# А не послать ли нам гонца?

Нурбей Владимирович Гулиа

А не послать ли нам гонца?

(Рассказы "нетрезвенника")

Вступление


Да, да - нетрезвенника, не более того! Не алкоголика, не пьяницы- горького, беспробудного, бытового и ещё мало ли какого! Который напивается - как сапожник, в стельку, в дупель, по-поросячьему, до чёртиков, до потери пульса, до белой горячки, по-чёрному.... да страницы не хватит для подобных перечислений! Велик и могуч русский язык - ни в одном другом языке нет стольких синонимов, связанных с выпивкой!

Но я - всего лишь скромный нетрезвенник. Пью, в основном, за свои, или только, если очень попросят. На работе не пью вовсе - прошу это запомнить! Стараюсь всегда закусывать, если есть чем, а нету - так хоть занюхать рукавом, говорят - помогает!

Ханжи и лицемеры скажут - нашёл, чем хвастать! Да не понимают они ничего, я - вроде, как санитар, только не леса, а можно сказать, вашего здоровья, вашего организма. Ориентировочные, я бы сказал - осторожные, подсчёты показывают, что я за свою, пока ещё не очень долгую жизнь, спас от цирроза печени уйму людей. Ещё бы - я уничтожил более трёх автоцистерн водки, а если перевести в вино, которое я даже больше водки "уважаю", то это составит более двенадцати автоцистерн вина! Медициной доказано, что этого количества алкоголя хватило бы для сведения в могилу более десяти человек. Для интереса попробуйте, выпейте хотя бы одну автоцистерну водки, или хотя бы вина - я на вас посмотрю после этого! Да для меня надо медаль учредить - "Спаситель отечества" с соответствующей премией в декалитрах. А то так стараешься тут на общественных началах, да хоть бы благодарность от кого-нибудь услышать. Кроме продавцов в винных отделах, разумеется, что помогаю им план выполнять!

И вы, может, полагаете, что это - моя основная работа? Как бы, не так! Это - всего лишь хобби. Как и спорт - (штанга, пауэрлифтинг), моржевание (купание в проруби), пробивание льда из-под воды головой (подражать не советую!), написание "несерьёзных" книг десятками и рассказов сотнями! Да и серьёзной работой я тоже занимаюсь, не без этого! Бывалые люди говорят: "если водка мешает работе - брось работу!" Но мне, почему-то она не мешает, даже где-то наоборот, Может я открыл великий секрет, но водку надо пить после работы, а не до неё. Причём только после работы успешной, выполненной на "отлично", а не "так себе". Поэтому и стараешься, а то не достанется заветная рюмочка. Так я и поступал, защитил сперва кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию - стал заведующим кафедрой - всё в ранней молодости, потом академиком, потом зам.директора по науке... Десятки научных книг, сотни статей, сотни патентов... Я не хвастаю, я это всё приписываю моей нетрезвости - когда трезвый, кажется - не осилить, а как под стаканчик (после работы, разумеется!) всё идёт весело и продуктивно!

Все - секреты раскрыты, задачи ясны, цели намечены! За работу, товарищ нетрезвенник! Чтобы после этой работы - работы успешной, порадовать себя и послать гонца - сами знаете куда - за бутылочкой винца!


1. Детство - дела дрожжевые


Как-то бабушка принесла домой банку свежих дрожжей - пивзавод был рядом, и там почти бесплатно - пять копеек за ведро - отдавали эти дрожжи. Как я понял, дрожжи эти были побочным продуктом при производстве пива. Люди брали эти дрожжи для разных целей - кому-то они помогали избавиться от прыщей (в дрожжах много рибофлавина - витамина В2), другим помогали пополнеть. Не удивляйтесь, тогда для моды не худели, а полнели.

Итак, литровая банка дрожжей была передо мной. Сверху образовался достаточный слой прозрачного пива. Я попробовал и решил, что по вкусу - это почти настоящее пиво, только очень уж горькое. На ведро дрожжей литра два такого пива можно нацедить. Два литра пива за 5 копеек - это уже неплохо. Чтобы сделать вкус этого пива менее горьким, я насыпал в него немного сахарного песка. И - о чудо! - пиво "закипело", стало мутным, пошла пена вверх, переливаясь через край банки. Я оставил его отстаиваться на ночь, а утром, когда попробовал его, мне показалось, что я пью вино - настолько крепким оказалось это пиво. Оказывается, я "открыл для себя" древнейший биологический процесс - брожение. Теперь уже я сам пошёл на пивзавод и взял целое ведро дрожжей. Я подсыпал в это ведро понемногу сахарного песка и дожидался конца "кипения" жидкости. Наконец, настал такой момент, когда добавка сахара уже не приводила к брожению, а жидкость становилась сладковатой на вкус.

Заметил я и ещё одну особенность этой жидкости - я быстро пьянел, если даже выпивал только один стакан. Слышал я, что из такой спиртосодержащей жидкости - браги, получают чачу методом перегонки. Как химик-самоучка, я быстро освоил этот процесс и стал делать из браги достаточно крепкие напитки. После второй-третьей перегонки водка получалась крепче чачи и без запаха дрожжей. Так постепенно я пришёл к получению спирта-сырца в полупромышленных количествах.

Я понемногу попивал этот спирт, но мысль моя была занята возможностью его сбыта. Своих денег у меня не было, а у мамы и бабушки если их и можно было выпросить, то очень мало.

И я начал экспериментировать. Настаивал на этом спирту все известные мне травы, делал из них смеси, пробовал и давал пробовать "людям". Из всего многообразия напитков успехом пользовались два: ром и ликёр "Тархун". Ром я приготовлял таким способом: грел сахар на огне в половнике до плавления и последующего потемнения. Сахар превращался в карамель, я грел дальше, пока карамель не начинала кипеть с сильным бульканьем. Пары карамели чаще всего загорались, я гасил пламя и выливал тёмно-коричневую густую жидкость в спирт. Добавлял кипячёной воды и доводил крепость до 50╟. В таком виде я и продавал ром. Подбирал по дворам бутылки, мыл их, разливал туда ром и перевязывал горлышко полиэтиленом. Продавал я ром чуть подешевле чачи, и люди брали этот деликатесный напиток, который не стыдно было даже понести с собой в гости. Чача же считалась уделом алкашей. Помню, "пол-литра" чачи стоила около пятнадцати рублей, а я свой ром продавал по десяти. Сахарный песок в Тбилиси (продукты там были дешевле, чем, например, в Москве, - так называемый "ценовой пояс" был другим). Неочищенный, жёлтого цвета, стоил 60 копеек килограмм, а 80 копеек - рафинированный. Из килограмма сахара получались две "поллитры" рома. Прибыль составляла более ста процентов.

Ликёр "Тархун" получился уникально вкусным напитком. На 80 градусном спирту я настаивал траву тархун (эстрагон), в Грузии очень распространённую и дешёвую. Затем разбавлял до 45 градусов и добавлял сахар "по вкусу". Получался зелёный напиток дивного вкуса и запаха. Позже я встречал "фабричный" ликёр "Тархун". Не могу понять, чем так можно было изгадить напиток, чтобы превратить его в густую, маслянистую, пахнущую глицерином отвратительную жидкость, да ещё запредельной стоимости.

Мой "Тархун" был проще фабричного, и к нему потянулись люди, хотя продавал я его по 20 рублей за бутылку. Водка в Грузии тогда стоила 22 рубля простая ("Хлебная") и 25 рублей - "Столичная". Но разве можно было сравнивать мой деликатесный зелёный "Тархун" с "рабоче-крестьянской" водкой! В то время в Грузии принести с собой водку в гости считалось оскорбительным для хозяев. А ром, ликёр - пожалуйста!

И ещё одну уникальную находку сделал я в своих экспериментах по напиткам. Я попробовал приготовить мармелад, но не на воде, а на моём спирту. Желатин, агар-агар, восьмидесятиградусный спирт, любой сироп - всё это нагревается на огне, но не до кипения, выдерживается, а затем разливается по формочкам и охлаждается. Потом готовые "конфеты" обсыпаются сахарной пудрой, чтобы не слипались.

Назвал этот продукт я "гремучим студнем", как когда-то Нобель свой динамит. По вкусу это был обычный мармелад, только чуть более "острого" привкуса. Но после двух-трёх конфет человек пьянел, как от стакана водки. Чем это было вызвано, я так и не понял - то ли компоненты мармелада усиливают действие алкоголя, то ли конфета рассасывалась медленно и лучше усваивалась. "Гремучий студень" очень пригодился мне уже гораздо позже, во время Горбачёвско-Лигачёвского сухого закона. Я безбоязненно носил эти "конфеты" даже на кафедру, и с чаем они "врезали" не хуже, чем водка. Но наладить производство "гремучего студня" уже тогда, несмотря на многочисленные предложения открыть "гремучий" кооператив, я не решился. А то, глядишь заделался бы вторым Березовским, только по "гремучей" линии! Так вот, возвращаясь к детству, могу сказать, что в последних классах школы я в деньгах не нуждался.


2.Выпивки на Кавказе


Рискованный опыт с двухлитровым рогом


К двадцати годам я уже был с алкоголем "на ты". Знал, что газировка усиливает и ускоряет действие алкоголя, так что это "бомба" для пьющего. На собственном опыте понимал, что пить лучше по увеличивающейся крепости напитков. Например, сперва сухое вино, потом портвейн, а затем уж коньяк. Но лучше вообще не мешать напитки. А если весь вечер пил водку, а под конец запил её шампанским, то там где пил, там же на ночь и останешься. Если только не в вытрезвителе.

Хитрые абхазы иногда так и строят своё застолье - сперва три тоста чачей, а затем уж вином. Часто вином молодым, слегка шипучим. Эффект - сногсшибательный!

Вот так и получилось у меня как-то в Сухуме, когда я приехал туда на юбилей моего дедушки. И меня с двоюродным братом, который был ещё моложе меня, послали к родственникам за вином. А жили эти родственники на пятом этаже "хрущёвки" без лифта. Вино же было разлито по тридцатилитровым стеклянным бутылям - по бутыли на брата.

Поднялись наверх, отдышались, а гостеприимная хозяйка нам чачи предлагает. Отказываться нельзя, да и не хочется. Выпили по пятьдесят, потом ещё. А чача-то градусов восемьдесят, для себя ведь хозяева гнали. Только взялись за бутыли, появляется глава семьи - дед лет под сто. Маленький, щуплый, килограммов на пятьдесят, не больше, усы седые врастопырку. Узнал, что мы - внуки поэта, создателя письменности абхазов, а к тому же и его родственники. И снимает со стены турий рог, в два литра ёмкостью. Говорит что-то по-абхазски, ему в это время наполняют рог вином, и старикан начинает пить - за нашего дедушку, разумеется. И вижу, как глотки вина крупными "бульками" проходят внутрь его организма, раздувая тоненькую шейку и импульсами выпучивая его тощий животик.

- Не осилит! - решили мы с братом, но с интересом наблюдали за ходом "рогового пития".

Но аксакал бодро допил свою "дозу" - два литра - и животик его по форме стал выдавать позднюю беременность, только винную. Налили и нам с братом - первый рог мне, как старшему. Что делать, отказываться нельзя - преступление это в Абхазии!

- Выпью, - думаю, - на халяву и уксус сладок! И потом - если щуплый столетний дедок осилил, то мне - мастеру спорта по штанге эти два литра стаканом должны показаться!

Пью, пью, - а вино, кажется, не убывает. Выпил, наверное, с поллитра, и больше "не лезет". А вокруг - лица серьёзные, дедок пристально смотрит прямо мне в глаза. "Питие" из рога в Абхазии - священнодействие! "Поднахрюниваюсь" и заталкиваю кислую жидкость крупными глотками, - думаю быстрее закончится. А она - почти не убывает! Смех разбирает, обстановка - комическая. А если не сдюжу - тут же перейдёт на драматическую, а то и трагическую. Закрываю глаза и вспоминаю, как недавно на соревнованиях удерживал над головой громадный (по моим силёнкам, конечно!) вес, который "водил" меня по помосту. Удержал, таки" И вино неожиданно закончилось. Не веря своему счастью, я переворачиваю рог и показываю, что он - пуст! Рог забирают от меня и начинают наливать брату.

Машинально беру свою тридцатилитровую бутыль с вином и выхожу на лестницу. Держу бутыль почти на вытянутых вперёд руках, чтобы живота моего надутого не коснулась. Иначе тут же "похвастаю", чем пил. Спустился, таки, с пятого этажа. Стою в подъезде, дышу сдавленно, чтобы воздух на живот не давил, и жду звуков - разбитой бутыли, водопада вина по лестнице, и проклятий брата. Я-то - штангист, мне тридцать кило - не вес, а вот брат - совсем молоденький. Его, после чачи и ужасного турьего рога, тяжеленная бутыль должна свалить с ног!

Но звуков никаких не последовало, а вскоре появляется и брат - с бутылью на плечах, за головой.

- Вот хитры - дети гор! С детства привыкли с пятых этажей бутыли таскать! - завидую я, и мы укладываем бутыли в машину, которая нас привезла.


Жизни не знают - эти президенты и писатели!


Летом я часто ездил в Сухум на отдых - в гости к маме. Отдых, правда, превращался в сплошную выпивку. Заходит как-то к нам мой дядя Жора - известный писатель Георгий Гулиа и зовёт меня с собой.

- В Дом Правительства, к Президенту Абхазии! - патетически провозглашает дядя и поясняет, - Ваня Тарба, Председатель Президиума..., Президент, одним, словом, зовёт к себе в резиденцию. Лето, - говорит, - скукотища страшная, даже выпить не с кем!

А Дом правительства, где была "резиденция" - в двух шагах от нашего дома. Пять минут - и мы там!

Иван Тарба - абхазский писатель, он же Президент, представительный мужчина, видимо, ровесник моего дяди - им лет по шестьдесят с "гаком", мне же - лет двадцать пять. Он приветливо встречает нас в своём огромном кабинете и отдаёт распоряжение молодой заспанной секретарше принести вина и бокалы. А тем временем "бывалые" люди, корифеи, ведут беседу о жизни и судьбе Абхазии, да и вообще нашего тогда ещё СССР.

Но тут секретарша приносит четыре бутылки белого вина "Вазисубани", бокалы и фрукты на блюде. А бутылки-то закрытые, а штопора в резиденции Президента - нет!

Корифеи в панике, что делать, - не посылать же секретаршу в магазин за штопором, пить-то уже хочется и немедленно! Тогда я критически оглядываю корифеев, вижу, что реальных предложений нет, со вздохом беру бутылку с вином в левую руку. А ладонью правой - начинаю хлопать её по донышку - пробка-то медленно начинает высовываться из горлышка и продвигаться вперёд уже больше чем на- половину.

Корифеи с интересом и недоумением наблюдают за моими действиями, и я чувствую, что такое они видят впервые. Я же с приятным хлопком вытаскиваю пробку из горлышка и корифеи зааплодировали.

- Это что за способ, где ты научился этому, почему мы не знали этого? - заволновались корифеи.

- Эх, вы, корифеи! - укоризненно заметил я им, - о судьбах страны рассуждаете, а как живёт народ - не знаете! Так вот и открываем бутылки, мы, у которых на штопор денег не хватает!

Вино пошло хорошо - пили, в основном, за радость открытий!

И ещё одно "открытие" сделал я в этот заезд в Сухум, и тоже помог этому дядя.

Приехала в Сухум какая-то немецкая делегация литераторов, и захотела устроить пикник на абхазской природе. Дядя Жора взялся за организацию - вино (штопор взяли первым делом!), овощи, фрукты, заготовки для шашлыка - всё было. И когда шашлык был уже готов, а бутылки с вином - открыты (штопором, конечно!), обнаружилось, что дома забыли... стаканы!

У дяди, как обычно от волнения, задёргался глаз - что делать, надо посылать кого-то в Сухум за стаканами! Вот прикол-то! Немцы переглядываются, переводчик молчит в недоумении. Но тут я взял инициативу в свои руки.

- У нас в Абхазии, - патетически начал я, - есть прекрасный древний обычай, пить вино из той ёмкости, которой можно тут же и закусить! Поэтому я прошу гостей взять со стола по одному болгарскому перцу, отрезать ножом заднюю часть с хвостиком, удалить из него сердцевину, а в образовавшуюся ёмкость налить вино!

Немцы с интересом стали обрабатывать ножом перцы, которых на столе было множество, налили в перцовые стаканчики вино и с большим воодушевлением выпили.

За древнюю Абхазию, конечно, и за её мудрые обычаи! Пикник прошёл "на ура". Немцы уверяли, что и у себя на родине они будут точно так же наливать вино в "перцовые" стаканчики, а выпив вино, закусывать этими же стаканчиками. Ведь это так вкусно и романтично!

Уже в конце пикника дядя отвёл меня в сторону и спросил:

- Это что за древний абхазский обычай - пить из перцев - и почему я о нём не знаю?

- А потому, что вы, писатели - теоретики, а мы, народ - практики. Любой простой абхаз знает про этот обычай и применяет его на практике. Стаканы-то хрупкие, бьются, ну а перцы - всегда под рукой! И закуска - прекрасная!

Дядя покачал головой и хмыкнул: Ближе, дескать, надо быть писателям к народу!

Ну а я, по правде сказать, этот "древний абхазский обычай" только что и выдумал!


