# Золото Хельхейма

Дмитрий Геннадьевич Григорьев

Новелла опубликована в журнале "Балтика" N 4, 2018 и N 1, 2019.


Я сидел в кафе 'Причал', когда это произошло. Что это было, понять я не успел: все случилось слишком быстро. Мой усталый от многочасовых лекций мозг не сумел оценить тот ужас нескольких мгновений и отключился, как замкнувший компьютер. Зато я очень хорошо помню все то, что было до того страшного момента.

Был славный осенний день. Я сидел за столиком, потягивая кофе, глядел в окно и ждал Настю. Мы договорились встретиться, поесть мороженого, а потом прогуляться вокруг озера.

За окном на ветках соседней березы в отблесках солнца трепетали последние золотистые листья. Серо-желтая улица, блестевшая после небольшого дождика, выглядела красиво, даже празднично. Упавшие листочки напоминали монетки, они клеились к подошвам прохожих и мокли в лужах.

Народу в 'Причале' собралось всего человек шесть, и всеми овладевала скука. Прямо-таки Ван Гоговский мотив, и добавить нечего. Хочется заметить только, что в наши дни кафе и баров открыто в городе довольно много, но обычно люди весь день работают и некогда им просиживать в питейных заведениях. Так что в 'Причале' посетители собираются только вечером или по выходным. За стойкой крутился бармен. У этих парней в белых рубашках с бабочкой всегда находятся дела, даже когда в зале никого нет. Вечно они что-то пересчитывают у кассы, протирают сияющие бокалы крахмальным полотенцем, переставляют на полках бутылки, прибираются, как будто их с утра заводят. И все это они делают с молчаливой сосредоточенностью. Даже противно смотреть. Тогда я обвел взглядом стены с развешанными на них штурвалами, рыболовными сетями и пузатыми рыбами-ежами. Телевизор на стене тоже контачил. На этот раз передавали folk-metal musical по мотивам оперы 'Кольцо нибелунга' Вагнера. Долбежка - просто улет! Неужели показать среди дня больше нечего? Вообще-то я привык слушать музыку по вечерам, в другое время ее не воспринимаю. И все-таки я то и дело косился на экран, все больше удивляясь тому, как немецкие металеры 'Gridmirs' мастерски переложили великую оперу на язык тяжелой музыки. Лихо им это удалось. Аранжировки особенно рулят. Ведь Вагнер был гениальным композитором, хотя и тянуло его к ужасному, трагическому, вселенскому. Сложней его произведений придумать невозможно. Не каждому таланту было бы по силам создать нечто подобное. Такое, замечу, великое, что находилось бы на грани возможного. Если кто и рискнет ступить по этой тропе дальше - непременно будет обречен на провал. Поэтому все эти рокеры и прочие музыканты пользуются Вагнеровским наследием, но дальше великого композитора продвинуться не могут.

Постепенно мое внимание переползло на большой экран: этот мюзикл захватил меня целиком. Я смотрел, глотая из чашки кофе, и возмущался поступком Альбериха. Ведь этот недоумок нибелунг проклял жизнь и любовь ради золота и тем самым обрек весь мир на вечное несчастье. Короче говоря, я так увлекся, что не заметил, как допил кофе. И вот тут это произошло.

Прогрохотал мощный взрыв, сверкнула яркая вспышка и вдребезги лопнули окна. Стекла острыми осколками брызнули в разные стороны, со свистом рассекая воздух. Некоторые угодили прямо в меня. Они вонзались в лицо, горло, глаза, точно ножи. И произошло это в одну секунду. Ничего поделать было невозможно. Я только и понял, что теряю сознание.


Очнулся я в полумраке. Некоторое время я не мог сообразить, где нахожусь. Сначала казалось, будто я лежу на деревянном полу в сарае. Но это мрачноватое сооружение все время покачивалось и поскрипывало трущимися друг о друга досками. И это было странно, ведь раненому полагается лежать не где-нибудь, а на операционном столе хирургического отделения или хотя бы в палатке Красного креста для оказания помощи беженцам, но не в качающемся сарае. А что если меня похитили? Или, может быть, заживо хоронят в огромном гробу? Или я оказался в очередном волшебном сне? Где бы то ни было, а нужно немедленно отсюда выбираться.

Не чувствуя боли, тяжести в теле и даже головокружения, я довольно легко поднялся на ноги, и вдруг увидел, что этих самых ног у меня нет. С ужасом я хотел было пощупать то место, где они всегда были, но понял, что рук у меня тоже нет. Дело затруднялось и тем, что я вообще не увидел собственного тела. Было только его восприятие, бывающее, наверное, когда раненый солдат продолжает чувствовать свои конечности, которые только что отняли врачи. Выходит, все, что от меня осталось - это самоощущение - бесформенный невидимый нормальному глазу сгусток энергии или что-то в этом роде, который желает немедленно покинуть деревянное место заточения. Этот гроб, плавно опускающийся в яму. И действительно вокруг пахло прелью, сыростью и земляными червями. Тогда я закричал что было духу: 'Вытащите меня отсюда!' Прислушался. Снова стал взывать о помощи, но это не помогло.

Пока не поздно, я решил отыскать собственное тело и вернуться в него. Если этого не сделать сейчас, то здоровенный ящик, в котором поместилась бы сотня-другая отчаянных душ, завалят землей. Надо спасаться. С этой мыслью, хватаясь за стены мнимыми руками, чтобы сохранить равновесие, я двинулся на поиски выхода, но вскоре, к своему недоумению, наткнулся на деревянные ступени. Это была лестница, она вела наверх, возможно, к выходу. Значит, решил я, не все еще потеряно. Когда я поднялся на свежий воздух, то обомлел.

Нет, не таким я представлял себе путешествие в загробный мир. Вместо воодушевляющего полета к свету, как обещается добропорядочным христианам, я оказался на палубе какого-то старинного корабля. Еще пару минут назад я бы ни за что не поверил, что нахожусь в каком-то трюме, но это было так.

Густой, будто кисель из пепла, туман окружал корабль, и ничего вокруг не было видно. Ни звезд в темном небе, ни огоньков с берега, ни сигнальных лучей маяка. Глубокую тишину окрестностей нарушали только поскрипывание палубы, легкий шепот ветра и трепет паруса наверху. Плеска воды о борта не слышалось, и можно было подумать, что корабль не плывет, а мерно покачивается в невесомости или плавно опускается в непостижимые глубины вселенной, как сорванный ветром лепесток. И в самом деле, вместо весел корабль был снабжен парой перепончатых крыльев. Такая мрачная картина вокруг меня дополнялась отсутствием экипажа. Неужели я один на борту этого странного призрачного судна? Мною овладела тревога. Растерянный, потрясенный и ничего не понимающий, я кинулся исследовать корабль в надежде кого-нибудь найти. Перспектива одиночества всегда вызывала у меня жуткий страх. Когда я оставался один, то испытывал необъяснимую тревогу, а мысли о каком-нибудь путешествии всегда пробирали до противного озноба. Я не любитель странствий. Лучше всего чувствовал себя только в родном городе. И потому за его пределами я бывал очень редко. Не тянуло даже на загородную прогулку по лесу, где полно жутких насекомых, царапаются ветки кустов, а за каждым поворотом тропы скрывается негодяй.

Корабль оказался не очень большим, не крупнее древнерусской ладьи, с одним парусом. Все его закоулки я исследовал очень быстро. Поднимался на капитанский мостик, был на корме, облазил весь трюм и остановился на носу, который украшала деревянная нимфа с большим рогом, в который она безмолвно гудит. К моему великому огорчению корабль был пуст, как модель, что когда-то стояла на шкафу в комнате моего деда. Ни души, ни провизии, ничего. Впрочем, чувства голода я совсем не испытывал. Как долго я тут нахожусь, и сколько еще этот сон будет продолжаться - неизвестно. О времени суток я тоже не имел никакого представления. Как быстро оно течет в этом странном мире? День сейчас или ночь? А сон ли это? Возникали одни только вопросы, на которые не удавалось найти ответа. Возможно, времени тут и вовсе не существует. Но ведь не могу же я находиться на этом чертовом корабле бесконечно. А Настя? Я только сейчас о ней вспомнил. Вот, что делает таинственная неизвестность с человеком. Этот ужас заставляет забыть даже о любимой девушке. Нет, я все-таки вспомнил.

Настя не застала меня в 'Причале'. А кто виноват? Надо было раньше приходить. Вечно она опаздывает. Бывало, я из кожи лез, чтобы прийти вовремя, а лучше пораньше, чтобы не заставлять ее ждать. А она никогда не торопится. И вновь опоздала, увидела разрушенное кафе и наверняка думает, что со мной что-то стряслось. Стряслось. Только я и сам не понимаю, что именно. Теперь она ищет меня. А я прохлаждаюсь на каком-то дурацком корабле, будто какой-нибудь нефтяной магнат на личной яхте, и ничего не могу поделать. Я начинаю злиться. Я всегда выхожу из себя, когда происходят такие необъяснимые вещи.

Я снова перегнулся через борт, но ничего под кораблем не увидел. Там, за ватерлинией, днище пропадало с глаз в густых клубах тумана. И вновь мною овладела тоска. Стали мучить все те же вопросы: как я тут очутился, что со мной происходит и как из этой ловушки выбраться. Я осмотрел себя, но по-прежнему ничего не увидел. Зеркало мне нигде не попалось. И все-таки я осознавал свое существование, мог видеть, слышать, чувствовать запахи. И только тело свое я перестал ощущать совсем. Пока я лазал по кораблю, ощущение мнимых рук, ног, головы незаметно пропало, как устаревшая привычка или условный рефлекс. Я совершенно перестал о них думать. Ясно только одно: отныне я корабельный дух. Вот что я такое. Корабль - это мое новое место обитания, средство передвижения, защита, вроде скорлупы улитки, и тело для моей невесомой души. Наверное, корабль - это моя очередная реинкарнация. Странно, что можно превратиться в неодушевленный предмет. Мне просто не повезло. Другие - люди как люди, даже после жизни, а со мной вечно что-то не так. Зато, как только я все это осознал, мне сделалось смешно. Я бы конечно здорово повеселился, если бы верил, что мне это снится. Однако дело не во сне, а в моей смерти, и потому смеяться не хотелось.

Все то время, пока я оставался на корабельном носу, я тщательно прогонял мысль о смерти. Но она не прогонялась. И я смирился. Потому что так и было. И вовсе это не новый аттракцион в Луна-парке, а реальность. Особая реальность, о существовании которой при жизни я даже не подозревал. Я погиб от какого-то проклятого уличного теракта. И теперь кораблем устремляюсь бог знает куда.

Отныне я дух, наделенный сознанием. Обладаю памятью, могу рассуждать, говорить. Стоп, а могу ли я говорить? Я повторил этот вопрос громче, словно бы ворочая языком, и услышал себя. Меня это сначала обрадовало, но затем вдруг возник вопрос: а слышно ли меня со стороны? К несчастью, оценить мой голос на корабле было некому. Тогда я стал рассуждать: если языка и голосовых связок у меня больше нет, значит, звук не может рождаться и улавливаться посторонними. Выходит, я нем как рыба. Но ведь рыбы общаются друг с другом, хотя и безголосы, значит, и духи могут - таково было мое очередное умозаключение. А если духи общаются телепатически? Это открытие меня здорово обескуражило и напомнило об одиночестве. Ведь тут не с кем поделиться своими мыслями. Без голоса я даже на помощь не позову. Как вдруг мне пришло на ум поставить эксперимент, чтобы проверить, способен ли я производить звуки каким-нибудь предметом. Когда я обследовал корабль, то заметил возле штурвала небольшой колокол. Не теряя времени, я поспешил на капитанский мостик, подошел к колоколу, схватился за веревку и с силой качнул медный язык. Колокол запел. Получилось! Значит, я еще способен владеть предметами не хуже чем раньше, с той разницей, что теперь вызываю действие одной лишь силой мысли. Забавно, ведь при жизни я такими свойствами не обладал, а может, просто не подозревал о существовании сверхспособностей. Вот, что значит быть призраком. Эти существа являются в мир живых незаметно, так, что нормальные люди о них даже не подозревают. Значит, мне светит такая же призрачная судьба. Только надо бы научиться ею распоряжаться. Так вот, признав себя духом окончательно, я стал трезвонить до усталости, но пение колокола тонуло в мрачных миазмах тумана, как в обитой войлоком комнате. Вряд ли кто-нибудь меня слышал. Тогда я решил дожидаться, когда этот проклятый туман рассеется.

Я вернулся на нос корабля, встал возле 'гудящей' девы и стал глядеть в темный клубящийся мрак. Но смотреть было не на что, я сел на палубу и облокотился о борт. И пока отчаяние от безысходности все больше овладевало мной, рвало и угнетало душу, корабль медленно и неуклонно нес меня в неизвестность.


Долго я сидел, погруженный в свои мысли. Теперь я все больше думал о Насте, родителях, своем будущем. Но ничего светлого в 'голове' не рождалось. Я окончательно запутался: хочется к Насте, а пути назад нет; но если я призрак, то могу ее навестить; кто бы подсказал, как; впрочем, вряд ли удастся ее обрадовать своим незаметным появлением, значит, придется плыть по воздушному течению, пока не вынесет куда-нибудь; но тогда я вряд ли вернусь домой: если куда занесет, то безвозвратно; хорошо бы научиться управлять этой скорлупой, тогда еще можно на что-то надеяться; но если я буду сидеть вечно и ломать голову, которой больше нет, тогда ни Насти, ни родных, ни университета мне уже не видать. Вдруг я ощутил легкий толчок. Я вскочил и снова перегнулся через борт. Неужели меня вынесло на берег! Но вспышка радости тотчас же погасла от удивления. Я очутился на вершине окутанной туманом скалы, а мой корабль, осыпавшись в прах, бесследно исчез.

Теперь я стоял на небольшом пятачке голого камня. Туман плыл вокруг меня, поднимался и где-то вверху рассеивался. Вскоре он совсем улетучился, и мне открылась жутковатая панорама. Это было самое странное место, которое я когда-либо видел. Вокруг простирался сумрачный горный пейзаж, вверху густело черное небо, испещренное большими и малыми звездами, из долины внизу исходило бледное свечение. Похоже, там разбросаны какие-то селения. Поскольку я не имел понятия, куда занес меня корабль, то не представлял себе, кто населяет эту странную землю.

Бесконечно стоять на вершине горы, как статуя, мне не хотелось, но было не по себе от мысли, что я должен спуститься с этой кручи. Было бы неплохо встретить кого-нибудь и расспросить, куда это меня занесло. Но такое угрюмое место вряд ли населяют общительные люди. Наверно, тут обитают людоеды, и пока не поздно надо что-нибудь делать. Понятно, какой бы злодей мне ни повстречался, терять будет нечего. Самое ценное я уже потерял. Это я о своей скромной жизни. Не увидеть мне больше Насти, родителей, профессора Терпина. Не придется мне окончить университет и стать издателем, переводчиком или хотя бы литературным критиком, как планировалось. Единственное, чего я вновь приобрел, так это собственное тело, пусть даже призрачное. Кстати, вот что стало приятной новостью! Я только сейчас заметил, что вновь нахожусь в родном теле. Я оглядел себя не без удовольствия. На мне были кроссовки, джинсы, теплая рубашка, серая ветровка и синяя кепка - все то, в чем я по трагической случайности лишился жизни. Родные вещи вернули мне уверенность в себе. Теперь полный порядок, и я решил спуститься в долину.

Склон оказался довольно пологим, каменистым и голым: ни травинки, ни куста, ни цветочка нигде не росло. Ноги мои ступали по извивающейся тропе легко, как ни в чем не бывало. Судя по тому, что серые камни под моими подошвами были отполированы до блеска - немало народу прошло тут до меня. Я останавливался то и дело, чтобы осмотреться. Теперь некоторые поселения, что сияли в долинах среди гор, скрылись за утесами, а тропа вела меня к ближайшему.

Спускаться пришлось долго. Внизу лежал город, похожий на золотистое кружево, он приближался. Вскоре его улицы можно было рассмотреть как на ладони. Спустя некоторое время, до меня стал доноситься городской гул, в котором удавалось различить голоса людей, лай собак и даже музыку. Я воспрянул духом. Одиночеству моему скоро придет конец. И с этой радостной мыслью я зашагал быстрее.

Я снова думал о Насте. Впервые мы оказались далеко друг от друга. Так далеко, что увидеться нам больше не придется. Она сейчас, наверное, в отчаянии. Эта моя нелепая смерть обрекла ее на страдание. Настю даже утешить некому, ведь ее родители всегда противились нашей неравной дружбе. Теперь они могут свободно рассчитывать: дочь вполне может найти себе банкира, юриста или телезвезду. Для Насти было бы лучше совсем меня забыть. У нее вся жизнь впереди. Впрочем, я тоже хочу, чтобы Настя была счастлива.

Тропа привела в старый голый парк и превратилась в широкую аллею. Вокруг было сумрачно, как глубокой осенью. В сыром прохладном воздухе ощущался запах прели. Сначала я шагал по пустынной аллее, освещенной фонарями, а потом, выйдя за ограду, оказался на узкой, стиснутой домами и мощенной булыжником улице какого-то средневекового города. Но первое впечатление быстро развеялось: город хоть и выглядел старинным, но было больше домов барочного стиля, прохожие одеты по моде разных веков, а мимо проезжали не только конные экипажи, но и вполне современные автомобили. Чего бы тут не было намешано, а свою кепку 'Baltic' я все-таки снял и сунул ее в карман, чтобы не приняли за психа. Впрочем, на меня никто не обращал никакого внимания. Одни куда-то спешили, другие что-то обсуждали, стоя посреди тротуара, а большинство просто прогуливались в приятном обществе и глазели на витрины многочисленных магазинов. На кого ни посмотришь - все бледноликие, одним словом, призраки. Я направился по улице, озираясь по сторонам, как турист. Мне было все равно куда идти. Города я не знал. И спрашивать прохожих было не о чем. Зато на первом же перекрестке стоял указатель улиц. На нем крестом расходились стрелки с немецкими названиями: Aweider Allee, Schönfließer Allee, Friedländ Tor, Nettelbeck str. Видимо, это какой-то немецкий город. С чего бы это вдруг? Я путался в догадках, но пока это было все, что я мог узнать.

Я повернул на Фридландскую улицу и вскоре оказался на шумной рыночной площади. Вокруг были магазинчики с красивыми витринами, а саму площадь пересекали торговые ряды: прилавки со всякой снедью, барахлом и цветами. В воздухе веяло королевскими марципанами, жареным луком и горячим хлебом. К моему удивлению, всюду были животные: собаки грызли кости, другие лаялись друг с другом, третьи преданно следовали за хозяином; кошки охотились на шмыгающих среди лавок мышей; голуби крутились под ногами прохожих, цокающих копыт лошадей и колес проезжающих мимо повозок; куры бродили, где попало и клевали что нипоподя под своими лапами; коровы мычали у кипы сена; а юркие воробьи так и сновали в этом торговом сумбуре, хватая все, чем могли поживиться. Из ближайшей музыкальной лавки доносился мелодичный, но тяжелый рок, напоминающий symphony-metal. Я остановился у стеллажей с дисками, чтобы послушать. Ведь торопиться-то мне некуда. Музыка звучала мощно, разнообразно, ярко. Заметив мой интерес, продавец - парень моих лет с длинными вьющимися волосами - протянул мне коробку из-под играющего сейчас диска.

