели на текущую внизу реку. Большей частью это были солидные женатые люди, которых преступная политика Сталина грубым образом оторвала от плугов, станков, фабрик и кабинетов, где они работали с пользой для страны и своих семей. В странах с более человечный строем таких людей уважают и ценят, потому что это они составляют самый здоровый и сильный слой общества. Я смотрел на их изнуренные лица и спрашивал самого себя зачем этих невинных перед Господом людей вырвали из домов и осудили на мытарства, вернулись только немногие из них. Увы, я не смог найти логичного объяснения всему, что происходило вокруг меня. А происходили вещи о которых я никогда не подозревал. Хуже всего в этом всем было то, что человек видел силы рождающие зло, издевающиеся над Богом, надругивающиеся над правами людей, и был не в состоянии сделать что-нибудь, чтобы этому злу противостоять. Мы были бессильной жертвой, окруженной штыками и автоматами солдафонов тирана, который каждого принуждал к послушанию. Чувство полного бессилия и беспомощности было необыкновенно неприятным и подавляющим.

После часа ожидания закончились приготовления и началась посадка. В это время приплыла еще одна баржа и подошла еще одна колонна заключенных. Теперь было четыре колонны по пятьсот человек, то есть две тысячи душ. Погрузка длилась не долго, мы спускались по ступенькам на баржу и каждый занимал свободное место на двухъярусных нарах. Я был почти в конце колонны и когда вошел на баржу, с большим трудом мне удалось найти себе кусочек свободного места на нижней полке, к сожалению, в недалеком соседстве с парашей.

На кормежку во время дороги не приходилось нарекать, мы получали трехразовое питание. В трюме нас было пятьсот человек и все спали на голых досках двухъярусных нар в том, что кто имел на себе. На барже не было ни умывальников, ни туалетов, заключенные справляли свои нужды на глазах у всех в металлические ведра, называемые "парашами". Сколько живу, никогда больше я не встречал такого чудовищного смрада, как во время того памятного путешествия из Красноярска в Дудинку.

Через неделю стены нашей баржи стали покрываться инеем. Перед Игаркой разожгли две газовые буржуйки, но увы, они не могли обогреть огромное металлическое корыто, которое в добавок было наполовину погружено в ледяную воду. За Игаркой Енисей был замерзший и дорогу до Дудинки нам пробивал ледокол. Несколько раз я просыпался с примерзшей к стене шапкой. Было очень холодно и временами казалось, что мы не выйдем живыми из этого железного гроба.

Во время пути один из заключенных, молодого еще возраста, вероятно лишился рассудка, потому что ходил по трюму с отсутствующим взглядом, и я видел как он несколько раз наклонялся над парашей и черпал из нее кружкой.

До Дудинки мы доплыли полузамерзшие, вышли на берег на окоченевших ногах, но благодарные Богу, что доехали живыми.

Я не в состоянии описать сцену, когда все заключенные вышли на покрытый снегом, искрящийся на солнце берег Енисея. Драматичную красоту этой картины мог бы передать только какой-нибудь великий художник. Многие старшие люди, чтобы удержаться на ногах, вынуждены были опираться на молодых товарищей по несчастью. Наиболее возвышенным моментом нашего счастливого выхода на берег была минута, когда литовский священник, право старичок, упал на снег и стал в голос произносить молитву. В один момент как минимум половина заключенных последовала его примеру и молились громко, каждый на своем языке. Сцена должно быть была слишком трогательной, потому что я видел как бойцы украдкой вытирали слезы с глаз.

Нам повезло, что после выхода с барж нам не устроили проверку, а сразу завели в видневшийся над берегом реки лагерь. Там должны были ждать нашего появления, потому что все было приготовлено. Нам сразу дали горячую пищу.

От обслуживающего персонала лагеря мы узнали, что это транзитный лагерь и примерно после недельного отдыха нас разошлют по разным лагерям Норильска.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

НОРИЛЬСК


Через десять дней нас загрузили в вагоны и узкоколейкой завезли в Норильск. Все путешествие продолжалось только несколько часов, потому что на линии как раз не было больших снежных заторов.

Город Норильск в 1952 году насчитывал более пятидесяти тысяч вольных жителей и примерно такое же число политических заключенных размещенных вокруг города. Как большинство сибирских городов в период правления Сталина, так и Норильск был построен заключенными. Город расположен на Таймырском полуострове поблизости богатых месторождений никеля и меди. Есть там и другие металлы, такие как кобальт и платина. В мое время в Норильске на полных оборотах работал большой металлургический завод, на котором выплавляли медь и никель, отливали различные детали для машин и катали жесть. Везде работали заключенные, которые меняясь по сменам, работали двадцать четыре часа в сутки.

На станции в Норильске нас разделили на несколько колонн и отправили в разные лагеря. Наша группа прошла по окраине города и начала подниматься по довольно крутому склону гор, окружавших город полукольцом. Через час мы дошли до лагеря N1, иначе называвшегося Медвежкой, от названия горы, на склоне которой он был размещен.

Лагерь имел форму прямоугольника размером шестьсот метров длинной и около трехсот шириной. Он был окружен высоким забором из колючей проволоки и минным полем. В этом лагере содержалось около трех тысяч политических заключенных, включая немецких пленных у которые составляли двадцать или двадцать пять процентов общего числа заключенных,

Новостью для меня было введение в лагерях Норильска системы хозрасчета. Система эта не была новинкой и широко практиковалась в лагерях неполитических. Лагеря работающие на этой системе рассчитывались как совхозы. За выработанные трудодни заключенные получали зарплату в наличных, а остальное в зачетах. Система хозрасчета была более "привлекательная" чем применявшаяся в Воркуте система котлов, потому что давала заключенному шанс быстрее отбыть срок. На практике это выглядело так: если заключенный выпо╛лнил установленную норму работ, то один день считался ему за полтора дня отсидки, а если выполнил норму на 150% тогда один день считался за два. Нужно признать, что на практике эта система давала обоюдовыгодную пользу.

В Норильске, как и в Воркуте, заключенные работали, одни в никельных шахтах, другие на строительстве города, уборке снега с дорог и других работах. После медицинского осмотра я был определен в бригаду, которая должна была очищать дороги от снега. Это была не столько тяжелая работа, сколько надоедливая, приникая во внимание длинную и морозную зиму. Собственно, не так страшны были для меня морозы, как ледяные арктические ветры, которые хорошо разгулявшись на огромном безлесом полуострове, могли поднять человека. Зимой довольно часто случалось, что именно из-за этих снежных метелей, звавшихся здесь пургой, работающие на уборке снега имели несколько свободных дней, потому что в такие дни человек видел только безбрежные белые клубы кружащегося снега и слышал мощные завывания ветра.

Лагерь Медвежка был очень плохо расположен: высоко на открытом пространстве, поэтому климатические условия были здесь очень вредными. Нужно признать, что следователь Макаренко очень метко предсказал мою судьбу, действительно выслал меня туда, где дьявол говорит спокойной ночи целых шесть месяцев. Только я не склонен был поверить, чтобы дьявол сам захотел ночевать или зимовать в этой темноте и холоде, хотя арктические зимы в целом не такие темные, а когда светит северное сияние, то в такие ночи можно даже свободно читать книгу.

Через несколько недель по приезде в Норильск я начал недомогать, почувствовал головную боль, которая с каждым днем усиливалась и становилась все более мучительной. Без конца у меня в ушах что-то шумело, стучало или звонило и одновременно появлялись психические расстройства. Мой мозг явно изменял мне.

С приходом сильных морозов мое состояние ухудшилось, я все чаще не отдавал себе отчета где я нахожусь. Во время работ я несколько раз проходил кордон охранявших нас солдат и не реагировал ни на какие предупреждения. Сначала в бригаде думали, что я делаю это специально, чтобы быть застреленным, иные подозревали, что я прикидываюсь психом, чтобы увильнуть от работы вне лагеря. Независимо от этих пересудов состояние моего здоровья постоянно ухудшалось и дошло до того, что однажды я неожиданно потерял сознание Когда меня привезли в лагерный госпиталь, врач определил мое состояние как очень серьезное. Только благодаря срочно оказанной мне помощи и позднее заботливой опеке русского хирурга, который меня прооперировал, я постепенно возвращался к здоровому состоянию и после многомесячной амнезии вспомнил кто я и где нахожусь.

Чтобы сохранить человеческое достоинство и традиции гуманизма, врачи составляли единую социальную группу (кроме мелких исключений), которая долго и отважно сопротивлялась дегенерировавшей системе. Я не могу найти соответствующих слов признания и удивления их самопожертвованию и готовности прийти на помощь каждому. Но за свою точку зрения они очень часто платили потерей свободы. В лагерях Воркуты и Норильска я часто встречал врачей самых разнообразных специальностей, работающих на общих работах, где их ценные знания да и они сами пропадали зря. Часто случалось, что в лагерной поликлинике заключенный в звании профессора медицины работал санитаром, а должность главного врача занимал фельдшер в мундире лейтенанта. Такого рода парадоксы встречались во всем Советском Союзе на каждом шагу.

Одним из таких благородных и отзывчивых врачей был в лагере Медвежка доктор Журавлев, Он принадлежал к числу тех россиян, которые до конца стояли за монархию и сопротивлялись приходу красных к власти. После победы большевиков семья доктора Журавлева вынуждена была уехать из России и искать спасения за границей. Они оказались в Китае и жили там спокойно до момента прихода к власти Мао Цзэдуна. В 1948 году китайское коммунистическое правительство депортировало всех белых эмигрантов в Советский Союз. Естественно все они после пересечения китайско-советской границы были арестованы и приговорены. Горе этих несчастных людей не имело границ. Палачи из МГБ силой разделили семьи и разослали по различным лагерям Сибири. Я встретил много белых эмигрантов, и у меня создалось впечатление, что большинство из них занимали в царской России высокое положение и принадлежали к числу состоятельных людей. Большинство из них имели высшее образование и очень престижные профессии.

Я никаким образом не мог понять почему советская система так безжалостно уничтожала ценных и полезных людей, которые могли долго еще с пользой служить России. Я неоднократно прислушивался к дискуссиям на подобные темы и слышал, как родовитые россияне ставили себе вопросы:

Зачем советская власть расстреляла в 1937-1938 тысячи офицеров и идейных коммунистов, выслужившихся в революцию? Или: Какого склада люди были у власти, чтобы солдат Красной Армии возвращающихся из немецкого плена обвинять в измене Родине и снова садить в лагеря? Такие вопросы волновали каждого из нас, но ответить на них могли только Сталин, Берия, Абакумов и им подобные палачи.

После двухмесячного пребывания в лагерном госпитале медицинская комиссия заключила, что мои нервно-психические расстройства появились вследствие переохлаждения головы и случилось это вероятно во время дороги из Красноярска до Дудинки. Так как комиссия опасалась, что болезнь может вернуться, если я начну работать на морозе, решили дать мне группу инвалидности и отправить в лагерь N 5, где содержали инвалидов со всего Норильска.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

СМЕРТЬ ТИРАНА.


4 марта 1953 года московское радио передало, что от кровоизлияния в мозг умер Иосиф Виссарионович Сталин. Известие о смерти Сталина молнией облетело лагерь, Я видел в своей жизни много веселых фестивалей, но примера такой огромной и спонтанной радости, какая охватила в тот день всех политических заключенных, еще не встречал. Все потеряли головы и шалели от счастья. Одни танцевали, другие пели, иные прославляли Вельзельвула за то, что наконец то он забрал эту проклятую миллионами людей душу. Нужно откровенно признать, что был это подлец крупного масштаба, совесть которого была обременена сотнями тысяч расстрелянных, замученных в тюрьмах, лагерях и ссылках. Поэтому трудно было бы дивиться тому, что все от всего сердца желали ему самой горячей смолы в пекле.

Со дня смерти Сталина в каждого из нас вселился новый дух. Все мы считали, что новая власть в Кремле изменит нашу судьбу. Надежды наши еще более усилились, когда арестовали министра внутренних дел Берию и двух его заместителей: Абакумова и Меркулова. С того времени мы были уверенны, что Советский Союз стоит на пороге великих политических перемен. Естественно, все мы хотели, чтобы перемены начались объявлением декрета об амнистии для политических заключенных.

Когда время шло, а в нашей жизни ничего не менялось, тогда мы решили напомнить властям, что являемся жертвами сталинского террора и ожидаем от них, чтобы они начали что-то делать. В нашем лагере все чаще вечерами заключенные собирались и советовались, что бы такого сделать, чтобы обратить на себя внимание властей. Сильным возбудителем была тогдашняя советская пресса, которая с не встречаемой до тех пор отвагой клеймила ряды Сталина и всех покорных ему пособников. Газеты Известия и Правда соревновались в доносительстве и обвинении высоких правительственных чинов, неприкасаемых при жизни Сталина. Не пощадили даже всесильное МГБ. Поэтому совсем не удивительно, что после этих известий лагеря для политических заключенных жужжали как ульи по весне.

После общего совещания мы решили написать и вручить начальнику лагеря петицию, в которой изложили главные свои постулаты, касающиеся условий труда и режима в нашем лагере. Не помню сколько точно пунктов содержала петиция. Но помню позднейшие дискуссии и знаю, что от начальника лагеря требовали уменьшения часов работы с десяти до восьми. Просили, чтобы перестали закрывать бараки после десяти часов вечера. Добивались, чтобы с шапок и одежды заключенных сняли позорные зековские номера. Была там так же просьба разрешить писать большее число писем к родным, так как по правилам нам полагалось только два письма в год, но были среди нас и такие, кого вообще лишили права писать письма, если таково было решение суда. "Без права переписки" - это определение при судебном приговоре означало, что люди эти должны кануть в лету. Такие заключенные практически уже никогда не выходили на свободу. Кажется, был там и пункт требовавший приезда в наш лагерь правительственной комиссии. Начальник лагеря петицию принял и обещал передать высшим инстанциям.

В странах с коммунистическим строем несчастье людей основывалось на том, что в тоталитарной системе у власти нет никого, кто бы действительно заботился о благе людей труда. Зато есть целая плеяда болванов с партийным образованием и партийной точкой зрения, которым всю жизнь партия вбивала в голову, что только партия призвана править государством, что только партии все от колыбели до смерти всем обязаны, что только партии все должны быть благодарны и слепо послушны. Поэтому каждый последующий приходящий к власти рассматривал все человеческие дела с точки зрения партии. Если просьба посетителя не соответствовала требованиям партии, то ее бросали в мусорную корзину и даже не затрудняли себя ответом. Из партии сделали надправительственный институт, приговоры которого простой смертный не имел права оспаривать. Делалось все, чтобы убедить людей, что партия это Бог, отец, мать, учитель, защитник, кормитель и много других глупостей. Использовались все способы, чтобы удержать партийных у власти. И в связи с этим в коммунистических странах из партийцев сложилась каста красной буржуазии, которая по сегодняшний день рассматривает страну как свою собственность, а всех беспартийных - как своих батраков. Так что ничего удивительного, что наша петиция пропала под сукном какого-то высшего партийного чиновника. Начальник лагеря естественно не мог ввести какие-либо изменения без разрешения высших властей.

В такой ситуации самой активной и наиболее организованной группой были украинцы, которые начали ходить по баракам и призывать всех к забастовке. На то время это была слишком смелая акция, и все, кто принимал в ней участие заслуживали как минимум медаль за отвагу.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

БУНТ


Если после смерти Сталина не ставили к стенке за организацию в лагере забастовки или чего-то типа бунта, то и без этого начальники лагеря имели достаточно других способов, чтобы расправиться с каждым, кто не хотел подчиняться их приказам. Несмотря на угрозу последствий, забастовочную акцию поддержали все украинцы, немецкие пленные и большая часть литовцев, латышей и эстонцев.