Простой, бесхитростный народ


Опять про Сухум, и про выпивку в Абхазии. Пригласили меня как-то работники редакции газеты "Советская Абхазия" в ресторан на первом этаже гостиницы "Абхазия". Открытый зал, отгороженный от бульвара колоннадой, море тут же плещется, бутылок с белым вином - не счесть! Кайф, да, и только! Сидим, пьём, беседуем.

А абхазы, надо вам сказать, как выпьют, так и начинают своей силой хвастать. По себе это знаю, но я-то штангист, у меня хвастовство обычно соответствовало возможностям. Работники же редакции - люди простые и бесхитростные, стали вызывать меня на армрестлинг. А это, доложу я вам, моё любимое занятие, где я не знал достойных соперников. Пока один десантник, будь он неладен, по злобе не порвал мне бицепс. Но это случилось гораздо позже, а сейчас ложились руки журналистов на стол почти без усилий с моей стороны.

Видя такое дело, к нашему столику стали подтягиваться интересующиеся из числа посетителей ресторана. Неугомонные журналисты разыскали среди присутствующих даже "самого сильного человека Абхазии" - какого-то председателя колхоза. Но ведь результат-то всё прежний!

И тогда журналисты надумали измерить мою силу объективно. Они пригласили меня выйти за колоннаду прямо на бульвар, где стояли, да и сейчас, наверное, стоят силомеры. Ибо похвастать силой в Абхазии - это, что у нас сейчас деньгами! У меня аж масло по сердцу разлилось - ведь "надувать" силомеры - это моё любимое занятие. Я, как бывалый штангист, знал хитрый приём, называемый "континентальным", когда можно развить такую силу тяги, что цепь силомера рвалась. Раскрываю секрет - рукоятку силомера надо незаметно положить себе на бёдра, чуть выше колен, согнутых в подседе ног. А затем распрямляться, подтягивая рукоятку вверх руками, а главное - давя на неё снизу бёдрами распрямляющихся ног. Так можно развить силу тяги до тонны, вот цепь и рвалась, не выдерживая такой "нечеловеческой" силы. Мы с друзьями-штангистами так часто баловались с силомерами в Тбилиси.

И вот случилось это и в Сухуме! Цепь с треском порвалась, и рукоятка осталась у меня в руках. Выражение лица хозяина силомера, впервые столкнувшегося с таким "чудом", вызвало адекватную реакцию у журналистов. Они со страхом попятились прочь от меня. А я, одолеваемый фанаберией, критически оглядел колонны в колоннаде, и встал между двумя смежными из них, расперев их руками.

- А теперь я, как библейский Самсон, обрушу эти колонны! - и сделал вид, что готов поднатужиться и свалить колонны.

- Не надо! - вскричал главный редактор, подбегая ко мне, - наверху веранда, там люди сидят, и если веранда свалится на нас, то люди погибнут и наверху и здесь!

Я смотрел на него и не понимал - кто над кем подшучивает? Неужели он всерьёз мог подумать, что человек, даже колоссальной силы, может обрушить железобетонные колонны? Как человеческие кости могут выдержать эти усилия? Где сопромат, где теоретическая механика, где здравый смысл, наконец? Самсон-то был персонажем библейским, а я - персонажем тогда ещё советским, правда из далёкой и непонятной России!

- Мы доставим тебя домой на машине и подарим ящик "Вазисубани", только не ломай нам колонны! - уговаривал меня главный редактор.

И уговорил, ведь! Меня с почётом довезли домой - это метров триста от ресторана - на "Волге", и занесли в квартиру ящик вина.

- Вот где можно жить не работая! - посетила меня хмельная мысль, - на одних спорах зарабатывать на жизнь можно! Особенно "по пьяной лавочке"!


Рекорд


Как-то, ещё до грузино-абхазской войны я с женой Тамарой побывал в Грузии, в её столице - Тбилиси, а также в посёлке Мухрани. Мы там навещали моих родственников, и все наши поездки, конечно же, сопровождались родственными возлияниями и разговорами.

А в Мухрани был знаменитый коньячный завод, где главным инженером работал муж моей двоюродной сестры Лали. Это был здоровяк и выпивоха, весом почти в полтора центнера, и звали его Джемал. И вот этому Джемалу по "сарафанному радио" доносят, что из Москвы приехал какой-то русский профессор его дальний родственник. Всё бы ничего, но этот "русский" хвастается, что не только перепьёт его - великого Джемала, но и руку его положит в армрестлинге.

И вот, одним прекрасным утречком, мы с Тамарой уже собираемся уезжать в Тбилиси, а мой двоюродный брат Валико уже садится за руль автомобиля, чтобы отвозить нас. И тут к нам является Гаргантюа-Джемал со своей женой - моей сестрой Лали. И в руках Джемал держит закатанную трёхлитровую банку с какой-то коричневой жидкостью, как оказалось, коньячным спиртом.

Для людей, далёких от коньячных технологий, поясню, что коньячный спирт получают настаиванием в дубовых бочках "самогона", крепостью около 80 градусов. Самогон, правда, из лучшего винограда, сок из которого получен самотёком, то есть без прессования. Сейчас вместо бочек используют баки из нержавейки с дубовыми брусочками внутри, так экономичнее получается - меньше спирту испаряется.

Но тот спирт, что принёс Джемал, настаивался именно в дубовых бочках, и находился он в них, ни мало, ни много, а сорок лет! Это был элитный сорокалетний коньячный спирт для коньяка "Тбилиси". Потом его следовало разбавить до 42-43 градусов особой водой, и получался драгоценный коньяк "Тбилиси". Банке же, которую принёс Джемал, и вообще цены не было. Ему-то было всё равно, что с завода выносить, вот и вынес он не какую-то дешёвку, а драгоценность!

И Джемал предложил мне пари на испитие этой трёхлитровки спирта и армрестлинг после этого. Я, конечно же, безоговорочно согласился. Вода для разбавления спирта нашлась, а вот закуски готовой - не обнаружилось! И наши жёны - Тамара и Лали достали где-то сырых баклажан, нарезали их дольками, и стали жарить на двух сковородках. Потому, что одной не хватало, и вот почему.

Пили мы так. В два гранённых стакана мы наливали по половинке спирта из банки, разбавляли водой до целого стакана, и, чокнувшись, выпивали. А женщины подавали нам по ломтику хлеба с жареной баклажаниной на нём. Потом опять - спирт в стаканы, и так далее. Темп - примерно три минуты на стакан, поэтому баклажаны надо было жарить быстрее. Валико не пил - был за рулём, женщинам было не до этого - они резали, жарили и считали. Число выпитых стаканов считали - а их оказалось ровно тридцать, то есть по пятнадцати, чуть не сказал "на рыло". На "рыльце", конечно же, так интеллигентнее! Итого - по три литра, или по шесть поллитр шикарного сорокаградусного и сорокалетнего коньяка "Тбилиси"!

И справились мы с этим объёмом меньше, чем за час. Захмелели, конечно, и хмель этот нарастал катастрофически. Мы, поскорее, пока держались на ногах, схватились армрестлингом, а кто победил - говорить не буду! Из скромности! Схватывались мы три раза, результат: три-ноль.

Поцеловались мы с Джемалом и Лали по-родственному, и заспешили к машине, потому, что у меня стали отказывать ноги. Меня положили на заднее сиденье и мы поехали. Правда, через каждые пять-десять километров пути я просил остановить машину, и, на карачках выползал из неё. Хвастался, какой дорогой коньяк пил!

В Тбилиси я проспал не поднимаясь два дня. А теперь - коньяк на дух не переношу! От одного запаха тошнить начинает. Но личный рекорд всё-таки поставил: шесть бутылок коньяка, меньше чем за час! Кто хочет мой рекорд побить - пусть попробует, мало не покажется!


3.В студенческом общежитии


Рождение анекдота


Будучи тбилисским студентом, я как-то сумел добиться длительной командировки в Москву для осуществления моего изобретения - скрепера с маховиком. Попав в Москву, мне надо было где-то жить, и я стал искать общежитие. И нашёл подходящее - общежитие института МИИТ.

Найдя общежитие, я подрасспросил ребят, входящих и выходящих в заветные двери - как "устроиться" сюда. И все в один голос сказали - иди к Немцову. Я смело вошёл в двери общежития, и когда вахтёрша схватила меня за ворот, удивлённо сказал: "Я же к Немцову!". Вахтёрша указала на дверь - вот здесь сидит начальник!

Войдя в кабинет, я увидел пожилого полного человека с густыми седыми волосами, сидящего за столом в глубоком раздумье.

- Здравствуйте! - вкрадчиво поздоровался я.

- Чего надо? - напрямую спросил Немцов.

- Коечку бы на месячишко! - проканючил я.

- Кто ты? - поинтересовался Немцов.

Я рассказал, как и было дело, дескать, ищу, где бы остановиться.

- Тебе повезло, - проговорил Немцов, - могу дать тебе койку, мне не жалко. А ещё лучше, если ты мне подкинешь за это рублей пятьдесят, - без обиняков закончил он.

Я с радостью отдал Немцову эти небольшие деньги (две бутылки водки, если нужен эквивалент!), и прошёл в комнату, где стояли три кровати, две из которых были заняты. Хозяева в задумчивости сидели на своих кроватях.

- Гулиа! - представился я фамилией, решив, что в общежитии так лучше.

- Сурков! - представился один из них, коренастый крепыш.

- Кротов! - представился другой, высокий и худенький.

- Что грустите ребята? - спросил я.

- А ты что предложишь? - переспросили они.

Я, зная народный обычай обмывать новоселье, вынул из портфеля бутылочку чачи. Сама бутылка была из-под "Боржоми", и это смутило соседей:

- Ты что, газводой решил обмыть койку? Не уписаться бы тебе ночью от водички-то!

- Что вы, ребята, - чистейшая чача из Грузии, пятьдесят градусов!

Ребята встали.

- Пойдём отсюда, - предложил Сурков, - проверки бывают, сам знаешь, какое время. Выйдем лучше наружу.

Я положил бутылку в карман, ребята взяли для закуски три куска рафинаду из коробки, и мы вышли в скверик. Экспроприировав стакан с автомата по отпуску газводы, мы засели в чащу кустов. Я открыл бутылку, налил Суркову.

- За знакомство! - предложил тост Сурков и выпил.

Следующий стакан я налил Кротову; тост был тем же.

Наконец, я налил себе. Стою так, с бутылкой из под "Боржоми" в левой руке и со стаканом - в правой, только собираюсь сказать тост, как вдруг появляются живые "призраки" - милиционер и дружинник с красной повязкой.

- Ну что ж, распитие спиртных напитков в общественном месте, - отдав честь, констатировал старшина. И спросил: - Штраф будем на месте платить или пройдёмте в отделение?

И тут я внезапно стал автором анекдота, который в те годы, годы очередной борьбы с алкоголем, обошёл всю страну:

- Да это же боржомчик, старшина, - сказал я, показывая на бутылку, - попробуй, сам скажешь! - и я протянул ему стакан.

Старшина принял стакан, понюхал, медленно выпил содержимое, и, вернув мне стакан, сказал дружиннику:

- Действительно боржомчик! Пойдём отсюдова!

Через несколько дней я уже слышал эту историю от других людей в качестве анекдота.


Привет от игроков тбилисского "Динамо"!


Помню, обедать ходили мы на фабрику-кухню при общежитии. Это огромная столовая самообслуживания, столы здесь стояли длинными рядами, а между рядов ходили толстые столовские тётеньки - "проверяльщицы" в белых халатах. Так вот задались мы целью выпить по стакану водки прямо на глазах у "проверяльщиц". Купили "Горный дубняк" по двадцать шесть рублей за бутылку (дешевле "Московской особой" и ещё настоена на чём-то полезном, пьётся легко!), взяли салатики, хлеб и стаканы, но без чая. Только собрались с духом - идёт "проверяльщица". И тут меня осенило - "дубняк" был коньячного цвета, как чай. Я быстро опустил ложку в стакан и со звоном стал размешивать "дубняк", как чай, да ещё и дуть на него, вроде чтобы охладить. Ребята быстро переняли пример, нашлись и такие, которые даже наливали "дубняк" в блюдце и хлебали из него, как горячий чай. Ужимки у нас были при этом подходящие - попробуйте "хлебать" сорокаградусный "дубняк", особенно из блюдца! Это потрудней, чем семидесятиградусный чай!

Но природа требовала не только водки, но и любви. И мы вышли на улицы, кто куда. Мы с Сурковым, которого звали Толей, выбрали улицу Горького - нынешнюю Тверскую - не на помойке же себя нашли! Престиж! Но престиж выходил нам боком - нас "динамили" по-чёрному. По мордам нашим было видно, кто мы такие. Сейчас такие называются "лохами", а тогда "телкàми" (не путать с "тёлками", которых тогда ещё не было!). Мы знакомились, приглашали девочек в кафе или ресторан, выпивали, а когда уже собирались вместе покидать это заведения, они выходили в туалет, чтобы "привести себя в порядок". При этом нередко оставляли свои вещи - преимущественно, картонные коробки из-под обуви, причём просили "приглядеть" за ними. Так мы и приглядывали, пока официанты не поясняли "телкàм" истинное положение вещей.

Взбешённые неудачами мы решили и сами отомстить "динамисткам". Набрали взаймы у соседей самые лучшие костюмы, я даже надел тогда галстук-бабочку и модную беретку. Решил изобразить студента-иностранца, прибывшего погостить в Москву к советскому товарищу. Нашли красивую коробку из-под вазы, поставили туда пустую бутылку из-под портвейна, перевязали ленточками и - на Горький-стрит.

Говорил я тогда по-английски неплохо, недаром специально изучал. Сурков отвечал мне по-русски, поясняя непонятные слова жестами. Заходили в модные магазины, осматривали дорогие покупки. В магазине "Подарки", что почти на углу Горького с Охотным рядом, приметили парочку, явно из команды "Динамо". В руках у них была авоська с коробкой из-под обуви. Мы обратились к ним за помощью - выбрать подарок для моей английской тётушки. При этом Толя всяческими жестами за моей спиной показывал девушкам, что хватит, дескать, и вазы, а остаток лучше пропить в подходящем ресторане. Наивный английский студент долго уговаривать себя не стал, и мы, перейдя Охотный ряд, дружной компанией отправились в ресторан "Москва", что был на третьем этаже одноимённой гостиницы. Тем более, что я, по "легенде", в этой гостинице и остановился.

Надо сказать, что это было достаточно официальное заведение, в отличие, например, от "Зимнего сада" на седьмом этаже, или совсем уж демократичного кафе "Огни Москвы" на пятнадцатом. Но в два последних заведения вечером попасть было невозможно, а в "Москве" постоянно были пустые столики. Желающих слушать патриотические мелодии и вести себя "культурно" было немного - в основном, посетители были приезжие.

Мы не стесняли себя в выборе закусок и выпивок, а под конец уже договорившись с девочками, как будем проходить в мой номер через коридорного "цербера", отошли "разведать" обстановку. Я глупо порывался взять с собой вазу, Толя пояснял мне, что лучше её понесут девушки, так "натуральнее", и мы, оставив вазу и, попросив беречь её от ударов, отошли на "пять минут".

Покатываясь от хохота, мы спустились в метро и поехали на свою станцию "Новослободскую". Особенно развеселило Толю то, что я повесил на бутылку из-под портвейна "этикетку" с надписью "Привет от игроков тбилисского "Динамо"!"

4.Родная "Пожарка"

Знакомство

Дела изобретательские привели меня в институт ЦНИИС, где меня поселили в рабочем общежитии под названием "Пожарка" - раньше здесь размещалась "пожарная команда", сохранилась даже каланча. Это общежитие стало мне почти родным домом, здесь же я научился выпивать почти профессионально.

Когда я зашёл в комнату, куда меня поселили, было часов 11 утра. Один из жильцов - "визави" с моей койкой - лежал, покрытый до шеи простынёй, так что была видна одна лысая голова; второй же - в глубокой задумчивости сидел у окна.

Я положил бельё на койку и поздоровался. Сидящий у окна встал, пошатываясь, подошёл ко мне, церемонно протянул руку и представился: "Баранов Серафим Иванович - "дядя Сима" - восемьдесят седьмой апостол Бахуса!" Я не понял и поинтересовался, официальная ли это его должность, или общественная? "Официальная!" - строго заявил дядя Сима, но лежащий гражданин заулыбался, замахал руками и простонародным говорком, почти суржиком, сообщил:

- Врёт всё он, никакой он не апостол, а пенсионер обычный! Шутник только, ты сам скоро поймёшь! А я - Дмитрий Лукьянович, но рабочие зовут меня просто "Лукьяныч".

- Ты с Лукьянычем будь осторожен, он полицаем работал у немцев, это - старый бродяга! - и дядя Сима, неожиданно резво подбежав к кровати Лукьяныча, сдёрнул с него простыню. Лукьяныч, оказавшийся под простынёй совершенно одетым, вскочил и, указывая на дядю Симу обеими руками, забубнил:

- - Вот дурной, пенсионер - а дурной, ну скажи, какой я полицай, ведь война давно кончилась, я пенсию получаю, живу с рабочими - какой же я полицай?

- Дядя Сима схватил Лукьяныча за толстые щёки и затряс его голову так, что чуть не снёс её с шеи.

