# Апокриф

Владимир Алексеевич Губайловский

Собрание литературных анекдотов, разной степени достоверности

Апокриф

Собрание литературных анекдотов


Содержание


Баратынский


Толстой и сын


Толстой и Горький


Блок и Шкловский


Розанов


Последний идеалист


"Все стили хороши, кроме скучного"...


Я был совсем молодым музыкантом...


Однажды Александру Гротендику


Plath with Nicholas, December 1962


В кабинете редактора


Лермонтовские юбилеи


Письмо другу философу


Гении


Слава


Баратынский


Жил на свете поэт Баратынский,


сочинял понемногу стихи,


иногда их печатал в журналах,


иногда между дел забывал.


Занимался все больше хозяйством.


Дом построил и землю купил.


Все хотел в Петербург переехать


был женою любим и детьми.


Был прославденным или богатым,


был, быть может, обласкан двором?


Нет, конечно, но не был и нищим,


был оценен в кругу знатоков.


Так и жил. Простудился и умер.


И его кипарисовый гроб


из Неаполя тряской дорогой


привезли в Петербург через год.


Толстой и сын


Однажды Сергей Львович Толстой


по пути в Ясную Поляну


завернул к приятелю


и немного у того задержался.


Когда под утро


уже в полный хлам


его доставили к родному порогу,


стоять на ногах он не мог


и всходил на крыльцо на четырех


конечностях -


вдумчиво переходя с иноходи на галоп.


Лев Николаевич,


рано поднявшийся в это утро,


вышел ему навстречу


и воскликнул растерянно:


- Господи, что это?


Сережа поднял на отца


полные любви и печали глаза


и ответил:


- Это - Ваше творение, Лев Николаевич.


Может быть, лучшее.


Толстой и Горький


Однажды Горький приехал к Толстому.


Проникнуться дабы и прикоснуться.


Баба мыла полы,


высоко подокнув подол.


Толстой, подмигнул пролетарскому барду:


- Как Вы по женской части?


- Что Вы, Лев Николаевич, -


перепугался Горький -


я весь в мыслях о благе народа,


о судьбах русской интеллигенции,


о роли русской литературы.


- Да? - с сожалением покачал головой


Лев Николаевич Толстой.


- А я в молодости большой блядун был.


* * *


Однажды к поэту Блоку


пришел молодой Шкловский.


Он рассказывал долго и ловко


о своих формальных открытьях.


Поэт внимательно слушал


и сказал на прощанье:


- То, что вы говорите,


интересно необыкновенно,


но поэту знать это вредно.


Я ваши слова забуду


так быстро, как только можно.


Розанов


Умирая от голода,


Вася просил творожку.


Флоренский позвал его в Сергиев,


где жить будто бы посытнее,


чем Петрограде революцьонном.


Где был он? Флоренский?


Принес творожку Христа Ради,


сладенького с изюмом?


Да хоть какого-нибудь...


Пришел отпевать язычника.


Отпел. Не спросил.


Нельзя жить так жадно,


Василий Василич!


Нельзя так любить жизнь.


Умирать будешь страшно,


от голоду умирать.


Последний идеалист


Однажды вождь и учитель


в конце тридцатых годов


спросил у своих придворных


исторических матерьялистов:


- Скажите, а есть у нас


живые идеалисты?


Ему ответили:


- Есть.


- А много ли?


- Единственный идеалист


у нас Алексей Лосев.


- Если один, пусть живет, -


изрек учитель и вождь,


и Лосева больше не трогали.


* * *


"Все стили хороши, кроме скучного".


Бунин говорил: если ты увлекателен,


то рано или поздно


станешь детским писателем,


как Стивенсон.


Проза должна быть скучновата.


Стало быть:


хороши все стили.


Без исключений.


* * *


Я был совсем молодым музыкантом,


когда Самуил Абрамович Самосуд


пригласил меня слушать


только оконченную


"Войну и мир".


Прокофьев сел к роялю и заиграл.


Я поразился:


он играл откровенно плохо:


слишком сухо и слишком жестко.


Я сыграл бы, конечно, лучше.