Жаль, что я не мог видеть мину начальника лагеря, когда надзиратели донесли ему, что заключенные не вышли на работу. Наверняка он был поражен, узнав, что заключенные осмелились забастовать. А потом его видимо охватил страх за собственную шкуру. Этот тип был профессиональным чекистом, поэтому хорошо знал, как советская власть наказывает бунтовщиков и должен был так же прекрасно ориентироваться в том, что советская власть не щадит чекистов, которые такой бунт допустили.

Первый день забастовки прошел без особых тревог. Вероятно напуганное начальство не знало, что делать в такой ситуации и ждало деректив сверху. На второй день мы заметили, что на вышках стояло уже по два солдата, а на угловых вышках поставили пулеметы; перед главными воротами тоже поставили пулеметы и виден был как минимум взвод вооружённых солдат. Сразу после завтрака и утренней проверки в лагерь вошел начальник лагеря в сопровождении политофицера и двух приезжих офицеров в звании майоров. Они начали обходить бараки. Старались нас уговорить, что ни они, ни местное управление не имеют права ничего в лагере изменить, что мы должны вернуться к работе и запастись терпением пока не придет соответствующее постановление из ГУЛага (Главное Управление Лагерей). Они применили все свое красноречие, чтобы убедить нас, что таким способом, который мы выбрали, мы ничего не достигнем, а только можем ухудшить свое положение. Под конец начальник стал нам угрожать, что не может позволить такую дикую и безответственную акцию, и что если завтра мы не выйдем на работу, то он вынужден будет назвать нашу акцию бунтом и применить силу.

После ухода начальника лагеря значительная часть заключенных впала в панику. Все у кого сроки подходили к концу хотели капитулировать. И так бы и случилось, если бы не воинственно настроенные украинцы, которые после ухода начальства сразу сделали свой обход и всем склонным к капитуляции пригрозили репрессиями. В итоге большинство решило, что мы должны противостоять начальству лагеря.

Мы считали что если все будем единомышленниками у то начальство вынужденно будет пойти на уступки. Таким образом появилось решение забастовку продолжать и никто из заключенных на третий день на работу не вышел.

Сразу после утренней проверки в лагерь вошло около пятидесяти надзирателей, вооруженных резиновыми дубинками и начали силой выгонять заключенных на работу. Ихняя акция не принесла результатов, и после часа возни надзиратели были измотаны и вынуждены убраться с территории лагеря.

На четвертый день начальник бросил на акцию силового принуждения заключенных выйти на работу значительно большие силы. Во главе с политофицером в лагерь вошли дополнительно около ста солдат, которые разделились на несколько групп и одновременно вошли в несколько бараков. Некоторое время из бараков доносились грохот, крик и ругательства. В бараках где жили молодые и здоровые заключенные, не ждали пока надзиратели начнут их колотить, повырывали из нар доски и ими били надзирателей и солдат. Через некоторое время из бараков стали выходить побитые и окровавленные заключенные из которых как минимум половина не была способна к работе. В процессе этой акции начальству удалось собрать перед главными воротами может с пятьдесят заключенных, но в тот момент когда собирались открыть ворота, из группы стоящих заключенных кто-то бросил в сторону сторожевой будки, где стояло начальство, самодельную гранату, которая взорвалась с большим шумом, приведя всех в замешательство. Во время этого замешательства заключенные бросились обратно в бараки.

Не знаю, кто и с какой целью сделал эту гранату. Я не думаю, чтобы существовал какой-то план устроить в лагере восстание или групповой побег, это скорее была петарда, так как не имела разрушающей силы. Во всяком случае та, которая была брошена на сторожевую будку. Кто-то сделал её из консервной банки. Достать взрывчатое вещество было не трудно, заключенные работавшие в шахтах имели его в изобилии. И не думаю, чтобы кто-либо рассудительный планировал какой-то групповой побег. План такой не имел ни малейших шансов, так как Норильск имел натуральную защитную зону в виде голодной безлюдной тундры, растянутой на тысячи километров вокруг. К тому же в летний период отмерзшее болото было непроходимо. Если бы даже какой-то группе заключенных удалось покинуть лагерь, и если бы не потонули в размерзшейся тундре, то они были бы насмерть искусаны миллиардами мелких мушек, так называемой мешкой, которая летом целыми тучами гнездилась в трясине. Немного шансов на побег я дал бы и тем, кто смог бы добраться до Енисея, так как оба берега реки были густо обставлены солдатами.

Хотя брошенная граната никого не убила и даже не ранила, но нагнала на начальство не мало страха, потому что сделало явным факт, что заключенные пронесли в лагерь взрывчатку. В связи с этим открытием бригада краснопогонников, базировавшаяся в Норильске, обязанная охранять порядок, была приведена в состояние повышенной готовности и окружила наш лагерь. Перед обедом в лагерь вошло несколько сотен солдат со штыками на автоматах и стали постами по несколько человек возле каждого барака. Когда территория лагеря была перекрыта в нескольких местах, солдаты вошли в бараки и начали выгонять всех. Мы оказались в безвыходной ситуации, поэтому вышли без сопротивления. Большими группами нас вывели в тундру.

В лагере оставили только тяжело больных и больных психически, этих последних было у нас много. Некоторые на вид были в общем нормальными, но часто впадали в депрессию и тогда становились невменяемыми и даже опасными для окружающих. В связи с этим в бараке вместе с ними жили несколько рослых санитаров, в распоряжении которых были смирительные рубашки, резиновые дубинки и даже наручники. Кровати тех, кто часто дрался, были обтянуты металлической сеткой. Среди них был значительный процент советских офицеров которые провели несколько лет в немецких лагерях. Наибольший процент составляли летчики. Быть может во время войны они более других подвергались опасности и больше других чувствовали себя обиженными.

Я заходил в этот барак много раз и каждый раз сердце сжималось, когда я слышал их неустанные стоны, плач и жалобы, с которыми они обращались к каждому, кто только появлялся. В моих глазах это выглядело самым большим преступлением в истории человечества.

В тундре держали нас до позднего вечера без еды и питья. Вернувшись в лагерь мы не могли узнать друг друга, так были покусаны меткой. Вся территория нашего лагеря подверглась подробной ревизии и была изрыта вдоль и поперек. Полы в бараках были полностью сорваны. В процессе обыска у нас изъяли ножи и все металлические инструменты.

Новость о происшествиях в нашем лагере разошлась по всему Норильску, став поводом для беспорядков в других лагерях. Эхо этих событий должно быть дошло и до Москвы, так как в скором времени из ГУЛага пришло распоряжение снять с нашей одежды номера и не закрывать больше на ночь бараки. Получили мы также разрешение на неограниченную корреспонденцию. В наших лагерях был введен восьмичасовой рабочий день. Еще нам пообещали, что в наши лагеря скоро прибудет правительственная комиссия.

Для того времени это была огромная победа одержанная заключенными над красной диктатурой, которая до тех пор была беспощадна и неуступчива. Мы выиграли великую битву без смертельных жертв. Так случилось конечно же потому, что тиран уже не жил.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

ВЫЕЗД В ЗАПАДНУЮ СИБИРЬ


В середине сентября 1953 года всех инвалидов, способных самостоятельно передвигаться, собрали из лагеря N 5 и перевезли машинами в лагерь N 2, в нескольких километрах от Норильска. Это был довольно большой лагерь, разделенный на половину. В одной держали инвалидов, в другой немецких пленных, которые после более восьмилетней неволи должны были быть освобождены и высланы в Германию. Когда собралась большая группа, нас погрузили в вагоны и отправили в Дудинку, откуда через несколько дней мы поплыли баржей в Красноярск, в транзитный лагерь.

Кто бы мог подумать, что в течение одного года произойдет в моей жизни столько перемен. Год назад, когда привезли меня в Норильск, я потерял всякую надежду. Мне казалось, что никогда уже я не выйду живым оттуда. Моя, прежде сильная вера, покинула меня. В страшных климатических условиях Норильска все выглядело мрачно и я сомневался в каком бы то ни было спасении. Я впал в депрессию, а потом тяжело заболел. Все, что произошло со мной в течение прошедшего года было одним большим чудом. Вместе со здоровьем возвращалась вера то, что Провидение не позволит мне погибнуть в холодном чужом краю. Мне действительно было за что благодарить Господа Бога, это была чудесная перемена в моей жизни.

С того времени я свято верю, что без веры человек не может существовать как человек, что только сильная вера может дать человеку силу выдержать и сопротивляться злу.

После недельного пребывания в красноярском транзитном лагере мы выехали в лагерь N 302, что возле Тайшета в Иркутской области. Тайшетской трассой назывался отрезок железной дороги от города Нижнединская до озера Байкал. Тайшетские лагеря были большей частью мешанные, то есть в них политические заключенные содержались вместе с государственными преступниками.

По приезде в лагерь N 302 все мы прошли медкомиссию и были разделены на несколько групп по инвалидности. Точнее три. Первую получили те, кто был способен к работе, вторая означала, что инвалид может делать только легкую работу, третья группа означала неспособность к какой- бы то ни было работе. Эту последнюю получили все слепые, которых в нашем лагере было пятнадцать. Были это большей частью молодые люди, которые потеряли зрение в шахтах в результате взрыва газов или взрывчатки. Также много было людей с ампутированными конечностями, чаще руками или пальцами. Случаи таких покалечений происходили при работе на лесоперерабатывающих заводах. Группу неспособных к труду получили так же все, кто имел высокое кровяное давление и таких в нашем лагере было как минимум процентов двадцать. Было несколько больных эпилепсией. Группу неспособных к труду получили все, кто перешагнул семидесятилетний возраст, а таких старичков в нашем лагере было даже много. Большей частью это были так называемые белогвардейцы, которые после революции нашли приют в разных странах Европы, а во время второй мировой были схвачены Красной Армией. Долгое время я даже соседствовал с таким русским белым эмигрантом, по фамилии Греков, бывшим атаманом забайкальских Казаков. После победы большевиков он укрылся в Австрии и жил себе спокойно пока и туда не пришла Красная Армия. Никого не волновало, что было ему тогда уже за семьдесят. Его арестовали, обвинили в измене Родине и приговорили к двадцати пяти годам. Он рассказывал, что австрийские власти несколько раз вмешивались в его дело, ведь он уже имел австрийское гражданство, но это ничем ему не помогло, потому что по советскому законодательству, он все еще был гражданином Советского Союза, так как родился в России. В 1955 году ему уже было за восемьдесят, но он чувствовал себя хорошо и не терял надежды вернуться к семье в Австрию.

Из поляков в лагере 302 была большая группа АК-овцев с Восточных Окраин и их духовно опекал ксёндз-иезуит Вацлав Язевич. Он был одним из самых деятельных польских ксендзов из тех, кого я встречал в лагерях. Он отважно исполнял свой священнический долг где бы не находился. И каждое воскресенье и праздник в углу барака, отгороженном одеялами, тихонько отправлял богослужение, исповедовал и причащал. С такой же готовностью он исполнял свой патриотический долг. Он всегда держал вокруг себя группу польской молодежи, которую учил польской истории и литературе. Это был всесторонне образованный человек, он мог часами цитировать по памяти поэзию Кохановского, Словацкого, Мицкевича, Конопницкой и многих других поэтов. Мы были рядом больше двух лет и я думаю, что двадцать пять лет он получил не только за связь с Господом Богом, как он обычно отвечал каждому, кто спрашивал его, за что сидит.

По приезде в Тайшет большинство инвалидов сразу почувствовало себя лучше благодаря прекрасному климату, какой был во всей Западной Сибири. Зимы здесь длинные и морозные, но зато исключительно чистый и оздаравливающий воздух. Благодаря тайге, которая покрывает большую часть Западной Сибири, не такие надоедливые зимы, потому что бесконечные леса становятся натуральной преградой для ветров.

Более двух лет я относился к группе неработающих инвалидов, поэтому часто от тоски подсаживался к какой-нибудь группке и прислушивался к разговорам. В нашем лагере было много необыкновенно интересных людей, которые в свое время занимали высокие должности. Не было недостатка в высших офицерах, профессорах, врачах, инженерах, артистах и вообще большом количестве очень интересных, ценных и других оригинальных людей. Чтобы убивать время в лагере появилось несколько дискуссионных групп. Они вели рассуждения на разные темы и на довольно высоком уровне. Будучи ни чем не занят, я с удовольствием проводил время прислушиваясь к разного рода диспутам.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

ПОЛЯКИ И ЕВРЕИ.


В нашем лагере была и польская дискуссионная группа. От остальных она отличалась тем, что наши дискуссии больше походили на ссоры. Подозреваю, что сварливости и нескольким другим характерным чертам мы благодарны большой добавке в польском народе еврейской крови. Свои подозрения я основываю на том, что до второй Мировой войны Польша была для евреев чем-то вроде теперешнего Израиля, жило их у нас более трех миллионов. Особенно они облюбовали себе Польшу в период разделов, потому что в нашей стране господствовала свобода и толерантность, и потому они сунулись в нашу страну из трех захватнических империй.

В дискуссии, которую я здесь привожу принимали участие кроме поляков, два польских еврея: одного звали Иосиф Мирон, экономист из Варшавы, другим был Иаков Зинович, родом из Познани. Дискуссировавшие обычно собирались в бараке у доктора Добжаньского или у ксендза Язевича. Кроме ксендза и доктора в дискуссии приняли участие: Ян Высочаньски, экономист из Вильно, поручик Станислав Яхович из Калиша, судебный следователь из Вильно, фамилия которого вылетела у меня из памяти, и я , как вольный слушатель.

Вступительную речь произнес Иосиф Мирон:

- Я решил рассказать вам сегодня немного горькой правды, потому что мне кажется, что не все здесь присутствующие знают в каких условиях жила еврейская общественность в Польше во время оккупации.

Тема была для нас немного щекотливой, поэтому Иосиф Мирон в начале отметил, что находясь среди интеллигентных людей, он надеется, что дискуссирующие позволят ему выложить свои обиды.

- Основываясь на свою жизнь и наблюдения я пришел к выводу, что предвоенная Польша была страной шовинизма и не толерантности в отношении к национальным меньшинствам, а особенно в отношении к евреям.

- Я с вашим мнением не соглашусь, - запротестовал ксендз Язевич.

Мирон прервал его, говоря, что еще ничего не сказал и просит терпения.

- Я хорошо знаю, что то, что я сейчас скажу не всем понравится, потому что поляки, как я уже сказал, народ не толерантный. Пустая надменность - характерная черта поляков. Вы как правило засматриваетесь в свой собственный хвост и ничего кроме себя не хотите ни знать, ни видеть, а если я прибавлю к этому, что в вас много зависти, то буду недалек от истины. Вам трудно было смириться, что евреи в Польше имели фабрики, гостиницы, магазины и управляли вашими поместьями, вы кипели от злости, что мы были богаты, а вы бедны и вы осуществили свои антисемитские настроения, когда в 1939 в Польшу вошли немцы.

- Пан Мирон, как вы можете так говорить, - возмутился ксендз Язевич. - Вам наверняка известно, что во время оккупации поляки много помогали ев╛реям и часто даже с угрозой своей жизни.