- Вот дурной, - что рабочий, - и Лукьяныч указал на меня, - подумает, а подумает, что ты с Кащенки! - Лукьяныч всех жильцов общежития называл "рабочий".

Тут они схватились врукопашную, но я растащил их, и высказал, как потом оказалось, идиотскую мысль:

- Вы, наверное, не завтракали, может я забегу в магазин за тортиком, чаю попьём!

Оба моих будущих "сожителя" весело расхохотались. Серафим подошёл ко мне и спросил: "Как вас по имени - отчеству?"

- Нурбей Владимирович! - простодушно отвечал я.

- Ну, вот что, Нурий Вольдемарович, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! - дядя Сима выложил из кармана смятый рубль и сказал: - добавь что-нибудь и принеси-ка лучше бутылку!

Я от рубля отказался, сбегал в магазин ("Пожарка" располагалась точно напротив Опытного завода ЦНИИС, а магазин был рядом) и принёс две бутылки "Особой" по 2,87.

Для тех, кто не шибко помнит историю родной страны, напоминаю, что в 1961 году рубль стал сразу в 10 раз дороже. И тут же появились анекдоты на эту тему, вот один из них: "Что можно было купить на старый рубль? Шиш! А что можно теперь купить на новый? В десять раз больше!"

Оба "сожителя" необычайно оживились - не ожидали, что я принесу сразу две бутылки хорошей водки. Лукьяныч достал из-под кровати кочан капусты, дядя Сима сбегал к семейным и принёс полбуханки чёрного хлеба, а также поставил на стол кастрюлю ухи, коробочку с рафинадом и интеллигентскими щипчиками, расставил три гранёных стакана.

Наливал дядя Сима необычно - пока хватало водки, он наполнял стакан с мениском. Брать надо было очень осторожно, чтобы не пролить.

- Пусть на дне наших стаканов останется столько капель, сколько мы желаем друг другу зла! - провозгласил восемьдесят седьмой апостол Бахуса и выпил стакан до дна. Мы последовали его примеру. Закусывали нарезанной капустой, ухой, хлебом и четвертушечками рафинада. Остаток дневного времени прошёл за пьяными разговорами.


Хмельная жизнь в "Пожарке"


Учитывая, что дядя Сима и Лукьяныч - персонажы, оказавшие на моё мировоззрение серьёзное влияние, коротенько расскажу об их прошлом. Дядя Сима - в прошлом заведующий лабораторией ЦНИИС, понемножку спился, психически заболел, прошёл курс лечения в больнице им. Кащенко, после чего был отправлен на пенсию по здоровью - 450 рублей. У него никогда не было семьи, видимо, не было и квартиры. Он так и остался жить в общежитии.

Лукьяныч жил на Украине, во время оккупации действительно пошёл в полицаи; после войны отсидел, сколько за это положено, и был отправлен на строительные работы в Москву. Потом получил пенсию - 265 рублей. Подрабатывал сторожем на складе. Жил в общежитии, и хотя ему предлагали комнату в коммуналке, отказывался. "С рабочими веселее!" - было его доводом. Всех жителей общежития он называл, как я уже говорил, рабочими.

Иногда, не чаще чем в две недели раз, Лукьяныча навещала его "пассия" - Шурка, совершенно спившаяся дама лет тридцати пяти. Она жила с дочерью лет десяти. Где-то работала и на этой работе потеряла пальцы на одной руке. Лукьяныч очень дорожил Шуркой и обычно покупал ей "Столичную", а себе - "Перцовую". Выпивали, пели немного, и на ночь она оставалась с ним на узенькой общежитейской кровати. Вся их любовь и переговоры при этом, происходили в метре от меня:

"Шурка, давай!" "Отстань Митя, ты старый и противный!" "А как "Столичную" пить - не противный?" "Не приду к тебе больше!" и т.д. Но всё кончалось ритмичными поскрипываниями и посапываниями... Утром, часов в 7, до прихода уборщицы Маши, Шурка уходила.

Жизнь дядя Симы и Лукьяныча, а теперь и моя, в общежитии протекала так. В тёплое время года дядя Сима поутру закидывал в Яузу (она протекала рядом с домом), бредень и вытаскивал немного мелкой рыбёшки. Из неё варили уху. Зимой он починял часы, в основном, будильники, и на полученные деньги покупал дешёвые продукты. Лукьяныч подрабатывал сторожем на овощных складах, воровал оттуда картофель, капусту и прочие овощи. Вы спросите - а где же водка, где самый насущный и самый дорогой продукт каждодневного потребления? Сейчас вы всё поймёте.

В пять часов вечера заканчивалась работа на Опытном заводе ЦНИИС, да и в самом огромном ЦНИИСе. Дядя Сима к этому времени подогревал кастрюлю с ухой и варёный картофель в мундирах, Лукьяныч резал капусту, и всё это добро ставилось на стол.

Не проходило и пятнадцати минут после окончания работы, как появлялись первые посетители. Они несли с собой бутылки, а жаждали стаканов, называемых "мерками", закуски и человеческого общения. Контингент был самый различный - от доктора наук, старшего научного сотрудника (по кличке "профессор Фул"), и главного инженера Опытного завода, до простых рабочих и вообще ханыг без определённых занятий. У многих были семьи, благополучные и не очень, а у иных - ничего.

Один из таких - у кого "ничего" - Николай ("Колька") Ежов, до войны имел жену, работавшую научным сотрудником в ЦНИИСе. На войне он был лётчиком-истребителем, имел много орденов и медалей. Живым вернулся к жене, которая уже имела любовника. Она и перехитрила Кольку - развелась с ним и спихнула в общежитие, якобы для того, чтобы он получил квартиру, а потом, снова женившись на бывшей жене, объединился с ней. Но бывшая жена захлопнула перед бывшим мужем дверь новой квартиры, лишь только он затащил туда последнюю вещь при переезде. Колька так и остался в общаге, спился и стал нашим посетителем.

Люди приходили, торопливо вытаскивали бутылку, Серафим разливал её - гостю, себе и, понемногу Лукьянычу и мне. Гость выпивал, закусывал, разговаривал с Серафимом о жизни, со мной о науке, о Грузии, перебрасывался парой шуток с Лукьянычем и спешил домой. Были и такие, которые долго не уходили и норовили выпить "дозу" у следующего посетителя. Но таких дядя Сима не любил и спускал их с лестницы - всё равно завтра они были нашими. Иногда посетители валились с ног; их Серафим складывал на полу в комнате, а когда те просыпались - выпроваживал вон.

Часам к восьми-девяти посетители кончались, Серафим прибирал в комнате, мы чуть-чуть добавляли из оставшегося от гостей и ложились спать. Утром Серафим опохмелялся и шёл ловить рыбу. Лукьяныч и я не опохмелялись - первый оставался в постели до полудня, а второй - бежал на Опытный завод собирать свой скрепер.

Так и жили. По выходным гостей не было, и мы с дядей Симой с утра шли гулять на Яузу - там был небольшой парк, состоящий из двух аллей - "аллеи вздохов", где гуляли влюблённые, и "аллеи пьяных" - где выпивали. По какой аллее гуляли мы - понятно.


Пить по-научному!


А потом жизнь в "Пожарке" несколько изменилась - на входе в "Пожарку" поставили дежурного. Поток посетителей резко упал, остались лишь самые верные, или кому терять реноме было уже не опасно. Возник винно-водочный дефицит, который надо было как-то пополнять.

Прежде всего, я как человек учёный, особенно в глазах "рабочих" т.е. жителей общежития, решил уточнить, какой же напиток покупать наиболее выгодно. По этому поводу в общежитии шли нескончаемые споры - Лукьяныч говорил, что выгоднее всего "Перцовка" за 2,20, хотя она и 30 градусов, слесарь Жора утверждал, что выгоднее всего сорокоградусная водка типа "Калгановка", "Зубровка" или "Горный дубняк" по 2,65. Володя Ломов, как "кандидат наук", утверждал, что выгоднее всего армянский портвейн "Лучший" по 2,30, но объёмом 0,75 и крепостью 18 градусов. Серафим Иванович смотрел на эти споры скептически и считал их беспочвенными, так как нет объективного критерия выгодности.

И я, поработав головой, вывел этот критерий - им оказался "грамм-градус-копейка", который в "Пожарке" в мою честь назвали "Гул"-ом. Чтобы получить этот критерий, надо было массу напитка в граммах умножить на его крепость в градусах и поделить на стоимость в копейках. Чем выше значение критерия, тем выгоднее покупать напиток.

Расчёты показали удивительные вещи. Взятая за эталон "Московская Особая" за 2,87, имела критерий 500х40: 287, т.е. почти 70 Гул"ов; "Горный дубняк", "Зубровка", "Калгановка" - 75 Гул"ов; "Перцовка" - 68 Гул"ов, то есть она невыгоднее даже "Особой"! Портвейны "Альб де Десерт", "Альб де Масе" и "Анапа" (500х17:127) - 67 Гул"ов, т.е. эти дешёвые портвейны - невыгодны, это сенсация! Володин выбор - портвейн "Лучший", оказался совсем не лучшим, а пожалуй, худшим - 58 Гул"ов. Но чемпионом оказался красный молдавский портвейн "Буджакский" (750х19:167) - аж 85 Гул"ов! Тогда ещё не было таких шедевров, как "Солнцедар" или плодово-выгодное "Биле Мицне", которое ещё называли, наверное, из-за вкуса, "Биомицином"; появились они лет через десять. Но, уверяю вас, выше "Буджакского" им бы не возвыситься!

Протестировали даже пиво - самое дешёвое разливное-бочковое "Жигулёвское", оказалось по Гул"ам равным "Буджакскому". Стало быть, пить пиво за 22 копейки кружка - выгодно. Но сколько же его надо выпить? И потом, разливное пиво явно разбавлено, да его и недоливают. А бутылочное имело всего 50 Гул"ов, т.е. было явно невыгодным!

Введение нового критерия произвело такой переполох в умах "рабочих", что некоторые из них почти свихнулись (по современному - у них "крыша съехала") - рушились их представления о самом главном в жизни. Слесарь Жора даже порывался избить меня за этот критерий. Но я заметил ему, что изобьёт он меня или даже убьёт, критерий всё равно останется! Все уже знают о нем и будут вычислять даже без меня. На что Жора высказал великую мысль, достойную нашего менталитета:

- Вас - учёных ещё до рождения убивать надо, чтобы не успели нагадить народу!

Но инициатива наказуема, и из-за моего критерия больше всех пострадал я сам. Убедившись, что красный портвейн "Буджакский" - самый выгодный, и опасаясь, что его могут раскупить, я на весь свой аванс старшего мастера, накупил этого вина и запрятал в платяной шкаф. Бутылок 20 притащил, не меньше, по 85 Гул"ов - думал, хватит на месячишко. Но "гул" шёл по общежитию всего один день, гульбище и гулянка тоже. Вот сколько хороших слов происходят от моей фамилии! Вылакали соседи по общаге мой "выгодный" портвейн одномоментно, и я сам угощал им "рабочих", после того, как "пропустил" бутылки две сам. Пили за новый критерий, за великого учёного-спиртоведа, за Молдавию - родину самого выгодного вина. На халяву, говорят, и уксус сладок! Выпили столько, что и тошнило многих красным. Сперва испугались, думали, что кровь горлом пошла. Но потом вспомнили, что пили красное, и успокоились.

Я же сделал для себя важный вывод - нельзя покупать сразу много спиртного, а только по мере расходования. Вы видели когда-нибудь, чтобы ханыги-алкаши, которые тусуются возле винных магазинов, сразу покупали бы много? Нет, они роются по карманам, достают мелочь, считают, роняют монеты на снег, потом набирают нужную сумму и покупают бутылку. Выпьют на троих и начинают снова шарить по карманам, и ведь наскребают-таки! И так по нескольку раз! Значит, деньги у них исходно были, ведь не выросли же они сами в карманах. Но не купили они, к примеру, сразу три бутылки, чтобы не разливать по капле каждую по трём стаканам, а гордо и независимо выпить из горла каждый - свою! Ханыги - люди опытные, они-то в своём деле соображают!

И ещё одно полезное нововведение было сделано в питейную практику нашей комнаты. На сей раз - секретное. Так как число наших посетителей с бутылками резко уменьшилось, то нужно было подумывать об увеличении "налога" с посетителей. Для этого я принёс из лаборатории стеклянную мензурку, на которую нанёс стеклографом чёрточки с надписями: "на двоих", "на троих", "на четверых" и т.д.

Допустим, приходят к Серафиму или ко мне двое с бутылкой. Договариваемся делить "на троих": переливаем в стакан одному - раз, потом другому - два, а остаток - себе в железную кружку. Но чёрточки-то я провёл чуть ниже реальных значений объёмов, поэтому остаток оказывался больше, чем по расчету. Особенно большой выигрыш был, когда приходилось делить бутылку на много доз. Свою кружку делящий до конца не выпивал, а сливал в "общак" - на "чёрный день".

Особенно хорошо это получалось у дяди Симы. Он на корню пресекал всякое недоверие посетителей, а если те артачились, привычно спускал их с лестницы. Так что, на ухудшение условий существования мы отвечали привычкой русской смекалкой и сноровкой.


О выгодах спорта и споров


Но, тем не менее, о новых пополнениях спиртного думать было нужно, что мы всё свободное время и делали. Помог, как обычно, случай. Как-то заказал Серафиму починить свой будильник начальник конструкторского бюро ЦНИИС Фёдор Иванович Зайцев - фигура колоритная. Участник войны, 1909 года рождения, с орденами и медалями, он имел высокий рост и ещё более высокий вес - явно выше центнера. Ходил он, гордо выпятив грудь, имея на это все основания - начальник КБ, фронтовик и самый сильный человек нашего институтского городка. 52 года - расцвет мужской силы, он был завидным женихом, но таким и остался, потому, что хоть и любил женщин, но жениться и терять свободу не хотел.

Меня заинтересовало, почему он считался самым сильным человеком в городке. На это Серафим пояснил, что у него дома есть тяжёлая штанга, и он её, к ужасу соседей (квартира у него была коммунальная), иногда поднимает. Ужасало соседей не то, что он её поднимал, а то, что она иногда падала, сотрясая весь дом до фундамента. Узнав про штангу, я потерял покой и упросил Серафима "свести" меня с Зайцевым, желательно у него дома. Случай такой представился - Серафим договорился занести готовый будильник Зайцеву прямо на дом.

Пошли втроём - Серафим, мой новый друг - Володя Ломов и я. Зайцев был явно недоволен большим количеством гостей. Так бутылку - плату за будильник - распили бы вдвоём, а так - волей-неволей приходилось делиться. Серафим познакомил меня с Зайцевым, я рассказал ему, чем занимаюсь в ЦНИИСе. Зайцев слышал про "чудо-скрепер" и сразу зауважал меня, как изобретателя.

Но душа моя рвалась к штанге и я, наконец, увидел её. В углу комнаты лежал самодельный спортивный снаряд, достаточно профессионально изготовленный. Фёдор Иванович, заметив мой интерес, рассказал, что сконструировал штангу сам, изготовили её на Опытном заводе, и весит она до 105 килограммов.

- Но поднимаю я килограммов пятьдесят-шестьдесят, - пояснил Зайцев, - а больше боюсь: упадёт. Соседи загрызут!

По дороге я намекнул Серафиму, что хочу "сразиться" по штанге с Зайцевым на бутылку. Серафим не одобрил моего намерения - он не знал про моё спортивное прошлое, а фигура Зайцева внушала ему уважение. Но ради бутылки (безразлично с чьей она будет стороны!) он решил подыграть мне.

Я подошёл к штанге - там было килограммов пятьдесят, неумело подобрал её с пола. Сказал, что она лёгкая, и её поднять - раз плюнуть. Зайцев подошёл к штанге, важно поднял её на грудь и выжал. Я понял, что больше шестидесяти ему не поднять, и стал рваться в бой.

- Молодой человек, вы можете получить грыжу, ведь вы никогда не поднимали штанги, - убеждал меня Зайцев, - да и по фигуре вы худенький, субтильный ...

- Это я-то "субтильный"? - рассвирепел я и предложил Зайцеву обидный спор на бутылку - кто больше выжмет. При этом вытащил из кармана трёхрублёвку и выложил её на стол. Зайцев покачал головой и осудил меня за такую безрассудность - спорить на жим, с ним, с самим Зайцевым - самым сильным человеком городка? Недальновидно! Но вызов принял. Немалую роль сыграл здесь Серафим, подзадоривший Зайцева, что какой-то "субтильный" мальчишка смеет спорить с ним, самим Зайцевым ...

Он выжал пятьдесят пять килограммов, затем взял на грудь шестьдесят, но выжать не смог. Он мял себе мышцы на руках, сетовал, что "пошёл на вес" без разминки, что дал втянуть себя в авантюру. Он даже не ожидал, что я подойду к шестидесяти килограммам, и пытался не позволить мне это сделать. Бедный Фёдор Иванович боялся, что вес меня "сломает". Серафим и Володя взялись меня страховать, и Зайцев уступил.

Я, призвав всю свою фантазию, как можно только непрофессиональнее взвалил штангу себе на грудь, и, боясь рассмеяться, с колоссальным трудом выжал её. Зайцев был поражён. Этого он никак не ожидал.