- Тебе она нравится? - спросил он.

- Неплохо, - ответил я, рассматривая буклет из коробки. - А что за группа?

- 'The Element', - назвал он, убирая с лица челку. - Dream-arranger из Вавилона. - Кивнул куда-то в сторону и добавил: - А там, наверное, такого еще не услышишь. - Улыбнулся.

- С чего ты взял? - сказал я.

Он пожал плечами. А я заслушался, чувствуя в себе душевный подъем. Если описать в двух словах, то музыка, на мой слух, воспринималась непривычно, хотя и была очень мелодичной: оперный вокал - драматический баритон - сопровождался звуками ударных, похожими на ритмичное бульканье кипящей нефти, ревом гитар и завыванием вселенских ветров (над этим трудились скрипки), а время от времени в тяжелый лейтмотив здорово вплетался ангельский хор мальчиков. Солист пел о земных и небесных скорбях, тяжелых битвах, героической славе и превратностях любви. Судя по информации в буклете, музыканты здорово справились с инструментальными аранжировками для стихий природы: треска грозы, извергающегося вулкана и завывания ветра, тем самым передавая мистическую атмосферу композиций. Это направление в музыке действительно при моей жизни еще не придумали, но уверен, они там обязательно придумают.

Между тем продавец нашел такой же диск на стеллаже и заговорил:

- Одна из лучших групп. А этот их альбом 'Доблесть', пожалуй, самый продуманный. Он богат прекрасными мелодиями, ласкающими слух своими переливами хоралов и завораживающим голосом вокалиста. Заметь: необычное построение композиций, высокий уровень исполнения в сочетании с мелодичностью. Слышишь? Какие изумительные гитарные партии. Выше всяких похвал. Они гармонично вписываются в общую тему каждого произведения. Сегодня это непревзойденный шедевр во всем Троецарствии. Производит сильное впечатление. Кто не слышал 'Доблесть', тот многое потерял. У этих ребят 'The Element' есть чему поучиться многим исполнителям. А для тебя - возможность наверстать упущенное. Остались две последние копии. Рекомендую.

- Мне нечем расплатиться, - с досадой проговорил я.

- Бери, заплатишь, когда сможешь, - сказал он.

- А ты здесь что, каждый день? - спросил я.

Он ухмыльнулся и многозначительно ответил:

- Всегда.

Я поблагодарил, сунул диск в карман ветровки, попрощался до скорого и поспешил прочь, удивляясь про себя: какой тут великодушный народ обитает.

Теперь мне очень хотелось узнать, куда меня занесло, чтобы развеять свои призрачные догадки. Я отправился вдоль торговых рядов, надеясь поговорить с кем-нибудь внушающим доверие. Но зеленщик оказался слишком хмурым, продавец книг - слишком занят, а булочница чего-то не поделила со своей соседкой - цветочницей. Между ними разгорелся скандал. Их пронзительные крик и ругань привлекали внимание толпы. Люди оборачивались, останавливались, посмеивались. А торговки давай себе цапаться, сами не зная отчего. Распалились - вот, вот опрокинут в гневе свой товар. Но тут вмешался полицейский. Он пристыдил их, решил спор и пригрозил в другой раз прогнать отсюда по первой жалобе соседей.

Потом я оказался перед мясной лавкой. Тут куски парного мяса были аккуратно разложены на прилавке, на веревках плотно висели цепочки сосисок и батоны колбас. Если бы продавец не рубил сейчас мясо, я бы ни за что не признал в нем мясника. Люди этой загадочной профессии мне всегда представлялись здоровенными, краснощекими парнями с топором в руке. Этот же был стариком худощавым, с жилистыми, обнаженными до локтей руками, черными с сединой волосами. Глаза у него были серые, как мрамор, скулы выступали острыми углами, а усы плавно спускались к окладистой бородке. Поверх драпового пальто на нем был перемазанный кровью еще недавно белый фартук, на ногах резиновые сапоги, а голову венчала плоская, как блин, зеленая кепка. Мясник ловко отделял увесистый окорок от свиной туши, так что слышались хруст и треск перерубаемой кости. Заметив меня, он кивнул, со всей силы вонзил топор в деревянный стол для разделки мяса и подошел, готовый выполнить любой заказ. Мы поздоровались.

- Извините, я только хотел узнать, где нахожусь, - начал я, испытывая небольшое смущение за свой дурацкий вопрос. - Вы не подскажите, какой это город?

Мясник качнул головой и, понимая, что придется отвлечься от своего важного занятия, стал протирать окровавленные руки о передник.

- Из вновь прибывших, что ли? - наконец проговорил он.

Я не знал, как ответить, и кивнул утвердительно.

- Сколько лет здесь обитаю, все новенькие обращаются только ко мне, будто и спросить больше некого, - промолвил он с вежливой улыбкой. - Странно, правда?

- Наверное, путешественник так обескуражен, что осмеливается заговорить как раз к тому моменту, когда подходит к вашей лавке, - сострил я.

Мясник ухмыльнулся - моя шутка пришлась ему по душе.

- Это верно, - подтвердил он и добавил: - А город Кёнигсбергом называется.

- Разве? Так его больше нет, - вырвалось у меня.

Мясник едва не расхохотался, увидав недоумение, расплывшееся на моем лице. Беседа с новичками явно доставляет старику большое удовольствие. Он объяснил:

- Это там нет, а здесь есть.

- Где там?

- Ты ведь из Мидгарда, верно?

- Нет, - покачал я головой.

На этот раз мясник не удержался и рассмеялся в голос:

- Эх, новичок! Ха-ха-ха! Мидгард - это жизнь, - показал пальцем куда-то в сторону, - оттуда все мы родом. Хельхейм - это здесь. А там, - поднял указательный палец кверху, - Асгард. Троецарствие, понимаешь? Третий мир, возникший в стародавние времена, после всем известной гибели в Рагнарёк.

- А Кёнигсберг? - промолвил я, по-прежнему ничего не понимая.

- Это всего лишь один из городов Хельхейма, - продолжил он свои объяснения. - Все, что гибнет в Мидгарде - мире живых, волею царицы Хель попадает сюда, в милое душе пристанище мертвых. Вечное царство ее величеству, владычице нашей. В прежние времена мертвые попадали в Вальхаллу. Но после гибели Второго мира, Хель прибрала это небесное царство к своим рукам. Так что все мы теперь тут, в Хельхейме, или почти все. Потому что есть еще ледяной Нифльхейм, куда попадают души злодеев. Они там здорово мучаются. Их тела терзают орлы, волки, драконы. Врата этой страны охраняет великан Скади. Пленники не могут покинуть своей жуткой обители. Страшно?.. Так что славь владычицу нашу, что ты оказался здесь, а не там. Правда можно еще очутиться и в огненном Муспелльхейме. Это что-то вроде земных лагерей, куда отсылают тех, кто открыто протестует против имперских, идеологических и военных претензий ее величества Хель и ее приближенных. Несчастные, попадающие в ту страну, вынуждены под страхом огненных пыток работать на благо окаянной империи. Понятно?

- Честно признаться, не совсем, - проговорил я, не в силах собраться с мыслями, вконец запутанный лекцией мясника. - Я уловил лишь, что все мы тут мертвы и населяем страну призраков.

- Если коротко, так и есть, - подтвердил мясник. - И правит ею Хель. Тут ее резиденция. Ее величество сама выбрала Королевский замок: надежные стены. Конечно, она могла бы поселиться в других горемычных городах, например, Мачу-Пикчу, Растиславле или Вавилоне. Но Кёнигсберг ей пришелся по душе. Правда, в нем кое-что в целях безопасности изменили.

- Но я не имею никакого представления о времени, - пожаловался я. - Сколько прошло часов или дней с момента моей гибели? Посмотришь вокруг, кажется, будто этот мир застрял на предзакатных сумерках.

- Оно тебе больше не понадобится, - с ухмылкой сказал мясник. - Здесь никогда не бывает солнца, а время превратилось в вечность. Я уверен, многим нравится отсутствие такого понятия как старение. Ты всегда будешь таким, каким принес тебя сюда Нагльфар. Ты можешь продолжать заниматься тем, что делал при жизни, можешь выбрать другое занятие, можешь посещать Мидгард и пугать маленьких детей под Рождество как приведение. Некоторые из нас любят пошутить. Недавно я устроил бардак в квартире моего внука. Было весело. Один мой дружок любит посещать чердаки и хлопать там дверями. Забавляется.

- Как-то по-другому мне представлялось все это после жизни, - признался я. - Хотя мне тоже являлись разные призраки.

- Послушай, тебя ждет немало любопытных открытий, - весело пообещал мясник и дружески похлопал меня по плечу. - Так что валяй и ни о чем не беспокойся. А что касается солнца, оно светит лишь Асгарду и Мидгарду. Здесь оно тебе не понадобится.

- Скажите, неужели здешним призракам требуется пища? - спросил я, указывая на мясной прилавок.

- Нет, не требуется, - ответил старик, и на губах его вновь мелькнула улыбка. - Но многие не желают расстаться со своей прижизненной радостью. Они приходят ко мне, когда желают ее удовлетворить - добро пожаловать. Однако душе требуется пища духовная: музыка, книги, театр, кино. Вот почему в городах Хельхейма так много театров. Сейчас Вагнер с гастролями.

- Откуда здесь мясо? - продолжал я удивляться.

- Это не то мясо, к которому ты привык - это образ мяса, созданный нашим воображением, - охотно разъяснил старик. - Должен заметить, голод здесь тоже чувство мнимое. А гурманов везде хватает. Многие любят посидеть в ресторане. Там к их услугам любые кулинарные изыски. Воображать можно все что угодно. И даже испытывать все оттенки вкуса. Все зависит от способностей клиента. Ресторан в нашем мире - тоже заведение духовное. Кстати, должен сделать тебе приятное сообщение: скоро праздник Длинной колбасы - всеобщее любимое развлечение. Приглашаю. А мне придется хорошенько потрудиться. В этом событии принимают участие все мясники города. Каждый из нас должен в тайне друг от друга приготовить колбасу по собственному рецепту, чем она будет длиннее, тем лучше. В назначенный день мы торжественно выносим свое изделие на Замковую площадь. Императрица определяет самую длинную колбасу, награждает победителя золотым кубком, после чего начинается народное гулянье с танцами, состязаниями, угощениями.

- Подозрительно идеальный мир, - заметил я.

- Хе-хе! Не все так просто, дружище. И тут находятся те, кто не мыслят себя вне власти, войны или насилия, - охладил мою радость мясник. - Привычки следуют за своим хозяином всюду. Но правительство ее величества делает все, чтобы предупреждать любые порывы экстремизма.

- Значит, и здесь находятся желающие повоевать? - допытывался я.

Мясник неожиданно помрачнел. Лицо его сделалось цветом того мяса, которое только что рубил. Он покачал головой и вздохнул:

- Об этом лучше не думать.

- Нигде нет мира и покоя, - продолжал я. - Вот я пострадал от взрыва в кафе. А вы как тут оказались?

- Умер своей смертью, - ответил мясник. - Произошло это, как сейчас помню, в 1938 году. Мне было за семьдесят. Свалился с ног прямо в своей мясной лавке на Бисмаркштрассе. Это недалеко отсюда. Да, я тоскую по прошлому. Мидгард прекрасен - там наша земля, на которой мы родились. Нет ничего ее краше. Помню то время, когда моя Пруссия, да и вся Германия тоже, воспрянула духом после военных поражений и унижения.

- Думаю, вам здорово повезло не застать Хрустальной ночи, - сказал я. - Много евреев было жестоко казнено по всей Европе в то смутное время.

- Верно, - согласился мясник. - С тех пор мир здорово изменился. А ты чем занимался?

- До последнего дня учился в университете, - трагическим тоном ответил я. - Был бы я литератором.

- Хорошенькое дело, - вздохнул мясник и взялся за топор, чтобы продолжить прерванное занятие.

- А можно ли здесь завершить свое образование? - поинтересовался я.

- Безусловно, - бросил он в ответ.

- Прямо в Альбертине?

- Тебе на остров Кнайпхоф.

- Я догадываюсь.

- Тогда желаю удачи.

- А как тут с деньгами? - забеспокоился я, вспоминая, что в Европе образование дорого стоит.

- Об этом можно забыть, - улыбнулся мясник.

- Это меня радует, - сказал я. - Мне платили стипендию, но такую маленькую, что в первый же день от нее ничего не оставалось. Видимо, ректор не мог от выплат совсем отказаться, а то его обвинили бы в том, что студенты мрут с голоду. Конечно, теперь все работают. Мне тоже приходилось зарабатывать грузчиком в магазине.

- Какое безрадостное существование, - посочувствовал мясник. - Я уже отвык от прижизненных забот. Но здесь ты сможешь получить хорошее образование. В Кёнигсберге живут отличные профессора. Кстати, недавно на рынок заходил Людвиг Реза, и Нейман бывает частенько.

- А Геродота вы не встречали? - поинтересовался я. - А то у меня с его историей нелады.

- Геродота ищи в Древней Греции, - усмехнулся мясник. - Он, кажется, преподает в античных Афинах. Хельхейм велик, слава ее величеству.

- Выходит, Канта я тоже здесь встречу, и Гофмана, и Бесселя, - обрадовался я.

- Кант редко бывает в этом районе, - весело произнес мясник. - Очень занятой человек. Домосед. Но по-прежнему не отказывается от прогулки по набережной. А Гофман, тот, напротив, на месте не сидит. Говорят, то и дело попадает в какую-нибудь сумасбродную историю. Он частый посетитель Мидгарда.

- Тогда мне в университет, - заторопился я.

- Желаю удачи.

- Спасибо.

- Стой, тебе туда, - показал рукой.

Я повернулся и заспешил по гранитной брусчатке на остров Кнайпхоф. А мясник поплевал на ладони, опять взялся за топор, выдернул его из столешницы с одного раза и продолжил рубить мясо. Я слышал позади стук и треск костей, пока не повернул за угол.


Долго же я шел по улице Вейдендамм, то и дело останавливаясь и читая указатели, чтобы не сбиться с пути. Впрочем, названия улиц мне ни о чем не говорили. Карту Кёнигсберга я как-то раз видел в музее, но в голове ее не держал. Разве мог я представить, что когда-нибудь в этом старом городе окажусь? Я бесконечно озирался по сторонам. Дома стояли сплошной стеной, лишь изредка между ними открывался проход под аркой или маленькая улочка. А потом был мост через реку. Берега ее упакованы в гранит, вдоль набережных плотно друг к другу стоят рыбацкие и торговые шхуны с частоколом высоких мачт. Дома с треугольными крышами тянутся вдоль Прегеля, на пристани снуют рабочие люди с мешком на спине, прогуливаются господа, купцы, всюду лазают свиньи, собаки, куры, и веет несвежим запахом рыбы. Недолго постояв на мосту, глядя на реку, которая скрывалась за поворотом среди домов, я продолжил путь. Тесновато в Кёнигсберге. С непривычки недолго и заблудиться. Зато дома все разные с лепниной, вензелями, колоннами. На первых этажах всё магазины, лавки, кафе. Витрины призывно сияют по обе стороны улицы, они наполнены всяким барахлом, кому только оно здесь нужно? Не сказал бы, что эти улицы красивы. Тесные, мрачные, с брусчаткой под ногами. То и дело спотыкаешься о булыжник, когда все твое внимание отдано какой-нибудь миленькой скульптуре на крыше. А в темные подворотни я и вовсе завернуть не решался: попадешь в лабиринт - не скоро выберешься. Каким образом я прошел мимо острова Кнайпхоф, замка и Замкового пруда - понятия не имею. Вообще их не заметил. На старых фотографиях главная башня замка всюду маячит. А тут, в теснотище, почти весь город прошел и даже шпиля не увидел. До чего же тесно! Словом, не помню я, какими тернистыми путями вдруг оказался на Мюнцштрассе. Замок, конечно, где-то был, но проходя мимо его стен, я не понял, что это он и есть. Придется возвращаться. Но позже. Раз тут оказался, подумал я, посмотрю хотя бы улицу, на которой закончился мой жизненный путь. Район все-таки знатный. Пруд Обертайх замерцал серебристыми бликами неожиданно, едва только я вышел на Врангельштрассе. Эта улица мне сразу показалась до чертиков знакомой. Я шагал по тротуару и ожидал, что прямо сейчас увижу родной 'Причал' и желтые березки напротив. Но деревья тут и в самом деле стояли, только все они были голые, черные, как обгорелые скелеты, и не отбрасывали никакой тени. Тоже, значит, призраки.

Я продолжал путь, озираясь по сторонам, торопиться-то все равно некуда, как вдруг произошло чудо. Я прямо так и остолбенел от неожиданности. По другой стороне улицы шла очень мне знакомая девушка. Она была в красной осенней курточке, желтом берете набекрень, высоких сапогах. Я не поверил своим глазам, но это была она. Настя! Она тоже заметила меня, просияла и помахала рукой. Мы бросились друг к другу прямо через дорогу и встали посреди мостовой. Машин к счастью не было, лишь одна карета с позолоченными бортами, занавешенными окнами и королевскими вензелями на дверцах пронеслась сквозь нас, будто подтверждая эфирность наших тел, и скрылась за поворотом.

- Как ты здесь? - спрашивал я.

- Пожалуйста, не волнуйся, - попросила Настя.

Мы стояли друг перед другом. Молчали целую вечность. Я, честно признаться, ошалел. Она, кажется, тоже.

- Но все-таки, как ты здесь оказалась? - трагическим голосом повторил я.

- Пойдем по набережной, - предложила она. - Здесь так красиво. Я по дороге тебе все объясню.

Мы шагали по аллее вдоль озера. Я слушал Настю со все возрастающим волнением. Она же была спокойна.

- Я шла в 'Причал', как договорились, - начала она. - Но по пути пришлось задержаться: мне навстречу двигалась демонстрация. Люди были в черных кожаных куртках. Они размахивали флагами, кричали лозунги, разбрасывали свои листовки. Надвигались большой темной массой. Ну я и струсила. Пришлось свернуть на соседнюю улицу и пойти в обход. Я, конечно, опаздывала, но...

- Это спасло тебе жизнь, - вставил я.

Она печально кивнула.