- Да, да, знаю такие случаи, только увы, это были лишь спорадические случаи, а я говорю об отношении всего польского общества к еврейской проблеме, которая, как вы конечно знаете, перед войной была особенно напряженной. Разрешите, я проиллюстрирую это примером из собственной жизни.

- Охотно послушаем, - отозвался доктор Добжаньски.

- Когда немцы заняли Польшу, я интуитивно чувствовал, что нам будет плохо, и с того момента, когда немцы начали собирать евреев в гетто, я решил пойти добровольцем в польское движение Сопротивления. Когда я наконец добрался до людей, которые его организовали и проговорился, что я еврей, то никто не хотел со мной разговаривать. Тогда я понял, что поляки не желают иметь евреев в своих рядах. Сегодня нам уже не нужно обманываться, это история минувших дней. Не понимаю только, почему поляки не осмеливаются признать, что подпольные власти АК были к нам непреклонны и официально евреев в Армию Краеву не принимали. При этом, уже перед самой войной совсем немного не хватало, чтобы антисемитизм стал государственной политикой, как это было в Германии. До этого не дошло только потому, что евреев в Польше было много и мы были хорошо организованны.

- Вот видите, - прервал его Ян Высочаньски, - если в сравнительно небольшой стране, какой была Польша, жило несколько миллионов евреев и этим евреям жилось лучше, чем полякам, то можно принять это как довод, что Польша не была такой уж плохой страной, как вы говорите.

- Пан Высочаньски, то, что евреев в Польше было много и жилось им лучше, чем полякам, совершенно не поляков заслуга. Мы благодарим за это немного себя, а в остальном историю. Просто, так сложилось, что в царской России и кайзеровской Германии евреи были преследуемы, а в пораздельной Польше и одни, и другие охотно принимали нас в управление и жилось нам гораздо безопасней, чем где бы то ни было.

- Я согласен с вами, что не все было так, как должно было быть, - сказал поручик Яхович, - но нас, поляков, никто никогда не сможет обвинить в коллаборационизме с немцами во время оккупации.

- Я согласен с вами, пан Чеслав, - ответил ему Мирон, - но слово коллаборационизм имеет более глубокий смысл, чем только сотрудничество с оккупантами.

- Надеемся, вы не станете обвинять поляков в том, что они помогали немцам истреблять евреев? - сказал судебный следователь.

- Этого я конечно не скажу, но скажу, что в глубине души поляки хотели, чтобы немцы решили в Польше еврейский вопрос. Мы, евреи, хорошо знаем, что Гитлер досконально ориентировался в настроениях поляков, и думаю, не случайно выбрал Польшу местом уничтожения евреев. Он должен был хорошо знать, что получит со стороны поляков тихое согласие.

- Но, пан Мирон, то что вы говорите - явная клевета и оскорбление для нас. - запротестовали все вместе.

- Прошу прощения, я совсем не говорю, что поляки принимали непосредственное участие в уничтожении евреев, я говорю только, что вы были непреклонны к нам и своей пассивной позицией помогали немцам уничтожать евреев. Скажу вам, что не я один так думаю, все евреи об этом знают, потому что у нас именно такое мнение по этому делу. Может и вы знаете, только не осмеливаетесь себе в этом признаться?

Обвинения Иосифа Мирона всех нас сильно угнетали, но как-то никто не нашелся, чтобы отпарировать эти обвинения. Когда некоторое время никто не брал слова, тогда Мирон снова начал говорить:

- Если кто-нибудь из вас сомневается в моих словах, то прошу поговорить на эту тему с бывшими АК-овцами. Их в нашем лагере много и каждый в порыве откровенности скажет, что немцы сделали в Польше хорошую работу, потому что "отпаршивили" Польшу. Даю вам слово чести, что я не выдумал это определение, а слышал его многократно собственными ушами от бывших АК-овцев.

Я не был в Польше во время оккупации и не много знал о польско-еврейских отношениях того периода, поэтому не мог принимать участия в дискуссии.

Более полное представление о евреях сложилось у меня после выхода из лагерей и возвращения в Польшу. Мне попалось несколько книг периода немецкой оккупации. Я узнал, что более 150 тысяч польских евреев уцелело благодаря доброте, готовности жертвовать и христианскому милосердию поляков, которые укрывали и кормили их все годы оккупации с огромной угрозой для жизни собственной и своих семей. Позднее, когда я повторно выехал в Англию и просмотрел в Польском Институте в Лондоне корреспонденцию польского эмиграционного правительства, тогда узнал гораздо больше правды о польских евреях. В архиве Института я нашел документы Польского Посольства в Куйбышеве 1941-1942 годов. Некоторые из этих документов сильно меня рассердили, так представили польского посла ярым жидофилом, целенаправленно вредившего польским делам.

Профессор Кот, а именно о нем тут идет речь, своей безответственной деятельностью чуть не привел к разрыву дипломатических отношений с Советской Россией, с таким трудом налаженных генералом Сикорским в июле 1941 года. Не смотря на то, что имел точную директиву Наркоминдела (Народный Комиссариата Иностранных Дел), что советское правительство не желает, чтобы в формирующееся на территории Советского Союза польское войско поляки принимали: украинцев, белорусов и евреев, так как восточная граница польского государства и России должна быть установлена после войны. Несмотря на это посол Кот предписал открыть в польском посольстве отдел социальной опеки для польских евреев. Потом издал приказ, чтобы генерал Андерс принимал в польские военные соединения евреев наравне с поляками. После чего наказал польскому консульству выдавать евреям паспорта фальшивые фамилии. В процессе этих махинаций более четырех тысяч лиц еврейского происхождения выехали в 1942 году с польской армией на Средний Восток. Большинство из них по приезде в Палестину дезертировали.

Когда такие известия доходят до настоящего поляка, тогда он задается вопросом: почему польский посол спасал евреев вместо поляков? Думаю всякий у кто имеет хоть крупицу здравого рассудка согласиться со мной, что если бы описанную ситуацию перевернуть, то я уверен, что не нашлось бы ни одного еврея во всем мире, который хотел бы подвергнуть свою жизнь опасности для спасения поляка. По за своим племенем евреи не знают ближнего. Ветхий Завет не знал заповедей любви к иной нации кроме еврейской. Зато в своей книге Исход имеют моральный наказ "Око за око, зуб за зуб".

Христианская этика не допускает мысли о подлости, в то время, как заповеди Талмуда называют ее мудростью и евреям не приносит ущерба, если она направлена на чужих.

Ветхий Завет тоже был препарирован для насущных потребностей израильтян. Все поколения израильских священников трудились над тем, чтобы натянуть, перекроить, сфальшивить в Талмуде библейские описания, чтобы из них вывести возвышение евреев. Талмуд учит евреев и наказывает: "Люби только своих, как собственную душу и сердце свое вынь из груди своей и отдай им, если будет нужно".Вот вам пример ультра расистской религии, которая воспитывает еврейские массы в эгоизме и самовлюбленности.

Моисей когда собирался выводить евреев из Египта советовал: "Каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме ее вещей серебряных и вещей золотых, и одежд; и вы нарядите ими сыновей ваших и дочерей ваших, и оберете Египтян". (Исх.3.22). На этом историческом примере видим, что бесчестное для нас является делом чести для евреев. А Ветхий Завет из всех сил поощряет и стимулирует евреев к обогащению, и люди богатые почитаются как избранники божьи. Поэтому не мы, а евреи должны изменить свои обычаи и моральность, если хотят жить среди нас и пользоваться почетом и уважением, а не возбуждать ненависть.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

СОСЕДИ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ


Такие же упреки в наш адрес высказывали наши соседи из-за границы, украинцы, которых в в составе второй Речи Посполитой было добрых несколько миллионов. Будучи в лагере я часто и охотно прислушивался к их красивым песням и в такие минуты я мысленно переносился на родное Полесье, где в окольных деревнях белорусы зачаровывали меня своими мелодиями. Я с тех пор наполнился симпатией к украинцам, мне импонировала их отвага, солидарность и деловая организованность казацкого типа. Где бы они не оказались, без ссор и недовольства подчинялись своему избранному старосте и очень друг другу помогали. Как я уже говорил, первый раз я столкнулся с украинцами во львовской тюрьме на Бригитках. Уже тогда я был очень удивлен их безграничному патриотизму и взаимоотношениям. Пребывание в лагерях дало мне возможность ближе познакомиться с их историей и жизненными проблемами. Я не раз слышал, как они жаловались, что жили в Польше не имея соответствующих прав, которые должны быть у национальных меньшинств в демократических государствах. Они утверждали, что подвергались в Польше дискриминации, и поляки относились к ним, как к людям второго сорта. Имели к нам претензии, что когда начинали напоминать о надлежащих им правах, а потом и активно выступать; то поляки щедро отмеряли их плетьми и тюрьмами. Они объясняли мне, что близорукая и неуместная политика правительства полковников привела к никому не нужным конфликтам между поляками и украинцами.

Будучи в лагерях я узнал, что во время немецкой оккупации, когда Украина была чем-то в роде автономии, дошло до крупного кровопролития. Тысячи польских семей живших на Окраинах Восточных потеряли в бессмысленной кровавой мести свои жизни. Я далек от того, чтобы оправдывать действо, жертвами которого были преимущественно женщины и дети. Конечно, я не собираюсь оправдывать за это постыдное действо украинцев, но, если уж до этого дошло, то нужно задуматься и поразмышлять, какие были мотивы этого? Украинцы утверждали, что к этому привел польский политический дальтонизм в различные периоды нашей общей истории. Считали, что самой большой ошибкой в международной политике Польши было включение Восточных Окраин без учета прав проживавших на этой территории белорусов и украинцев. Я не историк, поэтому не буду углубляться в историю и вскрывать все ошибки, которые совершило правительство периода санации, потому что описываю тут исключительно жалобы украинцев на поляков, которые я слышал, будучи в лагере.

Во время другого разговора они поносили нас, за то, что мы не разрешили им иметь во Львове украинский университет и достойное представительство в центральном правительстве. Как из этого видно, у них было к нам много претензий и никого не должно удивлять, что после этого всего украинцы нас не любят и при каждом удобном случае мстили нам. Украинцы принадлежат к народу гордому своими традициями и культурой, и наше несоответствующее к ним отношение они воспринимали как унижение. Они не могли стерпеть, что поляки смотрели на них с великопанскйм презрением, как смотрят на народ покоренный. Такое отношение выработало в украинском народе недоверие и убеждение, что мы являемся не толерантным и недоброжелательным народом. Не раз и не от одного украинца я слышал, что если бы в Польше была Сибирь, то наверняка переселила бы туда всех украинцев.

Может и не все претензии, которые я слышал были справедливыми, но тем не менее на нас на всех лежит обязанность в будущем так вести себя, чтобы таких жалоб было как можно меньше. И мы должны так строить наши отношения, как равный с равным, потому что наши соседи великий народ и у них такие же права на независимое существование, как и у Польши. В своих счетах совести поляки должны отдавать себе отчет в том, что в прошлом они были угнетателями украинского народа и на протяжении веков допустили много несправедливостей. И еще мы должны помнить, что оба наши народа близко породнены и у нас общая граница . Поэтому сто'ит постараться, чтобы то у что было меж╛ду нами плохого в прошлом быстрее ушло в небытие и впредь между нами была настоящая братская дружба.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

КОВАРНОЕ ПЛЕМЯ МОИСЕЕВО


Летом 1954 года в наш лагерь прибыла небольшая группа заключенных. Один из этих новоприбывших был распределен в наш барак и занял место около меня. Это был человек уже пожилого возраста. Когда мы начали разговаривать, оказалось, что по профессии он врач, фамилия его Серов. Тридцать лет он работал врачом в дипломатическом корпусе СССР и посетил много стран. В то время жилось ему хорошо, потому что работа в дипломатическом корпусе была лишь на одну ступень ниже "верхушки". Неожиданно судьба его изменилась и Серов подпал под последнюю волну сталинского террора, вызванную доносом на кремлевских врачей, которые якобы планировали вытравить всю партийную верхушку. Он, как главный врач в элитарной больнице, как то автоматически оказался в числе подозреваемых и сразу был арестован.

В своей обвинительной речи прокурор причислил доктора к конспиративной организации врачей, которые собирались уничтожить выдающихся людей Советского Союза. Конечно же, ни прокурор, ни суд не имели никаких конкретных доказательств, что доктор Серов был замешан в этом списке, если такой список вообще существовал, но это было даже не нужно, потому что чистку среди кремлевских врачей заказал сам Сталин.

Точно не известно, сколько из обвиненных признали свою вину, зато известно, что все были приговорены к многолетним срокам лагерей. А так как в этом процессе главный прокурор был еврейского происхождения, то доктор Серов подозревал, что все это дело было еврейской интригой и очень поносил евреев.

- Это они, - говорил до глубины души возмущенный Серов, - отправили Россию на каторгу. Шустрые, двуличные и алчные они думали только о получении власти и удобной жизни. Я всю жизнь работал с ними и знаю, что ни один еврей ни перед чем не остановиться, если почувствует, что появляется возможность, которой можно попользоваться. Зная это Моисеево племя, я хорошо знав, что они стали на стороне революции только потому, что почуяли возможность дорваться до власти, о которой они всегда мечтали и в которой царская Россия им всегда отказывала, видя в них общественных дегенератов. Никто никогда не убедит меня, что еврей может быть идейным социалистом или коммунистом. Они все до одного в глубине души смеялись с коммунистических идей Маркса, Ленина и наверняка также и Сталина.

Я не встречал еврея, который не был бы в партии, а его дети в комсомоле, но уверяю тебя, что ни один из них не делал этого по идейной приверженности коммунизму, о нет! Все они вступали в партию только по расчету, чтобы быть у власти. Зайди в наши ВУЗы - везде встретишь непомерно высокий процент учащихся евреев. Все стремились получить высшее образование, потому что им это не стоило ни копейки, но они знали, что с дипломом легче будет добиться эксклюзивного положения. Не спорю, что евреи способный народ - я бы сказал даже чертовски способный, дай такому палец, он схватит тебя за руку и не успеешь ты оглянуться, съест тебя всего. Представь себе, - говорил мне разгневанный доктор, - что это подлое племя правило всей Россией от революции до того момента, когда не повезло их последнему главарю и убийце нашего народа, Берии. Только тогда некоторые их злодейства стали выходить на поверхность и часть из них отстранили от власти.

- Даже не вериться, что небольшая группа людей за такое короткое время смогла полностью взять в свои руки контроль над такой огромной страной, какой является Россия, и не только взяли власть, но сделали все, чтобы эту схваченную власть больше из рук не выпустить.

- Признаюсь, мне и правду стыдно за себя и всех россиян, мы допустили, чтобы горстка негодяев, чуждой нам веры у происхождения и традиций, взяла над нами всю власть, тиранизировала нас и издевалась над верой наших отцов. Где это видано, отдать высшие положения в стране иноверцам, людям чуждого происхождения. Не иначе, как во время революции русский народ полностью тронулся умом. Скажи, чем могли волновать Сталина, Ягоду, Ежова или Берию и всех остальных евреев судьбы русских, украинцев и белорусов? Эта еврейская мафия так ловко правила, что все и всюду делали только то, что было выгодно евреям. Они даже контролировали всю нашу армию через назначенных собой политических комиссаров, так называемых политруков. А если случалось, что кто-нибудь не будучи евреем занимал высокое и влиятельное положение, то евреи сразу перетягивали его на свою сторону, или женили на еврейке, чтобы держать его в кулаке. А если находился кто-нибудь отважный и хотел показать на них пальцем, его сразу садили и память о нем исчезала.