Я обернулся


к Самуилу Абрамовичу


готовый высказать


свое суровое сужденье


обернулся и замер:


великий дирижер плакал.


* * *


Однажды Александру Гротендику


одному из самых великих,


одному из самых странных


математиков в истории мира,


явился Ангел


и поведал великую истину.


Но математик, нашел ошибку


в его рассужденьях.


Plath with Nicholas, December 1962


На этом снимке с ребенком


Сильвия Плат похожа на Юлю.


Такую как двадцать лет назад.


(Двадцать лет это много?


Двадцать лет это - много.)


Сильвия Плат смотрит в камеру.


(Чем снимали тогда?


Тот же "Кодак", наверно.)


Она улыбается.


Восторг


в огромных черных глазах,


волна


тяжелых черных волос...


Она улыбается сыну.


От этой идиллии


становится холодно.


Ты-то думала,


что у кошки девять смертей,


а оказалось их только три.


Я уже старше тебя...


Я намного старше тебя,


черноволосая девочка,


самоубийца со стажем,


кошка, которая репетирует


смерть, как минорную гамму.


Раз-и, два-и, три...


В кабинете редактора


Однажды в кабинет Сергея Маковского,


редактора "Аполлона" -


самого продвинутого и раскрученного


поэтического журнала начала века,


ворвалась разъяренная дама.


За собой она волочила несчастного юношу


смешавшегося и растерянного.


Дама швырнула на стол Маковского


ученическую тетрадку:


"Мой сын утверждает, что он поэт.


Скажите ему, что он в этом


ничего не смыслит и ни на что не годен".


Маковский скользнул по стихам


и поднял глаза на юношу.


Редактору стало его искренне жаль.


Он встал и торжественно провозгласил:


"Мадам, Ваш сын - поэт, и поэт истинный".


Дама ахнула от неожиданности:


"Да? Ну что же делать, тогда печатайте".


Маковскому повезло.


Юноша оказался Осипом Мандельштамом.


Лермонтовские юбилеи


В октябре шестьдесят четвертого года


Ахматова спросила Наймана:


"Вы не замечали,


что на лермонтовские годовщины


обязательно происходят катастрофы:


столетье рожденья - 1914,


столетье смерти - 1941.


И вот шестьдесят четвертый -


сто пятьдесят от рожденья.


Юбилей - поскромнее,


и беда ему вровень -


убрали Хрущева".


Ни Ахматова,


Ни Найман, ее слова записавший,


знать не могли, что ближайший


по определенью Ахматовой - "скромный"


юбилей придется на 1991


год, в который страна треснет,


и распадется на черепки


с режущими краями.


Я не верю в гаданье по числам.


Может быть, это - только совпаденье.


Но мне зябко подумать, что будет


в 14 году двадцать первого века


200 лет - юбилей серьезный.


Письмо другу философу

(Перевод с гревнедреческого)


Текст


Диоген Охломону (1) шлет привет.


Не далее как вчера, чуть свет


выходит Анаксагор (2)


на косогор,


ему навстречу Парменид (3)


семенит


и говорит:


- Человек - это мера! (4)


Анаксагор отвечает:


- Какого, простите, хера,


Вы развешиваете у меня на ушах вашу лапшу?


Отвали на семь шагов - по числу планет, а то укушу.


Парменид возражает:


А ты Платона знаешь? А Сократа?


а бабу его лысую (5)? А чего тогда ты


тут выеживаешься? Уйди


с моего многотрудного пути.


В общем, вырвали друг другу по полбороды.


В этом, друг Охломон, еще нету большой беды.


Одному стоику на пиру


в полемическом, сам понимаешь, жару


просто откусили нос.


Стоически перенес. (6)


Обдумывай сказанное, Охломон, днем и ночью,


и ты убедишься воочью,


что тот, кто живет созерцаньем бессмертных благ,


тот удостоен сих,


тот бессмертен. Так!


(В оригинале латынь: Sic!)


Примечания


1. Охломон - от греческого ohlos - толпа.


Судьба


неизвестна, сочиненья, скорее всего, обратились в дым.


Впрочем, это случилось не с ним одним.


Возможно, саркастический псевдоним.


2. Анаксагор в основанье всего положил Ум.