- Я уже подходила к 'Причалу', когда произошел взрыв. Черную машину, что стояла у крыльца, разорвало на куски. Меня едва не сшибло летящим колесом, но миновало. Это колесо приземлилось рядом со мной и покатилось по улице. Я испугалась, потому что была уверена, ты ждешь меня в кафе. Оно было наполовину разрушено взрывом. К развалинам меня не пустил охранник. Часть крыши могла рухнуть в любую минуту. Она через несколько минут и в самом деле рухнула. А потом подъехали врачи скорой помощи, милиция. Стали выносить раненых. Мертвых. Я ждала, надеялась, что с тобой все в порядке. Если бы ты знал, как я хотела, чтобы ты опоздал на нашу встречу. - Тут голос Насти дрогнул: - Но этого не произошло. Я увидела тебя на носилках. Ты был весь в крови, но еще жив, правда, без сознания. В больнице я была с тобой. - Настя всхлипнула, по ее щекам покатились слезы; она не смогла продолжать.

Тогда я прижал Настю к себе. Мы продолжали идти. И я стал уговаривать:

- Успокойся, теперь все позади.

Она всхлипнула снова.

- Но врачи не смогли тебя спасти! - сказав это, она заревела в голос и уткнулась мне в воротник.

Мы остановились на променаде в том месте, где должна была находиться ротонда с большими скульптурами морских животных Тилле, но ее здесь не оказалось: уцелела в Мидгарде.

- Успокойся, - я гладил Настю по голове, целовал и, наконец, прошептал: - Но почему ты здесь?

Она справилась с собой и, шмыгнув носом, проговорила:

- Надо же, я тут видела, 'Причал' стоит целехонький!

- Каменный призрак, - объяснил я. - Жаль, в Мидгарде его больше нет. Скажи, все-таки, как ты здесь оказалась?

- Стоит себе, как ни в чем не бывало. Окна, стены, крыша - целы. А из трубы поднимается сизый дымок, - сказала она.

- Ты ответишь мне? - настаивал я.

- Я бы хотела оказаться с тобой в кафе, до взрыва, но я опоздала, - промолвила она.

- Прекрати, - попросил я, глядя ей в глаза.

- Хорошо. Но ты умер, - сказала она. - Тогда я вернулась домой. Я была так расстроена! Не представляешь, как мне было плохо. Потом я решила, что не смогу жить без тебя и наглоталась снотворного. И вот, кажется, я заснула.

- Зачем ты это сделала! - воскликнул я с ужасом так громко, что вздрогнул, проходивший мимо нас, господин в плаще, цилиндре и с тростью. - Ты убила себя!

Настя слабо кивнула, и слезы вновь побежали по ее щекам с новой силой.

- Ты не должна была! - с горечью взвыл я, сжимая ее локти обеими руками.

- Я хотела быть с тобой.

- Ты могла бы жить.

- А теперь мы снова вместе. Разве ты не рад? - она с надеждой в глазах поглядела на меня. - Скажи, рад?

Я ничего не сказал. Просто не смог. Я только крепко прижал Настю к себе и зарылся лицом в ее волосы, не чувствуя их обычного цветочного аромата: его больше не было, лишь ощущение мягких шелковистых локонов оставалось прежним. Так мы и стояли, проливая слезы, не зная, радоваться ли смерти, нас объединившей, или ругать ее последними словами, что, впрочем, было бы уже бесполезно.

- Что теперь будем делать? - прошептала Настя, мне в рот, когда я целовал ее.

- Пойдем куда-нибудь, - проговорил я.

Мы еще долго гуляли по набережной, а потом решили отправиться на остров Кнайпхоф. Я все же надеялся, что мы сможем продолжить свое образование. А кроме того, посидеть на лекциях Канта.

- Какой безрадостный серый город, - заметила Настя дорогой. - Как на старых бесцветных снимках.

- Это без привычки, - ответил я. - В этом призрачном Хельхейме только пламя живое.

- Такой я и представляла себе нашу землю после какой-нибудь катастрофы, - призналась Настя.

- Не думай об этом, - попросил я.

Чтобы не заблудиться среди узких переулков, мы решили идти по главным улицам: сначала по Врангельштрассе, затем повернуть на Штайндамм, по ней выйти к Королевскому замку, а оттуда уже наверняка спуститься на остров.

- Гляди, Сиреневый сквер, который вырубили в прошлом году, - показал я рукой.

- На его месте строят большой торговый центр, - напомнила Настя.

До замка мы дошли неожиданно скоро. Хотя без конца осматривались, даже спорили, рассуждали, пытаясь угадать в улицах Кёнигсберга приметы нашего родного города. Но ничего не возможно было узнать. На Штайндамме было многолюдно. Всюду бегали мальчишки и предлагали свежие газеты, криком называя самые яркие заголовки ведущих статей. Возле отеля 'Берлинский двор' мимо нас прошагала колонна полицейских в устрашающем обмундировании: на каждом были бронежилет, каска, в руках щит и дубинка. Наверняка идут усмирять разгулявшихся демонстрантов. Ведь на Ганзаплатц мы видели толпу мятежных людей с транспарантами, они выступали против войны. Значит, в этом призрачном мире тоже неспокойно. В связи с этим у меня возникла мысль: человеческая душа всюду таскает за собой свои привычки. Организм рождается с определенным набором склонностей, среди которых более сильные подавляют слабые, так развивается личность определенного склада. Один человек вырастает более агрессивным, другой менее, а третий и вовсе не испытывает ни малейшего желания воевать или властвовать. Так установлено природой на уровне генов. Разнообразие для равновесия. Представить себе рафинированный мир очень трудно. Такого еще не бывало. Недолго бы он держался, населяй его одни агрессоры. Но каким был бы он процветающим у пацифистов. Сказка, да и только. Ну, а раз подобное невозможно, тогда мир должен быть разнообразным, а следовательно, уравновешенным. Поэтому, если сейчас полиция разгонит демонстрантов, и те не добьются своей правды, то военные амбиции агрессора возобладают, и мир пошатнется. Да еще как. Он может даже рухнуть. Вот почему властям следовало бы прислушиваться к мнению мудрецов, которые наверняка знают, как поддержать равновесие в мире, - заключил я про себя. А вот, наконец, и Королевский замок.

Он был таким, каким я видел его на довоенных снимках. Величественный, громоздкий, с клыкастой башней, увенчанной высоким шпилем. Но близко нас к замку не подпустили. У властей граждане студенческого возраста всегда вызывают недоверие. Покой замка охраняла стража, а вокруг крепостных стен зиял оборонительный ров с горящей в нем, нет, не водой, а, если верить словам рыночного мясника, нефтью, истекающей из Вечного источника. Этот ров, надо заметить, безжалостно портящий исторический вид всего здания, - нововведение нынешнего владельца, заботящегося о собственной безопасности. Золотистые языки пламени поднимались довольно высоко. Их отблески маячили на кирпичных стенах, мостовой и лицах прохожих. На углу под башней стоял памятник Вильгельму. Он находился по ту сторону рва, и потому казалось, будто статуя охвачена пламенем.

Мы перешли трамвайные пути, на Кайзер-Вильгельм-Платц заценили памятник Бисмарку (хорош, только из пасти крылатого дракона, что под гранитным постаментом, лилась вода алого как кровь цвета, чтобы не пили, наверное) и зашагали к Прегелю. Между прочим, драконы тоже когда-то существовали на земле, да только все вымерли. Я стал рассуждать дальше. Вот у мохнатых верзил мамонтов не было никаких возможностей протестовать против охоты, и все они, во всяком случае, большинство, погибли под каменным ножом первобытного человека. Кстати сказать, трудности с экологией возникли еще у динозавров, то есть задолго до появления человека, просто, человек эти трудности усовершенствовал. Следовательно, все доисторические твари, а также австралопитеки, неандертальцы и кроманьонцы тоже где-то в Хельхейме живут. Видимо, Хель определила для них более безопасную резервацию.

Вода в реке была темнее крепкого кофе. Вдоль одетых в камень берегов стояли корабли, лодки, рыбацкие шхуны с треугольным парусом, за променадом возвышались фахверковые дома с двускатными кровлями. Кафедральный собор отсутствовал, зато виднелась крыша старого университета целого и невредимого. Мы прошли по мосту и повернули на Флейшбенкенштрассе, как значилось на табличке, прибитой к углу дома ? 15.

Улицы на острове оказались еще более узкими и темными. Какое-то нагромождение домов. Среди холодных стен гулял сквозняк, и было не очень уютно. Редкие голые деревца чахли на тротуарах и в своих каменных двориках-колодцах.

Вдруг мы услышали приятную музыку. Я прислушался. Настя тоже остановилась, пытаясь понять, откуда она происходит.

- Где-то здесь музыкальный театр, - произнес я. - Мясник говорил, в городе много театров.

- Может, пойдем, послушаем, что там происходит? - предложила Настя. - Хочется приятно провести этот вечер.

- Вечер? - удивился я. - Почему ты решила, будто сейчас вечер?

- Но ведь концерты дают по вечерам, - ответила она.

Университет теперь никуда не пропадет, - рассудили мы, - а вот если где-то дают концерт, то пропустить его никак нельзя. Сейчас музыка для нас была чем-то вроде случайно пробившегося света посреди мрака, и мы не в силах были от нее отказаться. Мы повернули за угол в какой-то переулок. Музыка послышалась отчетливей. Как два мотылька, мы поспешили к этому светлому живительному источнику. Нет ничего притягательнее для души, утомленной впечатлениями долгой дороги, как музыка. Она, словно магнит, притягивала нас.


Мы остановились перед небольшим зданием с колоннами, подпирающими балкон, греческим портиком под самой крышей и высокими окнами. Оно было стиснуто соседними домами, но выделялось среди них именно своим псевдоантичным фасадом. Люди (почему-то никак не привыкну называть всех призраками, впрочем, неважно) топтались перед театром, приобретали в кассе билеты, поднимались по широкой лестнице. И в самом деле, музыка воздействует на духов благотворным соблазном и возвышает их. Я и сам ощущал трепетное желание очутиться под ее влиянием. Мы подошли к афише, висевшей на круглой тумбе, и прочли, что сегодня дают произведения Вагнера, и более того, сам композитор будет за дирижерским пультом. Такого сюрприза мы не ожидали, я немедленно встал в очередь за билетами. Концерт оказался бесплатным. Как потом выяснилось, в городе проходило Вселенское собрание, и в перерыве желающие участники могли посетить, например, этот концерт. Это был также подарок всем горожанам. Мне оторвали два билета с номерами мест. А спустя некоторое время мы уже входили в вестибюль. Здесь было просторно, шумно и светло. Посетители толпились в ожидании звонка. Наконец его дали. Тогда духи с рвением устремились в зал, к искусству - к музыке.

Когда мы раздевались у гардероба, мое внимание привлекли двое, я был здорово удивлен случайно подслушанным обрывком их разговора.

- ...это крах! - возмущался невысокий лысоватый господин с маленькой бородкой. - Наши труды, смысл жизни целого поколения, самопожертвование героев - все перечеркнуто. - Его картавое произношение показалось мне очень знакомым. - Капитал, буржуа, нищета снова оккупировали страну.

- А что вы скажете, дорогой, о реабилитации царской семьи, - спокойным, размеренным тоном, приправленным кавказским акцентом, проговорил невысокий усатый господин с густой черной шевелюрой и сунул в зубы трубку; затянулся. - Теперь они там говорят о невинно пролитой крови царя. - Выпустил сизое облако дыма.

- Слышал, - коротко бросил картавый, гримаса разочарования не сходила с его лица, он покачал головой. - Лютого врага объявили великомучеником - это кощунство, не так ли?

- А вас, уважаемый, обвиняют в причастии к Екатеринбургскому расстрелу, - с хитрым прищуром вождя народов, заметил господин с трубкой.

- Я никого никогда не убивал, - обиделся тот.

Сталин едко ухмыльнулся, качнул головой и выпустил дым.

- Я тоже, - произнес он и заложил левую руку за спину. - Однако, дорогой Владимир Ильич, в Россию пришло новое время. Они там вернулись к капиталу. А мы с вами остались в истории смутного времени. Более того, нас записали в тираны.

- Мы спасали Россию от гнета помещиков и капиталистов, боролись с кровопийцами и душегубами, - продолжал кипятиться Ленин. - Новый мир мог быть построен лишь на развалинах старого. Не так ли говаривал уважаемый Бакунин? - Прищурился. - Мы вынуждены были искоренить буржуазию, верно?

- Все это в прошлом, - рассудил Сталин. - Там теперь говорят о гнете коммунизма. Мы не способны что-либо изменить. Теперь у нас не достаточно влияния...

Тут я отвлекся, потому что Настя подергала меня за рукав и кивнула в сторону. Я перевел туда взгляд и увидел другого тирана. В зал скорой походкой шагали Наполеон и его брат Жером. Мы с Настей немедленно последовали за ними, так что я смог уловить несколько брошенных ими фраз.

- ...им следует напомнить прежние ошибки, - рассуждал Наполеон. - Тогда, в России, я полагал, царю незачем с нами воевать. Мы оба не имели понятия, почему, собственно воюем! Я хотел объединить мир, Александр противился. Послушай, ведь мои генералы обманулись в силе противника, верно?

- Сожалею, сир. Мы были уверены, русские слабы, они отступали, - отвечал Жером. - Вот что завело наши войска в ловушку.

- Хитрость?

- Да, сир.

- Теперь все обстоит иначе. Я надеюсь, мир стал разумней, никто не будет проливать кровь, выступая против создания объединенной империи.

- Безусловно, ваше величество.

Перед входом в зал стоял тумблер с дверцами, совсем как на вокзале. Высокопоставленные господа прикладывали свой указательный перст к чувствительному экрану, компьютер признавал их отпечаток, и дверцы с резвым гостеприимством раздвигались; разумеется, Бонапарты так и прошли. Нам с Настей пришлось приложить к тому же монитору свои билеты, чтобы дверцы сделали одолжение - впустили нас в зал. Мы вошли со вторым звонком. Публика занимала места. Народу было много.

- Все только и говорят о политике и войнах, - сказал я Насте.

- Неужели других тем не существует, - согласилась она.

Мы нашли свой ряд и места, которые располагались почти посредине амфитеатра. Я осмотрелся. Зал был не очень большим, ряды деревянных стульев расставлены полукругом, выше находились партер, ложи верхних ярусов, царская ложа - со всех мест открывался хороший обзор. Над головой висела огромная хрустальная люстра, и ее одной было вполне достаточно для освещения. Сцена была скрыта большим атласным занавесом, из-за которого раздавались хаотические звуки настраиваемых инструментов. Все эти звуки переплетались в этакую рваную паутину, сотканную сумасшедшим пауком. Царская ложа была пуста, но там висел большой портрет ужасной коронованной старухи в черном плаще с капюшоном и бриллиантовым венцом на голове, не хватало ей только остро заточенной косы за плечами. Очень быстро зал наполнился людьми под завязочку. Все были одеты по моде своего времени, и можно было решить, будто находишься на каком-то костюмированном вечере. К тому же прямо перед нами расположились король Оттокар II и маркграф Отто Бранденбургский. Пока не прозвучал третий звонок, я сумел расслышать в их диалоге беспокойные нотки. И эти двое тоже говорили о войне:

- Мир не может быть вечным, - рассуждал маркграф. - Когда-то мы возвели прекрасную, надежную крепость и назвали ее в вашу честь, государь. Но спустя семь веков и она пала. Кто бы мог подумать!

- Тем не менее, мы выбрали удачное место, - заявил король. - И ныне крепость служит надежной обителью ее императорского величества. Уверен, войска наши не допустят продвижение противника к цитадели.

Тут дали последний предупредительный звонок, блуждающие звуки скрипок, арф и труб тотчас прекратились, бормотание зала тоже стало стихать. И вот начали раздвигаться шторы, послышалось рукоплескание, и перед нами предстал прекрасный большой оркестр. Овации продолжались долго. Все ждали появления Вагнера. Но к нашему недоумению концерт почему-то задерживался. Зрители стали переглядываться и перешептываться, всем хотелось узнать причину непонятной проволочки. Наконец кое-что прояснилось, вместо Вагнера на сцену быстрым шагом проследовали три человека. Двое были офицерами: бритоголовые, в черных куртках со свастикой на рукаве и в армейских ботинках. Они сопровождали невысокого ростом господина, который встал за дирижерским пультом, напоминающим трибуну. Этого призрака узнать было нетрудно. Свисающая налево челка, под носом усики щеткой, маленькие сверкающие глаза - таков его портрет.

Диктатор немедленно выставил вперед ладони, призывая всех к вниманию. Сопровождавшие его офицеры встали по обе стороны 'трибуны'. Мы с Настей переглянулись. Судя по гулу, прокатившемуся по залу, многие тоже были обескуражены неожиданным появлением Гитлера. Похоже, этот демон использует любую возможность для пропаганды своих сумасбродных идей, а концерты Вагнера притягивали его, как мед таракана, еще при жизни. Когда весь театр погрузился в тишину ожидания, Гитлер взмахнул руками, словно дирижер, подающий команду, но вместо музыки на зал полилась его речь.

- Хельский народ! Кёнигсбержцы! - возгласил он. - Одолеваемый тяжелыми заботами, я был обречен на многочисленные поездки по государству, чтобы донести до всех истину. Мы стоим на пороге новой эпохи. И какой будет наша жизнь, зависит только от нас.

В воздухе повисло напряжение. Я видел, как несколько человек покинули зал, но не сумел рассмотреть, кто это были. А Гитлер невозмутимо набирал обороты:

- Мы не хотим воевать. Однако нас принуждают. - Стукнул кулаком по 'трибуне'. - Асгард проводит вероломную политику, плетет вокруг нас заговор и готовится развернуть военную кампанию. Они преследуют цель установить в нашем мире власть, а нас, жителей цветущей страны, погрузить в пучину нищеты и рабства. - Вцепился обеими руками за бортики дирижерского пульта и подался вперед, к залу. - Мы все понимаем: война неизбежна. Хельхейм в опасности. Подобное уже было в мировой истории, когда в 1939 году Англии удалось обманом сплотить Прибалтийские страны против Германии. Тогда, испытывая свою ответственность перед немецким народом, мне стоило немалых усилий, чтобы развенчать ложные утверждения британского правительства. Но потом угроза стала подступать с Востока. Мы снова были вынуждены начать войну ради сохранения целостности нашей Империи. - Выпрямился. - Мы не желаем, чтобы та печальная история повторилась. - Провел кулаком в воздухе. - В наших интересах остановить вероломное нападение Асгарда. Они не достойны нас. Мы отстоим свою независимость!

Прокатилась тихая волна робких рукоплесканий.

Послушать его - великодушный человек, - проговорила Настя.

- Лукавство - тропа в доверчивые души, - ответил я.