- Говорю тебе, евреи и только евреи ответственны за уничтожение всех русских землевладельцев, священников офицеров, в сумме это больше пятидесяти миллионов. После смерти Дзержинского они взяли контроль над аппаратом безопасности и вина за все совершенные в это время преступления лежит на евреях. Весь этот период более двухсот миллионов человек работало, чтобы евреям хорошо жилось, чтобы они могли жить на дачах, ездить лимузинами и пользоваться лучшими больницами и санаториями.

- Ты наверняка не знаешь, что евреи в Советском Союзе учили своих детей в элитарных школах, в которых преподавали самые выдающиеся преподаватели? Не знаешь так же, что в их распоряжении были специальные магазины с импортными товарами, в которых всегда все можно было купить. Даже тогда, когда у нас был смертельный голод, они в своих магазинах покупали заграничный шоколад и попивали французское шампанское.

- После того на что человек за столько лет насмотрелся, трудно не стать антисемитом. Я уверен, что евреи отплачивали нам за все погромы и казацкие нагайки, потому что еврей помнит свои обиды и передает их из поколения в поколение.

В другой раз доктор Серов рассказывал мне о еврейских планах создания в Крыму еврейской республики. После победы в войне Сталин доверил все высшие должности евреям не только в Советском Союзе, но и во всех странах средней и восточной Европы, в которых коммунисты пришли к власти. Тогда евреи почувствовали себя такими сильными и так уверенно в себе, что многие из них поверили, что пришло то время, когда по Талмуду, евреи должны предводительствовать народами. Воодушевленные своей исторической миссией, решили совершить что-нибудь памятное для своих братьев в Советском Союзе. Бирабиджан как-то не тянул для них на еврейскую республику. Они знали, что в Крыму было бы жить намного приятней. Завязалась сионистская группа и пустила в ход все интриги. Вскоре затем в газетах стали появляться статьи, обвиняющие татар в предательстве социалистической родины. Может Сталин прочитал одну из этих статей, а может Берия применил свое влияние на него, этого я не знаю, зато знаю, что вскоре татар выселили из Крыма под предлогом их коллаборационизма с немцами во время прошедшей войны.

Доктор Серов утверждал, что в этом сионистском заговоре принимала участие жена Молотова, по происхождению еврейка, и за эти интриги Сталин приказал ее сослать.

С доктором Серовым я соседствовал почти пол года, за это время он рассказал мне много интересных историй. Он был уверен, что после смерти Сталина большинство евреев должно было предстать перед народным трибуналом и отвечать за все преступления, совершенные в период еврейско-сталинского господства, которые по своей жестокости и масштабам не уступали гитлеровским преступлениям. Наверняка так бы и стало - твердил Серов - если бы евреи не имели в правительственных сферах огромного влияния на совокупность политики Советского Союза. Евреи и их поплечники, по-прежнему занимающие высокие положения, так всем правили, чтобы ни у одного еврея волос с головы не упал. Они просто забили тревогу в международном сионистском движении и попросили поддержки. Евреи всего мира сразу же стали стеной в поддержку своих братьев, которым не повезло. В итоге этой акции западная пресса и радио ославили Советский Союз страной антисемитов. Делом советских евреев занялись все жидовские правительства стран Европы. Они выторговали у Советского Союза согласие на репатриацию советских евреев в Западную Европу, Израиль, Соединенные Штаты. Сотни тысяч МГБ-овских палачей, следователей, судей, прокуроров, высоких функционеров и даже начальников лагерей и всякой меньшей сволочи, которая на протяжении более тридцати лет держала или помогала держать в тюрьмах и лагерях миллионы невинных людей избежала справедливости. Всем этим негодяям Запад широко открыл границу и очень их жалел.

- Самым интересным явлением в этом еврейском исходе, - говорил Серов, - было то, что практически каждый выезжающий на Запад еврей был в Советском Союзе партийным, а с момента пересечения границы сразу становился убежденным проповедником западных идей, идей, с которыми, живя в Советском Союзе он беспощадно боролся и преследовал за них других. Это очень типичное явление, характерное только евреям, доказывает, что евреи были, есть и всегда будут изменчивым, ненадежным и самолюбивым народом.

- Для нас, бывших под еврейским правлением, не важно, что думает о нас Запад, мы знаем свою правду о евреях и эта правда будет для нас и наших будущих поколений предостережением, чтобы никогда больше еврейское племя не дорвалось в России к власти.

Подобные высказывания я слышал от многих русских. Я верю, что доктор Серов ориентировался во внутренних отношениях господствовавших в советской системе и его суровое мнение о еврейском племени было порождено не только горячностью, но и фактами, свидетелем которых он был. При этом нужно иметь ввиду, что Серов происходил из родовитой русской семьи того слоя, который в России был просто уничтожен по желанию политического еврейского руководства. Он просто не мог равнодушно смотреть на переполненный евреями советский партийный и государственный аппарат, который беспощадным и варварским образом уничтожил все родовое русское дворянство и наиболее патриотичный и ценный элемент России. Мой личный опыт так же в большой степени соответствует словам доктора Серова, так как Военный Трибунал во Львове, который осудил меня на 25 лет трудовых лагерей, тоже полностью состоял из евреев.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

НА ТАЙШЕТСКОЙ ТРАССЕ


В середине 1955 года меня, в группе более тридцати человек, выслали из лагеря N 302 в лагерь N 408. Сама нумерация выразительно свидетельствует, что "тайшетская трасса" была сплошь уставлена лагерями. Даже по самым грубым подсчетам можно принять, что только в Иркутской области было около полумиллиона заключенных, которых советская власть заставляла работать на строительстве дорог, железных дорог, вырубке лесов, в каменоломнях и на других очень тяжелых работах.

Лагерь N 408 был расположен недалеко от Братска, где в то время заключенные строили знаменитую на весь мир Братскую гидроэлектростанцию на Ангаре.

Хотя большой процент заключенных в лагере 408 имел группы инвалидности, все к нашему приезду были заняты на различных работах. Когда мы приехали, нас так же разделили на бригады и приказали выходить на работы.

У меня была группа инвалидности, поэтому я усиленно сопротивлялся. Впрочем, вся наша группа из лагеря 302 была единодушна и мы решили бойкотировать приказ начальника лагеря. Другие заключенные-инвалиды когда увидели, что мы не выходим на работу, так же начали делать тоже самое. Одним словом, с момента нашего приезда в лагере началась смута. Начальник явно не мог справиться с ситуацией, он обратился в местное управление лагерей и вернулся с несколькими офицерами, которые начали допрашивать всех, кто не выходил на работу. Меня вызвал какой-то майор и сразу резко спросил, почему я не выхожу на работу?

- А зачем мне работать? - задиристо выпалил я. Майор видимо посчитал мой ответ нахальным, сверкнул на меня злым глазом и взялся просматривать мое личное дело.

- Все у нас работают, и ты тоже должен, - сказал он, прерывая просмотр личного дела.

- То, что делают другие меня мало интересует. Я в ваших лагерях стал инвалидом и инвалидная группа тому подтверждение. При том, у меня еще 18 лет срока и я должен себя беречь. Могу еще добавить, что я не считаюсь советским гражданином и это полностью объясняет почему я не выхожу на работу.

- Где ты родился?

- В Пинской области.

- Если в Пинской области, то ты должен быть гражданином Советского Союза.

- 0, нет, товарищ майор. Если курица снесет яйцо в хлеву, то не смотря на это из него вылупится цыпленок, а не поросенок.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Только то, что я родился в польской семье и в то время, когда эта территория была в составе Польши, поэтому как поляк я не могу быть, да и не чувствую себя советским гражданином.

- Я вызвал тебя не на дискуссию, а только чтоб ты ответил, собираешься ли работать?

- Но я же уже сказал: не пойду работать, потому что у меня нет на это здоровья.

Майор вписал что-то в мое дело и сказал идти. Несколько дней спустя во время утренней проверки надзиратель прочитал мою фамилию и две другие и приказал нам собрать вещи и прийти в караульное помещение. Я не любил выезжать в маленькой группе, потому что в советской системе никогда не известно, что могут сделать с человеком. Оба мои товарища так же были людьми молодыми и приехали в лагерь 408 вместе со мной из лагеря 302.К сожалению их фамилии не сохранились в моей памяти, помню только, что один из них был украинцем, другой литовцем.

После двух часов езды поездом нас высадили на станции Заярск.

- Наверное запрут нас в центральном изоляторе, - сказал литовец, - я слышал, что именно в Заярске находится такой изолятор.

После получасового марша слова литовца стали явью. Мы остановились перед воротами территории огороженной высоким забором из колючей проволоки, за которым виднелись четыре больших бункера. Мы стояли перед воротами больше часа и я видел, как сержант, который нас привез, вел с лейтенантом, вероятно комендантом изолятора, какую-то перепалку - выглядело так, что тот не хотел нас принимать. Наконец, после долгих торгов, сержант подошел к нам и прочитал фамилии двух моих спутников. Отвел их в изолятор и там оставил, а меня отвез в ближайший лагерь в Заярске. Через две недели снова привезли меня к тому же изолятору, но вероятно вид моей болезни спас меня от бункера, я слышал как комендант говорил моему конвоиру, что правила запрещают содержать больных. В связи с этим я вернулся в лагерь в Заярске и там и остался.

Лагерь в Заярске был под номером 401 и содержали в нем политических заключенных вместе с государственными преступниками. Тут находился так называемый учебный комбинат и как раз был прием на курсы плотников. Я записался и был принят. Всю зиму я работал в лагерной столярке и научился там делать окна, двери, стулья, лавки и сумки из дерева и фанеры. На то время я приобрел очень практичную и ценную профессию.

В заярском лагере я встретил большую группу поляков из околиц Гродно и Вильнюса. Большинству из них было немногим больше двадцати лет и в лагерь они попали за участие в Армии Краевой. Вечерами мы обычно встречались у поручика Стефаньского, который во время прошедшей войны служил во П Корпусе польском в Италии. Поручик часто рассказывал нам о польской армии на Западе и генерале Андерсе, которого он знал и называл его дамским угодником и болтуном. Поручик был уверен, что если бы вместо Андерса выбрали другого генерала возглавлять польскую армию в России, то судьбы поляков и Польши сложились бы иначе. Он считал, что если бы на место Андерса выбрали главу 5-той дивизии пехоты генерала Боруто-Спеховича, то он наверняка не предал бы генерала Сикорского и пошел бы сражаться на восточном фронте. Генерал Андерс решительно не годился командовать польским войском в России, его психика была отягощена пребыванием в советской тюрьме. Андерс не смог забыть своего мучения и всем своим естеством ненавидел Советский Союз. С момента вступления в командную должность он делал все, чтобы в подчиненных ему частях положить недоверие и загубить сотрудничество между польским и советским командованием. Он на каждом шагу выказывал не охоту граничащую с боязнью, когда вставал вопрос участия польского войска в сражениях на восточном фронте. Тогда он прибегал к разнообразным хитростям и как мог маневрировал, чтобы подальше оттянуть опасность выхода на восточный фронт. В момент когда англичане намекнули, что под угрозой Средний Восток и они готовы принять там войско польское, тогда Андерс без консультаций с генералом Сикорским принял это предложение. Этим шагом он вбил клин в советско-польские соглашения и стал ярым противником восточной политики Сикорского.

Такая не субординация атамана Андерса фатальным образом отразилась на позднейших судьбах Польши. Генерал Сикорский, как премьер польского правительства в то время хорошо принимался Сталиным. Когда в декабре 1941 года он прибыл в Москву, его принимали с большим почетом и в его честь был устроен в Кремле показательный банкет. На этом банкете Сталин заверил Сикорского, что по окончании войны не будет вмешиваться во внутреннюю политику польского государства, если послевоенная Польша не будет проводить антисоветскую политику. Вопрос о польских восточных границах был отложен до окончания войны. При этом он намекнул, что восточные границы Польши могут подвергнуться некоторым изменениям, но обещал компенсировать утраты Восточной Пруссией. Имея такого рода гарантии поляки могли быть вполне независимым государством, не связанным ни с какими военными блоками по примеру Финляндии или Австрии. Но поляки, это как всегда поляки, ни рассудительностью, ни дипломатичностью они никогда не славились, они всегда имели и продолжают иметь свою губительную стратегию и чрезмерное чувство независимости. Их оскорбляла сама мысль, что Сталин посмеет принять участие в деле будущих польских границ.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ОТТЕПЕЛЬ


С начала 1955 года по политическим лагерям упорно кружили слухи, что вскоре в нашей жизни произойдут большие перемены. Собственно время было самое подходящее, после смерти тирана прошло почти два года, а в наших лагерях практически мало что изменилось. Говорили, что в первую очередь будут освобождать неизлечимо больных людей и неработающих инвалидов. Я тешил себя надеждой, что моя болезнь может оказаться для меня спасением когда придет комиссия. Мы знали, что так сразу всех нас не освободят, потому что были тысячи лагерей, но главное, чтобы что-то наконец начало происходить. Через месяц по приезде в Заярск я получил первое письмо с момента своего ареста. Письмо было от ксендза Язевича. Вот его содержание:

Дорогой Рома!

Большое спасибо Тебе за оба письма. Для меня и для других они были очень интересны. У нас после вашего отъезда условия изменились. Тридцать с небольшим парней причем таких что надо, перебросили в 419-тый лагерь, вероятно с кровавыми жертвами. Остальные пошли как бараны. Одиннадцатого декабря всех нас забрали на этап. Более девяноста работающих высадили около вашего города, а меня в группе из тридцати восьми человек повезли на тридцатку. Там нас не приняли. Начались многодневная езда. Наконец смиловался над нами двести тридцать третий. Лагерь расположен очень красиво и содержится показательно, но атмосфера затхлого антиквариата, здешний календарь видно еще не перешел границу 1952 года. Горстка вампиров тиранизирует затюканную массу калек, которые в добавок еще грызутся между собой. Представь себе, как каждое утро крепкий атлет дует в трубу, а слепые, хромые , без рук и вековые старички стрелой выскакивают на работу, упорно дискуссируя, что тот за последний квартал заработал три с половиной рубля, а тому бухгалтер несправедливо начислил на 35 копеек больше. Все это неправдоподобно трагикомично, однако реально. Отобрали у меня книги, которые возбудили подозрение в корыстной связи с Господом Богом. Веду войну. Обещают вернуть. Адрес ко мне такой же как и в госпиталь, то есть область и район, почтовое отделение 90/2-233. Я очень вымотан и измучен. Нашел в лагере несколько коллег, один литовец, латыш, греко-католик с Западной Украины и несколько православных священников. Впрочем тут вообще молодежи моложе шестидесяти немного. Теснота невозможная. Я носился с этим письмом как та курица с яйцом, наконец нашел несколько квадратных дециметров стола и этому стечению обстоятельств обязано сегодняшнее письмо.

Обнимаю и жду ответа. Кс. Вацлав.

Из письма ксендза Язевича следовало, что после нашего выезда из лагеря 408 забастовка продолжалась и только когда оттуда забрали всех молодых и энергичных, которые имели влияние на заключенных, ситуация была взята под контроль.