3. Парменид говорил: Cogito ergo sum,


или что-то близкое в том же роде,


правда, в греческом переводе.


Излагал свои сочинения в виде поэм,


не стеснялся ритмических подпорок


чем


и дорог.


Встреча философов маловероятна,


Хотя многочисленные белые пятна


в биографии и того, и другого


не исключают такого.


4. Фраза, судя то тону и напору,


принадлежит Протагору.


Довольно загадочная фигура.


Есть мнение, что ему принадлежат многие


платоновские диалоги.


По этому поводу существует целая литература,


и рано еще подводить итоги.


5. Сократ был лыс как колено.


Несомненно


искаженье фактов, обычное в эклектическом стиле:


У Ксантиппы волосы были.


6. Источник, скорее всего, точен, как это ни странно.


Вероятней всего ссылка на Лукиана -


"Философы или пир лапифов" -


довольно свободное переложенье известных мифов.


Мужчина, вероятно, находился в состоянии покоя


или атараксии. Такое


поведенье было довольно широко распространено,


во всяком случае, приветствовалось как идеал.


Лосев, в пятом томе "Эстетики", отмечал,


что стоик и бесчувственное бревно


не одно


и то же,


хотя и очень похоже.


Реконструкция биографии автора письма


Автор жил, скорее всего, в Риме.


Типичный подонок


(обитатель дна). Ходил по бабам,


с ними


был добр и тонок.


Страдал малокровьем.


В связи со слабым


здоровьем


любил пожевать латук,


и мальчиков, иногда сразу двух.


Зимой ночевал в котельной при Термах Нерона,


завернувшись в попону.


Настоящий философ, замечательный человек,


истинный грек.


В возрасте 83 лет и 7 дней


переменил этот мир на иной.


Замечания


Источник можно датировать II или III веком


от Р.Х. Судя по указанной ссылке на Лукиана


I век - рано.


У нас нет никаких оснований считать автора не греком!


К "Жизни философов" отношения не имеет,


хотя имитировать стиль немного умеет.


Источник представляет собой


эклектический набор фактов, имен, идей


совершенно несовместимых, практически на любой


вкус и цвет,


лексики самого разного рода


от площадного жаргона до глубокомысленных эмпирей,


(что, естественно, сказалось на языке перевода)


никакой собственно философии в источнике нет.


Но если к нему отнестись внимательно и осторожно,


некоторые выводы сделать можно.


Собственно, именно такие крохи


и позволяют реконструировать климат эпохи.


После того как распались отдельные царства


Эпикура, стоиков, скептиков и так далее,


и попытки александрийских и римских контаминаций


ничего не дали,


наступила эпоха обесцениванья


и в конечном итоге смерти классического идеала.


Самым типичным приемом, приметой времени


является ядовитое жало


пародии. Это - II век на всем пространстве Рима.


Пародия действительно необходима,


чтобы вытравить с полустертых монет


профили Диоскуров, которые застят свет.


Человек не может смеяться над тем,


что близко и трогательно, этих тем


смех не касается. Смех - это средство


абстрагирования и, в конечном счете, убийства.


Лукианово безудержное витийство


есть отказ от наследства.


"Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым",


тем паче


с чем-то действительно дорогим и хорошим


расстаются иначе.


Пародия - состоянье души, разучившейся плакать,


мякоть


съедена или иссохла, остались корки,


вылущенные лозунги, слипшиеся скороговорки.


Но в этот период всегда за сценой идет работа,


и кто-то


обязательно понимает, что прошлое дороже и ближе,


чем кажется большинству, что этой разлившейся жиже


нужно поставить действительную плотину,


и тогда оседает тина,


и наступает время нового синтеза, домината, Плотина.


Библиография


Диоген Лаэрций "Жизнь философов"


и весь Лосев.


Гении


Не бывает непризнанных гениев,


бывают - непринятые.


Современники точно знают,


кто сколько стоит.


Но как они умеют ошибаться!


Слава


Центон


о Шиллере, о славе, о любви,


о доблестях, о подвигах, о славе,


о читателе, теле и славе,


о жизни, о смерти, о славе.


Кто знает, что такое слава?