- Неужели вы, свободолюбивые граждане славного Кёнигсберга, откажетесь противостоять незваной силе? - Продолжал Гитлер и снова подался корпусом вперед. - Я в это не верю! Немцы, вспомните унижения, которые вам пришлось испытать в пятидесятых годах прошлого столетия, когда многие из вас были вынуждены едва ли ни за одну ночь покинуть родные Прусские города, спасаясь от коммунистического режима, установленного на вашей земле. Тысячи немцев были жестоко изгнаны. Кёнигсбержцы, я обращаюсь к вам, неужели вы хотите, чтобы подобное повторилось? - Из зала проблеяли: 'Нет!' - Этого мы не допустим! У нас много сил, достаточно опыта, есть совершенная техника. Я верю в вас! - протянул руку и повел указательным пальцем по залу. - Вы достойные граждане своего города, нашей древней страны, свободные обитатели Троецарствия. Вместе мы будем противостоять грозящим силам зла. - Перевел дух. - Обитатели Хельхейма отважны. Я выступал во многих городах. Я видел желание защищать свой мир. Больше того, Мидгард готов дать серьезный отпор противнику. Это была наша земля. Мы будем сражаться вместе. Там немало наших сторонников...

- Мне кажется, мы попали на какой-то нацистский концерт, - пожаловалась Настя.

- Может, нам уйти? - предложил я.

- Останемся, - сказала она. - Музыка Вагнера никакого отношения к фашизму не имеет. Это Гитлер вечно притягивает ее за уши к своей омерзительной идеологии.

Сколько в речи Гитлера правды, я судить не берусь. Знакомый с прижизненной историей этого диктатора, мне было сложно поверить в искренность его призывов. Скорее всего, это была провокация. С другой стороны, если страна в опасности, то понятное дело, ее нужно защищать, какой бы лихой демон к этому ни призывал.

- Представим на мгновение, что будет, если Асгард покорит наш мир, - продолжал Гитлер, взмахнув руками. - Я не могу поверить, что такое возможно, ведь сплотившись, мы сумеем отстоять свое право на свободу. Но все же, вы только представьте, что может произойти в случае нашего поражения. - Схватился руками за 'трибуну' и понизил голос. - Большая часть погибнет в бою. Выживших заключат в лагеря, психиатрические лечебницы, или же будут использоваться как рабочая сила. Вы разве этого хотите? - Возопил: - Нет! Я уверен! Мы не рабы! - Этот его неожиданно хриплый демонический рев будто окатил зал холодной водой. Маркграф Бранденбургский заерзал на своем сидении. Меня прошиб озноб. Настя схватила мою ладонь дрожащими руками. - Мы достойны свободы! - Гитлер взмахнул кулаком. - Мы будем за нее сражаться! - Продолжил более спокойным тоном: - Среди вас есть те, кто знают, что такое рабство не по газетам и телевидению, те, кто испытал его на собственной шкуре. И я уверен, вы не хотите, чтобы подобное повторилось. Вот почему я здесь. Я хочу донести до вас истину. Эта война будет развязана мощным противником. - Потряс перед собой ладонями со скрюченными кверху пальцами. - Война будет жестокой. Бороться придется безжалостно. До самой победы. Ибо мы за истину. Только она принесет нам свободу. - Дальше Гитлер стал повышать голос, в его тоне зазвучала угроза, а самого его трясло от возбуждения. - Пришло время достойно ответить врагу. И не стоит надеяться, будто беда кого-нибудь минует. Нет! - рявкнул он. - Эта война затронет каждого! И в ваших интересах поддержать великую армию Хельхейма в борьбе за всеобщую независимость. Верьте, у нас достаточно сил и оружия, чтобы противостоять беспощадному врагу. Да будет победа! - хрипло провозгласил он. - Честь, независимость, сила! Кёнигсбержцы, путь к спасению в ваших руках! Когда-то национал-социалистическое движение объединило немецкий народ и положило путь к возрождению Империи. Она встанет на вашу защиту и теперь. Так пускай великая музыка Вагнера вдохновит нас на борьбу! - заключил Гитлер срывающимся голосом. - И так, встречайте маэстро! 'Роковая симфония' под управлением автора.

В ошеломленном зале послышались недружные хлопки. Все были озадачены не столько объявленной войной, сколько эффектом, произведенным оратором. Сам Гитлер, точно первобытный шаман, довел себя до изнеможения и теперь обливался потом. Значит, витающее в воздухе города смутное предчувствие войны было не случайно. Стало быть, надо что-то делать, но что именно? Слушать музыку? Пока это было единственное распоряжение, только что прозвучавшее как приказ. А что будет дальше? Наверное, призыв хвататься за оружие.

- Он изобразил ужасную картину, - проговорила Настя.

- Даром, что был художником, - отшутился я.

- Но я не могу ему поверить, не получается как-то.

- Я тоже.

- Неужели, все эти люди так доверчивы?

- Не знаю, но его словам сложно возразить.

- Так и есть.

- А мясник говорил, все злодеи попадают в Нифльхейм.

- Что?

- Мне кажется странным, что призрак Гитлера теперь в нашем мире.

- Его из Ада выписали.

- Значит, он все-таки нужен властям.

Между тем Гитлер попрощался с залом коротким кивком, мотнул головой, чтобы не мешала длинная челка, нависшая над левым глазом, повернулся и в сопровождении своих телохранителей величественной походкой удалился прочь.

Вновь послышались нервные звуки настраиваемых инструментов.

- И после этого мы должны слушать музыку? - печально вздохнула Настя. - Неужели надо было портить всем вечер.

Я пожал плечами. А в следующее мгновение зал разразился шумными рукоплесканиями. На сцену из-за кулис вышел сам Вагнер.


Он был в черном фраке с бабочкой под белоснежным воротничком. Узнать Вагнера было несложно. Выглядел он так, как на своих последних портретах: орлиный нос, густые бакенбарды, зачесанные назад волосы. Он поклонился восторженной публике, затем повернулся к оркестру и поднял руку с дирижерской палочкой. Люстра погасла, и зал погрузился в полумрак, только сцена осталась ярко освещенной. Дождавшись тишины, Вагнер взмахнул рукой, и по залу полилась мелодия.

Вначале была исполнена всем известная увертюра E Major 'Тангейзер'. А потом новая, недавно написанная симфония F Major, которую Вагнер предлагал публике впервые. В Мидгардском царстве ее могли слышать разве что медиумы с музыкальным образованием, и то во время репетиций. Несмотря на потрясение, испытанное нами от гитлеровского выступления, музыка с первых аккордов сумела овладеть нашим сознанием. Все-таки энергии в музыке Вагнера больше, чем в речах Гитлера. Но мысли о войне не улетучились, напротив, симфония породила в наших душах образы героической борьбы народа. Своим произведением Вагнер предупреждал нас об опасности. О том, что с богами воевать так же бессмысленно, как со стихиями природы. Все равно, что рубить лед под собой на глубоком пруду. Поэтому недавние призывы к войне - не что иное, как обман, и следование им приведет к катастрофе. Вагнер был противником войны. Гитлер, как всегда, ошибался. В произведениях этого композитора он находил только то, что ему самому хотелось найти, не более того. И эти ложные образы его воодушевляли.

Как было указано в программке, первая часть симфонии называется Andante molto mosso. Программку мне одолжила королева Луиза, она сидела справа от меня и помахивала этим листочком перед своим лицом. Должен заметить, я не сразу ее узнал и все думал, кого-то эта важная особа мне напоминает, и вдруг вспомнил. Повезло же мне угнездиться между двумя хорошенькими молодыми дамами. Тогда я попросил: 'Ваше величество, могу я посмотреть?', она протянула мне программку и слова не сказала. Добрейшая женщина.

И вот эта музыка полилась. Теперь в зале царила 'Роковая симфония'. Она началась с тихой, очень спокойной идиллической картины мирного существования обитателей Троецарствия. Я тотчас же увидел этот безмятежный мир, словно его рисовала кисть талантливого художника. Свободная душа, значит, более впечатлительна, когда ее не стесняют телесные потребности. Больше того, мне показалось, что музыка эта оказывает на душу целительное воздействие: пережитые когда-то неприятности, словно раны, стали затягиваться.

Мелодия, рождаемая скрипками и виолончелями, была проста и красива, как начало самого солнечного дня в Мидгарде. Затем эта нежная тема сменилась веселым вступлением вторых солирующих скрипок. Теперь мне представилась картина разгорающегося праздничного веселья, которую на фоне смычковых здорово изобразили флейты и рожки. Этот веселый мотив несколько раз чередовался с образами расцветающего утра. Обе темы, переплетаясь, создали единство одухотворенного мира. Но уже в заключение этой части вдруг зазвучала новая тема, в которой выразились чувства Героя в моменты раздумья. Благодаря минорному соло виолончелей, казалось, будто Герой уже знает, что столь приятному благополучию что-то угрожает. Последовавшая за этим сигнальная перекличка валторн и английских рожков подтверждает его сомнения и предчувствия. Наконец, вновь прозвучала спокойная мелодия, исполняемая солирующими скрипками, она вернула нас к первоначальной теме мирного бытия. На этом оркестр плавно затих.

Вторая часть Andante con moto в начале своего развития продолжила мирные певучие темы. Но затем всеобщее спокойствие нарушил веселый праздник, сопровождаемый смехом, песнями и танцевальными мотивами, прекрасно поданными скрипками, виолончелями и флейтами. Это было здорово сделанное scherzo. Я так сразу и увидел картину праздничной ярмарки в честь Дня города. Это было меткое подражание народному гулянию. Понятное дело, автор тоскует по земной жизни, потому и собрал в мирной части симфонии самые светлые свои воспоминания. Его настроение мигом передалось слушателям, ведь у каждого при жизни был свой любимый праздник. Как вдруг в эту тему внезапно вторглась неумолимая тема печали. Рожки зазвучали тревожно: надвигается что-то ужасное. Тут вспомнился мотив тяжелых размышлений Героя из первой части. Но теперь в композицию вступили барабаны, тромбоны, фаготы (в оркестре Вагнера их с избытком), они живописали мотив страдания, обреченности и даже грозящей смерти. В этой вязи, как часы, отбивали предупреждение о трагическом конце жизни зловещие литавры. От них у меня перехватило дыхание, забегали мурашки по спине, и закололо в ногах. Конечно, все это мнимые чувства, но мое сознание воспроизводило их как в реальности. Появилось беспокойство. Я перевел взгляд на Настю. Судя по ее обалдевшему выражению лица, она испытывала те же тревожные ощущения. Королева Луиза оставалась спокойной, как ни в чем не бывало. Никаких эмоций. Видно, при жизни она хлебнула 'добра', что теперь ее ничто не пробирает. Я вновь уставился на копошащийся оркестр и размахивающего руками Вагнера. Теперь от праздного веселья не осталось и следа. Как будто стайка птиц, вспугнутая порывом ветра, снялась с ветвей зеленого дерева и устремилась прочь. С этого момента стало надвигаться что-то мрачное, тяжелое, гнетущее, как будто черные тучи появились над горизонтом и грозят поглотить весь мир. В заключении второй части послышался траурный марш do-minor. Он начался тихо. Постепенно мелодия его становилась громче. Она подготавливала слушателей к трагическому исходу жизни борющегося Героя и целого мира. И вот сквозь траурный марш все с нарастающим звучанием фаготов и рожков пробилась торжественная тема героической борьбы. Чувство беспокойства теперь сменилось решительным призывом к битве. И Герой решился. Звучит фанфарный взрыв, окончательно разрушающий траурный марш, и вторая часть закончилась на оптимистичном звучании духовых инструментов, вступающего в бой мужественного Героя.

Почти вся третья часть Allegro бушевала в наших ушах, и перед глазами проходили образы разъяренной стихии. От недавнего праздника не осталось и звука. Буря налетела внезапно. Вся беззаботная жизнь Мидгарда была унесена яростным вихрем. И вихрь этот воспроизводили скрипки, флейты и фаготы. Порывистый ветер нарастал. Его силу мастерски передавали завывающие флейты. А неожиданный грохот барабанов с брызгами бьющих литавр пугали, как гром разрывающихся снарядов. Все связи с предыдущими частями оказались оборванными. Жизнь борющегося Героя едва держалась на волоске. И вот стихия захватила его, бросила с обрыва на острые камни и принялась терзать его тело, а потом, безжизненного и побежденного, поглотило бушующее море. Трубы и фаготы сгустили темные краски гибели. В заключительных аккордах вся мощь стихии собралась в кулак и со всего размаха отгрохотала печальную картину павшего мира.

Когда оркестр умолк, зал на несколько мгновений окутала тишина. Все замерло, застыло в ошеломлении. Публика была сражена виртуозным исполнением. Но вот послышались первые, сначала нерешительные, одиночные хлопки. Мало-помалу всеобщее напряжение спало, и тогда хлопок за хлопком поднялся плеск восторженных аплодисментов. Он живо превратился в бурную овацию. Теперь для кого-то наступила возможность безнаказанно откашляться, обменяться мнением или исторгнуть громкий вопль: 'Браво!' Сквозь шквал рукоплесканий потрясенных слушателей крики 'Браво!' зазвучали с разных сторон. Вагнер, сохраняя спокойствие, стоял лицом к залу. Несколько раз он коротко поклонился благодарной публике, поправил бабочку, затем пожал руку скрипачу-солисту, еще раз поклонился публике и стремительной походкой направился за кулисы, самоуверенный и гордый собой как пророк.

Еще долго в моей голове звучала 'Роковая симфония'. Все было понятно в этой музыке. Она была посылкой, предупреждением, подсказкой. Вот, что это была за симфония. Я думаю, этим произведением Вагнер хотел раскрыть судьбу нашего мира. Конечно, Вагнер предвидел больше, чем все присутствующие в зале, и хотел донести до публики свое беспокойство. Но все ли его поняли?

- Неплохо бы ее исполнить в Мидгарде, - поделился я своими размышлениями с Настей. - Было бы полезно.

- Боюсь, что это невозможно, - вздохнула она.

- И все-таки, даже гениальное произведение не должно так безнадежно заканчиваться, - проговорил я. - Хотя бы одного намека, проблеска надежды на благополучный исход не хватает.

В ответ Настя лишь слабо кивнула.

Выкупанные в обильных овациях музыканты стали покидать сцену. Публика тоже начала расходиться. Мы с Настей протиснулись между сидений, встроились во всеобщий поток и скоро покинули зал. Потом мы оделись, и толпа неторопливым течением вынесла нас на улицу. Тотчас же обдало свежим промозглым холодом. Было по-прежнему светло, хотя и пасмурно. Люди расходились. А мне очень хотелось встретиться с Вагнером и поговорить с ним о музыке. Я остановился посреди колоннады. Настя бросила на меня вопросительный взгляд и тотчас поняла мои мысли.

- Пойдем, - кивнула она в сторону дверей. - Мы найдем его.

Пришлось вернуться в театр.


Разыскать Вагнера оказалось несложно. Один из музыкантов со скрипкой в руке, которого мы встретили в коридоре, объяснил, что маэстро ушел к себе в номер. Надо подняться по лестнице на третий этаж, пройти по коридору и повернуть налево. Сказав это, добрый скрипач добавил, что после концерта Вагнер желает отдыхать и вряд ли расположен к общению. Это известие вызвало у нас некоторое замешательство: может, прийти в другой раз, но немного поколебавшись, мы все-таки решились.

- А будет ли другой раз? - спросила меня Настя.

- Вряд ли, - ответил я.

И мы пошли. Во всяком случае, если Вагнер откажет сейчас, то назначит для встречи другое время. Надо попытаться.

Мы тихонько подошли к указанной двери. Я поднес ухо к замочной скважине, прислушался, а потом постучал.

- Кто это? - послышался глухой раздраженный голос. - Я занят.

- Студенты, - робким голосом отозвался я.

Секундная тишина. Честно признаться, мы ожидали, что сейчас нас пошлют к такой-то маме. Но вместо этого из-за двери донеслось:

- Одну минуту.

Судя по тону, обошлось, значит, срываться с места и скорей бежать прочь - незачем: маэстро смилостивился. Мы с Настей переглянулись с облегчением: наверное, примет. Через некоторое время дверь широко распахнулась, и перед нами предстал композитор. Он оценил нас орлиным взором и, отступив на шаг, проговорил:

- Входите.

Мы немедля прошли в просторный светлый кабинет. Наверное, наш вид все еще внушает доверие или, быть может, вызывает любопытство. Как бы там ни было, мой отклик 'студенты' безотказно сработал и на этот раз. Ведь композитор даже не поинтересовался, чего нам угодно, а сразу пригласил. Ясное дело, этим великим старикам стакана воды не давай, лишь бы кого поучать, мучить советами, делиться жизненным опытом. Что-то вроде академического долга. Студент для них - слово почти священное. Благодаря нему, я всегда имел доступ ко всем профессорам, библиотекам, архивам. Вагнеру тоже нужны свободные уши. Чем больше - тем лучше. Неужели на старости лет я сделался бы таким же занудой. Сразу видно, мы тут желанные гости, да еще сами пришли. Может быть зря, а то сейчас нас уморят бесконечной лекцией, фиг отделаешься. Нам всего-то надо поговорить о музыке, творчестве, планах, и дело с концом.

- Мы только что были на вашем концерте, - начал я сдержанно, с легким восторгом и скромной улыбкой.

Вагнер важно кивнул и предложил садиться. Ну, подумалось мне, сейчас начнется. Мы сели. Он тоже опустился на стул возле гримерного столика с большим зеркалом, в котором абсолютно ничего не отражалось. Оно выглядело пустым как потолок. Я тут же задал себе вопрос, для чего зеркало тут нужно, если в нем вообще ничего не видно, но ответа не нашел. Комната была самая обыкновенная. Во всех театрах есть такие же. Единственное большое окно, за которым по-прежнему было светло, и неизвестно, когда, наконец, стемнеет? Ни день, ни ночь, а непонятно что. Был в комнате стол с разбросанными на нем исписанными бумагами; рядом с ним, у стены, стояло фортепьяно; диван с подушкой, на нем хозяин, видимо, отдыхает; шкаф, забитый книгами и нотными тетрадями, фотографиями (как это ни странно).

Между тем, продолжая изображать очень важный и суровый вид, Вагнер поинтересовался, скрестив на груди руки:

- Ну-с, и что же вас ко мне привело?

Настя вдруг решила отмалчиваться. Она только украдкой оглядывала комнату. Я, стараясь держаться уверенно, не конфузиться и с достоинством, хотя это было довольно сложно, решил отвечать за двоих. Не знаю от чего, но все эти знаменитости всегда вызывают какой-то внутренний трепет, когда с ними оказываешься лицом к лицу. Я взял себя в руки и проговорил:

- Мы прослушали вашу симфонию и теперь хотели бы задать вам несколько вопросов.

- Пожалуйста, - произнес Вагнер.

- Мы не очень вас побеспокоили? - ни с того, ни с сего зачем-то вылепила вопрос Настя.

- Нет, милая леди, я готов уделить вам немного времени, - снисходительным тоном ответил Вагнер. - Понимаю, сколько силы духа вам потребовалось, чтобы осмелиться побеспокоить великого композитора во время короткого отдыха. Я уважаю героические личности. Тем более теперь, в такое коварное время.