Примерно с 1954 года политические заключенные у которых сроки подходили к концу, получали специальные пропуска и могли без конвоира работать поза лагерем. В нашем бараке тоже был один такой полусвободный заключенный, литовец по национальности, которому после десяти лет отсидки остался еще не целый год. Он работал в управлении художником и когда однажды вернулся с работы, вручил мне сложенный листок бумаги, на которой вместо фамилии и адреса было просто написание: "для поляка". Литовец сказал мне, что если я отпишу, то он возьмет и передаст какой-нибудь из полек, с которыми он работает. В процессе чтения я узнал, что в Заярске был женский лагерь, в котором содержалось несколько полек. В письме просили написать, сколько поляков находится в нашем лагере и откуда они родом. Мне нечего было делать поэтому я охотно отписал и с того времени начинается моя переписка с поляками в Сибири. Первое письмо адресованное на мою фамилию, я получил в день Рождества Христова:

Пан Ромек.

24 декабря 1955 года вечер в сочельник. Только что вернулась с работы в барак. Накрыт стол, на столе елочка обсыпанная ватой, с золотой звездой на верхушке и несколько свечей. На столе много вкусного. Господи, помню сочельник десять и восемь лет назад, когда на столе был только черный хлеб и такая же сибирская елочка, вокруг которой сидели грустные со слезами на глазах чьи-то матери и сестры. Полный стол в 1955 году не изменил и не изменит выражения глаз и лиц, потому что тоска по семьям и родине останется в наших сердцах, пока мы не станем на родную землю. Теперь еще одно можно прочесть на грустных лицах - когда наконец поедем?

Наши возвращаются из Караганды, пятьсот пятьдесят человек выехало первым транспортом. Были также транспорты с Колымы и других регионов, а мы по-прежнему на месте. Но я верю, что мы тоже вернемся, может не завтра, не послезавтра, но точно вернемся, пан Ромек. Мы молились за всех близких и любимых, которые далеко от нас. Молились за изгнанников и за тех, кто никогда уже не вернется, потому что они увеличили число польских могил в Сибири. Молились мы за любимую отчизну, чтобы она была большая и справедливая большая не границами, а разумом, людьми и поступками. Нас было восемнадцать человек и мы пели польские колядки. Посылаю тебе оплатку, которыми мы делились и желаю, чтобы Господь Бог всегда давал Тебе улыбку на лице, силы духа, здоровья и помог вернуться на Родину. Того же я желаю всем полякам, которые с Тобой.

Ирэна Куран.

Это письмо мне понравилось и я решил продолжать переписку. Почтальоном между нами был упомянутый литовец, поэтому письма не подвергались цензуре и приходили довольно часто. Второе письмо я получил от пани Куран уже 15 января 1956 года.

Пан Ромек.

10 января получила второе твое письмо. Такое милое. Как хорошо у что ты пишешь. Вскоре мы должны выехать из этого лагеря куда-то далеко. Куда нас повезут еще не знаем. Приехав на новое место сразу напишу. Я очень рада, что ты так хорошо устроился на зиму. Жаль только, что не могу получить в подарок сумку твоей работы. Пиши в консульство не переставая, пусть у них будет даже десять прошений. Я сейчас тоже собираюсь к ним написать.

С сердечным приветом Ирэна Куран.

Р.S. Пани Гражина Липиньска так же передает привет. Прошу от нас всех передать привет Сташку и Владку.

В своем последнем письме я похвастался Ирэне, что в столярке научился делать сумки из дерева и фанеры, отсюда ее упоминание о сумке. Третье письмо от нее я получил 17 февраля 1956 года.

Пан Ромек.

Ты молодой энергичный человек, только надо быть более уверенным и верить в то, что все мы будем нужны на родине. Видишь, я религиозна и не могу себе сказать, кому это будет нужно. Стихи, которые я присылаю, прошу прочитать и глубоко над ними поразмыслить. Наверняка найдешь в них ответ на вопросы, которые тебя волнуют, и каждого из нас находят. Автор этих стихов Гражина Липиньска говорит, что Господь Бог часто испытывает людей, чтобы проверить их веру. В стихотворении "Ты выбрал меня, Господи" она жалуется, что ей тяжело, но она знает, почему здесь находится и полна доверия и веры, что Бог ее не оставит, заканчивает это стихотворение словами: "Чем же я, Господи, виновата, что так сильно люблю свой край?" Это очень патриотичное и красивое стихотворение. То, второе, написано когда пани Гражина делала зимой ремонт крыши при сорокаградусном морозе. Я очень люблю это стихотворение, потому что в нем свой оригинальный стиль.

Ромек, у меня еще меньше шансов, чем у тебя, я была арестована в Волковыске и хотя никогда не принимала советского гражданства, мне его тоже вписали. Я неоднократно писала по этому поводу в наше консульство и во всякие советские учреждения, чтобы поменяли на польское, но они всегда отписывают, что после окончания срока. Я сижу уже третий раз. В последний мне дали 58-10 в 1953 году. Как видишь, у меня впереди еще целых семь лет, и я не могу рассчитывать на инвалидную категорию, как ты. Прошу написать мне немного о своем деле, если конечно хочешь. И не теряй надежды, что Господь Бог поможет, и все мы вернемся на родину. Я верю, что это случится уже скоро. За одиннадцать лет проведенных в лагерях я тоже научилась не так просто верить слухам. Пиши чаще, хотела бы получить обещанную фотографию.

Сердечный привет Сташку и Тебе.

Ирэна.

С 1955 года в наших лагерях разрешили делать фотографии и Ирэна об этом знала. Я продал сумку и таким образом раздобыл деньги на фотографии. Примерно в тоже время пришло письмо от доктора Добжаньского.

Дорогой Ромек!

Пишу по-русски, потому что не знаю, есть ли в вашем лагере цензор, знающий польский язык. Письмо Твое я получил и сердечно благодарю, что помнишь обо мне старике. Огорчило меня известие о том, что дали Тебе третью группу, потому как это означает, что под актировку Ты уже не попадаешь. Будем надеяться, что на следующей комисовке получишь обратно вторую. Не падай духом, потому что вокруг нас происходят очень интересные события. Стах Янович получил письмо из Коми АССР. Наши пишут, что от них каждый день группами отсылают поляков в Польшу. Янек Русецкий еще не дал о себе знать. Недавно у нас регистрировали поляков. Важнее всего заботиться о своем здоровье и нервах.

С наилучшими пожеланиями Юрий

Несколько дней спустя литовец принес мне письмо и бандероль с польскими журналами от пани Ирэны.

Пан Ромек.

Я уже спала, когда принесли письмо от тебя. Как хорошо иметь знакомых на чужбине. На этой трассе знаю право всех полек, а мужчин очень мало. Один был в Тайшете, когда я была в 11-том.Написала два письма и мы разъехались, он в ссылку, я в другой лагерь. Я не могла дать адрес, потому что не знала куда поедем. Писала еще полякам на Колыму и тоже неожиданно переписка прервалась. Признаюсь, что с удовольствием читаю Твои письма и охотно пишу ответы. Что за люди в вашей компании и кто остался? Один это Ты, а другой кто? Сразу с утра пересказала всем, что писал Тебе доктор Добжаньски. Сейчас у нас была комисовка. Я конечно даже не мечтаю об группе инвалидности. Зато я хорошо умею выкручиваться. Мне очень помогает моя худоба и потому у меня 0.П.

Ромек, прошу Тебя не переживать, отовсюду приходят вести, что еще в этом году мы будем на родине. Мне очень понравились слова песни, которую Ты прислал. Интересно, какая мелодия? Как много поляки вытерпели и еще терпят. Но ничего, скоро вернемся, конечно кроме тех, кто сложил тут свою голову. Издавна в Сибири отдыхают кости наших дедов, отцов и братьев. Это уже не чужая земля, для владения этим краем мы давно уже завоевали право не меньшее, чем русские. Я не могу понять Твои убеждения? Прошу написать побольше о том всем, что Ты упоминал в прошлом письме. Я собираю письма. Сердечно пожимаю руку.

Ирэна.

Письмо от доктора Добжаньского придало нам всем силы духа. Выглядело так, что между польским и советским правительствами было подписана соглашение о репатриации. Я сразу перестал грустить о своей группе инвалидности, которая исключила меня из актировки, то есть освобождения от работы по состоянию здоровья.

15 марта 1956 года Заярский Учебный Комбинат выдал мне свидетельство, о том, что я успешно окончил шестимесячные курсы столяров и получил профессию плотника. Как на те условия, я имел очень хорошую профессию, которая гарантировала мне работу в закрытом помещении, что в сибирских условиях было очень важно. Вскоре я получил второе письмо от ксендза Язевича.

Дорогой Ромек.

Вчера, к большой моей радости, неожиданно быстро получил твой ответ. Удивляешься, что мое письмо где-то долго лежало? Лежало у меня в ожидании порядочного человека с чуточкой доброй воли и миллиграммом гражданской смелости. Слава Богу, что мы наконец-то навязали контакт. Ответа от Твоей семьи пока нет. В любое время никакая болезнь не желательна, но однако может Твоя послужит трамплином к свободе. Только нужно делать много шума в санитарном отделе. Я, как Ты сам знаешь, физически чувствую себя плохо, зато настроение не плохое, и если бы я умел свистеть, то свистел бы на все.

Янек Русецкий находится здесь же, живет в каких-то четырехстах метрах от меня. Однажды даже удалось ему увидеться со мной. Только что я получил от него письмо, пишет, что их высылают в Красноярский Край. Может ему удастся добраться до родителей. Чэсек освободился и сидит в Усть-Римске, ждет решения из Москвы.Из ссылки много наших выехало в Депо. На всякий случай даю Тебе его адрес: Иркутская обл. г. Усть-Римск, ул. Советская N 191 кв3.

Очень жду Твоего ответа. В монотонности моей жизни никакого разнообразия нет. Уехали люди, которые снабжали меня литературой. Зато получил письмо прямо из Гданьска. Один благородный человек прислал мне бандероль. Он пошел в монастырь моего ордена и по странному стечению обстоятельств попал как раз к моим ученикам, теперь уже ксендзам. Они тоже выслали ко мне письмо. Не знаю, получу ли я его. Жалуешься на отсутствие земляков. Такой же недостаток чувствую и я. Правда есть тут несколько, но как бы это полегче сказать - второго и третьего срока. Не по нашей статье. Своему Сташку, хотя я не знаю его лично передавай привет и сердечные пожелания от меня. От нас к вам должен ехать на курсы Адам, тот высокий парикмахер из 408-ой. Я даже дал ему открытку для Тебя, а выезд отложили на несколько недель. С Богом, любимый сын.

Будь здоров.

Кс Вацлав.

Неожиданно меня вызвали на этап и из Заярска отослали в небольшой группе в лагерь 233 в Ново-Чунце. Это был лагерь одних только инвалидов и по большей части людей пожилых. В этом лагере я познакомился с ксендзом Козерой из ордена кармелитов и несколькими поляками из околиц Гродно. Настроение в лагере было приподнятое, все со дня на день ожидали приезда правительственной комиссии. Я быстро связался с Иркой и в начале апреля получил от нее письмо.

Пан Ромек.

Письмо получила, за что большое спасибо. День этот был для меня очень счастливый, потому что получила так же письма от Гражины, Анели Дзевульской с ссылки, пани Каси из госпиталя и еще из ссылки от Ирэны Гузар, моей знакомой со свободы, из той же компании и города. Я очень люблю получать письма. Чаще всего получаю от одного парня из 233-тей. Знаешь его? Ромек, на тему того, как там у нас в Польше посылаю Тебе письмо от пани Гражины, там есть отрывок, как нас принимают на границе. Я ручаюсь, что сидят там одни евреи, как и в нашем консульстве в Москве. Янка Вахович там была и только сторож в воротах был настоящим поляком. Письмо Гражины посылаю еще для того, чтобы Ты прочитал полностью ее рассуждения, ее мысли о нас и какими мы должны быть. Прошу письмо Гражины отправить мне обратно, потому что я собираю все ее письма. Когда-нибудь в Польше, о которой мы мечтаем, и за которую я буду бороться до конца своей жизни, письма эти будут очень ценными. Анеля, та со ссылки, через которую я пишу к Гражине, спрашивает или доктор Добжаньски, о котором я уже ей написала, это хирург из Вильнюса? Если да то очень прошу передать ему выражение глубочайшего почтения от Анели Дзевульской. Анеля пишет, что от них до сих пор тоже никто не выехал. Вроде из Караганды выезжают.

Ромек, мне уже хочется спать. Сегодня написала для неграмотных людей несколько писем, два своих и это третье, а уже одиннадцатый час и завтра нужно рано утром вставать на работу.

Спокойной ночи, Ромек.

Ирэна.

3 апреля 1956 года я получил очередное письмо от Ирэны.

Пан Ромек.

Пасха в этом году выпадает первого апреля, поэтому мое письмо наверняка дойдет после праздников. Однако прошу принять самые сердечные пожелания. Пусть приближающаяся весна наполнит Твое сердце весенней радостью, а Воскресение Христово поможет начать новую жизнь на любимой отчизне. В пятницу я получила второе Твое письмо с нового места. У меня сложилось впечатление что не все мои письма Ты получил. Не понимаю или вашему цензору не хочется читать, или пропадают на почте, поэтому Ты написал ответ на мое позднейшее письмо.

В вашем лагере наверняка есть литовцы, их праздники вместе с нашими. Я смеялась с Твоих мучений по вычислению даты Пасхи. Я действительно не знаю, всегда ли Пасха выпадает в первое воскресенье после первого весеннего полнолуния. Мы обычно устраиваем общий завтрак. В этом году мы сложились и послали бандероль доктору Чеславе Поляньской из Вильнюса. Она в декабре прошлого года была выслана в Красноярский край. После переезда тяжело заболела и теперь не может работать. Из ее письма знаю, что доктор Добжаньский, ее приятель по университету, прислал ей 200 рублей. Получили мы письма с Лены и Коми, пишут, что у них проводили регистрацию поляков. У нас после больших авантюр с начальником лагеря, 23 марта нас тоже зарегистрировали. Я не уверена, что это не блеф, потому что после стольких обманов и такое можно ожидать. Теперь прошу слушать меня внимательно. Если Ты раньше меня вернешься на Родину и негде будет жить, то на всякий случай даю адрес моей хорошей подруги в Варшаве. Зовут ее Ирэна Малиновска, живет на улице Фильтровой 62/65. Она примет Тебя и поможет. Я хотела бы, чтобы наша дружба по переписке продолжилась и хотела бы в итоге познакомиться лично и поговорить обо всех тех странах в которых Ты побывал. Для меня Швеция близка, потому что там могила моего единственного брата. Ты пишешь, что Твой образ мышления может показаться мне наивным. Не т, как раз наоборот. Мне правда нравится Твой образ мышления. Наверняка характер меняется под влиянием пережитого, но это зависит и от самого человека. Если взять меня, то мне кажется, что ни лагерь, ни наше начальство не сильно повлияли на мой характер. Я с большим трудом поддаюсь переделкам. Я изменилась только в том, что теперь я гораздо более нервная, чем была когда бы то ни было, но пусть Господь Бог простит мне это. За двенадцать лет изгнания научилась ненавидеть и это мой самый тяжелый грех, потому что когда-то я умела любить. Не думаю, чтобы кроме названных произошли во мне другие перемены. То, что когда-то любила, по-прежнему люблю. Мир моих интересов за это время сильно расширился. А Ты, Ромек, всегда оставайся таким, как есть. Завтра закончу, потому что уже почти двенадцать ночи. Спокойной ночи.