- Чем вы берёте вес? - Зайцев недоумённо пожимал плечами, - ведь у вас же нет мышц! И он попытался пощупать мои бицепсы с трицепсами, но я уклонился, опасаясь разоблачения.

- Не люблю, когда мужиков лапают, не принято у нас на Кавказе! - соврал я. Что принято на Кавказе, я уже хорошо знал!

Зайцев выложил свой трояк, Володя побежал в магазин, прихватив и мою бумажку. Протесты не помогли - "за подыгрывание и страховку" - шепнул Володя, и через несколько минут уже прибежал обратно с двумя бутылками "Старки". Двадцать четыре копейки он добавил от себя! Невероятная щедрость!

Трёх бутылок - одной - за будильник, другой - выигранной и третьей - за "страховку", вполне хватило для дружеского застолья. Фёдор Иванович любил закуски, и они у него всегда водились - сыр, колбаса, икра баклажанная, "Лечо" - всё это для нас было лакомством.

- Чем вы берёте такой вес? - повторял Зайцев мне свой вопрос, и я отвечал ему:

- Головой надо работать, головой! - отвечал я и постукивал себя по лбу. Все смеялись.

Подвыпив, Зайцев обещал потренироваться и взять у меня реванш. Он сказал, что не уступит своё звание "самого сильного человека городка" субтильному, хоть и умному юноше. Я понял, что ещё несколько бутылок, причём с хорошей закуской - наши!

Замечательная русская черта - отыгрываться. Как говорится в пословице: "Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался". Так вот, многоопытный Зайцев несколько раз присылал мне вызовы на поединок, и я всегда выигрывал с минимальным перевесом, выжимал решающий вес с таким трудом, с такими мучениями, что под конец не выдержал. Когда количество побед перевалило за пять, мне стало стыдно, и, невзирая на протесты Серафима и Володи, я набрал на штангу полный вес - 105 килограммов, взял на грудь и с лёгким толчком сделал "швунг". Неспециалист не отличит его от жима, и "самый сильный человек городка" был повержен - физически, а главное - морально.

Он никак не мог представить себе, что я - мастер спорта по штанге, почти кандидат на мировой рекорд в жиме. Да я и не рекламировал себя ни ему, ни Серафиму. Пусть думают, что я "головой работаю", применяю какую-то неведомую теорию для поднятия тяжестей.

Ловкость рук - и никакого мошенничества!


Больше Зайцева побеждать было нельзя, но я снял эскизы с его штанги и, пользуясь связями Серафима, Зайцева и своими, изготовил на Опытном заводе ещё одну штангу. Для наших целей - оздоровления пьющего мужского населения "Пожарки".

Штангу поставили в нашей комнате, и пошли соревнования с мужским населением общежития. Никто в мою силу не верил, шли сплошные отыгрывания и реванши. Слесарь Жора отыгрывался аж семь раз, но так ничего и не понял. Я просто отказался больше с ним соревноваться - посоветовал тренироваться. Раскрыть свои возможности перед всем обманутым общежитием было бы слишком опасно - побьют ведь!

Скоро весь "бюджет надувательства" в общежитии закончился, и мы принялись искать "внешнюю клиентуру". Её, в основном, поставлял Серафим. Где-то по своим старым каналам связи, он выискивал слегка подвыпивших, здоровых телом мужиков и затаскивал их под тем или иным предлогом в "Пожарку". А там - штанга, якобы оставшаяся от четвёртого жильца в комнате. Серафим имитировал страстное желание поднять хоть какой-то вес, но у него не получалось. "Здоровые телом" мужики авторитетно показывали ему, как это надо делать, а я, обычно лёжа на своей койке, оценивал силовые возможности мужиков. После чего вставал и, якобы с подпития, предлагал поднять одной рукой столько же, сколько поднимет "здоровый телом" мужик - двумя. Предложение, надо сказать, обидное, особенно от "субтильного" юноши. Меня пытались отговорить, советовали лучше поиграть в шахматы, но я распалялся всё больше. Серафим и Лукьяныч подыгрывали мне, и спор завязывался.

Я и "здоровый телом" выкладывали по трояку. Серафим накрывал деньги шляпой, и начинались силовые упражнения. Мужики обычно поднимали пятьдесят, от силы шестьдесят килограммов, а я знал, что могу свободно вытолкнуть правой рукой 65-70 килограммов. И это - немного, рекорды в моём же полулёгком весе доходили до 100 килограммов. Правда, это движение уже не входило в троеборье; раньше существовало "пятиборье" - с рывком и толчком одной рукой, но его в 50-х годах отменили.

Так или иначе, я побеждал в споре, причём "рекордный" вес поднимал с имитацией невероятного труда и напряжения. Ошарашенный "здоровый телом" мужик проигрывал, но делал всё возможное, чтобы, во-первых, отыграться, а во-вторых - вовлечь в спор других своих знакомых. Знакомые здоровяки, по идее проигравшего, могли или выиграть, или проиграть мне, а "доза" от поставленной водки всё равно доставалась "посреднику". Выигрывал, конечно же, я, потому что профессионалов среди приглашённых не бывало.

А если бы такой вдруг появился, я бы его сразу же "вычислил" и не стал бы спорить, сославшись, например, на болезнь. Но постепенно иссякли и эти "клиенты", ведь городок наш был так мал. Я вёл учёт выигранным бутылкам, "чиркая" острым напильником по грифу штанги после каждого выигрыша. "Зарубок" на грифе оказалось 173!

Надо было подумывать о других способах изымания выпивки с населения. И новое решение было найдено.

Тогда в начале 60-х годов магнитофоны были ещё в новинку, особенно среди не шибко "современного" населения нашего общежития и городка в целом. Я купил недорого в комиссионном магазине магнитофон "Днепр" и быстро приспособил его для изымания бутылок с населения.

Магнитофон был спрятан в тумбочке, а микрофон закамуфлирован в настольной лампе. Одновременно с включением этой лампы, включался и магнитофон, настроенный на запись. Когда приходил очередной солидный "клиент" к Серафиму на выпивку, я ввязывался в разговор и предлагал очередной анекдот про Хрущёва (тогда эти анекдоты ходили сотнями). Например, что купил Хрущёв на базаре поросёнка и несёт домой, завернув в детское одеяльце, чтобы скрыть покупку. Встречается знакомая, спрашивает, что в руках. А Хрущёв отвечает: "Это сынок родился, несу с роддома домой!". Знакомая откидывает край одеяльца и говорит: "Весь в папу!" Ха-ха-ха!

"Клиент" тоже вспоминает анекдот про Хрущёва, например, что на обеде у индийского премьер-министра Неру, Хрущёв украл серебряную ложку и спрятал в карман. А Булганин (с которым Хрущёв первое время всегда ездил вместе), заметив это, говорит: "Господа, я покажу вам русский фокус. Вот я беру со стола и кладу себе в карман серебряную ложку, фокус-покус, и достаю её из кармана Никиты Сергеевича!" Ха-ха-ха!

Но перед анекдотом "клиента" я успеваю включить лампу на тумбочке, и весь текст записывался на ленте магнитофона. Отогнав ленту обратно, я даю "клиенту" возможность выслушать его анекдот. "Клиент" сереет лицом и просит: "Сотри!". Серафим смотрит на часы и деловито предлагает: "до закрытия магазина осталось больше часа. Давай, беги за бутылкой, а потом сотрём вместе". "Клиент" сорвавшись с места, убегал и вскоре прибегал обратно с бутылкой, а нередко и с другим "клиентом-анекдотистом". Если сам "вляпался", то почему бы и не подставить другого. Выпивать-то всё равно вместе! Сейчас трудно представить себе, что за подобный анекдот можно было запросто "вылететь" с работы, а коммунисту - из партии тоже.

Но постепенно стала исчезать и эта клиентура. К нам в комнату стали опасаться заходить. Но мы не "потерялись" и на этот раз. Прихватив бутылку, мы с Серафимом заходили куда-нибудь в чужую компанию, "на огонёк". Послушаем у дверей, если в комнате громкие полупьяные разговоры, мы стучим в дверь - просим спички там, или соли. Хозяева наливают, мы вынимаем свою бутылку и пошло-поехало. А потом я начинаю показывать фокусы. Например, разворачиваю платок и прошу положить на его середину сложенную в несколько раз трёхрублёвку. Засучив рукава, я под пристальными взглядами компании, сворачиваю платок "котомкой", на дне которого лежит денежка, и предлагаю пощупать, там ли она. Все щупают, засовывая руку в "котомку", и подтверждают, что, дескать, денежка там. Последним, засовывает руку Серафим, долго копается, придирчиво ищет бумажку, сперва не находит её, но потом вынужденно соглашается, что она там. При этом, конечно же, незаметно забирает её себе в кулак.

- Фокус-покус! - и я, встряхивая платком, показываю, что он пуст. Пьяная компания взволнована, она просит повторить фокус. Они следят за моими руками, чуть ли ни придерживая их своими. Больше всех обвиняет меня в шулерстве Серафим - он долго копается, никак не может найти бумажку в платке, гневно сердится на меня, но чуть ли ни с посторонней помощью, находит её и, конечно же, забирает. "Фокус-покус!" - и платок снова пуст. Мне проверяют карманы, залезают, чуть ли ни в трусы, но трёшки-то у меня нет!

Или ещё один, более интеллектуальный фокус. Вроде, я могу по отпечатку пальцев тут же найти "хозяина" этих отпечатков. Но тоже за трояк.

Делалось это так. На небольшое зеркальце клалась трёхрублёвка, и кто-нибудь из присутствующих должен был взять её, оставив на зеркальце отпечаток любого пальца. Меня, конечно, на это время выводили из комнаты и следили, чтобы я не подглядывал. Когда дело было сделано, меня вызывали, я быстро глядел на отпечаток и тут же стирал его платком. Потом каждому из присутствующих предлагал оставить свой отпечаток, но так, чтобы он не налезал на чужой. Потом рассматривал эти отпечатки "оптом" и указывал на того, кто взял трояк. Однажды в такой компании случайно присутствовал следователь-криминалист, так он чуть с ума не сошёл. Говорил, что я - уникум, что меня надо брать в МУР и платить бешеные деньги за такое мастерство.

Но скромно признаюсь, что в дактилоскопии я был совершенным профаном, просто Серафим, оставляя свой отпечаток на зеркале, указывал пальцем на того, кто взял трояк.


Белая горячка


Мои изобретательские дела шли успешно - и вот я уже аспирант нашего же ЦНИИСа. Жил я во всё той же родной "Пожарке", правда, в отдельной комнате. Но в середине декабря приехала из Тбилиси моя жена Лиля и увезла меня с собой. Во-первых, Новый Год приближался, и она хотела встретить его со мной. А во-вторых, обнаружилась причина и посущественней - нагрянув внезапно, Лиля обнаружила у меня в комнате даму. Произошёл конфликт, и дама была изгнана.

Внезапный приезд жены и мой позорный разрыв с любимой женщиной, так подействовали на мою психику, что я перестал спать. Я был слишком возбуждён, в голову лезли нездоровые мысли; я лежал с открытыми глазами и мучился. Потом решил встать и хоть почитать что-нибудь. Выпил кофе, чтобы взбодриться и позаниматься "теорией" до утра.

День прошел как-то сумбурно - я с утра сбегал за выпивкой, познакомил жену с Серафимом и Лукьянычем; мы погуляли немного по заснеженному городку, а вечером выпили снова. Чтобы заснуть, я выпил, как следует. Но сон снова не шёл ко мне.

Тогда я поднажал на кофе, чтобы добиться какой-нибудь определённости. Но так как после кофе я протрезвел полностью, то опять принялся за водку. И к своему ужасу заметил, что не пьянею. Я выпил всё, что было, но в голове - хрустальная чистота. И я стал понимать, что это всё не просто так, а меня травят. Подсыпают, подливают мне в кофе и в водку какую-то отраву, а потом исчезают. Выбегают из комнаты, как тени и ходят под окном. Ждут, когда я отвернусь или выйду в туалет, чтобы снова забежать ко мне и сделать подлость. Ну, погодите, я вам покажу!

Был уже восьмой час утра. В окно было видно, как по снегу в сумерках пробежали какие-то серые тени; они иногда оборачивались и злобно скалились на меня.

- Обложили кругом, сволочи! - подумал я, и осторожно, чтобы не разбудить жену, достал из тумбочки огромный воздушный пистолет, уже переделанный на гладкоствольный мелкокалиберный. Положив на подоконник коробку с патронами, я вставил один из них в ствол, закрыл затвор и, открыв окно, прицелился в одну из теней на улице. Гулко прозвучал выстрел. Тень молча рванулась и исчезла. Я перезарядил пистолет и выстрелил в другую тень, которая тоже безмолвно ускользнула.

- Вот, гады, пуля не берёт - значит нечистые! - мелькнуло в голове, - что же делать? Обернувшись, я увидел бледное лицо жены позади себя, а в глубине комнаты, прямо на нашей кровати, я заметил нечто такое, чего не могу забыть и по сей день. Это нечто (или некто) был коротышкой, похожим на большое толстое полено, стоявшее на кровати в изголовье. Полено было как бы обтянуто чёрной замшей, мягкой и нежной, а в верхней части его горели зелёным фосфористым светом большие глаза. Глаза были спокойными и уверенными, и сам "он" стоял твёрдо, как забетонированный столб.

- А вот и "главный"! - покрывшись холодным потом, подумал я, и, глядя "главному" в глаза, не раздумывая, выстрелил в него. "Главный" и не пошевелился.

Тогда я в ужасе швырнул в него пистолет и со звериным рёвом кинулся на него. Я кусал его, рвал его на части, а он спокойно и уверенно продолжал смотреть мне в глаза.

В комнате вдруг зажгли свет, и я почувствовал, что меня крепко держат за руки. Я рванулся, куснул кого-то, а потом вдруг увидел, что меня держат соседи по общежитию. Лиля трясла меня за плечи и что-то кричала, вся в слезах.

Увидев, что я пришёл в себя, меня отпустили. Я сел на кровать и оглянулся на изголовье. Там было пусто.

- А где Главный? - спросил я

Меня снова схватили. Так продержали меня, уже сколько, не помню. Кто-то успел вызвать скорую помощь, как я понял, с психиатрическим уклоном. В комнату вошли два здоровых мужика в белых халатах, сделали мне укол в вену. Я не сопротивлялся, так как начал понимать неадекватность своего поведения. Вкололи мне, как я узнал позже, аминазин.

С этим препаратом я ещё встретился и гораздо позже, но действие его я никогда не забуду. При полном сознании, я почти не мог шевелиться. Состояние было, как у животного, тигра, там, или медведя, в которого стрельнули обездвиживающей пулей; по крайней мере, как это показывали по телевизору.

Мужики подхватили меня под руки и снесли вниз. Усадили, вернее, уложили в машину типа УАЗика, жену посадили рядом, и мы поехали. Минут через сорок (я понял, что мы ехали не в Москву, а в пригород), меня выволокли и затащили в красное кирпичное двухэтажное здание. Немного посидели в коридоре и завели в комнату врача.

К тому времени я уже соображать начал хорошо, но двигался с трудом. С врачом старался говорить с юмором: перепили, дескать, вот я и решил попугать друзей игрушечным пистолетом. А соседи приняли всерьёз, ворвались в комнату, схватили и ребят этих вызвали.

- Ну, виноват, я, но не в тюрьму же сажать из-за этого! - заключил я.

- За хулиганство можно и в тюрьму, - устало ответил врач и проверил мои реакции.

- Что это мне вкололи ребята? - успел спросить я врача, - сильная вещь, первый раз встречаю!

- Будешь буянить, встретишь ещё раз! - ответил врач, и взглянул в какую-то бумажку, сказал: "Аминазин, три кубика двух с половиной процентного раствора с глюкозой - внутривенно!".

- А - а, ответил я, - запомню, может, пригодится!

Меня отпустили под честное слово жены, что она первое время не оставит меня одного. Она ответила, что сегодня же отвезёт меня домой в Тбилиси.

- Вот так будет лучше! - с облегчением сказал врач.

Про случай со мной договорились никому не говорить; я понял и хорошо запомнил, что же это такое - "белая горячка", никому не советую, ею "болеть"!


Новый Год в Тбилиси


Тбилиси встретил нас новогодними хлопотами. Надо сказать, что эти хлопоты были обоснованными - есть было нечего, а стало быть, и закусывать нечем на встрече Нового Года. В Москве особых изменений в продовольственном вопросе я не заметил, да мне было и не до этого - любовь не давала замечать ничего вокруг. А в Тбилиси я воочию увидел, что такое голод, да, да, голод, как, например, в 1946 году и ранее.

В самом конце 1963 года, да и в первой половине следующего, продовольственные магазины были практически пусты. Особенно волновало народ отсутствие хлеба - в Грузии, да и вообще на Кавказе, хлеб едят килограммами - это вам не Германия! В остальном выручал рынок или "базар" по-местному, но цены были заоблачными. Но хлеба и на базаре не было - продавали кукурузный "мчади" (пресные лепёшки), но хлеба они населению не заменяли.

Новый Год договорились встречать с однокурсниками на квартире у одного из товарищей. Вино, чачу, зелень, лобио, пхали (простите за неприличное название - это всего лишь зелёный кашеобразный острый салат), хули (ещё раз простите, но это сильно наперченный салат из варёной свёклы), и другие разносолы (не буду перечислять, чтобы больше не извиняться!) привезли из деревень. Кур (по-местному "курей") и другое мясо купили на рынке ("базаре").