- Понимаете, мы оба только что из Мидгарда, - проговорил я дальше, затем представил по имени себя, Настю и добавил: - Собираемся продолжить наше образование в Альбертине. Мы шли в университет, как вдруг услыхали музыку, прочли афишу и не смогли отказать себе в удовольствии послушать ваше новое сочинение.

- Нам очень понравилось, - закивала Настя. - Было здорово.

Она все-таки решилась поддержать разговор.

- Благодарю, но вы так молоды. Позвольте мне, выразить вам соболезнование. Я всегда с болью в сердце вижу молодых в наших краях, - трагическим тоном сказал Вагнер.

- Несчастный случай, - объяснил я. - Был теракт, то есть взрыв, который унес мою жизнь. А потом за мною последовала Настя.

- Мир, как сжимаемая пружина, становится все более напряженным. Погибают молодые люди. Как жаль! - посочувствовал он. - Сколько бы вы, молодежь, могли сделать полезного там, в нашем родном, прекрасном и цветущем мире. Нигде не спокойно. Всюду есть силы, которые способны разрушить привычный уклад жизни.

- Мы услышали тревогу в вашем произведении, - попытался я вернуть ускользнувший разговор о музыке.

- Вы очень внимательны, - улыбнулся Вагнер. - Я рад, что своими барабанами сумел достучаться до разума хотя бы некоторых из моих слушателей.

- Концерт произвел на нас очень сильное впечатление, - подхватила Настя и тут же печально добавила: - Вот только эта ваша симфония заканчивается без надежды.

Лучше бы она такого не говорила, потому что Вагнер помрачнел, словно у него что-то в душе перевернулось. Я поглядел на Настю хмуро: нельзя же так вот прямо сразу нападать. Однако Вагнер покачал головой, задумчиво поиграл пальцами обеих рук друг о друга и произнес:

- Она не может быть иной, - в голосе его послышалась досада.

- Но публика была в восторге! - поспешил заверить я.

- Она слепа, - Вагнер махнул рукой. - Эти избалованные бюргеры слышат только изящную мелодию. Они хвалят меня за красоту музыки, но никто еще не заметил мне, что симфония выражает именно гибель этой самой красоты. - Задумался. - Кое-что исправить в концовке? - продолжил он вдруг. - Разумеется, произведение искусства не должно нести идею обреченности. Но таковы ныне обстоятельства.

- У вас много последователей, - сказала Настя. - Современные композиторы, которые пишут музыку для кино, пользуются вашими оперными открытиями. Вы талантливый музыкант.

- Я не музыкант, а композитор, милая леди, - поправил Вагнер. - Чтобы сочинять музыку надо быть больше, чем просто музыкантом. - Погладил подбородок. - Надо быть сверхмузыкантом, которому подчиняются не только инструменты, но и все семь нот. Ноты в моем полном распоряжении. Над ними я король. А быть может, и диктатор. Но мои ноты ничуть не страдают, напротив, они с готовностью выполняют мой замысел и выстраиваются в прекрасную музыку. Как бы там ни было, я счастлив, и музыка продолжает рождаться в моей душе.

- Всегда мечтал научиться играть на каком-нибудь инструменте, например на скрипке, да все недосуг, - сказал я. - Даже в руках никогда не держал. Хочется взять ее, приставить к плечу и чего-нибудь наскрипеть мелодичное.

- Вот именно, наскрипеть, - заявила Настя. - Лучше не надо. Только слух портить.

- Понимаю, таким виртуозом как Паганини, мне не быть, - согласился я. - Зато ты хорошо играешь на пианино.

- Пустяки, - скромно призналась Настя.

- Важно не только уметь играть, надо думать, что именно играть, - произнес Вагнер. - Не все музыканты на это способны. Караян весьма талантлив. Но однажды я в нем разочаровался, когда узнал, что он сочинил несколько песен для национал социалистов.

- Многие выдающиеся люди Германии поверили Гитлеру. Да потом сами оказались жертвами его вероломства, - сказал я. - Хотя противников его режима тоже было много. Томас Манн вообще уехал в Америку.

- Я хочу сказать, у вас талантливые музыканты, они прекрасно исполнили вашу сложную симфонию, - поспешила перевести разговор Настя.

- Они были лучшими музыкантами Европы, которых я разыскал здесь, в Хельхейме, - с гордостью проговорил Вагнер.

- А кто из композиторов близок вам? - спросил я.

- Маршнер, Вебер, Бетховен, - не задумываясь, ответил Вагнер. - Я продолжаю пребывать под их влиянием.

Тут я вспомнил о диске, приобретенном накануне, вынул его из кармана и протянул Вагнеру со словами:

- Как вам эта музыка?

- Современная грохоталка, не более того, - с недоверием покосился он на мой диск. - Теперь любят колдовать над разными звуками. - Я положил диск на гримерный столик. - Мне очень жаль, что способности владения живыми инструментами притесняются новыми изобретениями. Производство электроники затормозило развитие музыкальных инструментов. Вот это досадно.

- Так и есть, - согласился я, - зачем их совершенствовать, если музыку можно сочинять на компьютере. Один только синтезатор способен заменить целый оркестр.

- Все имеет право на жизнь, - промолвил Вагнер. - Но я уверен, живая музыка будет востребована всегда.

- Вас часто упрекают в многосложности произведений, - сказал я. - Это правда?

- При жизни у меня было много противников, - ответил Вагнер. - Да и теперь не все способны понимать мои длинные сочинения. Многим не хватает терпения дослушать их до конца.

- Зато ваше грандиозное 'Кольцо' еще никто не перепел, - заметил я.

- Если кого-то утомляют мои оперы, пусть поищут себе что-нибудь попроще, - продолжал Вагнер. - Моя музыка не для обделенных умом слушателей, которых пугает ее широта. Если они не способны воспринимать глубину и величие заданных мною тем, пусть слушают кого-нибудь другого. Людям с неразвитым воображением всякая музыка - пустой звук.

- И тем не менее, ваш талант общепризнан. Вас почитают как поэта и композитора. Как драматург вы превзошли многих великих.

- Я бы не сказал, что превзошел Бетховена. - Улыбнулся. - Его девятая симфония - недосягаемая вершина. И все-таки, для меня сочинение музыки - не способ олимпийского соревнования с другими композиторами, а средство выражения моих сокровенных чувств, идей, мечтаний. В противном случае вся моя музыкальная деятельность имела бы не больше значения, чем возбужденное кваканье весенних лягушек, которые соревнуются в своих вокальных способностях. Соревнование в музыке приводит к ее упадку.

- А как же ваши мейстерзингеры?

- Вы хотите сравнить меня с народными певцами?

- Ни в коем случае.

- Тогда я уже ответил вам на этот вопрос, упомянув страждущих любви лягушек.

- Кто из современных авторов, по вашему мнению, первоклассный композитор?

- Не вижу ни одного, кто бы мог меня восхищать. Хороших композиторов тоже мало. Есть весьма интересные авторы. Шнитке, например, талантлив. Как-то раз, это было недавно, я встречался с ним после его концерта в Кёнигсберге. Его музыка небезнадежна. Остальные, извините за грубость, всего лишь творцы мусора. Они забавляют публику, которая принимает все без рассуждения, и только. Хотелось бы их предупредить: бесполезное занятие писать музыку, которая не способна передать слушателю сокровенных мыслей автора, какой-либо важной идеи, образа. Пусть хоть она трижды оригинальна, красива и популярна. Современная музыка пуста. Это скорее фон для видеоряда. Никто не может сравниться с гением Бетховена. И при жизни, и теперь я все больше убеждаюсь в том, что его, как вы говорите, не перепеть. Сейчас многие любят экспериментировать. Было бы хорошо, если бы у них это получалось. Но, сожалею.

- Всякий раз, когда я слушаю вашу музыку, я спрашиваю себя, почему вы в своих произведениях постоянно используете германскую мифологию?

Вагнер добродушно усмехнулся и ответил:

- Потому что я немец.

- В ваших произведениях можно обнаружить немало противоречий, - заявил я. - Создавая прекрасные вещи, потрясающие силой выразительности, вы нередко опирались на национальную реакционную идеологию, которая могла привести к кризису оперного жанра.

- Но не привела, - отрезал Вагнер. - Обстановка в Германии того времени была такова, что опера особенно нуждалась в реформе. Народу было необходимо поднять уровень национального самосознания. И это можно было достичь совершенствованием искусства. А что может быть ближе народу его танцев, музыки, песен, древних сказаний, передаваемых веками из поколения в поколение? Национальный героизм больше потрясает публику. Отсюда и мое желание напомнить немцам их героический эпос. А наша народная музыка вдохновляет композитора на создание великолепных произведений. В то время я создавал вокально-симфонические и драматические произведения, которые могли бы послужить примером благородства и героизма. Я нисколько не жалею о том периоде, когда был увлечен идеями 'Молодой Германии', выступавшей против устаревшего немецкого романтизма.

Тут снова вмешалась Настя: мое возвращение к теме национализма явно смущало ее:

- Вы как-то обмолвились, что цените талант Бетховена. Скажите, вы встречались здесь, в Хельхейме?

- Да, мы время от времени общаемся при встрече, - ответил Вагнер. - Однако наши характеры вынуждают нас держаться друг от друга подальше, иначе не избежать ссоры. Чего мне бы не хотелось. Мы, кажется, оба понимаем это. Я очень дорожу нашей дружбой.

- Как это здорово! - воскликнула Настя. - Как хочется теперь повстречать здесь своих любимых певцов, актеров, художников. Скажите, а Паваротти здесь бывает?

- Надеюсь, миледи, вам повезет, - уклончиво ответил Вагнер.

- А ведь вы могли бы преподавать, - сказал я. - Это позволило бы поддержать музыку и защитить ее от декадентства. Нет ли у вас учеников?

- Есть, - ответил Вагнер и вдруг встрепенулся: - Кстати, я слишком заговорился. Боже мой, я совсем забыл! У меня визит. Я должен посетить моего ученика. - Вагнер поднялся со стула. Я вынужден покинуть вас.

Мы с Настей тоже встали с кресел и попрощались.

- Всего вам доброго, - ответил Вагнер.

Мы направились из комнаты, а Вагнер подошел к большому зеркалу на низенькой тумбочке и, вместо того, чтобы начать приводить себя в порядок, вошел в него, растворившись на наших глазах, словно пар. Мы с Настей замерли в ошеломлении. Я так и встал на пороге. Недолго думая, Настя вернулась в комнату и подошла к зеркалу. Я последовал за ней. Но в зеркале по-прежнему ничего не было видно. Лишь таинственная пустота в нем отражалась. Я осмотрел зеркало, оно было в деревянной оправе, заглянул за него, но ничего особенного не увидел. Мы поразились: это какую же силу мысли надо иметь, чтобы пройти сквозь зеркало!

- Хорошенький способ путешествовать в разные миры, - проговорила Настя с удивлением и коснулась зеркальной поверхности, но тотчас одернула руку, потому что пальцы ее погрузились в зеркало как в воду, и по нему пошли круги.

- Так мы тоже способны посетить Мидгардское царство как привидения, - оживился я. - Об этом что-то говорил мясник.

- Попробуем? - предложила Настя.

Мы друг за другом ступили на тумбочку, вошли в зеркало и оказались в незнакомом помещении. Конечно, нужно было настроиться, каким-то специальным образом направить всю силу мысли на желаемое место посещения, чтобы там и оказаться, но, видимо, этой способности нам не хватило. Тогда мы еще не знали, как это сделать правильно. Поэтому мы попали туда, куда попали, словом, неизвестно куда.

Зеркало, из которого мы вышли было довольно большим, в нем отражалась вся обстановка, кроме Насти и меня, что неудивительно. Не теряя времени, мы направились по сумрачному коридору в комнату, дверь в нее была приоткрыта, и оттуда доносилась фортепьянная музыка. Мы осторожно приблизились к двери, беззвучно сквозь нее просочились и очутились в просторной светлой гостиной. Тут мы увидели Вагнера, он стоял над ухом играющего молодого человека в сером халате и как будто что-то ему нашептывал. Музыкант бегал пальцами по клавишам, затем вдруг поворачивался на табурете к соседнему столику, делал правку в нотах, снова играл. Вид его был изрядно взъерошенным, бледное худощавое лицо, ниспадающая на лоб длинная челка, всклоченные волосы, резкие нервные движения выдавали его усталость. Выходит, этот человек живой и занимается сочинительством, а Вагнер незаметно вдохновляет его. Работа у них кипела. Было ясно - молодой композитор находится во власти творчества. Я заметил также на его столе портрет Вагнера, а на книжных полках книги о нем. Значит, перед нами ни кто иной, как почитатель творчества великого гения. Понимая теперь, что мы, призраки, невидимы, безнаказанно прошли в комнату и встали у пианино. Вагнер заметил нас и коснулся губ указательным пальцем: 'Тихо!' Мы отошли в сторону. Больно надо вмешиваться в чужие дела. Настя села на стул, я - на диван, мы оба наблюдали этот 'цирк' с недоумением. Вдохновенное занятие продолжалось недолго: из коридора вдруг донесся щелчок замка, хлопнула дверь, послышался стук каблуков - в комнату вошла молодая женщина. Юноша отвлекся от сочинения с разочарованием, словно упустил красоту, и обернулся. Супруги поприветствовали друг друга. После чего между ними состоялся самый банальный разговор: ел ли он чего-нибудь, не забыла ли она купить сигареты. Юноша опустил крышку на клавиатуру. Тогда Вагнер махнул нам рукой: 'А нам пора', и мы тихонько, гуськом, покинули гостиную.

В Кёнигсберг мы вернулись тем же путем - через зеркало.

- Где мы были? - спросил я Вагнера, как только очутились в его кабинете.

- В Москве, - ответил он и хитро улыбнулся, наблюдая наше удивление.

- Кто он? - поинтересовалась Настя, усаживаясь в кресло.

- Один из моих любимых учеников, - ответил Вагнер, сел рядом и положил ногу на ногу. - Его зовут Николай Савин. Сочиняет музыку для кино и театра.

- Значит, мы были в его Московской квартире? - сказал я, встал позади стула и оперся о спинку локтями.

- Именно там и нигде больше, - заверил нас Вагнер.

- И что же, любой гений Хельхейма может посещать своих учеников таким образом? - спросил я.

- Безусловно, - кивнул Вагнер. - У Моцарта так же много учеников. Когда-то, при моей жизни, он помогал и мне. Хотя об этом я никогда не подозревал. Но творил под влиянием его произведений. Хлопотное это дело заниматься с учениками. Частенько я очень устаю. - Вздохнул. - Конечно, преподавать в Мидгарде не обязательно, хватает работы и здесь. Но живые сами взывают о помощи, когда у них что-то не получается. Мы помогаем лишь самым талантливым. И так было всегда. Я рад за Николая, у него хорошая музыка. И в России его ценят. Должен заметить, Бах также ему помогает - замечательный учитель. Его не миновать. Кроме Баха, никто больше не писал совершенной музыки, не пользуясь услугами предков, только Бах черпал силы из космоса. Его музыка божественна. Возможно, вы хотите поспорить? Да, есть Бетховен, Чайковский, Рахманинов. Их музыка оригинальна. И уроки они брали у природы, народа и веры. Ничто не возникает из ниоткуда. Знаю, вы тоже думаете, Шуберт достиг вершины?.. Славы, вот чего он достиг. И все-таки он хорош, куда там Россини, Оберу, Мейерберу, которые создавали мелодичные арии для развлечения скучающей публики. Такая музыка нужна тем безмозглым бюргерам, которые получают удовольствие только оттого, что приятно проводят свое время. Точно они поедают взбитые сливки, а стоит только разрушить привычную гармонию, чтобы создать новую, как их это возмущает, точно в порцию сливок подмешали перца. Нет, музыка не должна быть такой сладкой, точно на озере бывает только штиль. Ведь случается и ветер.

- Теперь я понимаю, почему авторы независимо друг от друга иногда создают похожие сюжеты, а ученые разных стран делают сходные открытия, - проговорила Настя. - Духи предков направляют их мысли.

Вагнер снисходительно ухмыльнулся и добавил:

- Все они воспитываются на одних и тех же классиках.

- Выходит, если я найду в Мидгарде ученика, то смогу надиктовать ему историю о собственном путешествии в Хельхейм? - обрадовался я. - Пусть все знают.

- Разумеется, - ответил Вагнер, - как еще навеваются фантазии у современных мистиков, пишущих о загробном мире. Вам остается только найти хорошего автора в Мидгарде. Но советую пока не торопиться.

- Не думала, что умершие предки могут следить за потомками, - промолвила Настя с досадой. - А как же личная жизнь?

- Если живые каким-то чудом об этом узнают, то начнут сходить с ума, - заявил на это Вагнер.

- А что вам помогает создавать музыку? - спросил я.

Вагнер не заставил ждать с ответом:

- Вдохновение, ведь оно рождается из трех состояний души: воспоминание, впечатление, веяние. Только те творения искусства вечны, в которых вдохновенный порыв сочетается со зрелым мастерством. Я стараюсь придерживаться славных традиций национального немецкого искусства. Умение целиком отдаться делу, которому служишь, непременно приведет к успеху.

И вновь, услышав слово с ненавистным огрызком 'нац-', Настя заторопилась:

- Музыкальные традиции продолжают ваши наследники в Байрейте, - сказала она. - Что вы можете сказать об этом театре сегодня?

- Он процветает, - решительно заявил Вагнер. - Меня это радует. Хотя они все реже прислушиваются к моему мнению. Теперь я стараюсь не вмешиваться в их дела, у меня хватает других забот. Они там верны старым традициям. Но я сожалею, что театр слишком консервативен. И меня раздражает то, что они там не могут справиться с дефицитом билетов. Лишь незначительная часть общества, какие-то избранные буржуа, могут посещать спектакли. Это недопустимо. При современных доходах могли бы расширить число залов, увеличить количество спектаклей. В конце концов, построить новое здание.

- Спасибо, господин Вагнер, вы многое объяснили. Не будем больше занимать ваше время. Нам пора идти. - Настя поднялась с кресла.

- Мне было очень приятно с вами пообщаться, - ответил Вагнер и тоже встал. - Куда же вы теперь?

- В университет, - сказала Настя, поправляя съехавший набок берет.

- Погодите, только еще один вопрос, - попросил я.

- Пожалуйста. - Обернувшись ко мне, Вагнер вскинул брови, изображая на лице внимание.

- Скажите, а нет ли ограничений на преподавание? - Я уточнил: - Способен ли злой дух являться в Мидгард и воздействовать на сознание живых.

Вагнер покачал головой, задумчиво потер виски пальцами и вздохнул. Настя поглядела на меня с неодобрением. Я смущенно пожал плечами.