Вторник. Ксендз Вацлав хороший знакомый нескольких здешних женщин, в том числе Гражины. Я слышала, что он очень благородный человек. А не встречал ли Ты случайно ксендза Белявского? Старику 76 лет. Недавно он был освобожден и теперь находится в доме инвалидов в Красноярском крае. Ты слышал о смерти Берии? Умер от сердца по дороге в Москву, так передавало радио.

Сердечно всех поздравляю.

Ирэна.

Я был уверен, что если только Ирэна освободиться раньше меня, то эта деятельная девушка поможет в моем деле. Для меня главное было, чтобы консульство или наши центральные власти выступили за пересмотр моего дела.

Пришло письмо от ксендза Язевича.

Дорогой Ромек. Я очень рад, получив Твое письмо от 10 марта. И мне тоже хотелось бы быть с Тобой рядом, я чувствовал бы себя бодрее, но такая уж наша доля, что мы не можем быть с теми, с кем хотим. Эту Пасху мы устроили почти по-домашнему. Заранее все приготовил и всех собрал. Не пришел только мой коллега-священник слишком сильно расстроенный тем, что на комисовке дали ему третью группу инвалидности. Было хорошее настроение, но когда расходились, то несколько сумасшедших начали совать мне деньги за стоимость приема. Сильно испортили мне этим настроение, но и тут я должен понять. Видимо бедолаги никогда в жизни не сталкивались с бескорыстностью. Перед самыми праздниками у нас была комисовка. Я остался с той же группой, но многие получили группы способных к работе. Янек Русецкий выехал и еще нет известий, куда его повезли. Я выхожу из терпения и нервничаю, почему нет новостей от Твоей семьи. Тот человек точно писал, но видимо Твои не живут по тому адресу. Я получил уже две бандероли непосредственно из Гданьска. Обе были сильно растрясенные, но все равно экзотика. Я выслал Тебе пакетик этих бумажек через Адама, и Ты уже должен был их получить, если Адам поехал к вам. Сейчас помогаю немного в каптерке. Начальник первый из чужих, с кем я сжился почти как с вами. Интеллигентный благородный человек и что более всего удивительно на нем нет налета местного воспитания. Он искренний и признался мне, что по началу был удивлен, что я, будучи иезуитом, поступаю иначе, чем ему вкладывали в голову. Теперь он уже поменял свое мнение об этом страшном ордене.

Присоединяю сердечный привет для Сташка.

Кс. Вацлав.

Долгожданная комиссия Верховного Совета наконец приехала, наэлектризовав всех находившихся в лагере заключенных. Через день вызывали по алфавиту сорок человек и отвозили в управление, где заседала комиссия. Как минимум половину вызванных сразу освобождали. Из другой половины большинству сокращали сроки, оставляя два, три месяца отсидки. Остальным заявляли, что решение по их делу будет вынесено позже. Если темпы рассмотрения дел сохранятся, то примерно в середине мая я буду знать, какая судьба мне уготова ванна.

28 апреля снова получил письмо от Ирэны.

Пан Ромек.

Готовься домой, в наш любимый родной дом. Знаю точно, что поедем независимо от приговора. Я уже писала тебе, где можно будет меня найти. Может вы поедете раньше, чем мы, потому что у нас регистрация была с опозданием. Если Тебя вдруг пошлют в ссылку, сразу напиши мне, а я скажу, что и как нужно делать, чтобы получить помощь. Впрочем лучше сделаю, если напишу Тебе сразу. Прошу сразу известить о своем адресе наше консульство. Они присылают бесплатный билет и даже дают немного денег на дорогу. Таким образом выезжают наши женщины из Красноярского Края. В следующем письме пришлю Тебе очень красивое стихотворение, написанное Гражиной, а Ты завезешь его в "Золотое сердце" в Закопаном и отдашь Анне Соколовской, маме Гражины. Хорошо? Это ответ на твое письмо от 8 апреля. На Родине прошу не показываться ко мне без цветов, потому что у меня бзик на этой почве. Сердечно поздравляю.

Ирэна.

Десятого мая во время вечерней проверки надзиратель прочитал и мою фамилию, чтобы на 11 мая я приготовился на комиссию.

С утра всю нашу группу посадили в грузовую машину и отвезли в районный центр Чуны, где в здании райисполкома заседала правительственная комиссия. Вызывали по одному и процедура допроса продолжалась от пяти до пятнадцати минут. Большинство нашей группы составляли люди пожилые, преимущественно за шестьдесят и очень больные. Все выглядели очень нервными. Я поддался общему настроению и в глубокой задумчивости прохаживался по большому двору, огороженному высоким забором. Хотелось быть свободным, но трудно мне было поверить в то, что это произойдет уже сегодня. После того, как со мной поступили в 1952 году я смотрел на советскую власть как на обыкновенную банду хулиганов.

Когда вызвали мою фамилию, я вошел в комнату комиссии без особого подъема настроения. Комиссия состояла из пяти человек - двух женщин и ТРОИХ мужчин. Они сидели в ряд за двумя столами, и когда я вошел, все внимательно ко мне присмотрелись, после чего мужчина сидевший с правой стороны спросил меня, зачем я приехал в Советский Союз.

Я ответил, что родился на Полесьи и меня тянуло увидеть это место .Другой спросил, почему по приезде я не захотел остаться в Ленинграде.

Я ответил, что город был для меня чужим и там у меня не было знакомых.

Потом женщина спросила, где находится моя семья.

Ответил, что в Англии. Третий мужчина спросил, был ли я послан в Советский Союз с целью шпионажа. Я ответил коротко - нет. Пятый и последний вопрос задала мне вторая женщина, спрашивая, считаю ли я свой приговор справедливым. Я ответил, что приговор свой считаю крайне несправедливым, так как я не совершил никакого преступления. После этого ответа комиссия сказала мне идти.

Все сорок три человека комиссия прослушала за пять часов. После допроса последнего комиссия объявила перерыв, во время которого нам дали очень хороший обед. В три часа комиссия продолжила работу. По лицам возвращавшихся очень легко можно было понять, получил ли заключенный освобождение. Многие плакали от радости. Один пожилой человек от переизбытка впечатлений упал в обморок и несколько минут лежал без сознания. Из сорока трех человек нашей группы тридцать два освободили, восьмерым сократили сроки до минимума, оставляя месяц или два отсидки. Оставшимся троим, в том числе и мне, комиссия заявила, что решение по нашим делам будет вынесено позже.

Не скажу, что я повесил нос, но было немного обидно. Была красивая весна и хотелось быть свободным. Вернувшись в лагерь, я сел и написал в наше консульство прошение, чтобы меня вписали в список репатриации в Польшу. Все это я делал без особой надежды, потому что в то время писали просто из принципа, чтобы не сидеть без дела. Я знал в лагере массу людей, которые несколько раз в год высылали петиции в какое-нибудь из советских учреждений, при этом заранее будучи уверенными, что не получат ответа. Старшие заключенные относились к этому, как к своего рода развлечению, другие успокаивали таким способом собственную совесть, а молодые все еще наивно верили, что в советском руководстве еще есть порядочные люди.

Моя переписка с Ирэной продолжалась и 25 мая я получил от нее письмо

Пан Ромек.

Сын одной из наших женщин писал с Лены, что у них много заключенных осталось при тех же сроках и этих заключенных будет судить другая комиссия, которая должна прибыть через два месяца. Прошу написать мне, когда и где точно Тебя арестовали. Слушай, парень, сегодня я иначе думаю о тех, чьи дела не были рассмотрены. Ваши дела отправлены в Москву и там будет рассмотрение. У нас из двадцати двух полек, комиссия рассмотрела только восемь дел, а освободили всех.

Вчера Гражина Липиньска получила письмо от Терезы Скальской, которая освободилась в ноябре прошлого года. Сейчас она уже в Торуне. Так вот, она была в Варшаве у Уполномоченного Правительства по Делам Репатриации и выложила ему наши дела. Уполномоченный говорит держаться в хорошем настроении. До конца срока репатриации остался еще целый год, и он гарантирует, что Ты тоже тут не останешься. Ускорить дело можно только постоянным писанием сюда и на родину. Адрес Уполномоченного такой: Уполномоченный Правительства по делам Репатриации, инж. Зыгмунт Шнек, Варшава 10. Абонементный ящик 1003 ул. Новый Свят 61.Напиши ему всю свою юношескую биографию и то, что очень хочешь вернуться на родину.Напиши несколько одинаковых писем и каждый день высылай по одному, пока не получишь ответ. И напиши фамилии всех находящихся в лагере поляков, которые не были освобождены комиссией. У меня работы много. Каждый день два приема в нашей зоне, а потом еще у мужчин. Кроме того в мои обязанности входит наблюдение за порядком в зоне, на кухне и в стационаре, в котором двенадцать коек. Интересно, что стало с доктором Тарасевичем? Он уже выехал или еще нет? Еще об одном хочу спросить, заранее зная, что будешь злиться на меня. С одной стороны Ты прав, но все таки немного работать надо, даже для здоровья. Ты еще слишком молод, чтобы полностью поддаваться капитуляции. Кажется мне, что одно письмо послала незаконченное. Да?

Привет всей вашей Полонии. Ирэна.

Десятого июня я получил письмо от ксендза Язевича.

Дорогой Ромек.

Когда я собирался поблагодарить Тебя за письмо от 12 мая, Ты наверняка уже получил письмо с моими праздничными поздравлениями. Новостей больше нет. На новом месте жизнь складывается терпимо, только со здоровьем плохо. Значительная высота, на которой мы живем, отрицательно влияет на сердце и кровяное давление. За время моего двухнедельного пребывания освободили одного из Кобрина. Сегодня освобождается другой из Гродно. Слава Богу и самому терпеть легче, когда видишь, что круг терпящих земляков уменьшается. На всякий случай, если Ты не получил моего первого письма, даю Тебе свой и Стаха адрес: Иркутская область, г. Усть-Кум П/И 90/4-Т.

Сердечно обнимаю и прилагаю поздравления для тебя и всех оставшихся земляков.

Всегда тот же Кс. Вацлав.

Это было последнее письмо от ксендза Язевича. Через месяц до меня дошли известия, что он освободился и выехал в Польшу.

Неожиданно я получил открытку от Иосифа Мирона, который был освобожден комиссией и проездом был в Москве.

Дорогой Роман.

Прошу срочно написать Петру Мотруку, Алексея Толстого 30, Москва, заявление по своему делу. Можешь упомянуть, что опираешься на мой разговор с Мотруком по Твоему делу. Напиши ему все подробно и проси оказать правовую помощь в Твоем освобождении из лагеря и отослании на Родину. Еще напишу Тебе. Иосиф.

В тот год было красивое лето. Боже милостивый, я отдал бы все сокровища мира, чтобы свободно походить по лету или искупаться в реке. Отовсюду приходили известия, что вторая комиссия уже в дороге. Может на этот раз и меня освободят? Наверно ошалею от радости. Семнадцатого июня пришло очередное письмо от Ирки. Я любил ее письма, потому что всегда в них было много информации. Откуда она ее берет? Женщины всегда все знают.

Дорогой Ромек,

Если Господь Бог позволит Тебе выйти из лагеря и вернуться на Родину, то едь в "Золотое сердце", там найдешь мудрых и благородных женщин, которые займутся Тобой и во всем помогут. Прошу хорошенько вбить это себе в голову. По возвращении нам придется начинать новую жизнь в неизвестной нам с точки зрения устройства и настроений отчизне. Напиши, подпадаешь ли Ты под вторую комиссию. Освобождение может наступить быстро, что не успею дать адрес моей ссылки. У меня во всем Красноярском крае много знакомых поляков и можно будет с ними жить.Не только можно, но и нужно, потому что у нас нет денег на самостоятельность. Кроме того, со своими чувствуешь себя бодрее.

Ромек, в нашем посольстве сидят одни евреи, мало того, еще и не из Польши. Мне не ответили на три заявления по делу гражданства. А генеральный прокурор ответил, что дело отправили для рассмотрения в Казахстан, там где меня в последний раз арестовали. Тоже идиотизм. Откуда в Казахстане могут что-нибудь знать? Буду писать еще и сама укажу, где нужно проверять.

Сердечно поздравляю.

Ирка.

Неделю белю известью бараки. За последний месяц заработал восемнадцать с половиной рублей. Как раз хватит на махорку. Получаю письма только от Ирки, потому что все остальные освободились и каждый занялся своими делами.

Очередное письмо от Ирки пришло 25 июля.

Дорогой Ромек.

20 июля меня, Гражину и еще несколько других полек вызвали ни комиссию. Меня освободили. Гражине сократили срок до 13 лет, осталось ей еще четыре месяца. Всех остальных освободили. Если разрешат, то я сразу поеду в Москву на Толстого 30, чтобы лично выяснить дела, не только мое, но и Гражины, Твое и других. Знаю, что сразу визу не получу, но по крайней мере узнаю то, чего никогда не могла от них дождаться в ответ.

Итак, Ромек, начинаю свой второй этап. Пясецки написал "Пятый этап". Прекрасная повесть. Ты читал эту книгу? Ты просил прислать стихи, что ж если ваш цензор не пропускает. Столько раз писала и ни одно письмо не дошло. А я так хотела, чтобы Ты прочитал что-нибудь мощное и одновременно красивое. Может уже есть новости от второй комиссии. Из Москвы собираюсь ехать в нашу Беларусь, а поздней, если хватит денег, навестить любимый Вильнюс. Еду к подруге в деревню. Сейчас живу вместе с ней в бараке за зоной. Пиши на адрес БССР Гродненская обл. район Верново, почтовое отделение Бастуны, хутор Ловцины, для Елены Родзевич. Интересно, сколько еще осталось с Тобой поляков? В предыдущих письмах я дала Тебе все указания, что делать когда Тебя освободят и куда писать. Запаковала для тебя две книжки, какие, не пишу. Сама отправлю на почте, когда буду ехать. Прочитай и дай другим почитать. А теперь пожелай мне удачи в Москве и будь здоров.

Ирка.

Я очень обрадовался Иркиному освобождению. Бедняга прошла двенадцать лет скитаний. Это слишком много для одной человеческой жизни. Интересно, чего она добьется в Москве. Вероятно порасставляет по углам наших сановников в консульстве. Я тоже приготовил длинную речь и как только туда приеду, то все им выскажу.

15 сентября я получил первое письмо от свободной Ирки.

Дорогой Ромек.

Если кто-нибудь из ваших освободится, то пусть обязательно едет в консульство взять так называемое гарантийное письмо, что равнозначно получению вызова. Эля, к которой я приехала уже подала в местном ОВИР (Отдел Виз и Регистрации иностранцев) заявление о репатриации в Польшу. Обещали, что через два-три месяца выедет. Если Тебя освободят, то я вышлю вызов из Польши, поэтому помни, что если когда-нибудь Тебя вызовут в спец часть и будут спрашивать обо мне, то скажи, что я твоя двоюродная сестра. Написала и выслала в Варшаву заявление по твоему делу. Сделаю все, что смогу, чтобы Ты как можно быстрей вернулся на Родину. От Тебя я только хочу, чтобы был деятельным, но не делал никаких глупостей. Не гневайся, что я так пишу, потому что я желаю тебе добра.

Прочитал ли Ты книги, которые я прислала? У Гражины изменился адрес, на всякий случай даю: Кемеровская область, Ст. Суслове, П/Й247/Е-2. Она освободиться в конце октября. Несмотря на то, что осталось ей только три месяца, ей отказывают в пропуске и она все время возит бочкой воду в сопровождении солдата. Она взялась за эту тяжелую работу, чтобы скорее выйти.