Нам же с женой дали самое серьёзное задание - достать хлеб. Мы устроились в засаде у одной из булочных, по-местному "пурни", и стали ждать машину с хлебом, которая должна была по "секретным" сведениям подъехать вечером 31 декабря.

Наконец, показалась машина. Вот где спорт-то пригодился. Расталкивая голодных людей локтями, я как гиббон, вскарабкался в кузов и стал кидать большие "бублики" хлеба (а только такой и выпускался то время в Тбилиси) Лиле. Та нанизывала этот хлеб на руку, отражая попытки отнять, или хотя бы куснуть дефицитное лакомство. Вся операция заняла секунды, иначе бы Лилю с хлебом растерзала толпа. Я выскочил из кузова и по головам спустился на землю. Об оплате за хлеб не шло и речи.

Редко такие приезды машин с хлебом оканчивались без летального исхода. Вот и на этот раз, как мы узнали позже, два пожилых человека были затоптаны насмерть в давке у машины.

Это в годы-то Хрущёвской "оттепели", после победы в Великой Отечественной войне, после изобилия 1952-56 годов, погибнуть в давке за хлебом перед самым Новым Годом! Нет, всё-таки "боюсь я данайцев, даже дары приносящих!", как говорил старик Лаокоон перед тем, как его с семьёй задушили два питона. Поэтому и голосую теперь за кого угодно, только не за коммунистов!

Что ж, встреча Нового 1964 Года прошла весело. Пили наиболее популярное в восточной Грузии вино "Саперави", известное тем, что оно окрашивает в красный цвет даже стаканы. Виноград "Саперави" в отличие от многих других сортов красного винограда, имеет окрашенную в красно-чёрный цвет мякоть. Ведь я не открою, наверное, секрета, если скажу, что не только розовое, но и многие сорта белого вина готовят из красного винограда. Но у тех сортов винограда только кожица - красная, а мякоть - белая или розовая.

Пили также чачу, приготовленную перегонкой из отжатого винограда - шкурок, косточек - сброженного без сахара. Ели салаты с вышеупомянутыми неприличными названиями, без которых не обходится ни один грузинский стол. Острый перечный вкус этим салатам придаёт особая "дьявольская" смесь, жертвой которой я когда-то чуть ни стал.

Очищенные грецкие орехи перемалывают (хотя бы в мясорубке) с особым страшно горьким мелким перцем, похожим на черешню. По-болгарски он называется "люта чушка", а по-грузински, как и обычный горький перец - "цицаки".

За день-два этот перец "выдавливает" из орехов масло, как уверяют специалисты, "своей горечью". Так вот, это масло капают, буквально одну каплю на блюдо пхали или хули, чтобы эти блюда европеец уже точно не смог бы съесть. Грузины там, абхазы, испанцы, и особенно корейцы, ещё смогут есть такие горькие салаты, а жители "культурных" стран с умеренным климатом - "ни в жисть"!

Однажды я, по ошибке, утром "хватанул" глоток такого масла из стакана, приняв его за лимонад. Горло "замкнулось" тут же, я задыхался, выпучив глаза. Хорошо, люди поняли, в чём дело, и залили мне в рот чачи - вода в таких случаях может только навредить.

Были хорошие кавказские тосты - за Новый Год, за присутствующих, за хозяев, за родителей, детей, братьев и сестёр. Также и за других, более дальних родственников, за их друзей и их "кетилеби" (буквально - "хороших", видимо, приятелей или тех, кто им приятен, что ли).

В общем, доходили и до таких тостов, где буквально, признаются в вечной дружбе и любви к человеку, но при этом просят назвать своё имя, так как его просто ещё не знают.

Мои "патентованные" тосты "за любовь до брака, в браке, после брака, вместо брака, и за любовь к трём апельсинам!", а также "за успех безнадёжного дела!" понятны не были, восприняты они были с настороженным молчанием, и только уже при расставании один из гостей, спросил меня:

- Зачэм пыт за дэло, катори безнадиожни?

На что я ему ответил в его же манере:

- А зачэм пыт за дэло, катори и бэз этого выгорит?

- Пачему выгарит, пажар, что ли?

Я кивнул, что действительно это тост про пожарных, захватил со стола, как старый еврей, "шелахмунес", или "кусок пирога для тёти Брони, которая не смогла прийти", и мы с женой уже под утро пошли домой.


Обманутый "татарин"


После каждой выпивки наш сосед Саид Асадуллин, по прозвищу "татарин" показывал в общежитии номер, который, по его словам, исполнял в мире он один. Каждому, кто его исполнит, Саид обещал бутылку водки. Номер заключался в том, что Саид брал в руки ремень по ширине плеч, и перепрыгивал обеими ногами через этот ремень, согнувшись в три погибели и подсовывая ремень себе под ноги. Это только выглядит легко, а попробуйте сами! Самый здоровый из соседей - Мотя, и тот падал носом, когда пробовал.

Желая выиграть у Саида, я начал тренироваться, падал, вставал и постигал мастерство.

- Почему татарин может, а я с моими ногами штангиста - нет? Не бывать такому - решил я, - и научился прыгать. Причём не только вперёд, а что гораздо труднее - и назад.

И в очередной раз, когда Саид заявил, что только он, единственный татарин на свете, может перепрыгнуть через пояс, я "разозлился" и сказал:

- Гони бутылку, сейчас я буду прыгать!

- Гани бутылк, гани бутылк! Ты прыгни наперёд, а я - гани бутылк!

Я лениво взял в руки пояс и легко перепрыгнул через него несколько раз вперёд, а потом и назад. Все ахнули. Саид, мгновенно отрезвев, погнал в магазин за бутылкой. Мы весело выпили, но показалось мало. Я и говорю уже подвыпившиму Саиду:

- Татарин, а хочешь меняться - ты ставишь ещё одну бутылку водки, а я - бутылку десятилетнего коньяка из Тбилиси!

Саид смекнул, что эта сделка выгодная, но всё-таки потребовал:

- Покажи!

- Ты что, своим не веришь, не поставлю - ты можешь свою бутылку и не открывать... и т.д. и т.п.

Татарин побежал ещё за одной бутылкой, а я открыл подарочный набор "Охотничий", который привёз из Тбилиси. Там были три маленькие бутылочки по 25 миллилитров (грамм) 10-летнего коньяка - точные копии обычных бутылок. Я достал одну из них, поставил на стол, и мы стали ждать прихода Саида. Тот забежал с бутылкой и уставился на это "чудо" на столе.

- Это не бутылк! - только и сказал он.

- А что это - чашк, банк или кружк? - это и есть бутылк, только маленький, а размеры мы и не оговаривали! - убеждал я Саида. Ко мне присоединились и соседи, которые тоже убеждали Саида: "Это бутылк, настоящий бутылк!"

Добрый татарин не выдержал - открыл бутылку и разлил водку по стаканам. Для запаха мы добавили в каждый стакан по напёрстку коньяка, а красивую бутылочку Саид запрятал себе в тумбочку.

- Чтобы помнил, как меня надули! - смеясь, сказал он.

Назавтра выпить уже было нечего, я и вечером проглотил вторую бутылочку коньяка. А потом шальная мысль пришла мне в голову. Я втихую поставил эту пустую бутылочку рядом с первой в тумбочку Саида. А вскоре появился и слегка выпивший Саид.

- Как ты меня вчера надул со своей бутылочкой коньяка! - вспомнил Саид.

- Может и надул, но если быть честными, то бутылок коньяка было две! - убеждённо сказал я.

- Один, один! - настаивал Саид, ища поддержку у соседей. Но они только воротили носы, не понимая, чью сторону выгоднее принимать.

- Давай спорить на бутылку водки - предложил я, - что бутылок коньяка было две!

- Давай! - вдруг согласился Саид, - я знаю, как доказать. Я спрятал пустой бутылк в тумбочка!

Саид открыл тумбочку и достал... две пустые бутылки из-под коньяка. Жаль, что я не сфотографировал выражение лица Саида. Станиславский сказал бы, что это мимика "высшей степени удивления". Не меньшее удивление было и на лицах у соседей - они же видели вчера, что Саид прятал в тумбочку одну пустую бутылку. Но им маячила выпивка "на халяву", и они признали, что бутылок было две. Саид побежал за водкой...

Назавтра я выпил последнюю бутылку коньяка, а пустую, конечно же, сунул опять в тумбочку Саида. И когда вечером подвыпивший Саид пришёл домой, я сразу "взял быка за рога".

- Ну, Саид, значит, выпили мы с тобой мои три бутылки коньяка...

- Что? - перебил Саид, - какой три бутылк? - и он быстро открыл тумбочку, где красовались живописной группкой три цветастые бутылочки.

- Сволочи! - возопил Саид, - надули меня всё-таки!

- А вы, - он кивнул на соседей, - вместо того, чтобы сосед помогай, этот жулик, - и он показал на меня, - помогай!

Хороший, добрый и бесхитростный парень был Саид!

Могилёвская эпопея


Обстоятельства сложились так, что мне понадобилось съездить в командировку в город Могилёв. Место в гостинице было уже забронировано.

Гостиница находилась в центре Могилёва на улице Первомайской. Мне дали место в "люксе", но на двоих; один жилец уже ночевал в номере. Бесцеремонно разбудив моего соседа, горничная показала мне мою постель и, пожелав счастливого пребывания, ушла.

Сосед мой оказался тоже москвичом, лет сорока, командированным на тот же завод, что и я. Он представился Мишей. Миша был каким-то неадекватным по поведению, нервным, что ли. Потом всё прояснилось - он ещё не выпил с утра.

День был воскресный, нам можно было расслабиться. Мы взяли в магазине много дешёвого портвейна и оставили "про запас" в номере. А сами зашли в гостиничный ресторан. К нам за столик подсел хорошо одетый человек, лет тридцати, по его словам - тоже москвич. Сказал, что он за рулём - он показал на чёрную "Волгу" во дворе гостиницы, которая хорошо была видна из окна.

Подошла официантка, меню взял новый знакомый, который оказался тоже Мишей. Миша "второй" заказал "царские" закуски и дорогую выпивку. Сказал, что за деньги мы можем не беспокоиться, они у него есть.

- Бизнесом занимаюсь! - улыбнулся Миша.

Бизнесом тогда называлась спекуляция. Сейчас это слово используют с положительным оттенком, но тогда "спекулянт" - это было приговором. Как впрочем, и "проститутка", особенно валютная. Сейчас это - уважаемые люди, пример для подражания, а тогда - страшные отбросы общества.

Миша даже позволил себе ущипнуть официантку за ягодицу, что было немедленно внесено в счёт. Мы весело беседовали, Миша-"второй" рассказывал о тонкостях своей профессии, о деньгах, которые он "зарабатывал", о том, что у него по всей Белоруссии "всё схвачено". Но когда принесли счёт, он похлопал себя по карманам и вспомнил, что деньги оставил в номере, и уже решил пойти за ними. Но мы услужливо скинулись с Мишей-"первым" и заплатили. Миша-"второй" попросил, чтобы мы, если ещё раз пойдём в ресторан вместе, денег с собой не брали - он теперь будет платить за всё сам.

Мы очень довольные таким знакомством, пригласили Мишу к нам в номер и допили весь имеющийся там портвейн. Вместо стаканов Миша предложил использовать вазы - так, дескать, делают настоящие джентльмены. Мне досталась хрустальная галетница, из которой я постоянно обливал свою рубашку. Допив портвейн, Миша пошёл отдыхать к себе в номер.

Миша-"первый" же, возбуждённый выпитым, предложил мне "снять девочек" у сквера. Место, как он сказал, хорошо ему известное из прошлых поездок в Могилёв. Миша нервно метался туда-сюда, возвращался ко мне (а я ждал его у входа в гостиницу), говорил, что "всё хорошее" уже разобрано, хотя ещё и шести вечера нет, и т.д. Наконец, он вернулся в компании совсем юной девицы, с виду школьницы, и не по сезону легко одетого юноши еврейской внешности.

Миша отвёл меня в сторону и спросил, согласен ли я, если девица будет одна на нас двоих? Я, ещё мало понимая в этом, кивнул головой, но переспросил: - и этот тоже нам на двоих?

- Ты что, педик, что ли? - удивился Миша и пояснил, - это сутенёр её, Свердлов по фамилии. А может быть по кличке. Он очень бедный, даже пальто не имеет, просил подержать его в тёплом номере, пока мы с девицей управимся. Но я - первым буду, это же я её нашёл - идёт? Я согласился.

Поднялись к нам на третий этаж; у Миши оказалась бутылка водки в заначке, выпили. Миша стал торговаться со Свердловым о цене за девицу; нам посоветовали выйти в другую комнату. Мы вышли и закрыли за собой дверь. Девушка была худенькая, бледная, почти прозрачная, лет семнадцати. Глаза светло-серые, почти белые.

- Олеся, - представилась она и поинтересовалась, - ты из Москвы?

Я кивнул.

- Никогда в Москве не бывала, мечтаю туда приехать! У тебя есть, где остановиться? Я утвердительно кивнул, не отдавая себе отчёта, и поцеловал девушку. Она весело засмеялась, показала на дверь и сказала:

- Там меня уже продают, а ты хочешь - тайком и бесплатно?

Я кивнул головой и поцеловал Олесю ещё раз. Заметил, что она не отвечает на поцелуи, кожа на руках и плечах её холодная и в пупырышках. Я уже, было, дал волю рукам, как вдруг дверь резко открылась, вошёл разъярённый Миша, схватил Олесю за руку и стал выталкивать её из комнаты. Сзади орал ругательства Свердлов. Оказывается, не договорились о цене - нас здорово обескровил Миша-бизнесмен.

- Жмот! - кричал с лестницы Свердлов Мише, уводя за руку безразличную Олесю.

- Сутенёр! - отвечал ему сверху Миша.

- Всё - заключил Миша - обойдёмся без Свердловых! Сами найдём себе баб - пошли!

И мы снова спустились на улицу.

Миша кидался к каждой женщине, проходящей мимо, но получал отлуп. Наконец, "клюнула" парочка женщин лет сорока, полных, видимо семейных. Одна из них, покрасивее, уговаривала вторую, очень уж деревенского вида:

- Пойдём, Мария, они же не скушают нас! Пойдём у них коньяк там, конфеты... Мария дрожала крупной дрожью, как испуганная лошадь. Я впервые видел, как пожилая (с моей точки зрения) и полная женщина так вибрирует всем телом от страха.

- Какой коньяк, какие конфеты? - прошептал я Мише на ухо.

- Молчи! - только и ответил мне он.

Наконец Мария согласилась, и мы пошли к гостинице. Но не вышло - ни с Марией, ни со второй. Путь нам преградила бойкая женщина тех же лет и комплекции с золотозубой улыбкой. И почему в Белоруссии все женщины "носят" золотые зубы? Богатые, наверно!

- Здравствуй, Наум! - недобро улыбалась женщина, освещая мне лицо блеском своих зубов, - давно не виделись? - и она подала мне руку, на которой не хватало двух пальцев - безымянного и мизинца. Давно по проституткам ходишь?

Мария с подругой сорвались с места, как два испуганных бегемота, и исчезли.

- Что же ты меня не узнаёшь? - продолжала ехидно спрашивать меня новая знакомая.

А когда мы с Мишей попытались ретироваться, она подняла крик:

- Люди добрые, помогите, я от него беременна, а он хочет скрыться! Держите их!

Мы не успели скрыться, как подошёл милиционер.

- Ваши документы?

Паспорта и командировочные удостоверения у нас были с собой. Милиционер уже отпускал нас, но на крик безумной бабы собралась толпа.

- Это Наум, это "вор в законе" Наум из Витебска! - орала дурная баба, - опять он у нас, и ещё по нашим проституткам ходит! А я от него беременна!

Толпа напирала. Видимо, этот Наум из Витебска здорово насолил ей. Я отступал, шаря стену гостиницы, нащупал спиной какую-то дверь, но она оказалась запертой. Я остановился. Вдруг дверь отворилась внутрь, и я буквально провалился в неё.

- Наум, скорее сюда! - услышал я женский голос, и меня втянули вовнутрь. Я, как испуганный кот, мигом взлетел к себе на третий этаж, скинул пальто и одетым полез под одеяло - скрываться от золотозубой беспалой и беременной женщины, милиции, толпы, всех...

Минут через десять появился Миша. Он сорвал с меня одеяло и приказал:

- Пошли в ресторан!

Я покорно поплёлся за ним. Мы сосчитали последние деньги (я припрятал-таки заначку, что-то рублей пять) и отдали их официантке:

- На все! - гордо сказал Миша, и тихо добавил, - что подешевле и покрепче!

Как мы добрались до номера, я уже не помню. Проснулся я от того, что Миша "на всю катушку" врубил радио-репродуктор. Я чуть не задушил его тогда - ещё восьми утра не было, голова раскалывалась. Всю ночь я убегал от беспалой и к тому же беременной бабы, а она догоняла меня и кусала золотыми зубами...

- Пошли выставлять бизнесмена! - заявил Миша-"первый", поправляться-то надо, а деньги - все!