- Никаких ограничений, - вымолвил, наконец, композитор. - Преподает любой желающий, к кому обращаются из Мидгарда. Впервые о Николае я узнал, когда он познакомился с моими произведениями, проникся к ним душой и стал считать меня своим учителем. Я стал примером для подражания. Перенимать опыт - свойство, или даже право, молодых. И это нисколько не принижает их таланта. Николай продолжает мои музыкальные традиции, уверен, он постепенно найдет свое направление и сумеет развить свой собственный стиль. Любой, кто обращается к моему творчеству, может рассчитывать на мою помощь. К таким ученикам душа моя открыта.

- Хорошо, но как быть с Гитлером? - еще глубже копнул я.

Тут я услышал, будто Настя заскрипела зубами, но это только показалось, я лишь поймал на себе ее недовольный взгляд.

- Я сразу понял, к чему вы, господин студент, клоните. Присядем, - предложил Вагнер, и мы вернулись на свои места. - Да, наследие Гитлера велико и ужасно. Немало злодеев, тиранов и убийц будоражат сознание людей. Слишком много последователей его идей. Но если мой Николай не приемлет фашизм, то Гитлеру до его души не достучаться. Тут я спокоен. И наоборот: как говорится, помяни черта, он и явится. Впрочем, любой человек может иметь одного или нескольких наставников.

- Спасибо, теперь мне все понятно, - сказал я. - Нам действительно пора. - Я поднялся.

- Погодите, - вмешалась Настя. - Значит, Гитлер продолжает воздействовать на сознание людей?

- Продолжает, - вздохнул Вагнер. - Он наносит визиты главарям национал патриотических движений. И те находят своим идеям поддержку. Демону легче овладеть сознанием того человека, который сам к нему предрасположен.

- Вот откуда берутся надписи на заборе типа: 'Ленин жив!' - сострил я, затем подошел к шкафу, снял с полки томик 'Оперы Вагнера' и, сев на стул, принялся листать книгу.

- Какой ужас! - воскликнула Настя. - Никогда не подумала бы, что зловредная душа продолжает сеять заразу после физической смерти. А его ученики рисуют свастику в синагогах, нападают на иностранцев и размещают отчеты о своих казнях в Интернете. Их, конечно, мало, но они расшатывают мир. Вот и Гитлер сегодня вел себя возмутительно. Он испортил все настроение перед вашим концертом. Почему вы позволяете ему выступать?

- Меня никто не спрашивал, - просто ответил Вагнер. - Было Высочайшее указание ее императорского величества: перед любым концертом, спектаклем или кинофильмом проводить подобные выступления.

- Какие гнусные порядки, - возмутилась Настя. - У нас появилось впечатление, будто весь мир готовится к войне.

- Вы не обманулись, - промолвил Вагнер. - Асгарду не нравится, что Хель претендует на безраздельное всемирное господство. Ее величество имеет незаурядную мощь, благодаря всесильному сокровищу.

- Что это за сокровище? - спросила Настя.

- Кольцо нибелунга? - ухмыльнулся я и постучал ногтем по обложке книги.

- Нефть, - многозначительно взмахнув руками, произнес Вагнер. - Великий неиссякаемый источник этого сокровища находится в руках императрицы. С тех пор, как ее величество хитростью получила его в подарок от карлика Рюбецаля, мощь ее власти невероятно окрепла. Хель сильна как никогда, все демоны на ее стороне, у них мощное оружие. Миру грозит новое проклятие. Проклятие черного золота.

- Золото преисподней, - добавила Настя. - Вот почему Гитлер так отчаянно распространялся насчет новой войны.

- Она очевидна, - трагически покачал головой Вагнер.

- Вот так раз! - воскликнул я, оторвав глаза от книги.

- Этого еще не хватало, - упавшим голосом промолвила Настя.

- У Гитлера немало сторонников в Мидгарде, - промолвил Вагнер. - Следовательно, война охватит все Троецарствие. Неспроста перед самоубийством этот тиран заявил: 'Немецкий народ не достоин меня', а теперь он добавляет: 'Но я еще вернусь и возьму то, что мне принадлежит'. Он грезит о реванше, и его мечта угрожает всему миру. Да только Асгарду это не по душе. Боги не желают терять свою власть, тем более что к ней стремится один из демонов.

- Неужели дух Гитлера и прочих тиранов нельзя уничтожить? - спросила Настя.

- Хель покровительствует им, - ответил Вагнер. - Она освободила их из Нифльхейма, когда понадобились.

- Но чего боги ждут? - удивился я. - Разве они не могут скормить демонов Фенриру, пока еще не поздно? Ведь вы же описали гибель богов в прошлый Рагнарёк. Катастрофа может повториться вновь.

- Противостояние началось давно и затянулось, - объяснил Вагнер и с сожалением добавил: - Пока без результата. А что касается моей оперы, то она не смогла помочь людям избежать ни Первой мировой войны, ни Второй. Теперь я создал 'Роковую симфонию'. Поможет ли она? Во всяком случае, я надеюсь, что симфония опровергла столь пламенное и лживое выступление Гитлера. Я сказал в ней: война не упрочнит мир, а погубит его.

- Гитлер, превратно толкуя ваши произведения, всегда использовал их для своей пропаганды, - сказал я, продолжая листать книгу. - А вас окружил ореолом пророка националистического рейха. Не случайно он присутствовал при всех открытиях сезонов в Байрейте.

- В те времена Гитлер превратил сцену моего театра в трибуну для своих сомнительных выступлений, - согласился Вагнер. - Но я не мог повлиять на Гитлера. Им овладел демон. И он получил власть. Человечество заплатило слишком большую цену за то, чтобы избавиться от этого злодея. Что до меня, признаюсь, в молодости, в поисках истины, я предпочитал ошибаться, чем вести 'академическое' существование. Спокойная, обеспеченная жизнь выхолащивает творческий дух. А великое искусство может родиться только из страданий и жертв.

- Демоны по-прежнему преклоняются перед вашими творениями, - заметила Настя.

- Гитлер впечатлен не столько моей музыкой, сколько критическими работами, - проговорил Вагнер. - Он обнаружил в них провозглашение велико-германского национального духа. Нашел национальную идею и подхватил ее. А позиции Гобино и Чемберлена укрепили его антисемитское настроение. Однако мне не в чем обвинять евреев. Я навсегда запомнил доброту госпожи Готшальс, которая помогла мне в годы материального бедствия, и очень обязан этой еврейской женщине.

- Значит, мир и война всегда будут покачиваться на чашках весов, - сообразила Настя.

- Да, это так, - согласился Вагнер.

- Мы должны что-нибудь предпринять, - заявила Настя. - Я не хочу, чтобы моя семья погибла в страданиях.

- Зло надо искоренять в зародыше, - проговорил я.

- Что же вы предлагаете, господин студент? - поинтересовался Вагнер.

- Искусство может нам помочь, - ответил я, указав на книгу, и положил ее на стол. - Надо устроить концерт для Хель. Может быть, она услышит в вашей симфонии предупреждение о гибели мира. Ведь вы сами говорили, ваш оркестр способен выражать то, что слово выразить бессильно. Я думаю, ей было бы выгодно сотрудничать с Асгардом, чем закончить свою призрачную жизнь на руинах Империи.

- Что ж, это устроить несложно, - согласился Вагнер. - В последний раз оркестр исполнял для правительницы мои прижизненные сочинения. То были несколько увертюр. Она была довольна.

- Тогда мы можем отправиться к ней прямо сейчас, - оживилась Настя.

- Да, - охотно поддержал Вагнер; кажется, его посетила какая-то светлая мысль.


На улице, как мне показалось, стало еще прохладней. Среди домов висела туманная дымка. Стены отдавали мертвецким холодом. Надо полагать, в этих домах тоже не было ни тепла, ни уюта. И все-таки на улицах было по-прежнему многолюдно. Все были встревожены угрозой войны. Повсюду теперь только о ней и говорили.

По Шмидштрассе мы вышли к Замковой площади. Между делом я соображал, что нам с Настей еще предстоит позаботиться о жилье. Если мы станем учиться в Альбертине, нам, конечно, подберут комнату в общежитии. Но, видимо, сейчас шанс продолжить наше обучение весьма невелик: война более чем реальна. Честно признаться, хоть Вагнер и общепризнанный мастер, но его музыкальный протест вряд ли будет услышан властями. Я только удивлялся его самонадеянности.

Мы прошли по Замковому мосту, переброшенному через ров, из глубины которого поднимались языки пламени. На горбатом мосту было весьма жарко, но безопасно. Это только казалось, будто мост, стены и мостовая охвачены огнем - зрительный обман из-за отблесков пламени. Сам же мост был снабжен подъемным механизмом и поддерживался толстыми цепями.

- Любопытно, насколько надежна такая защита, - презрительно проговорила Настя и плюнула в пламя.

- Сегодня в замке приемный день. Но в случае опасности мост поднимают, - объяснил Вагнер. - Тогда ни боги, ни альвы, ни духи не могут попасть в покои ее величества. Все те шпионы, террористы и просто психи, которые пытались проникнуть в цитадель, становились жертвами вот этого пламени.

- Наверняка Хель позаимствовала эту идею из вашего 'Зигфрида', - заметил я.

- Я не создаю каких-либо рецептов, - ответил Вагнер. - И не могу проследить за всем, что выносится из моих произведений. Не будь моей музыки, нашли бы другую. А кроме того, германский фольклор богат подобными изобретениями.

Тут я заметил, что со стен замка на нас были нацелены камеры. Охрана держит мост под непрерывным контролем. Мышь не проскользнет незамеченной.

Мы подошли к высоким воротам. Они были заперты наглухо. Вагнер взялся за увесистое кольцо, продетое в ноздри дракона, и постучал по высунутому из драконьей пасти языку. Получился довольно громкий стук, эхо отозвалось во всех закоулках и несколько раз повторилось. Нас не заставили долго ждать. В левой створке ворот с протяжным скрипом отворилась дверь, и перед нами предстал ужасного вида стражник. Такое чудовище надо поискать, нарочно не придумаешь, и никогда не ожидаешь увидеть перед собой. Тираннозавр, самый настоящий, правда, не слишком большой их подвид - всего-то вдвое выше меня. На нем были блестящие железные доспехи, на голове шлем, на лапах позолоченные когти - выглядел он будто какой-нибудь побочный отпрыск Локи. С такой отталкивающей внешностью как раз и охранять величественных особ. При виде этого существа, у любого, мечтающего получить аудиенцию, мигом пропадет желание проникнуть в замок.

- Что вам угодно? - проревел этот демон.

- Мы к ее величеству, - уверенным тоном ответил Вагнер. - У нас к ней серьезный разговор.

- Назовитесь, - потребовал стражник.

- Мое имя Рихард Вагнер, а это студенты со мной, - представился композитор. - Я здесь не в первый раз.

- Такого имени в списке нет, - объявил стражник, глядя в монитор переносного компьютера, который держал в лапах.

- Прошу вас пропустить, - потребовал Вагнер. - Ее величество не может нас не принять.

- Не дозволено, - заявил стражник и отступил.

- Почему? - возмутился Вагнер.

- Ее величество возглавляет конференцию, - ответил стражник и закрыл дверь с такой силой, что по воротам прошла весьма гулкая вибрация.

Вагнер постоял некоторое время, как оглушенный. Было видно, его еще ни разу так грубо не прокатывали. Он хотел было постучать еще раз, взялся за кольцо, но передумал. С потерянным видом Вагнер повернулся к нам.

- Не пускают, - объявил он, как будто мы еще не поняли. - У них там приемы. Им теперь не до музыки. Старая капризная ведьма! - в отчаянии выругался он.

- Придется ждать, - вздохнула Настя.

- Думаю, ждать больше некуда, - произнес я.

- А ведь она всегда любила мою музыку, - покачал головой Вагнер.

Мы двинулись назад по мосту. Самолюбие Вагнера было здорово уязвлено. Теперь ему надо было прийти в себя.

- Не к добру это, - ворчал Вагнер. - Пахнет жаренным.

На Замковой площади среди прохожих крутились продавцы газет. Они выкрикивали новости и предлагали купить свежий номер. Один из мальчишек в потрепанном сюртучке, дырявых джинсах и заношенных башмаках протянул газету проходившему мимо него Вагнеру. Композитор остановился, взял газету, достал из кармана монеты, отсчитал нужную сумму и отдал продавцу. Мальчишка поблагодарил его и поспешил дальше. Вагнер с шелестом развернул газету и стал просматривать ее, словно искал ответ на мучивший его вопрос. Мы с Настей встали рядом, ожидая, что Вагнер скажет.

Между тем мимо нас проехал автомобиль. Он миновал мост и остановился у ворот. Из салона выбрался водитель, подошел к двери, взялся за кольцо и постучал. Стражник, тот самый острозубый демон, вновь появился в дверях и проверил имена гостей по компьютеру. Все в порядке. Ворота с тяжелым гулом отворились, чтобы пропустить машину.

- Ничего нового, - с раздражением бросил Вагнер, сворачивая газету. - Власти обещают мирное разрешение конфликта. Но об этом пишут уже давно.

- И Хель принимает сомнительные делегации, - проговорил я.

- Если в замок пустят телевизионщиков, мы сможем посмотреть репортажи о ходе переговоров, - сказал Вагнер.

- Тогда неплохо бы найти телевизор, - промолвила Настя.

- В театре, - ответил Вагнер. - Пойдемте.

Мы поспешили на остров. А в замок, шурша колесами по брусчатке, все катили и катили машины с гостями. У нас уже не оставалось сомнений, что угроза, расправив свои крылья, воспарила над миром, и надежда о благополучном исходе переговоров в Королевском замке тает с каждой минутой.

Недалеко мы прошагали по улице Шмидштрассе, как вдруг, преградив нам путь, остановился черный 'Фольксваген' образца 1939 года. Мы встали как по команде. Я украдкой взглянул на Вагнера и заметил, что на его лице, и без того озабоченном, появилось негодование. Композитор мигом помрачнел.

- И снова этот негодяй, - пробормотал он, не желая скрывать своей досады.

Из машины торопливо выбрался водитель в костюме правительственного шофера: черная куртка с гербом Хельхейма (коронованный дракон, под которым скрещены меч и царский жезл), фуражка с кокардой, высокие ботинки, в которые заправлены брюки-галифе. Он обошел машину спереди и открыл заднюю дверцу. В следующее мгновение перед нами появился Гитлер.

Приветливо сияя, он схватил руку Вагнера и принялся насильственно ее трясти, точно ненормальный. Было видно, фюрер перед собранием нервничал, но прокатить вниманием любимого композитора он не мог.

- Дорогой маэстро, - заговорил он не без обожания в голосе. - Как вы себя чувствуете в такое тяжелое для нашего народа время? Я не ожидал. Совсем не рассчитывал встретить вас. - Оставил руку Вагнера в покое и гордо выпрямился во весь свой маленький рост.

- Со мной все в порядке, - уклончиво ответил Вагнер. - Но мы не смогли попасть на прием к ее величеству.

- Сожалею, - покачал головой Гитлер. - Она отказала вам по причине важных переговоров. Но уверен, она примет вас в любое другое время.

- Тогда, с вашего позволения, мы продолжим путь, - сказал Вагнер с явным раздражением в голосе. - Сегодня в замке не до музыки.

- Ну что вы! - с трепетом в голосе произнес Гитлер. - Ваша музыка была бы кстати. Только она способна разжечь и поддержать в нас боевой дух. Поедем в замок прямо сейчас. - Указал рукой на открытую дверцу машины.

- В другой раз, - категорически ответил Вагнер и зашагал дальше.

- Постойте! - Гитлер последовал за ним.

- У меня нет времени, - отозвался Вагнер.

- Я все же надеюсь...

Вагнер остановился, взглянул на Гитлера и нахмурился.

- Господин фюрер, - проговорил он. - Я могу попросить вас об одном одолжении?

- Все что угодно, маэстро, - обрадовался тот.

- Я требую, чтобы вы прекратили преследовать меня, - сгоряча выплеснул Вагнер. - Оставьте меня и мои концерты в покое. Моя сцена не базарная площадь для ваших дерзких выступлений. И запомните, я не желаю, чтобы вы искажали фрагменты из моих книг, выворачивая как перчатки, использовали мои мысли для оправдания своей гнусной идеологии, - сурово произнес Вагнер, размахивая кулаком перед остреньким носом Гитлера.

Благодушие мигом сползло с лица фюрера. Он насупился, этакий Цахес, зыркнул на Вагнера с укором и проговорил:

- Вы не правы, маэстро, ничего, кроме ваших работ, не могло послужить свежим источником, питающим самые заветные мои мечты о всенародном благе. Вы были и останетесь моим единственным вдохновителем. Именно благодаря вам, я сумел сформироваться как выдающийся политический деятель Германии. И я продолжаю верить в вашу музыку.

- Неправда, вы находитесь под влиянием зла, а не музыки.

- Когда-то я был беден, пытался продавать картины, голодал, пока не связал свою жизнь с политикой. Я воспрянул, стал вести борьбу за свободу и процветание германского народа. Враги засадили меня за решетку, но я не унывал, а приводил в порядок свои мысли, сформулировал их до конца, написал книгу. После я сумел добиться власти. И все это благодаря вам. Вы мне вроде отца. Вы мой лучший учитель.

- Ложь! - теряя самообладание, воскликнул Вагнер.

- Ваши труды о пагубной роли евреев, которые закабалили музыку торгашескими интересами, я помню наизусть, - не унимался Гитлер. - Я подхватил ваши мысли о превосходстве германской нации и заслушивался вашими глубоко пронизанными национальным духом операми.

- Меня неправильно поняли, - возразил Вагнер. - Неверно истолковали. В те далекие времена я кое в чем заблуждался. Позже я многое переосмыслил. Причина упадка музыкального вкуса - в аристократии, которая бросала деньги тем музыкантам, что пытались угодить дешевым запросам праздных бюргеров. Знаете ли, господин Гитлер, для того чтобы обрести себя и испытывать радость жизни, мы должны полюбить ближних. - Затряс указательным пальцем перед лицом тирана. - Независимо от расы и веры. Поэтому моя самобытная музыка никак не может ассоциироваться с вашими националистическими мыслями. Искусство может развиваться только тогда, когда человек свободен, общество разнообразно, а музыкант не испытывает нужды.

- Вот именно, - подхватил Гитлер. - И мои люди пытаются вести борьбу за преобразование общества, за его свободу и процветание.

- Но не военными средствами! - воскликнул Вагнер, снова выходя из себя.

- Я уверен, по-другому не получится, - возразил Гитлер. - Так вы поедете?

- Это большая ошибка, - категорически отрезал Вагнер и, гордо выпрямившись, зашагал прочь.

- Ваш выбор, господин Вагнер, - с этими словами Гитлер повернулся, подошел к машине, бросил на нас прощальный взгляд, подумал о чем-то, махнул рукой и забрался в салон.

Шофер закрыл за ним дверцу, обежал машину, сел за руль, и 'Фольксваген' помчал к замку.