Из Польши получаю много писем полных радости и ожидания. Даже не верится, что после стольких лет у меня там все еще есть друзья. Отозвались все мои школьные друзья и подруги. Сразу выслали мне вызов и теперь ждут когда вернусь, чтобы снова мне помочь. Я думаю это и называется настоящей дружбой. Когда была в Вильнюсе сердце мое раздиралось от воспоминаний. Пошла на Плоскую 43, где мы в последнее время жили с братом. На счастье, в той комнате, где он жил, теперь живут литовцы, они разрешили мне войти и посидеть минутку. Была и в саду, где я обычно учила в теплые летние дни. Я плакала навзрыд, так дороги мне воспоминания тех лет. Потом ходила по разным знакомым местам. Я даже не давала себе отчет, как дорог мне Вильнюс. А ведь я не была в нем с 1939 года. Вообще, эти два дня, которые я провела там, разрывали мое сердце. И хотя Вильнюс не мой родной город, я очень его люблю. Сразу с вокзала я пошла к Острой Браме и глядя на красивый наисвятейший образ в голос молила - Богородица спаси Гражину и Ромка. Только потом поблагодарила за свою свободу. Долго молилась за сибиряков и всех там умерших. Когда я там была, пели "Богородица не оставь нас". Поздней все повторяли за ксендзом молитву к Королеве Польши. Были молодые и старшие, и все в глубоком сосредоточении молились.

Из костела я пошла походить по городу. Сразу забыла чужой язык, слыша вокруг польскую речь. Много домов все еще не отстроенных, но независимо от этого, куда бы я не посмотрела, видела и узнавала мой любимый старый город. Улицы были те же, только названия изменены. Костел св. Яна и мой университетский не тронуты. Вошла на крыльцо Университета Стефана Батория. Смогла пройти и все осмотреть и забыла, что прошло столько лет. Мне казалось, что еще минута и выбежит толпа моих друзей, замелькают шапки батору вки, и я услышу, как кто-то позовет: "Ирка!" Тут я училась, тут жил мой брат. Куда бы ни посмотрела, все было знакомо и дорого. Подумалось, что если не пустят меня в Польшу, то я хочу жить и умереть здесь. Через два дня я вернулась к Эле Родзевич. Она живет среди живописных лесов и полей. Чудесный край. Когда я смотрю на эти могучие дубы и липы и окружающую меня со всех сторон красоту, то к сердцу приливает столько радости и любви, что хочется поцеловать землю, которая создала эту красоту. Околицы эти прекрасно описала Родзевичувна в книге "Девайтис".

Ромек, может уже прибыла к вам та вторая комиссия? Прошу, напиши, что у вас происходит. Я рада, что наши еще с Тобой и в тоже время жаль, что все еще там. Получил ли Ты "Канун весны" и "Ветер с моря"? я хотела бы, чтобы Ты получил эти книги, особенно "Ветер с моря". Там столько истории и так красиво описана смерть св. Войцеха, но эти книги надо внимательно читать. Радует меня, что в лагере осталось много интеллигентных людей. Если есть англичанин, то старайся долго разговаривать с ним по-английски. Я в свою очередь знаю французский. На счет фотографии. Я первая слева, Гражина держит на коленях письменные приборы. Возле нее стоит Ганка Кузьнецка, а возле Гражины Сабинка Лапневска из-под Гродно. Ее брат в Караганде, его тоже осудили на 25 лет. Гэлена Родзевич вторая в первом ряду, те две девушки в белых юбках - это сестры Петкун, а третья и четвертая в первом ряду слева это сестры Блендзинувны. Если сделаешь групповую фотографию, то очень прошу выслать мне. Стараюсь хотя бы в чем-то помочь по хозяйству. Тут остались одни женщины. Заканчиваю. Привет всем полякам которые еще с Тобой.

Ирка.

P.S.Пани Ласка просит, чтобы Ты передал эту фотографию ксендзу Козере.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ПРОЩАНИЕ С СИБИРЬЮ


Пятого сентября я во второй раз предстал перед комиссией Верховного Совета. На этот раз комиссия сократила мой срок с двадцати пяти до семи лет. До полного освобождения оставалось один месяц и пять дней. Непросто описать радость человека, которому подарили восемнадцать лет лагерей. Я радовался так, как радовался бы кто-то, осужденный на смерть, а потом неожиданно помилованный. И хотя я был невинно осужден и прошел в тюрьме во время следствия пытки, но несмотря на это я нашел в своем сердце прощение для преступной системы, которая выступала теперь в роли доброй правительственной комиссии.

Семилетнее пребывание в тюрьмах и лагерях глубоко врезалось в мою психику и сыграло решающую роль на всем моем позднейшем образе жизни. До лагерей я был маловером, а вышел глубоко верующим человеком. Пребывание в лагерях обуздало мою мятежную натуру. Семь лет проведенных в тюрьмах и лагерях были вроде жизненного университета, где кристаллизовались мои политические взгляды и отношение к власти и людям. Интереснее всего было то, что несмотря на этот драматический опыт, я не переставал быть социалистом. Я все еще верил в идеальный социализм и его окончательную победу. Выродившуюся советскую систему я считал предательством социализма и человеческих стремлений. Однако я допускал, что с течением времени и в Советском Союзе придут к власти люди, для которых счастье общества будет важнее собственных амбиций и тогда все изменится. Я и дальше был неисправимым идеалистом. Я хотел верить, что если Господь Бог создал человека и мир, то Он его не оставит.

Перед сном я каждый вечер выходил на часовую прогулку, во время которой благодарил Бога за каждый прожитый день. Я любил эти грустные прогулки, во время которых я исповедовался перед Богом и возвращался в барак окрепший духом. В тот вечер я дополнительно горячо благодарил Господа за то, что вырвал меня из неволи.

Несколько дней после того как комиссия сократила мне срок, я ходил пьяный от счастья. Потом я начал задумываться, куда мне ехать? Для меня это была не простая проблема. Я не мог ехать туда где была Ирка, потому что это были чужие для меня люди, да и сама Ирка фактически была у подруги на ласковом хлебе. Наконец знакомый литовец, Бронек Стасюконис из-под Вильнюса дал мне адрес своей семьи и уверил, что меня там примут и помогут.

С момента когда мой срок стал исчисляться в днях, я усиленно взялся за работу, чтобы заработать засчеты и ускорить освобождение. В результате этого усилия я освободился на пятнадцать дней раньше, то есть уже 25 сентября. В тот же день освобождался один русский из-под Воронежа. Кроме десяти лет советских лагерей у него за спиной были два с половиной года немецких лагерей. Все это бедняга как-то пережил и возвращался старый и больной в родную деревню, где жила и ждала его возвращения верная спутница жизни - жена.

Мы не торопясь шли вдвоем на железнодорожную станцию в Ново-Чунце откуда был поезд до районного центра Чуны, где находилось окружное управление лагерями. День был теплый и солнечный, типичный для этого времени года в Западной Сибири.В Иркутской области прекрасный климат. После шести месяцев морозной зимы в конце апреля неожиданно приходит весна, и через две недели все вокруг зеленое. Лето жаркое с частыми грозами. Осенью дни теплые и преимущественно солнечные, но утром и ночью холодно. Первый снег обычно выпадает в середине ноября.

В окружном управлении нам дали по пятьдесят рублей и сказали, что так как много людей освобождается, то нам придется подождать пока приготовят документы и железнодорожный билет. На это время нас поселили в бараке, который размещался в нескольких сотнях метров от управления. Я оставил свою сумку на нарах, а сам выбрался посмотреть город и людей.

Гражданские жители по большей части не многим отличались от заключенных своим внешним видом. Складывалось впечатление, что большая часть этих свободных людей была когда-то, как и мы, заключенными. В местных магазинах тоже не было раритетов. Я видел несколько мешочков с кашей, мукой, хлеб, сахар, селедку, маринованные грибы и несколько видов консерв. Купил буханку пшеничного хлеба, пачку чая и килограмм сахара. В другом магазине я нарвался на копченый бочок, и хотя он был дорогой, купил четверть килограмма. Мне очень хотелось яиц, потому что семь лет я даже в глаза их не видел. Ни в одном магазине их не было. Кто-то мне посоветовал пойти на городской рынок, что я и сделал.

На рынке выбор товаров был гораздо больший, чем в магазинах, но зато цены в два раза больше. Я наконец нашел яйца и купил пять, чтобы как следует отметить свой первый день свободы.

Своего товарища Петра Семёновича я застал возле распаленной плиты, он что-то стряпал себе поесть. В углу возле кухонной плиты я нашел старый чайник, одну алюминиевую кастрюлю, три алюминиевых кружки и несколько деревянных ложек, сковороды не было. Пришлось одолжить у сторожа, который рядом с нами охранял склад с досками.

Я сразу начал резать бочок на пластинки. Когда закончил, поставил сковороду на плиту и с наслаждением вдыхал запах. Когда бочок хорошо подрумянился, я вбил все яйца и жадно смотрел, когда они зажарятся. Потом отрезал несколько кусков хлеба и засел за это поистине божественное для меня блюдо. Клянусь, никогда в жизни мне ничто так не нравилось, как тогда та яичница с бочком. С того момента я никому не верю, что дух не разделяет наслаждений тела. Когда я хорошо наелся, в ту же минуту веселый дух вступил в мое тело и мне хотелось петь от удовольствия. Петра Семёновича, своего друга я пригласил на чай, за которым мы разговаривали до позднего вечера.

Я смотрел на этого бедного человека и никак не мог отгадать, кому этот спокойный и добродушный человек мог помешать? Зачем оторвали его от плуга и заперли в лагерь? Кто посмел обвинить потомственного крестьянина в измене родине? Такие люди как Петр не могут предать, потому что всей своей натурой они срослись с землей и страной. И не его вина, что немцы вывезли его на принудительные работы в Германию. Это он имел право обвинить советскую власть в том, что она позволила немцам занять его территорию.

Когда мы так сидели и попивали чай, Петр Семёнович вкратце рассказал мне свою историю:

- Когда война с немцами закончилась, я как мог скорее вернулся в свою деревню и к работе на земле. Привез из Германии фотоаппарат и складную детскую коляску. Как раз перед самым выездом мне продал ее немец за несколько пачек папирос. Однажды пришел к нам районный политрук Арон, увидел коляску и сразу хотел купить. Давал мне несколько рублей и обещал свою протекцию при решении разных дел. Я не согласился. Через какое-то время я продал коляску одному из нашей деревни. Я сделал большую ошибку, потому что с того времени политрук смотрел на меня косо и где ни встретит, начинает разговор на тему моего пребывания в Германии и провоцирует к неуместным высказываниям. Он был не из нашей деревни, какой-то чужак приблудный и наверняка не русский, потому что черты лица у него были восточные. В итоге этот Арон донес на меня. Я был арестован и обвинен по десятой статье, на суде получил десять лет. Арон был главным свидетелем, он подтвердил, что я в его присутствии высказывался против советской власти. Он был представителем власти, пользовался доверием, поэтому меня осудили. Жена недавно писала, что шпик Арон дорос до звания майора и теперь большая шишка в областном комитете.

В нашей матушке России больше нет места для порядочных людей. Только такие как Арон и ему подобные продажные люди пользуются у нашей власти пониманием и влиянием. Зайди в какое-нибудь из наших районных учреждений власти и посмотри на губы тех, кто сидит за столами, сразу поймешь, что пока такие люди будут править Россией, то только им будет хорошо. В областных и краевых комитетах тоже самое. Порядочного человека днем с огнем не найдешь.

Всё, что рассказал мне Петр Семёнович было святой правдой. Я немного знал Союз и понимал, что чем ближе к правительственному корыту, тем большие жулики там сидят. Партия превратилась в элиту избранных из себя ловкачей, которые не верили ни в какие человеческие отношения, для них главное было прожить свою жизнь как можно лучше. Чтобы удержаться на своих должностях, построили тысячи лагерей, и держали там всех недовольных и неугодных. Организовали армию шпиков, для присмотра за людьми, которые могли бы противостоять злу и коррупции. Что мог бедный беззащитный народ сделать против зла и принуждения? Поэтому русский народ видя безвыходность ситуации решил терпеливо ждать, пока эту чуждую силу уничтожит время. Это было наверно правильное решение. Рано или поздно такая власть будет вынуждена бесславно уйти.

Было далеко за полночь, когда мы с Петром пошли спать. На второй день утром к нам пришел из управления фотограф и сделал снимки на паспорта.

После обеда мы с Петром решили пойти в лес. Я родился и воспитывался среди полесских лесов и озер и всей душой люблю природу. Мне трудно понять человека, который боится леса. Я же в лесу чувствую себя безопасно как дома. Сибирские леса отличаются от лесов европейских очень сильно. В первую очередь леса эти еще чистые и дикие, на каждого они производят впечатление большими размерами деревьев. Такие леса быть может покрывали Европу тысячи лет назад. Я полюбил эти леса, когда был с родителями в ссылке. Достаточно немного пройтись по такому лесу и человек возвращается оздоровленный чистым и благотворным воздухом. Впрочем, здесь все вокруг пахнет свежестью. Люди в Сибири имеют здоровый цвет лица, они уравновешенные, добродушные и гостеприимные. Редко кто там спешит или нервничает. У каждого на все есть время.

Я очень люблю спать в лесу. Шум деревьев убаюкивает меня и я легко засыпаю. Я уверен, что в недалеком будущем сибирские леса станут чудесной здравницей для всей испорченной и загрязненной человеком Европы и быть может и других частей света. У русских очень много песен о тайге, и в каждой из них говориться о ней как о доброй матери - тайга приютит, тайга накормит, тайга укроет. Действительно, тайга добрая, щедрая и богатая и кто в нее ни вой дет - голодным не выйдет. Только мы с Петром успели углубиться в нее, сразу раскинула перед нами свои щедрые дары. Собирайте и ешьте сколько хотите - приглашала нас добрая тайга на ковер устланный красными ягодами брусники. Я бросился на эти вкусные сочные ягоды и с детской радостью пригоршнями сыпал их в рот.

- Вот тебе еще один пример нашей расточительности. - отозвался Петр, который в нескольких шагах от меня собирал бруснику в мешочек. - Почему бы не выпустить из лагеря раз или два в неделю несчастных инвалидов, чтобы они поели этих вкусных ягод, а желающих, я уверен, было бы много. При таком количестве ягод, какое перед нами, ручаюсь, каждый инвалид даже если бы собирал сидя, то за несколько часов насобирал бы минимум ведро. Ты знаешь какие прекрасные соки и повидла можно из этих ягод сделать? Можно их так же собирать в бочки и квасить, как капусту. Такие ягоды везде бы купили. Представляю себе, какая огромная радость была бы в лагерях Воркуты, Колымы или Норильска, если бы время от времени там могли съесть по ложке этих вкусных ягод. Но что с того, если это только мои пожелания. У нас ничего не может измениться, потому что у нас во власти сидят одни болваны. Никто из них не имеет и зеленого представления о настоящем хозяйствовании. Все они образованны по партийной идеологии, которая, как мы знаем, привела нашу страну к мучениям. Каждый начальник лагеря корчом держиться за букву закона и на политическую статью смотрит с ужасом. Сам хорошо знаешь, кто в нашем лагере остался. Если не калека, то семидесятилетний старик. Кто из них захочет бежать? Да и куда бежать, если из всей России сделали один большой лагерь?