Мы ткнулись в номер, который назвал наш богатый друг. Но он был занят другими. Чёрная "Волга" стояла во дворе:

- Здесь гад, не уйдёт! - проворчал Миша, и мы пошли к администратору.

- Мы ищем своего друга, - скромно заявил Миша, - вот его "Волга" стоит во дворе!

- "Волга" это директорская, - отвечала строгая администраторша, - а друг ваш, с которым вы вчера пьянствовали и безобразничали, сбежал вчера вечером, украв чужую одежду и деньги. Он жил на четвёртом этаже в общежитии.

Мы остались практически без денег. Правда, я за номер заплатил до конца пребывания и билет на поезд у меня был бесплатный. Но перспектива голодной жизни, хотя бы и дня на два-три, меня не радовала. Мы с Мишей стали часто принимать горячие ванны и пить много воды из-под крана - так, он уверял, переносить голод легче. Помучавшись так денька два, я, наконец, выехал домой - на поезде, а потом - на электричке.

А вас носила на руках любимая женщина?


Выбегаю из электрички, и вдруг вижу важного Зайцева, медленно шествующего на работу.

- Фёдор Иванович! - кричу я, - дай в долг десятку, страсть как есть хочется! - и тут же коротко поведал ему историю моих могилёвских злоключений.

Фёдор поразмыслил с минутку, а затем коротко сказав мне: "Жди тут!", зашёл в институт. Через пять минут он весело вышел обратно. - Сообщил, что еду в местную командировку, - и добавил, - скорее, ко мне домой!

Мы побежали к общежитию и поднялись на второй этаж, где была последняя комната Фёдора, уже не пахнущая фикусом и неудачной любовью. За мягким диваном ("кушеткой", как он называл) стояла батарея бутылок закупоренных пробками, или даже газетным катышком. Это была манера Фёдора попробовать или надкусить - и оставить "на потом".

Мы выпили по полному, с мениском, стакану водки, но закусывать не стали, а помчались во двор. Там были заросли красной рябины, щедрые гроздья которой до сих пор не были склёваны птицами, и от долгих морозов лишившиеся горечи.

Фёдор поднял меня за талию, как танцовщик танцовщицу, и я успел нарвать несколько ярких сладких гроздьев. Мы закусили рябиной "только что с ветки" - это тоже была манера Фёдора, и побежали наверх закусывать основательнее. Во дворе стояла скамейка, на которой постоянно, без какого-либо перерыва, сидели местные старухи - с клюками и без, в очках, и без оных.

Старухи злобно проводили нас взглядами и что-то прошипели как гуси. Фёдор сделал, было, шага полтора вперёд, но вернулся. Он встал перед шипящими старухами, подбоченясь и выпятив богатырскую грудь, плавно переходящую в живот:

- А ну-ка, Наполеоны, поучите, поучите нас, как жить надо! Ну, начинайте с левого фланга! И вдруг как гаркнет: - Подъём!

Старухи послетали со скамейки, как куры с насеста. А скамейка представляла собой две доски, капитально скреплёные по краям скобами с двумя брёвнами-сваями, забитыми в землю. Мы взялись за края скамейки и - раз, два, три - огромной становой силой двух самых сильных мужиков городка приподняли её этак на полметра, вытащив на эту длину сваи из земли. Скамейка сразу стала на уровне груди старух, и посадить их туда теперь можно было разве только вильчатым погрузчиком. Группа старух, как стая разозлённых гусаков, злобно шипела на нас, но мы уже бегом поднимались по лестнице.

Закусывали мы печенью трески, мёдом, который Фёдор налил в тарелку и накрошил туда хлеб, ветчиной и языковой колбасой, зельцем "Московский" и копчёной треской, даже вонючим с плесенью сыром "Рокфор", который Фёдор очень "уважал". Пили водку, ликёр "Бенедиктин", кагор "Араплы", который Фёдор очень даже жаловал, и красно-чёрное "Саперави", причём мешали всё.

К шести часам, когда моя любимая женщина Таня приходила с работы, я сбегал к ней (практически только перебежав через улицу Ивовую) и привёл её с собой к Фёдору. Таня очень нравилась Зайцеву. Он, нет-нет, да и положит ей тайно от меня, ладонь на бедро, и, зажмурившись, прошепчет: "Прелесть!", на что Таня, смеясь, хлопает его по рукам и кричит:

- Прими клешни-то, Иваныч! А то пожалуюсь, кому надо!

Фёдор тут же убирал "клешни", таращил глаза и виновато наливал вина. Давно уж нет Фёдора, давно прошли эти прекрасные, беззаботные дни...

По-науке сохраняется энергия, сохраняется масса вещества, никуда не девается даже молекула, даже атом, даже элементарная частица, даже фотон...А куда деваются счастливые и трагические минуты, героические и подлые поступки, куда делись "и ты Брут..." Цезаря, и печальная улыбка Гарибальди? Куда делась, наконец, моя сладкая как кагор "Араплы" и такая же душистая, чувственная любовь к Тане, и её - ко мне? Ничтожный фотон воспоминаний - остался, а целая Вселенная - моей любви - исчезла? Быть такого не может!

Но философия - философией, а после трёхдневной голодовки и последующих возлияний у Фёдора, я не выдержал и отключился. И Таня, подняв меня на руки, как ребёнка, снесла вниз со второго этажа, перенесла через улицу и подняла к себе на бельэтаж. Раздела и уложила спать с собой.

Это был первый, и уже, наверное, последний раз в жизни, когда любимая женщина носила меня на руках!


5.Выпивки в автомобильной столице


Предательство


И вот, жизнь сложилась так, что переехал я в город Тольятти -автомобильную "столицу" России, и стал работать там в Политехническом институте. Вскоре познакомился с коллегой и по работе и по пристрастию к выпивке - доцентом по имени Наташа. Сошлись мы с ней в первый же день знакомства, да и жили в одном студенческом общежитии. И вот Наташа мне и говорит:

- Сделай мне приятное, зайди со мной к одному знакомому, он в соседнем доме живёт. Он - шофёр-таксист. Недавно он меня с аэропорта бесплатно довёз. Летала в Казань, ещё до знакомства с тобой, а по дороге назад у меня из кармана кошелёк спёрли, так он довёз меня бесплатно домой. Правда, я обещала занести ему деньги, даже паспорт показывала, где живу, оказалось, что мы соседи. Посидим полчасика, выпьем, отдам ему деньги, поблагодарю, и домой пойдём. Только не вздумай ревновать - ему пятьдесят с лишним лет, мужлан такой малограмотный - сам увидишь!

Взяли пару бутылок водки, Наташа перевела меня через двор, и позвонила в дверь, крыльцо, которого выходило почти на угол нашего общежития. Дверь открыл хмурый мужик в тулупе, оказавшийся тем самым водителем.

- Дмитрий Васильевич, вот я и нашла вас! А вы, наверное, решили, что я забыла про должок! - Наташа вошла в дом, ведя меня за собой.

В комнате оказалось очень холодно - отопление было печное, а печь - нетопленой. Кроме холода в комнате был страшный беспорядок, бардак, что называется. На газете на столе - недоеденная селёдка и полкирпича чёрного хлеба. Мы, не снимая верхней одежды, присели за стол, я вынул бутылки. Хозяин оживился, сбегал куда-то, принёс охапку дров. Помимо стенной печи, в комнате стояла жестяная печка-буржуйка, дымовая труба от которой шла прямо в верхнюю часть стенной печи.

Печка загудела, в комнате сразу же стало тепло. Мы сняли пальто и положили рядом с собой. Дмитрий Васильевич тоже снял свой тулуп и принёс из сеней пару селёдок, стал их чистить. Я заметил, что у него не хватает верхних фаланг нескольких пальцев на руке, а где эти фаланги имелись, был несмываемый "траур" под ногтями. Всё это было так противно, что я только и стал дожидаться конца этого визита. Мы выпили по первой, мне после вчерашнего стало тошно, и я больше не притрагивался к водке. Наташа и шофёр продолжали пить; Наташа оживилась, стала отпускать какие-то сальные шуточки.

Если хотите увидеть людей в самом гадком свете, то при коллективной пьянке сами воздержитесь, не пейте, и вам будет до тошноты противно смотреть на пьющих и слушать их бред. Если, конечно, они не английские лорды. Наташа и Дмитрий Васильевич лордами не были, и мне стало гадко. Я начал звать Наташу домой, мотивируя тем, что мне жарко (а в комнате действительно стало как в бане - тепло и сыро). Она посоветовала мне одеться и подождать во дворе.

- Я за тобой - мухой! - заявила она и поцеловала меня в щёку.

Я оделся и вышел. Подождал с четверть часа, разозлившись, вернулся назад. Но дверь оказалась запертой. Тогда я стал звонить, дверь, ворча, отворил Дмитрий Васильевич - босиком, в майке и кальсонах. Кинувшись в комнату, я увидел Наташу, лежащую в койке под одеялом; лицо у неё было багровым и в пятнах.

- Дмитрий Васильевич, - прогнусавила она, - выгоните его, он мне надоел!

- Ну, что, - спросил меня этот монстр в кальсонах, - сами уйдём, или сделаем, как они велели?

Я повернулся и, не ощущая ничего, вышел во двор. Полная Луна сияла, как холодное Солнце, освещая снег. Вокруг была смертельная красота. Глубоко проваливаясь в сугробы, я шёл "напрямки" к входу в общежитие и удивлялся, как это земля не разверзнется подо мной, и я не провалюсь в Тартарары. Что это всё означает - внезапное любовное счастье, а затем - неслыханное по цинизму предательство любимой женщины!

Зайдя в комнату Наташи (ключи были у меня), и погасив свет, я лёг в её постель. Постель не менялась, наверное, никогда; простыня была местами необычно накрахмаленной; в комнате стоял устойчивый запах застарелого секса. Понюхав подушку, глубоко втянув носом воздух, я почувствовал после прогулки по чистейшему и лунно-морозному воздуху, что от подушки приторно сладко запахло Наташей. Подумав немного, я снова сладострастно понюхал подушку и заснул, обняв и прижав её к лицу. Проснулся я от стука в дверь. Ключ был вставлен в замок и торчал с моей стороны.

- Кто там? - ошалело спросил я, и понял, что уже утро.

- Нури, прости, это я! - жалобным баском пропела лисица-Наташа.

Отворив дверь, я увидел несчастных, дрожащих с похмелья, Наташу и её монстра-приятеля. Они вошли, и Дмитрий Васильевич заспешил обратно.

- Я проводил их, чтобы ничего по дороге с ними не случилось! Простите нас, чего по-пьянке не бывает! - стуча зубами, просипел Васильич.

- Одну минуточку! - бросил я ему и приказал Наташе, - раздевайся, и - в койку!

Она, дрожа от тремора, принялась быстро раздеваться, и я не отставал от неё. Раздевшись, она - худющая и сутулая, бессильно повалилась на койку. Я лёг на неё, покрыв своим телом, и тогда уже спросил ошеломлённого этим зрелищем Васильича.

- Что, выйдешь сам, или помочь?

Тот нелепо затопал сапогами, завертелся, видимо забыв, где выход и, наконец, вышел вон. Я запер за ним дверь и приступил к экзекуции Наташи...


Коварные фрукты


Нашему с Наташей другу и соседу по общежитию - Гене Абросимову, пришла из Баку (его родины) посылка с фруктами, называемыми "фей-хоа". Я очень любил эти фрукты ещё по Грузии и ел их с удовольствием. Гена мне и надавал с собой этих, снаружи зелёных, а внутри красных, с сильным запахом йода фруктов, вкус которых описать трудно. Фрукты были уже немного перезрелые и мягкие, полежавшие, наверное, изрядно в ящике при пересылке.

К Наташе же внезапно приехал муж - военный, служивший в другом городе. А поздно вечером в общежитие прибежала Наташа, заскочила к Абросимовым, где тут же и рассказала, что муж приезжал и уже уехал. Мы забрали "фей-хоа" с собой, по дороге захватили выпивку, закуску и потопали на пятый этаж обмывать отъезд мужа. Обмыли, надо сказать, на славу!

- Не дала ему! - хвасталась Наташа, - напоила в усмерть, и он почти не приставал. А потом - в аэропорт!

Мы постелили на матрасы чистые простыни и спешно легли "спать". Я изрядно задержался на матрасе Наташи и уже за полночь перебрался на свой.

Утром, часов в семь, меня разбудили вздохи и причитания Наташи. Горел свет, Наташа стояла на коленях над своим матрасом и плакала, почему-то разглаживая простыню руками.

Я вскочил и увидел, что простыня на том самом месте, как говорят, "в эпицентре событий", была вся в каких-то багровых пятнах с фиолетовыми каёмками, пахнущими больницей.

- Ты дала ему! - вскричал я, схватив даму за горло, - а меня опять обманула! Вот он тебя и заразил какой-то страшной болезнью, а самое худшее, что ты успела заразить и меня!

Наташа с рыданиями призналась, что, конечно же "дала" ему, муж всё-таки, а обманула, чтобы не нервировать меня.

- Что теперь делать, что теперь делать! - причитала несчастная обманщица в отчаянии. Да и я был недалёк от этого - не хватало только этой новой болезни, которую принёс "наш муж" Игорь.

Я снял простыню, чтобы посмотреть пятна "на просвет" и обомлел: на матрасе лежали раздавленные в блин мои любимые фрукты - "фей-хоа"! Видимо, вечером я их второпях положил на Наташин матрас, а она, не заметив зелёных фруктов на фоне зелёного же матраса, накрыла их простынёй. И тут мы их размолотили в блин в наших любовных схватках!

- Наташа, а ведь бутылка с тебя! - сказал я плачущей леди загадочным тоном. Леди повернула ко мне удивлённое, заплаканное лицо, а я поднёс к её носу раздавленные фрукты с непривычными запахом и для русского уха названием.

- Ети твою мать! - только и сумела произнести моя прекрасная леди.

- Маму не трогай! - пригрозил я ей, и послал её, радостную, в магазин - за бутылкой.

С тех пор непривычное для русского слуха название этой экзотической фрукты стало для меня ещё и неприличным...


Счастливая новогодняя ночь


Прожив с Наташей пару месяцев, я уже начинал спиваться и понимал это. Наташа - героиня! Я встретился с ней через четверть века после описываемых событий, и она была жива-здорова, даже продолжала работать доцентом. Правда, уже не в Тольятти. Но, как минимум, пара мужиков живших с ней после меня, померли от пьянства и такой жизни. Помер бы и я, если бы...

Если бы ни прибежал, запыхавшись, утром 31 декабря к нам в "берлогу" Гена Абросимов, и ни поставил бы меня в известность, что приехала из Тбилиси моя жена и ждёт меня у Лены - его жены.

- Я сказал, что ты в институте, и что я приведу тебя!

- А я как, что я останусь на Новый Год одна! - захныкала Наташа.

Гена сказал мне: "Иди к жене, а я с ней разберусь!".

Я "по-армейски" быстренько оделся и поспешил к Абросимовым. Лиля еле узнала меня. Кожаного пальто и шапки она не видела вообще, а, кроме того, я уже с неделю не брился и оброс симпатичной чёрной бородкой.

- Это ты? - только и спросила изумлённая Лиля.

- Бороду отпускаю! - ответил я, и, будучи, человеком исключительно правдивым, так и поступил.

Начиная с этого дня, я носил бороду в течение тридцати с лишним лет.

Я привёл Лилю в мою комнату, и она, конечно же, сразу поняла, что комната нежилая. Всё покрыто слоем пыли, но были и другие, понятные только женщинам и разведчикам признаки. Вытряхнув простыню и одеяло, я после недолгих расспросов, положил жену отдыхать, а сам пошёл делать закупки к встрече Нового Года в комнате общежития.

К вечеру в моей комнате уже был поставлен большой стол, составленный из моего столика, двух тумбочек и большого листа текстолита. Его покрыли бумажной скатертью, поставили пять приборов - что-то от Лены с Геной, а что-то купили. Было шампанское, вино из Грузии, коньяк и водка. Даже "ёлка" - маленькая сосна, вырубленная мной в бору, метров за двести от общежития, тоже была.

Деньги мне платили, по моему понятию, огромные - за что только, непонятно. Портят людей "халявные", не заработанные ими деньги, вот и меня за пару месяцев без работы, эти деньги чуть не сгубили. Если бы их не было, то я разгружал бы уголь или перетаскивал мясные туши, а не бросился бы в пьянство и разврат.

Но вернёмся к Новому Году: пять приборов - это для меня с Лилей, Гены с Леной и её пятнадцатилетней сестры, приехавшей из Саратова навестить родственников. Но пришлось поставить и шестой прибор - к Лене заявилась "подшофе" Наташа и попросила не бросать её одну. Что ж, нас демонстративно познакомили Абросимовы - меня назвали Нурбеем Владимировичем, как положено - доцент с кафедры "Теоретическая механика". Наташа назвала себя, протянув руку для пожатия.

Сели за стол, налили шампанского, маленький сетевой репродуктор верещал - то из Москвы, то из Куйбышева, то из Тольятти. Наконец, пробили куранты всё-таки из Москвы, мы весело чокнулись и выпили, я стал открывать штопором бутылки с вином. Наташу вдруг "потянуло" на поэзию:

- Воткнём же штопор в упругость пробки,

Пусть взгляды женщин не будут робки!