- Он сведет меня с ума, - ворчал Вагнер. - Я хочу от него избавиться. Этот демон выворачивает мою душу наизнанку.

- Никогда не видела фюрера ближе, чем с экрана телевизора, - промолвила Настя. - А сейчас он дышал мне прямо в лицо. От него зло исходит.

- Не только от него, - вздохнул Вагнер.

После этой перебранки с Гитлером я проникся к Вагнеру еще большим уважением. Пожалуй, это единственный человек во всем мире (кроме отца Гитлера, разумеется), который может безнаказанно разговаривать с фюрером на повышенных тонах.

- Чтобы избавиться от излишнего внимания этого демона, нужно сообщить ему, что вы еврей по мужской линии, - предложил я. - Наверняка подействует.

- Я не еврей и лгать не стану, - надменно возразил Вагнер.

- Боже мой, о чем вы говорите! - воскликнула Настя.

- Есть одна идея, - заговорил я. - Кажется, Гитлер обмолвился о том, как сильно ваша музыка воздействует на сознание людей, то есть на души. Что если устроить концерт прямо сейчас для всех. Пусть ваша 'Роковая симфония' достигнет сознания заседателей в замке. Уверен, она повлияет на их мысли.

- Это рискованно, - проговорил Вагнер. - Они вывернут ее наизнанку.

- Все же стоит попробовать, - поддержала мою идею Настя. - Антивоенная симфония привлечет внимание людей, которым Гитлер запудрил мозги своими выступлениями. Они все поймут.


За таким вот разговором мы вошли в театр. Телевизор стоял в вестибюле. Вагнер включил его и нашел канал вселенских новостей. Трансляция из замка только что началась. Мы встали перед экраном как завороженные.

Некоторое время нам показывали большой королевский зал с высокими окнами, колоннами, готическими сводами и пышными люстрами. Показали трон, над которым красовался герб Хельхейма. В зале в два ряда стояли делегаты. Потом, под исполнение гимна (что-то вроде 'Трагической' увертюры Брамса), вошла ее величество Хель. Это была здоровенная костлявая старуха в черном плаще, подол его струился по полу, как чернильный ручей, а голову прикрывал капюшон, поверх которого сидела зубчатая корона. Хель торжественно прошла по ковру среди своих приближенных и чужеземных делегаций к трону, развернулась и села. Окинув властным взглядом присутствующих, эта дьяволица с противным сухим, как череп, лицом, огромными глазницами, в которых белели два огонька глаз, и с двумя бараньими рожками по бокам головы, произнесла короткую приветственную речь, а в заключении своим загробным металлическим голосом пообещала:

- Мы сделаем все, чтобы не допустить развязывания войны. Мир не должен страдать от имперских амбиций Асгарда. Но если понадобиться, мы сумеем оказать достойное сопротивление в защиту нашего мира.

Послы бога Видара переминались с ноги на ногу. Они были настроены решительно. Никто не желал воевать, надежда на мир еще теплилась в стенах этого мрачного зала.

Речь Хель поддержало всеобщее рукоплескание. После этого к трибуне, что располагалась справа от трона, но так, чтобы докладчик стоял вполоборота к хозяйке замка, подошел Бальдр - посол Видара, великий воин Асгарда, прибывший из Вальхаллы.

Он был высоким, с красивым благородным лицом и длинными вьющимися волосами. Лучи прожекторов телевизионщиков отражались в его золотых доспехах. На шлеме, украшенном алыми перьями, был выгравирован герб Асгарда: золотой трехглавый орел со щитом на груди в виде солнца, в одной лапе он держал молнию Одина, в другой - скипетр Троецарствия. Сзади латы Бальдра были снабжены большими крыльями, между которыми развевался шлейф красного шелка, а на плечах выступали острые гребни. Во всем этом удивительном облачении прекрасный воин излучал теплый свет. Из его речи я уловил все те же надежды на мирное разрешение конфликтной темы и обещания, какими обычно радуют слух президенты выдающихся стран Мидгарда.

- Мы рассчитываем на здравомыслие Хельхейма, - говорил он. - Надеемся, местные власти прекратят ковать оружие, распространять свое влияние на жителей Троецарствия и не будут притязать на всемирное господство. В противном случае мир обречен. Вспомните, проклятие золота было причиной гибели Второго мира. Неужели толчком к новой войне станет безраздельное владение Священным источником владычицы Хельхейма?

После выступление Бальдра зал тоже зашумел аплодисментами. Затем был объявлен перерыв, после которого, как сообщил корреспондент, начнется закрытое заседание. О результатах его можно будет прочесть позже в правительственной газете. Далее последовали репортажи на спортивную тему.

- Они все обещают, войны не будет, - задумчиво промолвил Вагнер. - Хочется верить.

- Но доверять этим обещаниям нельзя, - заметил я.

- Вы правы, господин студент, - вдруг оживился Вагнер. - Мне все-таки стоит собрать оркестр. Я хотел бы переработать симфонию, она не должна заканчиваться так трагически. - С этими словами Вагнер подошел к телефону и принялся звонить своим музыкантам.

- Что будем делать? - спросила Настя.

- Думаю, поход в университет придется отложить, - ответил я.

- Как скажешь, - печально вздохнула она.

Я подошел к Вагнеру и проговорил:

- Извините, мы отняли у вас много времени.

- Ничего, - ответил он, держа перед собой телефонную трубку. - Беседа с вами навела меня на полезные мысли. У меня появились кое-какие идеи на счет концовки моей симфонии.

- А мы пока осмотримся в городе, - сказал я.

- Желаю удачи, - ответил Вагнер и стал набирать номер.


Оставив театр, мы прошли по узенькой улочке вдоль ограды кладбища, разбитого на месте кафедрального собора, вышли к университету, и направились к мосту Кёттельбрюке. Кое-где в окнах университета еще горел свет. Вдоль дорожек на скамеечках среди деревьев сидела молодежь: тут бренчали на гитаре, там спорили, хохотали, по променаду прогуливались пожилые и молодые парочки. Никакого беспокойства здесь не ощущалось. Можно подумать, обитатели города уверены в благоразумии властей. А война - не что иное, как временное недоразумение, которое тоже проходит. Всеобщая безмятежность успокоила нас. Мы прошли по мосту и зашагали по маленьким улицам, куда глядят глаза.

В округе все было как прежде: серо, туманно, прохладно. Но достаточно светло, как бывает поздней тусклой осенью. Мы пересекли Кайзерштрассе, где было полно народу и нарочно пошли по улице Неу Даммгассе, чтобы посмотреть ту часть города, где находится кирха Святого Семейства с органом. Но в этом районе всюду были узкие незнакомые улицы, дома и скверы. Мы совершенно ничего не узнавали. Кирхи, как я и думал, на своем месте не оказалось, вместо нее было кладбище с аллеями коротко стриженых деревьев, увенчанных пучками ветвей. Мы вошли в красивые невысокие ворота с ветвистым орнаментом и гранитными колоннами по обе стороны, увенчанными двумя скорбящими ангелами - то были женская и мужская фигуры. Осмотревшись, мы зашагали по центральной аллее среди печальных каменных надгробий, крестов, ангелов всех возрастов. По земле стелился белесый туман. Тут в мою душу вселилось какое-то необыкновенное чувство уюта, чего со мной никогда бы не случилось в подобном месте при жизни. И никакой скорби. Кладбище в этом царстве - как произведение искусства, как памятник истории, как напоминание о смерти, хотя здесь никто не лежит. Все кости остались на своем прежнем месте - под кирхой и вокруг - в мире живых. Иные духи приходят сюда посидеть на скамеечках, подумать о вечном, предаться успокаивающей тоске по бренностям, помедитировать. Но сейчас посетителей было мало.

- Никогда не была на кладбище, - тихим голосом промолвила Настя. - До сих пор я еще никого не теряла. У кого-то умер дедушка или бабушка, а наша семья была целой. - Ее голос осекся. Она помолчала немного. Вздохнула и продолжила: - Все мои далекие предки остались в России - на исторической родине. Но я не была там и не посещала их могил.

Мы прошли мимо высокого склепа какого-то знатного прусского рода; это гранитное сооружение с вазонами, барельефами, эпитафиями возвышалось, будто храм, среди елей и производило впечатление величественности. А потом снова потянулись могилы с бюстами усопших. Мы брели среди них, пока, наконец, не оказались перед калиткой и вышли на какой-то переулок. В окнах домов света не было, мы были тут одни, и от этого улочка казалась унылой. Притяжение кладбища отпустило. Мне стало грустно. Но вскоре улица привела нас на рыночную площадь, где по-прежнему было весьма оживленно.

Все только и обсуждали свежие новости. В воздухе ощущалось беспокойство. Но торговцы сворачиваться и не думали. Похоже, работа здесь кипит круглые сутки. Увидав лавку знакомого мясника, я даже обрадовался и сказал:

- Я говорил тебе о мяснике, от которого узнал много любопытных вещей.

- Мне кажется, сегодня впечатлений хватает с избытком, - ответила Настя. - Я уже подустала.

Но мы все равно пошли. Мясник больше не рубил мясо, а прибирался. Сейчас он поливал из шланга вокруг разделочного стола и ловко орудовал щеткой, смывая кровь. Розоватая струйка звонко стекала по канавке и с шорохом низвергалась в зарешеченный люк на краю мостовой. Пока Настя рассматривала какие-то тряпки, задержавшись у соседней текстильной лавки, я окликнул мясника.

- А, это вы, господин студент! - весело отозвался он.

- Рад вас видеть, - проговорил я.

Мясник опустил конец шланга в канавку, повернул краник, что торчал в стене дома - выключил воду.

- Как дела в университете? - спросил мясник, подходя ко мне и одновременно вытирая руки о передник.

- А мы туда и не попали, - признался я. - И без того было слишком много событий.

- Да уж, времена нынче тревожные, - согласился мясник.

- Познакомьтесь, это моя девушка, теперь мы здесь вместе, - представил я Настю, когда она подошла.

- Очень приятно, - старик улыбнулся во весь рот, сжимая Настину ладонь.

- А вы верите обещаниям правительства, что войны не будет? - спросила она.

- Я уверен, что ее величество ни за что не расстанется со Священным источником, - уклончиво ответил мясник.

- Но что же будет с Мидгардом? - ужаснулся я.

- Всем достанется, - вздохнул он.

- И все из-за проклятой нефти, - возмутилась Настя.

- Не обязательно, - сказал мясник. - За войнами стоит нечто выше. Выше богов. Нечто контролирует обстановку в мире. И никто ничего не может изменить.

- Как вы можете так говорить! - воскликнула Настя, сверкнув глазами. - Вы разве хотите оправдать весь этот вздор?

Мясник ухмыльнулся.

- Я только хотел сказать, чему быть, того не миновать.

- А ведь мы даже не успели навестить родных, как они там сейчас, - проговорил я и поглядел на Настю.

- Сейчас и отправимся, - заявила она. - Я видела зеркала в вестибюле театра.

- Можно найти и поближе, - посоветовал мясник. - Пройдите по этой улочке и через несколько магазинчиков увидите 'Зеркальную лавку'. - Махнул рукой в нужном направлении. - Там неплохой выбор.

- Спасибо, пойдем прямо сейчас, - согласился я. - Пока еще...

Договорить я не успел: над головой вдруг пронесся протяжный гудок.

- Что это было? - спросила Настя.

- Золотой рог Хеймдаля, - беспокойно ответил мясник и печально добавил: - Плохи, значит, дела.

А в следующую минуту мимо с хриплым криком ужаса пробежал мальчишка с газетами:

- Война!

Он бежал как оглашенный, теряя на ходу газетные листы, а потом вдруг стал разбрасывать их, словно с ним случилось умопомешательство. В мгновение ока площадью завладела паника.

- Надо уходить, - оживился мясник и стал торопливо убирать свои колбасы и мясо с прилавка.

- Куда идти? - спросил я не без волнения.

- Подальше от города, - на ходу бросил он.

Настя потянула меня за руку:

- Идем, скорей же.

- К зеркалам, - придумал я и, обернувшись, крикнул мяснику: - До скорого!

- Прощайте! - с печалью в голосе отозвался он.

На площади буянил вихрь смятения. Народ торопился кто куда. Торговцы наспех сворачивали свое хозяйство. Животные всюду мычали, блеяли, кудахтали. Возле какого-то прилавка во все горло заревел потерянный ребенок, видимо, отбился от воспитательницы. Его подхватили на руки, но утешить не могли, плач несчастного еще долго раздавался сквозь гомон толпы.

Мы направились к 'Зеркальной лавке', но пока отыскали, та уже закрылась.

- Бежим к Вагнеру, у него зеркало, - сказал я, но Насти рядом не оказалось.

Я огляделся. Далеко впереди красным огоньком вдруг мелькнула в толпе Настина куртка. Я бросился в том направлении. Но кто-то прямо передо мной опрокинул полный бидон с молоком, и белая лужа растеклась под моими ногами. Я стряхнул молочные брызги со штанин, а когда выпрямился, Настю в суматохе не увидел. Мимо, истошно вопя и теряя перья, пронесся испуганный петух, об него споткнулся какой-то старик и, не удержавшись, рухнул на брусчатку. Некоторое время старик валялся под ногами, тщетно пытаясь подняться, кто-то наступил сапогом ему на запястье, и кисть затряслась, будто в судороге, а вырвавшийся крик боли потонул в буйстве всеобщей паники, наконец, чьи-то сильные руки подхватили старика и помогли подняться. Горестно взывая: 'Верните моего петуха!' пронеслась старая женщина, но бежать вдогонку за оголтелым петухом никто не собирался. Но где же Настя? Я рыскал глазами в мельтешащей толпе. Бросился было вперед, остановился и стал озираться, затем кинулся в другую сторону - но моей подруги нигде не было видно. Тревога обожгла мою душу. Что же делать?! Долго я блуждал в толпе. К счастью, когда народ рассеялся, Настю я, наконец, увидел. Она стояла взволнованная посреди площади, глядя по сторонам, и звала меня.

- Настя! - крикнул я и бросился к ней. - Бежим! - Я поймал ее руку, и мы поспешили прочь в сторону острова Кнайпхоф, к Вагнеру, в театр, потому что бежать нам было больше некуда.

В этом мире театр стал нашим пристанищем. Хотя находиться в зданиях во время войны было не менее опасно, чем на улицах. И все же народу в городе стало меньше. По улицам еще бегали мальчишки со своими газетами и кричали: 'Война!', 'Ее величество Смерть присвоила нефть!', 'Объявлена всеобщая мобилизация!' Повсюду, как осенняя листва, порхали разноцветные листовки, под ногами валялись истоптанные, изорванные газетные страницы.

Постепенно улицы опустели. Витрины магазинов погасли. Сумрачный город охватила зловещая тишина. На удивление быстро мы добрались до театра. Среди тесноты прочих зданий узнали его сразу, благодаря большим колоннам и античному портику. В вестибюле толпился народ. Около полусотни человек. Каково же было мое удивление, когда я услышал, что из-за плотно закрытых дверей зала доносится музыка. Шла генеральная репетиция. В прихожей люди оккупировали телевизор, звук был включен на полную мощность, все ждали новостей. Но вместо этого передавали военные хроники XX столетия. Много посетителей было и в зале. Нам с Настей показалось странным, что духи в такое напряженное время решили послушать музыку. Но потом я сообразил, что это бездомные жители Кёнигсберга, которым некуда идти, да горстка завзятых ценителей музыки, которые, осознав, будто бы от войны нигде не укрыться, решили провести последние минуты жизни в концертном зале.

Оркестр все еще репетировал. Вагнер руководил им, стоя за пультом. Решив, что он ничего еще не знает, я подошел к сцене и громко сообщил:

- Все-таки будет война!

Вагнер обернулся и поглядел на меня с негодованием. Лицо у него было очень сердитым. Мне стало не по себе. Музыка, лишившись управления, тотчас поехала. Энергичные скрипки не сразу затихли. После многочасовых напряженных репетиций музыканты выглядели хмуро.

- Уходите прочь! - Вагнер словно меня не узнал. - Вы мешаете! - С недоумением вскинул брови. - В чем дело?

- Война, - повторил я.

И в следующее мгновение под нами содрогнулся пол, как бы в подтверждение моих слов. Послышался отдаленный грохот, со стен полетела штукатурка и закачалась люстра.

- Займите свои места, - суровым тоном потребовал Вагнер и повернулся к своему оркестру.

- Вы разве будете играть? - пробормотал я с недоумением.

Настя взяла меня за руку и потянула за собой по центральному проходу, в каком-то месте мы свернули, пробрались по ряду и сели на свободные места. Я не понимал, как можно вообще сосредоточиться на серьезной музыке в такое тяжелое время. Но делать нечего, народ здесь и впрямь решил встретить смерть, слушая великое исполнение. Между тем Вагнер приподнял руки, развел их и едва заметным движением правой кисти дал команду скрипкам. По залу полилось нежное, мирное, воодушевляющее начало 'Роковой симфонии'.


В эту музыку то и дело врывался грохот с улицы. Я невольно вздрагивал, когда раскат грома слышался совсем близко, а стены качались, и с них все что-то сыпалось и отваливалось. Выдержат ли они бомбардировку? - не раз я задавался вопросом. Настя прижималась ко мне. Я чувствовал, как ее нервно трясет. Кто-то из бродяг не усидел и тихонько покинул зал.

Нет, я никак не мог сосредоточиться на музыке. Тогда я предложил Насте пойти и выглянуть на улицу. Но она отказалась. Тогда я пошел один.

- Не уходи далеко, - попросила она, подумала и, неохотно встав, последовала за мной.

В вестибюле тот нищий, что покинул зал, стоял перед телевизором и переключал программы в надежде узнать, что происходит в мире. Но телевидение по-прежнему о военных событиях молчало. Тяжело оставаться в неведении. И упрямец отчаянно пытал слепой 'ящик'.

Мы с Настей вышли на крыльцо и остановились между колоннами. Вскоре к нам присоединился тот бродяга, что надеялся извлечь из телевизора хоть какие-нибудь известия. Он сел на корточки и закурил.

Улица погрузилась во тьму от висящей над городом тучи дыма и пыли. Небо мерцало в сполохах огня. То и дело грохотали взрывы, но линия фронта все еще находилась где-то далеко за пределами Кёнигсберга. Армия Хель упорно сдерживала атаку богов.

- Шево, не сидится? - прошепелявил бродяга с ухмылкой. Он был жутко лохматый, с редкими подгнившими зубами и черными ногтями.

Я покачал головой.

- То ли ешо буде, - сказал он и щелчком отбросил окурок в сторону. - Я усе жду, кода по яшику передавать штанут. А он молшит, сараса.

- А разве репортеры могут что-нибудь передавать в такой заварушке? - поинтересовалась у него Настя.

- Пока телесанция фурыщет, могут, - убедительно ответил бродяга. - Може попробыть дугой канал настоить, а? - вдруг возникла в его кудлатой голове свежая мысль.