В том году должно быть было много грибов, потому что за полчаса мы насобирали их много.

Когда поднялись на пригорок, увидели неподалеку озеро.

- Идем купаться, - позвал я Петра Семёновича и побежал в направлении берега.

Своим неожиданным появлением над водой я всполошил многочисленную стаю диких гусей, которые громко шумя крыльями подорвались и, отлетев на безопасное расстояние, обратно уселись на зеркальную гладь озера.

Озеро, обрамленное со всех сторон красивой девственной тайгой, блестело на солнце как драгоценный камень. Оно было около километра шириной и с три длинной. Я разулся, закатал до колен брюки и вошел в воду. Она была теплая и такая чистая, как родниковая. Издали до нас доходили крики отлетавших и прилетавших стай гусей, уток, лебедей и других птиц, которые в это время готовились отлетать в теплые края.

Петр долго молчал, вглядываясь в озеро и наконец сказал ни то ко мне, ни то себе:

- Господи, какие чудеса Ты создал на этой земле! Посмотри сколько тысяч уток и гусей плавает тут по одному только озеру, а мы бедные арестанты все годы чуть не умерали от голода.

Он покивал в задумчивости головой и сделал горький выговор Господу Богу, зачем Он покарал Россию такой глупой властью?

Я прошелся немного вдоль берега озера, которое имело твердое песчаное дно. Бродя по колено в воде, я видел в более глубоких местах большие косяки рыб и мне пришло в голову, что если бы в этой стране была человеческая власть и чуточка свободы, то северные земли России вскоре были бы заселены, ведь они богаты и имеют здоровый климат. Тут есть буквально все и человек мог бы жить в достатке если бы только не было тут командывания этих партийных дураков, которые днем и ночью смотрят, чтобы людям не жилось легко и хорошо. Я многократно говорил на эту тему со многими людьми, и очень образованными, но никто не знал и не понимал, в чьих интересах управляет большевистская партия. Явно, что не в интересах народа, так как вообще не считалась с людьми, а если правила в собственных, то тоже очень плохо управлялась.

Когда мы вернулись в барак, Петр послал меня в магазин за маргарином, а сам занялся приготовлением грибов и варенья из собранных ягод. Он больше двух часов колдовал на кухне, и когда наконец поставил передо мной жаренные грибы, то от аппетитного запаха у меня аж слюнки потекли. Я не находил слов похвалы для кулинарных способностей Петра Семеновича. Грибы действительно были прекрасные, варенье тоже получилось и мы съели его по большой кружке на десерт.

После роскошного ужина, которому мы полностью благодарны щедрой тайге, у Петра поднялось настроение и он запел в честь Сибири известную песню "Чубчик кучерявый". У него был довольно хороший голос. При словах; "А я Сибири не страшуся, Сибирь то тоже русская земля", я прервал его, добавив, что теперь это июльская земля. Петр усмехнулся и ответил, что лично он ничего против не имеет, чтобы поляки наравне с русскими пользовались богатствами этой огромной страны.

Несколько дней проведенных в тайге убедили меня в мысли, что Сибирь благословенный край, потому что она одарена Господом буквально всем, что только нужно человеку для счастливой жизни. Наверняка поколения которые придут после нас и будут более человечны вынесут более благосклонные мнения о Сибири. Из своего пребывания в Сибири я лично сохранил в своей памяти много приятных воспоминаний, особенно хорошо помню последние четыре дня, которые вместе с Петром Семеновичем мы провели в гостеприимной тайге.

На четвертый день меня вызвали в управление, где вручили справку об освобождении, двести рублей и железнодорожный билет на проезд до Вильнюса. Получил еще и сухой провиант на четыре дня. В два часа дня из Чун шел поезд до станции Черемково, откуда в пять скорый поезд до Москвы. Петр Семенович проводил меня на станцию и пожелал всего наилучшего в жизни. Я так же от всего сердца пожелал ему как можно быстрее вернуться к своей жене и остаток жизни провести счастливо.

Когда поезд тронулся, я с удовольствием смотрел в окно на хорошо знакомые мне селения и после стольких лет мне даже грустно сделалось, что я вижу их в последний раз. Такая грусть обычно охватывает человека, когда он оставляет что-то, что сумел полюбить. Подозреваю, что если бы я не был заключенным, то вероятно влюбился бы в Сибирь и мог бы остаться там навсегда. Я хотел бы дожить до тех времен, когда человек сможет поехать туда и свободно поездить по этому чарующему краю.

До Москвы ехал двое с половиной суток. Во время этого путешествия три раза у меня проверяли документы. Каждый раз, когда ко мне подходили представители органов безопасности и спрашивали документы, сердце мое билось с особой силой не столько от страха, сколько из недоверия в порядочность советской власти.

В Москве я закомпостировал билет и сразу направился на улицу Толстого 30. В нашем консульстве меня приняли необыкновенно гостеприимно. После нескольких формальных вопросов меня отвели в столовую комнату и хорошо накормили. Потом меня вызвал к себе Петр Мотрук и сказал подробно рассказать о себе. От Мотрука я узнал, что у него были проездом ксендз Язевич, доктор Добжаньски, Иосиф Мирон, Ян Высочаньски и Ирэна Куран. Все просили, чтобы консульство мне помогло.

Когда я закончил рассказывать о своих мытарствах и причине ареста, Петр Мотрук сказал, что не его дело разбирать, послан ли я был в Советский Союз в целях шпионажа или нет. Он решил передать дело о моей репатриации нашему консульству. На время оформления формальностей меня поселили в гостинице Восток.

Такое решение вопроса меня порадовало, так как избавляло от необходимости ютиться по чужим людям и ускоряло выезд в Польшу. Консульство оплачивало гостиницу по безналичному расчету, а на жизнь я получал раз в неделю наличные.

В гостиничной администрации, увидев мою справку об освобождении, посоветовали не откладывая взять в Отделе Виз и Регистрации Иностранцев свидетельство, что у меня сданы документы на репатриацию в Польшу. Это было необходимо, я и сам убедился в этом на следущий день когда вышел в город. Не успел я проехать несколько остановок, как был проверен и забран в отделение милиции.Выпустили меня только после проверки данных в польском консульстве и ОВИР. Вероятно моя лагерная спецовка и арестантская шапка сильно дразнили московских стражей порядка, потому что буквально по нескольку раз в день меня задерживали и тщательно проверяли. Только когда я получил в ОВИР свидетельство, что у них мои документы на репатриацию милиция и тайные агенты стали терпеть мое пребывание в Москве.

В гостинице, в соседнем со мной номере, жил архитектор из Риги, с которым я познакомился на второй день. Когда я сказал ему, что неделю назад я освободился из сибирского лагеря, он пригласил меня на водку и в разговоре признался, что несколько лет назад он тоже отсидел пять лет и прекрасно знает каково в лагерях.. В Москве он жил дольше и пожертвовал своим временем, чтобы показать мне город.

Сначала мы поехали посмотреть сельскохозяйственную выставку. Я вынужден признать, там было что посмотреть, потому что выставка была устроена с помпой и на показ. В красивых павильонах-дворцах каждая советская республика показывала свои чудеса коллективного хозяйства. Чего тут не было? Дородные колхозные плоды радовали глаз каждого посетителя, а новенькие трактора и всякие наисовременнейшие сельскохозяйственные машины должны были вызывать зависть даже заграничных фермеров. Когда человек смотрел на все, что тут выставляли, ему легко могло показаться, что он в настоящем земном раю, но так как я семь лет видел этот советский рай из середины, то теперь смотрел и никаким образом не мог понять кто кого обманывает и зачем? Я поделился своими размышлениями с архитектором, который выразил удивление, что после семи лет перевоспитания я все еще говорю то, что думаю. А когда я спросил его, верит ли он в то, что видит, он ответил, что выставка представляет искренние и практически сказочные пожелания партии.

Вечером мы с архитектором пошли в гостиничный ресторан, где я познакомился с симпатичной девушкой, которая работала в гостинице администратором. Вера, так звали мою новую знакомую, рассказала мне, что часто получает из Польши письма от брата, который пишет, что в Польше намного лучше, чем в Союзе. Я спросил, что ее брат делает в Польше.

- Что может делать советский солдат в Польше? - повторил вопрос архитектор. - Стоит на страже ваших западных границ.

Для меня дело было непонятным, поэтому я закрыл тему, ответив, что вскоре поеду в Польшу и буду иметь возможность убедиться, как там на самом деле.

- За семь лет ты должен был заработать много денег? - спросил на полном серьезе архитектор.

- Полную сумку, еле мог поднять, - ответил я, развеселенный его вопросом.

- Я говорю серьезно, - настаивал архитектор, - ведь в наших лагерях заключенным платят за работу.

- Я тоже слышал, что платят. Даже слышал, что в некоторых лагерях можно было заработать больше, чем на свободе, но мне как-то не повезло побывать в таком лагере.

- Так правда ничего не заработал за семь лет?

- Несколько рублей. С 1950 года до 1951 я работал в угольной шахте в Воркуте, но в то время в лагерях тех не платили заключенным за работу денег, мы получали за работу большую порцию хлеба, пачку махорки или папирос. Когда был в Норильске, в тамошних лагерях ввели хозрасчет, заключенные за работу получали засчеты и по несколько рублей. А в лагерях в которых я провел последние три года, имея уже группу инвалидности, по большей части уже не работал. Да и те, кто работал, тоже получали только копейки.

- А я когда освобождался, на счету имел больше трех с половиной тысяч рублей, - похвастался архитектор.

- Ты всегда был счастливчиком - заключила Вера.

- Видимо лагерь лагерю рознь, - добавил я от себя.

- А женщины были в ваших лагерях?

- На протяжении семи лет я видел их только на комисовках.

--Как это на комисовках?

- Это значит раз или два в год в лагерь приезжала врачебная комиссия, в составе которой часто бывали и женщины.

- Ты слышала, Вера? Теперь я действительно сочувствую Роману. Семь лет не видеть женщины, это не шутка.

Вера рассмеялась и стала присматриваться ко мне с большим, нежели до того времени, интересом.

- Да, человече, ты понес страшную кару, - говорил полушутя, полусерьезно архитектор. - Представляю себе, какая злость в тебе теперь кипит за нанесенную обиду.

Мне уже хорошо ударило в голову, потому что мы допивали бутылку водки, но семь лет проведенных в лагерях научили меня быть осторожным в присутствии чужих людей, а особенно за водкой, поэтому я ответил, что трудно любить власть, которая меня приговорила и в добавок приговорила без вины.

Вера сочувственно поддакнула и добавила, что провести семь лет в лагерях в молодом возрасте это ужасно.

- Тебе и так повезло, удалось выйти через семь лет, и сразу разрешают тебе выехать в Польшу, а могло бы случиться, что отсидел бы все двадцать пять лет.

Я вполне осознавал счастливое стечение обстоятельств и отдавал себе отчет в том, что если бы Сталин протянул еще лет десять, я и миллионы подобных мне сложили бы свои головы в Сибири.

- Примерно так бы и было, - подтвердил архитектор. - В бутылке осталось еще немного водки, позвольте я разолью и выпьем за здоровье Романа и его счастливое освобождение из лагеря.

Архитектор налил рюмки, и мы выпили до дна. Из ресторана пошли к Вере на кофе. Она жила в небольшой комнате на первом этаже гостиницы, это была служебная комната, которую она делила с подругой, тоже администратором. Обе работали по сменам по двенадцать часов, а потом двадцать четыре часа были свободны. Завтрашний день у Веры был выходной, и она обещала отвести меня в Третьяковскую галерею.

Все время моего пребывания в гостинице Вера была очень отзывчивой и дружелюбной. Она отвезла меня на московскую барахолку - базар с вещами, на котором можно было все продать, купить или выменять, но нужно было быть очень внимательным, потому что там легко могли обмануть или просто обокрасть.

Проходя по рядам, где продавцы раскладывали свой товар просто на земле, мы нашли довольно неплохой серый костюм за сто рублей. Мне хотелось как можно быстрее сбросить с себя потертую лагерную спецовку, поэтому, увидев, что пиджак мне подходит, я стал торговаться и в итоге купил костюм за восемьдесят рублей. Вера сразу отвела меня к знакомой портнихе, которая за несколько часов перешила на меня брюки. Архитектор, узнав о покупке костюма, подарил мне пару в целом хороших туфлей, а от Веры я получил сорочку и галстук. Когда я оделся во все это, то еле мог сам себя узнать.

Во время своего следующего визита в консульство, я снова разговаривал с секретарем Мотруком, который сообщил мне, что через несколько дней я выеду в Польшу. Я спросил у него, что будет с теми поляками, которые состояли в АК и в делах которых были приписаны коллективные убийств а. Он уверил меня что независимо от приговора и вины все поляки, политические заключенные будут освобождены. При этом он немного насмешливо добавил, что будут освобождены даже те, кто в свое время расстрелял роту советских солдат. А на мой вопрос, почему консульство ничем не помогало нам в лагерях, Петр Мотрук ответил, что удивляется зачем я вообще задаю такой вопрос.

- Вы, побывавшие в лагерях, должны лучше других понимать, что при жизни Сталина были такие порядки, что если бы мы захотели вмешаться в ваши дела, то быстро сами оказались бы за решеткой.

Для меня это была шокирующая и частично обезоруживающая новость. Я не мог себе представить, чтобы таким образом ответил секретарь консульства какого-либо суверенного государства. Я не сомневаюсь, что Петр Мотрук говорил со мной искренне и верю, что при жизни тирана такие порядки господствовали в отношениях стран-сателитов.

Вера и архитектор часто приглашали меня на водку и развлечения. Оба были очень симпатичными и гостеприимными, но я не могу поручиться, что архитектор действительно был архитектором, а не одним из тех архитекторов, которые при жизни Сталина расстраивали и индустриализировали Сибирь руками миллионов заключенных. Архитектор как-то слишком часто напоминал мне лейтенанта Бренерта из Ленинграда. Как и тот, он был глубоко образованным, всегда услужливым, вежливым, тактичным, всегда элегантно одевался, всегда имел время на развлечения и не считался с рублем. Я не имею права утверждать, что так и было. У меня нет никаких доказательств, но тем не менее, зная систему, я имел повод подозревать, что перед тем, как выпустить меня за границу, я был еще раз основательно проверен МГБ.

Я знаю, что как минимум за пол года до приезда комиссии в лагерях появлялись закамуфлированные агенты МГБ, которые под видом заключенных старались некоторых из нас проверить. Польское посольство тоже могло иметь своих информаторов.

К концу третьей недели пребывания в Москве я наконец получил в консульстве билет и бумаги на выезд в Польшу. Вера с архитектором устроили мне прекрасный прощальный вечер. Мы пили и веселились до утра.

В течении трехнедельного пребывания в Москве я посетил все, что можно было посетить за такое короткое время и вывез из этого города много приятных воспоминаний. По дороге в Польшу я часто с сочувствием думал о литовцах , латышах, эстонцах, белорусах, украинцах, немцах, русских и всех тех, кто остался в лагерях и не мог ни от кого ждать помощи.

Мы, поляки, часто не отдаем себе отчет, что наши страдания, это едва лишь маленькая частичка того, что вытерпели другие народы, входившие в состав Советского Союза. Там каждый, кто был приговорен, должен был отсидеть до конца. Поляки в большинстве своем, в течении короткого периода времени с 1940 по 1956 год получили в Советском Союзе аж две "амнистии", которые каждый раз освобождали их из лагерей и ссылок.