- продекламировала она, немножко гнусаво. И вдруг обратилась ко мне: "Нури", - с просьбой налить там чего-то. Лиля мигом стрельнула в неё глазами, Лена толкнула ее под столом ногой.

Я удивлённо спросил: - Вы меня?

Та стала лепетать о том, что у неё в Казани был знакомый Нурбей, так его все называли Нури, и так далее...

Но "слежка" за нашим поведением уже началась. Всё это не скрылось от малолетней сестры Лены, которая с нескрываемым любопытством наблюдала за словами, многозначительными взглядами, толчками ногой, и другими, полными тайного смысла действиями взрослых.

И вдруг из репродуктора донеслась неизвестная доселе песня - "С чего начинается Родина..." Надо сказать, что песня эта и на выдержанных людей производила сильное впечатление, а тут мы все выпившие, удалённые от любимой "малой" родины. Кто от Москвы, кто от Тбилиси, кто от Казани, кто от Саратова, к тому же, некоторые были уже с изрядно подпорченными нервами. И, не выдержав нервного, и мало ещё какого напряжения, Наташа громко разрыдалась. Лена бросилась её успокаивать, а Лиля, всё поняв, начала энергично царапать мне лицо, успев порядком его изуродовать! Гена стал удерживать её за руки. Положение было критическое. Но "спасла" его малолетняя сестра Лены. Вскочив со стула с заплаканным лицом, она патетически обратилась к присутствующим:

- Послушайте, взрослые, я ничего не понимаю, объясните мне, пожалуйста, кто здесь кого любит?

Этот слёзный детский призыв поставил нас на место: мы все дружно расхохотались и продолжили выпивать, простив всем всё и забыв обо всём, кроме Нового Года. Под утро пьяненькую Наташу забрали Гена с Леной. Как они улеглись там вчетвером - остаётся загадкой. Я предложил, правда, "разбиться" на тройки, и оставить Наташу у нас, но не понимающая тольяттинских шуток Лиля, опять показала, было, когти...


Испорченный Новый Год


Подошёл Новый 1969 год. Мы с Лилей решили справить его вдвоём в нашей новой тольяттинской квартире. Но потом наши друзья - любовники Роман и Галя, тоже "напросились" к нам. Но у Романа была помеха - жена Тоня.

- Надо усыпить бдительность Тони, - предложил Роман, - давай возьмём побольше бутылок, зайдём ко мне, напоим Тоню, а сами по-быстрому, улизнём.

Я, сдуру, согласился. Мы взяли водки, пива, портвейна и шампанского. Роман жил от меня километрах в двух. Кроме того, между нами был довольно большой парк, который мы переходили, если шли пешком.

Тоне не понравилось, что пришёл я, но она была довольна, что Роман собирается, как он сказал, встречать Новый Год в семье. Детишки - одна школьница, другая - лет пяти, крутились вокруг папы. Роман открыл водку и предложил выпить за старый год. Запили пивом. Ещё раз - за старый год, и снова запивка пивом.

Глупая Тоня выпила всё, что наливал Роман, да и не более умный я, делал то же самое. Тогда я забыл, что начинать надо с самого слабого напитка и пить, только повышая его крепость. После водки - пиво или шампанское - это хана! Но Роман-то действовал по плану, а я сдуру пил всё, что наливали. Сам Роман недопивал водку, нажимая в основном, на пиво.

Водка выпита, мы перешли на портвейн и шампанское. Роман предложил сделать купаж, смешав эти напитки. Получилось вкусно и мы пили "от души". Я заметил, что Роман вместо купажа пьёт снова пиво. И вот первый результат - Тоня с грохотом свалилась. Мы радостно подхватили её за руки-ноги и уложили в постель, а сами стали пить дальше. Дети пищали, и Роман шуганул их в детскую.

Только мы собрались идти, как Роман предложил выпить "на посошок", после чего я забылся.

Пробуждение моё было одним из самых кошмарных в моей жизни. Полутёмная и незнакомая комната, я лежу на спине одетый, в носках без ботинок. Слева - стена, справа какая-то дышащая гора, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Тоней. Голова у меня и так шла кругом, а когда я понял, что зажат между стеной и Тоней, меня затошнило. Взглянув на часы, я понял, что встретил Новый Год в постели с Тоней. В ужасе я стал осторожно перелезать через огромную тушу Тони, и в это время она пришла в себя.

- Что ты на мне делаешь? - спросила она своим хриплым голосом, схватив меня за бока. Дети стояли рядом и, молча, смотрели на происходящее. - Где Роман? - прохрипела Тоня, но я с кислой улыбкой сообщил, что знаю это так же, как и она, так как проспал Новый Год вместе с ней в койке. Тоня встала, сняла с вешалки моё пальто, шапку, подхватила ботинки, и выбросила всё за дверь. Я вышел на площадку оделся, но проклятые ботинки так и не смог надеть без рожка. Я примял им задники и, как в шлёпанцах, вышел на улицу.

Было около часу ночи и свыше тридцати мороза с ветром. Ни транспорта, ни живой души. Деваться было некуда и я, собрав волю в кулак, побрёл домой. До парка я дошёл ещё туда-сюда, а там передо мной стала дилемма - идти вокруг, или "напрямки". И я пошёл напрямки.

Ноги вязли в глубоком снегу, ботинки-шлёпанцы то и дело соскакивали с ног. Дул ветерок, заметая следы. Я подумал, что если остановлюсь или упаду, то обнаружат меня только поздней весной, когда растает снег. Таких "подснежников" в Тольятти, особенно в парках и на пустырях, находили весной десятками.

Волю - в кулак, и - только вперёд! Как я сумел преодолеть эти сугробы в парке - сейчас для меня загадка. Показалась гостиница "Волга", а там и наши белые дома. Из последних сил я добрёл до своего подъезда и вошёл внутрь, ещё не веря тому, что остался жив. Ноги промёрзли до костей, пальцы на руках не сгибались. Я вызвал лифт и понял, что меня сейчас вырвет. Щёки у меня раздулись, но я уже звоню в дверь. Дверь открывает заплаканная Лиля, и меня тут же вырывает на порог двери.

Но я улыбаюсь - я дома, значит спасён! Снова я среди своих, ужасная Тоня позади, позади тяжёлый путь в шлёпанцах, смертельные сугробы в парке, и ветер, заметающий все следы! Роман и Галя стыдливо сидели в углу комнаты.

- Ну и гад же ты, Роман! - только и сказал я ему, а Галя стала бить его кулаком по лысой голове. Но потом с моей подачи выпили за самый главный Новый Год - по Гринвичу, и все немного развеселились. Роман обещал мне "контрибуцию" - две бутылки шампанского.

День первого января мы высыпались у нас, кто где. Но Роман вспомнил, что у Тони-то день рабочий, а значит младшая дочка - в детском саду. И чтобы показаться приличным человеком, он решил забрать её из сада сам. Мы выпили на дорогу, и пошли в детский сад вместе, благо он был совсем рядом.

Зашли внутрь, Роману вывели его дочь. Но девочка, увидев меня, в бешенстве набросилась и стала колотить кулаками по моим рёбрам и животу.

- Ты зачем вчера с моей мамой спал? - визгливо кричал ребёнок, - она после этого заболела!

Воспитательница и пришедшие за детьми родители неприязненно косились на нас.

- Вы зачем с их мамой спали? - делая дьявольские ужимки, спрашивал меня Роман, еле удерживаясь от смеха, - она же после этого заболела! - он подхватил кричащую девочку на руки, и мы вышли из детского сада.


Воспоминания о Ленине


Наступало столетие со дня рождения Ленина. Вокруг только и было слышно - Ленин, Ленин, самый великий, вечно живой...С этими ленинскими днями у меня было связано интересное приключение в Москве. Как раз в самые торжества - а это конец апреля - я гостил у моего друга Мони дома. А спиртное тогда продавали только с 11 до 19 часов. Издевались над народом, как хотели! В воскресенье водку вообще не продавали, только вино. Как будто портвейном нельзя нажраться до чёртиков! Даже стихотворение народ сочинил:

"К коммунизму мы идём, жизнь стала прекрасная -

Всю неделю водку пьём, в воскресенье - красное!"

Для тех, кто забыл язык своего народа, хочу напомнить, что "красное вино" или просто "красное" - это любое вино, даже белое. А "белое вино", или просто "белое" - это любой крепкий напиток, та же охотничья водка, перцовка или старка, хотя они отнюдь не белого цвета.

И как раз в начале седьмого вечера, несмотря на сделанные огромные запасы, у нас обнаруживается дефицит выпивки. Мобилизуют в магазин меня, как человека бывалого. Я надеваю своё "комиссарское" длинное кожаное пальто, кожаный треух, и с лицом, заросшим бородой, становлюсь в очередь.

У прилавка - огромная гудящая очередь, мелочь, падающая в грязь на кафельном полу, пересчитывание мятых рублей и сумки, полные стеклянной тары. Блажен, кто мир сей посетил в его минуты роковые! Меня одолевает сомнение в том, что я успею отстоять очередь до семи. А ведь меня ждут с водкой, верят в меня! И даже в очереди - одно и то же: Ленин, Ленин, Ленин... Я решился - будь, что будет!

- Что Ленин, что Ленин! - по-стариковски зашамкал я, - вам это только "юбилей", а я самого Ленина видел, живого!

Очередь замерла. Даже, нагнувшиеся за упавшей монетой, так и остались в полусогнутом состоянии...Немая сцена из спектакля "Ревизор", одним словом.

- Отец, проходи, тебе вне очереди, раз ты Ленина видел! - загудели полупьяные патриоты. А тут выискался принципиальный старикан:

- Нет, - говорит, - пусть расскажет, где и как он Ленина видел!

Ну, я и рассказываю, что был, дескать, я латышским стрелком и состоял в охране Ленина в Кремле. Всех видел - не только Ленина. Сталина видел, Троцкого, который Бронштейн, Каменева, который Розенфельд, Зиновьева, который Апфельбаум. А после этого - Радомысльский, это чтобы не сразу, скачком - с Апфельбаума да на Зиновьева, а через Радомысльского, - имитирую я старческую болтливость.

- А как выглядел Троцкий? - экзаменует меня настырный старикашка. Надо сказать, что в то время мало кто видел портрет Троцкого, я же в детстве, когда гнал самогон, растапливая печь старыми газетами, видел фотографии этого "врага народа".

- А вот так, - отвечаю я, - бородка тощая и усы тараканьи, - ну, прямо как у тебя! Погоди, да не ты ли сам - проникший в наши ряды Троцкий-Бронштейн, а ну паспорт покажи!

Старикан стушевался, а меня на руках понесли к началу очереди. Получив своё, я уже заспешил туда, откуда меня мобилизовали, как вдруг чья-то тяжелая рука легла мне на плечо. Я съёжился, решив, что в лучшем случае, сейчас начнут бить, а в худшем... Обернувшись, я увидел здорового, с ясными голубыми глазами, похожего на бравого солдата Швейка, мужика, держащего в руках авоську, наполненную бутылками с водкой. Горлышки бутылок торчали из ячеек авоськи во все стороны, и она напоминала морскую мину времён первой мировой войны.

- Отец, идём к нам, - радушно пригласил меня Швейк, - расскажешь, как Ленина видел!

- Спасибочки, покорнейше благодарю, - зашамкал я старобольшевистским голосом, - но я спешу к моим латышским стрелкам! И я зашаркал ботинками по грязному апрельскому асфальту, подальше от места массового скопления трудящихся...


6. Нетрезвый курский соловей


Гады, начните жизнь сначала!


И вот - я уже живу и работаю в Курске, в Политехническом, но уже заведующим кафедрой. Живу в преподавательском общежитии гостиничного типа. Но с соседом по "блоку" - Вячеславом, я только вежливо раскланивался. Наконец, ближе к Новому Году не выдержал и пригласил его зайти ко мне. Оказывается, Вячеслав приехал в Курск из далёкого Биробиджана, это центр Еврейской АО. При этом он сам - далеко не еврей, а скорее наоборот. Он рассказал мне анекдот, как создавалась эта Еврейская АО. Кстати, АО - это не акционерное общество, а автономная область.

Так вот, созвал Сталин несколько ответственных еврейских товарищей и поручил им создать Еврейскую АО на дальнем Востоке и организовать там колхозы. Через несколько дней Сталин получает от них телеграмму: "Колхозы организованы тчк высылайте колхозников". Сейчас этот анекдот можно и не понять, но тогда он очень был смешным и актуальным.

После такого анекдота я напрямую спросил Вячеслава: "Водку пьёте?" Он внимательно посмотрел на меня, вышел из комнаты и через минуту зашёл обратно, держа завёрнутую в газету бутылку. Это была бутылка японского виски "Сантори". Я полез в тумбочку и достал такую же бутылку - в наш гастроном завезли японский виски. Мы поскребли по сусекам и нашли полбуханки хлеба, здоровенный кусок сыра, из которого ножом уже выскребли мягкую сердцевину, и пару яблок с подгнившими боками. В пустую бутылку налили "шампанское" - так называли мы холодную воду из-под крана для запивки виски, который оказался очень противным. Вонючий хлебный самогон - чего такой из Японии везти, такого и у нас полно!

Оказалось, что мы со Славиком (так он стал называться после пары стаканов), вели одинаковую жизнь. Вечером, когда приходило время спать, тушили свет (так как занавесок на окнах не было), выпивали из горла бутылку портвейна, и, погрозив пальцем своему тёмному отражению в зеркале, ложились спать. Это было скучно и неинтеллигентно, и мы ещё раз убедились, что вдвоём выпивать веселее.

Славик по фамилии Зубов оказался неординарным человеком. Он был неплохим поэтом, только большинство его стихов были с матом. Да и стихи, которые он знал наизусть, тоже были подобного рода. Например, такая эпиграмма на поэтессу Веру Инбер:

- Ах, у Инбер, ах, у Инбер -

Что за шея, что за лоб!

Век смотрел бы на неё б!...

И так далее.

Затем, у Славика была непередаваемая, патологическая ненависть к советской власти. Он хотел (наивный человек!) собрать столько денег, чтобы положить их в сберкассу на срочный вклад, и жить только на проценты, которые составляли всего 3 процента годовых. Чтобы Славику можно было не работать на треклятую советскую власть. Он, видимо, не понимал, что, отдавая деньги в государственный банк под столь мизерный процент, он целиком попадал в рабство к государству. Славик мечтал собрать сумму, которая обеспечила бы ему зарплату доцента - 320 рублей в месяц. Но для этого ему надо было положить в сберкассу ни много, ни мало - 128 тысяч рублей! И он пытался, экономя на всём, кроме выпивки, честно накопить такие деньги. Надо признать, что тысяч тридцать у него уже были, и он держал их в перевязанных бечёвкой пачках сторублёвых купюр, прямо в платяном шкафу.

На Новый Год ко мне заехала Лиля, и мы его справляли втроём со Славиком. Лиля приготовила лобио и другие кавказские блюда, включая, пхали и хули (я, припоминаю, уже извинялся за блюда с такими названиями, извинюсь ещё раз!). Водки было в изобилии. Славик поведал нам о его теории "стремления к естеству". Одежды на человеке должно быть как можно меньше, или её вообще не надо; есть надо без приборов прямо с земли, "сношаться" когда и где захочется, и т.д. А деньги - зло, их надо уничтожать!

И рослый, худющий Славик, прилично подвыпив, разделся до трусов, положил тарелки лобио, пхали и хули на пол; на пол же положил миску с налитой туда водкой. Передвигаясь на четвереньках и подвывая на лампу, он пытался есть кавказские блюда прямо с пола, даже без помощи рук, а водку лакать языком из миски.

Мы с Лилей задыхались от хохота. Рычащий и воющий Славик с перепачканной в лобио и свёкле мордуленцией, махая задом как пёс, весело ходил на всех четырёх конечностях по полу, пытаясь укусить нас за ноги. Он попытался, было, задрать ногу на нашу дверь, но мы открыли её и выставили звероподобного Славика в коридорчик перед туалетом. Там он уже "метил" стенку, когда на странные звуки выглянула жена завкафедрой математики, прозванная нами Росомахой, за схожесть по внешности и характеру с этим "симпатичным" зверьком.

Крик был такой, какой и десяток росомах издать были бы не в силах. Вся семейка выскочила за дверь и помогла вопить нашей Росомахе. Ещё бы - рослый худой зверь в трусах телесного цвета, с рычанием и воем, скалясь окровавленным (от свёклы!) ртом, "метил" дверь нашего туалета! Увидеть такое в Новогоднюю ночь и не стать заикой - дано не каждому!

Вскоре Лиля уехала, и мы остались опять вдвоём со Славиком. Мы гуляли с ним по паркам Курска, философствуя на возвышенные темы и выпивая, втихаря от окружающих, портвейн. Особенно любили мы заходить в магазин "Колос", расположенный на той же улице, что и общежитие.

Так вот в магазине "Колос" всегда был большой выбор спиртного. Недаром в Курске говорили: "мужики - в "Колос", а бабы - в голос!". У нас со Славиком на тот момент баб не было, и мы смело и гордо заходили в "Колос". Взяв очередную бутылку, мы шли в ближайший сквер, расположенный на горке в конце улицы Дзержинского (бывшей ул. Троцкого), и сидя на деревянной скамейке, обсуждали, как строить жизнь, переехав в новый для нас Курск.