Он сплюнул, повернулся и пошел в вестибюль.

Земля то и дело содрогалась от взрывов, с домов падали черепица, скульптурные украшения, куски штукатурки. Лопались оконные стекла и со звоном рассыпались по брусчатке. Несколько витрин на противоположной стороне улицы зияли темной пустотой, а в магазине, будто крысы, уже шныряли мародеры. Стоять на крыльце среди трясущихся колонн было опасно. И мы вернулись в театр.

Бродяга колдовал над телевизором. Ему помогали несколько таких же безобразных, грязных и вонючих собратьев, как он. Наконец, радостный их вопль известил, что нужная программа найдена. Мы с Настей тоже пристроились к их компании. Это был канал 'Родина' из Мидгарда, как этим несчастным духам удалось его поймать - удивительно.

На экране шла военная хроника без комментариев. Репортажи из разных мест событий чередовались. Картина всюду была ужасной. Настя при виде рушившихся городов причитала, взывала к Богу, всхлипывала:

- Почему наше правительство скрывало? Ведь они знали о приближении катастрофы! Господи, они должны были что-нибудь сделать.

Большие и малые города Мидгарда на всех континентах, охваченные военной стихий, превращались в черные руины прямо на глазах. Огонь пожирал мечущихся людей, а бомбы вызывали такие сотрясения земной коры, что планета готова была вот-вот расколоться на несколько частей. Не оставалось никаких сомнений, что после такого катаклизма на Земле не останется ничего живого.

- Что же они делают?! - рыдала Настя. - Почему никто не может прекратить безобразие?!

- Нешасный Митхалд! - трагически шипел бродяга. - На што тебя хубят?! - По его грязным щетинистым щекам бежали слезы и капали с волосатого подбородка.

Бродяги всхлипывали по умирающей родной земле, утирая нос, и ругали власть. Настя, отвернувшись от экрана, стала рыдать на моей груди. Я продолжал глядеть на экран, как завороженный. Там гибли наши родственники, обрушивались дома, от жара испарялись целые озера. Земля покрывалась горами обожженных трупов, от городов оставались серые холмы пепла, вскипали моря, а океаны колебались и затапливали берега. Поднятая войной пыль обволокла Землю будто саваном, не позволяя солнечным лучам добраться до нее, обогреть ее, мертвую, изуродованную и опустевшую поверхность. Эта удушающая оболочка очень быстро уничтожит всякую случайно сохранившуюся жизнь окончательно. Земля околеет от мерзлоты. Я был в отчаянии. Меня возмущал поступок Вагнера. Выходило так, что бомбы летят на города под его музыку. Хотя бы в такое трудное время он мог бы прекратить свое выступление.

Кто-то из бродяг сиплым голосом объявил:

- Третьему миру конец.

Какой-то старик подошел к телевизору и нашел другую программу. Тотчас нашему вниманию открылась картина военных действий в Хельхейме. События передавал один из местных каналов. И тоже без комментариев. Камеры, установленные в разных местах государства, автоматически переключались, благодаря чему, зритель мог получить полное впечатление о войне, но без звука.

Полчища демонов держали оборону Хельхейма. Облаченные в броню динозавры использовались вместо танков. Птеродактили многотысячными стаями с вооруженными всадниками на хребте уносились в небо. Как щитом, их прикрывали невиданной конструкции летательные огнеметные машины, напоминающие бронированные дельтапланы. Мы видели, как, прорвав оборону защитников Асгарда, демоны устремлялись в их мир. Все небо разрывали яркие вспышки огня, и казалось, будто оно заливается кровью. Осажденный Асгард отважно сопротивлялся. Сам бог Видар командовал защитной группировкой войск. Но и здесь, в Хельхейме, тоже было жарко. На улицах Кёнигсберга и других городов стояли пушки, ракеты и прочие неизвестные мне орудия. Немало нефти было выкачено, чтобы их разработать, создать и привести в боевую готовность. Хельхейм нападал и защищался. Божественная армия тоже была вооружена на славу. Во главе асгардцев на боевом коне выступал Бальдр. Многомиллионная армия, оснащенная стрелковым оружием, осаждала Хельхейм. В руке Бальдр держал молот Тора и каждым ударом сокрушал дюжину демонов. Они падали бездыханные, словно электричеством пораженные. Несмотря на немую передачу, я отчетливо представлял себе, как сквозь оглушительный рев, стук, лязг, скрежет и гул боевой техники, раздавался грохот молниеносных ударов молота.

На следующем канале - другая картина: Хель, облаченная в сверкающие золотом боевые доспехи, и ее генералы находились в тронном зале перед трехмерным голографическим макетом Троецарствия. Нет, владычица Хельхейма ни за что не станет делить мир с Видаром. Своим длинным костлявым пальцем она водила по макету, будто указкой, рассуждала, обменивалась мнениями с окружением. Иногда ее отвлекал какой-нибудь офицер с донесением, тогда Хель выслушивала его и отдавала новые распоряжения. Чувствуя превосходство своей армии, она держалась спокойно. Мечта о мировом господстве питала ее уверенность в победе.

Снова переключили программу: Великая армия асгардцев уже достигла границ Хельхейма. Навстречу Бальдру выступил Фенрир. Это волкоподобное чудовище разинуло клыкастую пасть и разом поглотило четверть божественной армии. Бальдру стоило немалой ловкости, чтобы уклониться от нападения зверя и обойти его с оставшейся армией небесных воинов. Тогда Фенрир повернулся и поглотил еще одну четверть войска противника. Но тут Бальдр сумел подкатить к чудовищу с тыла и ударами молота уничтожить его. Фенрир рухнул за окраиной Кёнигсберга, подняв облако пыли и погребя под собой несколько тысяч демонических воинов Хель.

Когда из-под высокой горы выбрался разбуженный змей Ёрмунганд, воинам Асгарда пришлось отступить. Это чудовище своими движениями вызвало во всем Троецарствии сильнейшее землетрясение. Отворив пасть, как ворота, Ёрмунганд наполнял свое безразмерное чрево сонмами противников, давил, размазывал в грязь своими чешуйчатыми кольцами воинов и выдыхал смертоносное пламя. Проявляя заурядную отвагу, Бальдр с остатками войска сумел обойти змея, и пока армии богов Магни, Вали и Улль сражались с Ёрмунгандом, взял в осаду Кёнигсберг.

Хель этого не ожидала. Теперь было видно, самоуверенность в ней приугасла. Вскоре бои перенеслись на улицы изуродованной бомбами столицы. Демоны сопротивлялись, отступали к замку, теряя своих воинов на каждом шагу. Горы трупов валялись на раскуроченных мостовых, среди руин зданий, на обломках орудий. Хель, предчувствуя поражение, металась по тронному залу. Ее генералы, обступив макет, обсуждали военные действия и отдавали приказы. Но войска, потеряв значительные силы, гибли в сражениях, тщетно пытаясь их выполнять.

Борьба великих асов с Ёрмунгандом продолжалась бы чрезвычайно долго, не подоспей им на помощь бог Хёд. Потрясая метким копьем Гунгниром, он пронзил змея в пасть. Корчась в агонии, извиваясь кольцами, неистово шипя, Ёрмунганд замертво опрокинулся наземь.

Вновь показали тронный зал, совещание генералитета и саму Хель, которая в гневном неистовстве рычала, пытаясь что-то доказать. Вдруг по экрану запрыгали мушки, телевизор по всем каналам зашипел, и его выключили.

И что вы думаете? Все это время Вагнер руководил оркестром, точно это было музыкальное оформление тем ужасным событиям. А может, все-таки, оригинальной борьбой со злом. Так пускай звучит его музыка. Когда мы с Настей вернулись на свои места, в зале уже звучали начальные аккорды новой четвертой части 'Роковой симфонии'. И хотя Вагнер держался уверенно, было видно, что его беспокоило качество концовки, ведь оркестру даже не удалось как следует ее отрепетировать. Вагнер дирижировал так решительно, словно командовал боевыми действиями. Казалось, он и его музыканты стремятся перегреметь саму войну, грохочущую за дрожащими стенами театра.

Вот она - четвертая, самая напряженная часть, названная Allegretto. В стремительном вихре звуков грохотала сама война. Слышалось тревожное звучание флейт, виолончелей, скрипок. Нарастающий вихрь смятения создавался гулом контрабасов, труб и боем барабанов, время от времени разрываемым звоном литавр. На этот раз литавры звучали как проблески надежды, как желание Героя эту стихию унять. Но гул упрямо нарастал с новой силой. Опять литавры - и все повторялось вновь в этакой боевой репризе. Оркестр гудел в немилосердном Tempestoso. Меня пронял озноб. Вдруг Вагнер поднял на уши всех музыкантов. И тогда, в бушующем tutti, прозвучал торжественный апофеоз битвы, после которого, в финале, когда мощный шквал звуков начал стихать, возникла тема грусти, рожденная пением флейт, скрипок и английских рожков. Как проблеск надежды, как мечта о спасении, как зарождение новой жизни на руинах павшего мира звучала она. Но и эта обнадеживающая мелодия постепенно стала успокаиваться и с последним вздохом оркестра стихла совсем.

Публика не сразу вышла из оцепенения. Некоторое время понадобилось ей, чтобы прийти в себя и разразиться рукоплесканиями. Изможденный, весь в поту, но довольный результатом напряженного труда, Вагнер повернулся к залу и поклонился. Затем поднялся весь оркестр. Люди аплодировали долго. Уставшие музыканты пожимали друг другу руки. Но радость от удачного исполнения прошла очень быстро. На лицах отразилась тревога. Люди стали покидать зал. Все потянулись к выходу, не спеша, будто в молчаливой траурной процессии.

Что же сталось с городом? Бои стихли, но доносилась еще редкая стрельба, и потому покинуть театр никто не решался. Несколько бродяг, правда, сделали вылазку на улицу, но вскоре вернулись и рассказали, что кроме развалин ничего больше не видно. В вестибюле народ расположился перед телевизором. Все ждали новостей. И увидели их. Показывали продвижение асгардских войск по городу, руины, тщетное сопротивление противника. О том, что произошло в замке, мы узнали благодаря телекорреспондентам, которые неотступно, словно летописцы, следовали за победоносным шествием войска Бальдра.

К этому времени Бальдр овладел главной телевизионной станцией Хельхейма. Теперь использовались такие необыкновенные телекамеры, которые как рентген могли снимать то, что происходило в глубинах замка. Никакого препятствия для их проникновенного взгляда не существовало. Таких камер на Земле еще не придумали и, видимо, никогда уже не придумают.

Показывали замок ее величества изнутри. Мы видели, как получив донесение о том, что боги успешно взяли крепостные стены и устремились во внутренний двор, Хель со всей свитой кинулась бежать в подземелье. Вход туда скрывался за большой резной спинкой трона. Лихо отбросив престол одной правой, Хель отомкнула замок ключом и отворила толстенную дверь. При этом действии капюшон откинулся с ее головы, обнажив серый рогатый скальп, редко поросший пучками длинных белых волос. Один за другим все пять генералов последовали за императрицей. Они спускались по винтовой лестнице, освещая себе путь фонарями. В сумрачной глубине демоны остановились на площадке перед потайной дверью. Сухие, костлявые и дрожащие пальцы Хель вцепились в ручку. Видно, ей трудно было решиться отворить заветную дверь. Но медлить больше нельзя. Божественные войска приближались. Вверху, в тронном зале, уже раздавались ликующие голоса спутников Бальдра. Хель отстегнула от своего пояса связку ключей, вставила один из них в замочную скважину и повернула. В следующую минуту послышался скрежет, и дверь сама поползла вдоль стены, представляя нашему взору неожиданную картину.

Мы увидели непостижимых размеров пещеру. Ее дальние стены терялись в глубоком мраке, так что мощный луч фонаря Хель не мог их достигнуть и таял в потемках. Зато было видно, что пещера заполнена жутковатой на вид черной маслянистой жидкостью. Она колебалась в своих берегах. Вот он, Священный источник, жадно хранимый владычицей. Вдруг сверху донеслись торопливые шаги по ступеням, голоса и лязг доспехов.

- Не подпущу! - яростно взревела Хель.

В агонии, с блуждающим взором, она стала рвать на себе волосы, грызть собственные пальцы, а потом в отчаянии отдала последнее распоряжение. Какой-то маленький генерал в зверином шлеме и грузных доспехах, прилагая изрядные усилия, торопливо отстегнул на ней кирасу. Хель сняла ее, отбросила в сторону и залезла рукой в складки своего плаща.

- Никому не достанется мое сокровище! - снова проревела она и вынула из кармана какой-то брусочек величиной со спичечную коробку с хвостиком, издали похожий на маленькую мышь.

Демоны из ее окружения с испугом отпрянули. Своим ядовитым плевком Хель подожгла фитиль шашки и подняла ее над головой. Маленький синий огонек побежал по мышиному хвостику. Первые воины Асгарда, спустившиеся на площадку, увидели Хель и в нерешительности столпились среди демонов. Но времени на раздумье уже не было.

- Это все мое! - в безумии хрипло рычала Хель. - Мое! И останется моим на веки вечные! - С этими словами она прыгнула в черное озеро.

Бальдр едва ступил на площадку, как раздался взрыв. И взрыв этот потряс Вселенную. Стены нашего театра лишь содрогнулись, но устояли, посыпалась штукатурка и стекла от нескольких лопнувших окон. Подземелье, замок и его окрестности в мгновение превратились в прах. Над бывшим Хельхеймом поднялось гигантское облако дыма, пыли и огня. Оно клубилось и росло, принимая форму гриба. А на том месте, где стоял замок, осталась зиять широкая воронка, более похожая на кратер.


Мы покинули стены театра, когда буря войны улеглась. Не осталось ни отголосков последнего взрыва, ни криков, ни стрельбы орудий. Лишь небо мерцало пожаром - там, высоко, догорал испепеленный Асгард. Духи покидали театр в скорбной задумчивости, брели среди руин, оплакивая свой утраченный город. Мы с Настей шли, держась за руки, спотыкались о камни, заглядывали под обломки домов, прислушивались в надежде застать хоть кого-нибудь уцелевшего. Вскоре к нам присоединился Вагнер.

- Все погибло? - дрожащим голосом спросила Настя.

- Да, - ответил Вагнер и добавил: - Миру потребовалось три миллиарда лет, чтобы развилась жизнь заново, и всего мгновение, чтобы ее уничтожить. Только мы с вами пережили очередной Рагнарёк.

- Почему? - спросила она.

- Моя симфония породила Гимле - несокрушимое пространство. На сей раз прямо в театре. Видите? только его стены и устояли.

Театр и в самом деле возвышался посреди руин. Разве что одна из шести колонн под античным портиком рухнула от случайно попавшего в него снаряда. А вокруг открывалось печальное зрелище. Кёнигсберг, превращенный в руины, больше не существовал. Кое-где поднимался дым, мерцали отблески пламени, и только звонкие удары колокола на ветру, в чудом устоявшей обглоданной снарядами башне Кнайпхофской ратуши, раздавались по безмолвным окрестностям, и печальный голос колокола еще долго преследовал нас, как на кладбище, пока не послышался ужасный треск, шум сыплющегося кирпича и затем грохот падающей башни. Колокол с прощальным звоном рухнул на камень и несколько раз предсмертно пробряцал, скатываясь с груды обломков.

Мы продвигались среди завалов камней, кирпича, частей барельефов и статуй, ступали по оплавленным осколкам стекла, шли между черных стен, торчащих, как обломки зубов, переступая через мертвецов, и надеялись найти хоть какое-нибудь спасшееся существо. Но среди всего этого пыльного мусора валялись одни только трупы. Мы видели, как прекрасные девы подбирали раненых ассов и на своих конях уносили в цветущую Вальхаллу, созданную Одином еще до падения Второго мира. То были валькирии. Вдруг совсем рядом, среди завалов, послышался стон. Мы бросились туда, к остову здания, и возле стены заметили раненого воина в золоченых доспехах, придавленного каменной балкой. Еще теплилась надежда на спасение. Пока Настя тащила его из плена за руки, мы с Вагнером и несколькими его музыкантами пытались приподнять тяжелую балку. В предсмертном бреду воин принял Настю за валькирию и стал умолять забрать его в Вальхаллу. Настя обещала, что валькирии обязательно исполнят его просьбу. Мы пытались помочь еще нескольким раненым, но смерть овладевала ими, прежде чем нам удавалось что-либо предпринять.

Потом Вагнер подошел к нам и проговорил:

- Мира больше не существует.

- Что же нам теперь делать? - спросил я.

- Нам некуда идти, - сказала Настя.

- Но мы живы, - промолвил Вагнер с грустной улыбкой. - Отныне все начнется заново. А теперь слушайте. Там, среди замковых руин, блуждает конь погибшего бога Хёда. Поймайте его, он отнесет вас в Ходдмир. Это единственная уцелевшая райская роща Вальхаллы, где зарождается новая жизнь.

- А вы? - Настя посмотрела на Вагнера с надеждой.

- Конь вернется за мной и остальными уцелевшими душами, - ответил он. - Торопитесь.

Поймать божественного крылатого коня труда не составило. Он бродил по руинам в поисках любимого хозяина. Я подошел к коню, взялся за повод и погладил по его серебристой гриве. Конь не выказал никакого протеста, а только встряхнул головой и стукнул копытом о камень. Тогда я наговорил коню кучу всяких приятных слов, затем помог взобраться в седло Насте и вспрыгнул сам. Конь поскакал по обломкам прежнего мира, взмахнул своими широкими крыльями и устремился в темнеющую перед нами бесконечность.


Посреди глухого мрака впереди показался свет, будто там сияла звезда. По мере нашего приближения, он становился ярче, наконец, сделался ослепительным. Я зажмурил глаза. Но вскоре свет залил мне лицо. Таким он был мощным. Когда я вновь открыл глаза, вокруг было все белым бело. Я не сразу понял, где нахожусь, почему лежу, и что происходит. И вдруг сообразил, что валяюсь я на белоснежной постели. Четыре мощные лампы освещали меня с небосклона. Я чувствовал слабость, головокружение и легкую тошноту. Подняться я не мог. Вокруг раздавались какие-то невнятные тягучие голоса. Кто это? Неужели уцелевшие в битве боги окружили меня? Я крепко разозлился: зачем они приковали меня к кровати! Чего все они хотят со мной делать? Куда подевалась Настя? Но со мной никто не хотел говорить. Эти укутанные в белое типы только и делали, что пялились на меня со всех сторон. А потом один из них склонился надо мной. Я как в тумане увидел на его лице маску, большие очки и чепчик на голове. Он пристально поглядел мне прямо в глаза и вдруг отчетливо, женским голосом, проговорил: 'Он будет жить!'

- Где Настя? - прошептал я.

- С ней все хорошо, - послышалось откуда-то издалека. - Она тоже скоро поправится. Потерпи еще немножечко.

От этих слов мне стало легче.