И вот, после вина, выпитого на свежем воздухе, и философии, вызывающей усиленную работу мозга, Славику захотелось избавиться от продуктов распада при белковом метаболизме (не подумайте дурного - обмене веществ!), и он зашёл в расположенный рядом туалет с выгребной ямой. Но буквально через несколько секунд, ещё полностью не избавившись от продуктов распада, Славик выбежал оттуда и возбуждённо позвал меня:

- Посмотри, что здесь написано, это писал гений - это касается всех нас!

Я забежал в туалет, и на серой отштукатуренной стене прямо над расположенными в линию "очками", прочёл "вещую" надпись, выполненную красной краской крупными "печатными" буквами:

"Гады! Начните жизнь сначала!".

Хотя это и не было Валтазаровскими кровавыми словами: "Мене, текел, перес", предвещавшими гибель царя, но задуматься нас эта надпись заставила. А может, и, взаправду, начать жизнь сначала?

Но, из-за того, что, во-первых, надпись относилась к "гадам", каковыми мы себя не считали, а во-вторых - не так уж это легко сделать даже настоящим гадам, мы продолжили вести прежний образ жизни.


Что делают мужчины после полового акта?


Мне часто приходили отчёты по научной работе из США. Я отдавал их переводить на кафедру иностранных языков, для чего взял на хоздоговорную тему опытную (а может, скорее, красивую) преподавательницу Тамару Федоровну.

Как настоящий педант, я не отступил от своего стандарта: 160х55, моя ровесница, крашеная блондинка в очках. Сперва мы подолгу засиживались за редактированием переводов у меня в кабинете, и успели убедиться во взаимной симпатии. А затем, когда Лиля в очередной раз уехала во Львов за процентовками, я попросил у Тамары разрешения зайти поработать к ней домой. Я знал, что она разведена с мужем. Посмотрев на меня внимательно, она переспросила:

- Можно ли вам зайти ко мне домой? - и ответила загадочно, - вам, Нурбей Владимирович, всё можно! Только предупреждаю, вам у меня не понравится!

Жила Тамара в самом центре Курска - рядом с Обкомом Партии, на крутом берегу реки Тускарь, правда до самой реки было далековато.

Мы договорились о встрече. Я положил в портфель "джентльменский набор" и встретил Тамару у входа в Обком. Она проводила меня дворами до своего полутораэтажного дома старой постройки. Комнатка её оказалась в полуподвале с окном, выходящим во двор.

- Подождите здесь, я зайду сама и открою вам окно. Вот так, придётся по-партизански! - огорчённо предупредила она.

Мне такое проникновение в жильё показалось хоть и романтичным, но странным. Открылось окно, подоконник которого чуть выступал над землёй, к окну из комнаты был придвинут стул, и я, оглядевшись по сторонам, шмыгнул внутрь.

Комнатка была маленькая, подоконник - в уровень груди, а окно - высокое, под потолок. Оказалось, что эта квартира Тамары - коммунальная, в ней жили ещё две семьи, одна из которых - пожилая пара, вызывала наибольшее опасение у Тамары. Женщина была смирная и тихая, а вот её гражданский муж - выпивоха и скандалист.

Квартира была без удобств, вода во дворе, туалет деревянный с выгребной ямой. Вот так и жила рафинированная интеллигентка-филолог с оксфордским произношением. Сам я в Оксфорде, правда, не бывал, но так говорили коллеги Тамары.

Но вернёмся к моему проникновению в комнату через окно. Спрыгнув со стула, я тут же отошёл от него, пока Тамара не зашторила окно плотной портьерой. Только тогда она включила свет, и мы сели за стол. Посидели с бьющимися от волнения сердцами пару минут, а потом я выставил "джентльменский набор". Тамара тоже достала кое-что из холодильника, и обычный для подобной "тайной вечери" пролог начался.

Мы почему-то спешили выпить, наверное, чтобы набраться храбрости. Был и брудершафт, с переходом на "ты", был тост за любовь (тот, который "до брака, после брака", и т.д.), за успех безнадёжного дела, а под конец - мопассановский шедевр с "братским" разделом вина через поцелуй.

Я понял, что Тамара Фёдоровна - женщина повышенного темперамента, и что она уже давненько одна. Блондинка-то она блондинкой, а едва заметные тёмные волоски на верхней губе о чём-то говорили. Вино кончилось, и Тамара нервически спросила, снова переходя на "вы":

- Теперь вы что, пойдёте домой?

- Нет, - отвечал я, - жена уехала в командировку, и я могу не идти домой. Дети уже взрослые, лягут спать сами.

Тамара с удовлетворением восприняла эту информацию и как-то поспешно предложила:

- Тогда давайте же спать! - и мы как-то неинтеллигентно, в спешке, подминая друг друга, завалились на застеленную постель. Оказалось, что я не ошибся в оценке темперамента Тамары.

Потом уже, когда мы успокоились и, лежа, отдыхали в постели на раскиданном белье, Тамара, неожиданно рассмеялась и рассказала мне анекдот:

- Вопрос: что делают мужчины после полового акта? Ответ: пять процентов выпивают, пять процентов закуривают, а девяносто - бегут к жене домой. Ты к какой категории относишься? - спросила меня моя новая любовница.

- Пока - к первой, было бы что выпить! - степенно ответил я.

Выпить нашлось - Тамара оказалась запасливой. Спать, в прозаическом понимании этого слова, мы легли только под утро. Я как-то забеспокоился, и это не ускользнуло от Тамары.

- Хочу предупредить - ты сам ночью с туалетом не разберёшься, да ещё когда в темноте будешь влезать в окно обратно, за домушника могут принять! У нас осталось достаточно пустых бутылок, а утром мы их выкинем на помойку. Она-то рядом! - вздохнула Тамара.

- Отвернись только! - попросил я её.

Бутылки были укупорены их же "родными" пробками и поставлены в угол.

- Только не позабудь утром о содержимом бутылок, не попробуй этим опохмелиться! - серьёзно предупредила Тамара.

- Я вообще не опохмеляюсь! - так же серьёзно ответил я, и мы улеглись спать.


"Абриёбшь аспорт абстазара!"


В Курске я с тёплой компанией часто ходили по баням. Так было и на сей раз, только компания быстро разошлась по домам.Под конец в бане остались только я и инструктор Обкома Партии. "Что это, всех партийных начальников, начиная с Ленина, Володями зовут?" - подумал я. Инструктор, примерно мой ровесник, жаловался мне, что его против желания направили на работу в Курск из Москвы, где он родился и счастливо жил. На почве любви к Москве мы с Володей почувствовали себя родными; пили на брудершафт и целовались. Затем он заспешил:

- Давай зайдём сейчас в ресторан "Октябрьский", он недалеко! Хочу пропить взятку, которую мне всучили сегодня. Понимаешь, надеваю пальто, а в кармане - пачка денег! Кто положил, за что - ума не приложу! А чтобы жене не досталось, давай всё пропьём вместе!

Сказано - сделано. Мы вышли на улицу Троцкого, пардон, Дзержинского и Володя, не глядя по сторонам, стал посреди дороги, подняв руку. С визгом тормозов остановилась какая-то служебная чёрная "Волга". Водитель, разглядев лицо инструктора, живо открыл двери и пригласил нас сесть. Он что-то лакейски плёл инструктору, а тот только важно произнёс: "Ресторан "Октябрьский"!".

Минут через пять подъехали, выскочивший водитель резво отворил нам двери, и мы вошли в ресторан. Зал был почти пуст, время - позднее. Молоденькая вялая официантка неохотно подошла к нам и подала меню.

- Шампанского - десять бутылок! - приказал Володя, не глядя в меню.

- Шампанского нет! - устало произнесла официантка.

Володя внимательно посмотрел на неё и, тоном, не терпящим возражений, приказал:

- Девочка, позови кого-нибудь из старших, мэтра, кого-нибудь посерьёзнее, в общем!

А к столу уже неслась, переваливаясь, как утка, толстая женщина-директор ресторана.

- Какими судьбами, Владимир Никитич, а мы уже решили, что вы забыли нас! - гостеприимно улыбалась толстуха, - что кушать будете? - спросила она.

- Шампанского - десять бутылок! - повторил свой приказ Володя.

- Шампанского - быстрее! - бросила директор, стоявшей поодаль официантке с раскрытым от удивления ртом, и та умчалась.

Вскоре она принесла первые пять бутылок. Я с грустью рассказал Володе, как в прошлое посещение "Октябрьского" я случайно разбил витраж на потолке пробкой от шампанского. И что нас всех чуть ни выгнали из ресторана как хулиганов.

Володя, выслушав меня, взвинтился.

- Гады, жулики! Бей им витражи, открывай бутылки и бей - я отвечаю! - возбуждённо кричал Володя, и сам открывал бутылки, направлял их пробкой в витражи. И я старался тоже, но у нас ничего не получалось. То пробки попадали в переплёт витража, то не долетали, то хлопались в стекло недостаточно сильно. Потом я понял, что нам подавали охлаждённое шампанское для начальства, а пробки из такого "стреляют" не так сильно, как из тёплого - которое для "народа".

Все десять бутылок бесполезно были открыты. Посетители с интересом наблюдали за нами; официантка же безразлично смотрела на происходящее.

- Не везёт! - констатировал Володя, и, вспомнив поговорку: "Не повезёт - и на родной сестре триппер схватишь!" - захохотал.

Мы с трудом выпили "из горла" по бутылке шампанского и, шатаясь, вышли не расплачиваясь. Володя остановил какую-то машину, водитель которой, сняв шапку, поклоном приветствовал Володю.

- Отвезёшь его домой! - приказал инструктор, - а если что, поможешь дойти до дверей квартиры.

Я стал прощаться с Володей. Целуясь со мной, он внимательно посмотрел мне в лицо и спросил:

- Слушай, я тебя часто вижу по утрам в Обкоме Партии на первом этаже. Ты что там делаешь?

- Сказать честно? - спросил я.

- Как на духу! - серьёзно приказал Володя.

- В доме, где я живу с моей бабой, нет удобств, и мне приходится ходить "на двор" в буквальном смысле слова - там находится сортир с выгребной ямой. Но сейчас зима, и там над очком от большого числа посетителей выросла такая ледяная гора, что без альпинистского снаряжения забраться наверх невозможно. Беременные женщины и дети очень недовольны! А я, помня о заботе Партии, бегаю "на двор" в её Обком. Там очень чистенько, да он и от дома не дальше, чем наш сортир.

- Это что, правда? - спросил изумлённый Володя.

- Век сортира не видать, - укусив ноготь, поклялся я, - но, конечно же, сортира приличного, к примеру, как у тебя!

Мы ещё раз чмокнулись, я сел в машину, и повезли меня, как барина, домой. Водитель слышал наш разговор, и всю дорогу повторял с непонятной улыбкой:

- Вход в сортир только для альпинистов! Юмор!

Водитель, исполняя приказ Володи, решил всё-таки проводить меня до двери квартиры. Было очень скользко, и он боялся, что я упаду. Путь шёл мимо нашего "альпийского" сортира. Водитель глянул на ледяную, вернее, дерьмовую гору над очком, которая не позволяла даже прикрыть дверь, и ужаснулся.

- Юмор! - только и произнёс он.

Видя, что я остановился не у двери, а у окна в полуподвал, водитель, уже не удивляясь ничему, спокойно спросил:

- В окно, чай, будешь лезть?

- В окно, милый, в окно! Такова моя спортивная жизнь! Ты знаешь, как будет по-абхазски "такова спортивная жизнь"?

- Нет, - простодушно признался водитель.

- Запомни: "Абриёбшь аспорт абстазара!"

- "Абриёбшь!" - как во сне повторил водитель и, проснувшись, добавил своё неизменное, - юмор!


7. Московские загулы


Любовь под выпивку


Будучи как-то в Москве, я созвонился с моим знакомым Борисом Вайнштейном, и мы встретились у него на работе. Он, оказывается, защитил докторскую, и был "на подъёме" - весел, радостен. Познакомился и уже успел побывать в путешествии на Кавказ, с молодой женщиной по имени Тамара. Он её вовсю расхваливал - какая, дескать, она у него красивая, да "заводная", как его любит, только одно плохо - выпить не дура!

Услышав сакраментальное имя и такие выигрышные характеристики, я невольно заинтересовался Тамарой и предложил Борису встретиться вместе. Но он, как всегда, был занят, однако неожиданно предложил мне:

- А как у тебя насчёт баб?

Я насторожился, думая, что он хочет "подарить" мне Тамару. Но оказалось, что у Тамары "миллион" подруг и она может найти мне "бабу" на любой вкус. Борис, заметив моё тайное согласие, тут же подошёл к телефону и, набрав номер, попросил Тамару Ивановну. Разговор был весёлый, непринуждённый, часто пересыпаемый крепкими словечками. Наш, русский разговор!

- Какую тебе? - закрыв трубку, спросил меня Борис.

- Блондинку крашеную, в очках, рост 160, вес 55, возраст - около тридцати! - почему-то разом выпалил я, даже не подумав. До сих пор не возьму в толк, почему назвал такие параметры, и главное, почему это произошло автоматически, без обдумывания. Может быть, я вспомнил Лилю и нашу общую с ней подругу Тамару, да и других Тамар тоже? Может, женщины такой внешности мне нравились больше других, теперь уже не знаю. Но удивлённый Борис вдруг недоверчиво спросил меня:

- А ты с моей Тамарой, часом, не знаком? Ведь ты в точности назвал её параметры!

Я замотал головой.

Тот же вопрос он задал по телефону и Тамаре. Между ними произошёл краткий обмен мнениями.

- Он в точности назвал твои данные, даже очки и возраст! Удивительно? Да я от тебя всего, чего хочешь, ожидать могу! Сама такая! Каков из себя? - Борис посмотрел на меня, - да чуть лучше крокодила! Докторскую скоро будет защищать, спортсмен! Да возраст Христа, когда мы, евреи, его распяли! Сама дура! Короче, - записывай, - шепнул мне Борис, - завтра в пять на остановке автобуса ╧ 24 у метро "Дзержинская". Всё, пока!

- Обещала подругу привести, - таких, говорит, как собак нерезаных! Нет, хороша баба - без комплексов!

- А летом куда едете? - спросил я Бориса и, кажется, испортил ему настроение.

- Да путёвка у меня в Юрмалу с женой. А Тамара грозится, что, если я уеду с женой, а не с ней, она меня бросит и сойдётся с первым же попавшимся "кацошкой"! Прости, если тебя это задело, но ты же их сам не любишь?

В двойственном настроении я встречал назавтра 24-ые автобусы у метро "Дзержинская". Мне страшно хотелось увидеть Тамару, но не хотелось никаких знакомств с другими "бабами". "Бабы" у меня были, причём в требуемой режиссуре и исполнении. Захотелось, представьте себе, любви! Как Коле Остен-Бакену от Инги Зайонц, если я не перепутал имена друзей детства Остапа Бендера!

И вот наступил один из самых загадочных моментов в моей жизни - наконец, из дверей автобуса показалась та, которую я так хотел видеть. Путь её от подножки двери до асфальта длился долю секунды, но за это время я успел всем сердцем полюбить её. Да, это она, я знал её всю жизнь, я представлял себе каждую чёрточку её внешности и характера! А где же подруга? Хочу, чтобы никакой подруги не было! - сказал я, не знамо кому, и это исполнилось. Тамара, стройная крашеная блондинка в очках, улыбаясь во весь рот, шла ко мне одна.

- Привет! - подставила она мне щёку для поцелуя, - я - Тамара!

- А где же подруга? - спросил я, не веря своему счастью.

- Тебе что, меня мало? - удивлённо спросила Тамара, - если хочешь, считай, что именно я - подруга. Действительно, Тамара оказалась занятой и просила меня прийти к тебе одной! Но я - тоже Тамара, это такое распространённое имя!

Восторженно щебеча эту чушь, Тамара шла в направлении к площади Революции, я шёл рядом, держа её под руку.

- Куда мы идём? - позволил себе поинтересоваться я.

- В ресторан "Прага", - сообщила Тамара. - Я очень люблю его и хочу, чтобы мы отметили наше знакомство именно там. Если у тебя нет денег, то у меня они есть! Пока рано, и свободные места должны быть!

Сделав обиженный вид, я заявил, что деньги у меня тоже есть.

- Ты представляешь, наш Буся (она так называла Бориса) хочет перехитрить сам себя! - рассказывает мне Тамара по дороге. Он взял путёвку со своей "Розочкой-золотцем" на Рижское взморье, а мне предлагает поехать в Крым, куда мы раньше планировали отправиться летом с ним.

- Как, одной - в Крым - это же опасно, там обязательно пристанет какой-нибудь хлыщ, о чём он думает? - возмутился я.

- Да в том-то и дело, что наш Буся - не такой уж дурак! Ты знаешь, с кем он посоветовал мне поехать? С тобой! И сказал, чтобы подругу не брала сегодня с собой. - Понравься ему, - говорит, - и езжай с ним в Крым, он - человек порядочный, плохого не сделает! - А если сделает хорошее, - говорю, - это можно? - Да не признавайся мне в этом, и все дела! - отвечает.

- И как тебе они нравятся эти еврейские штучки? - возмущалась Тамара.

Еврейские штучки мне, откровенно говоря, нравились. Увидев Тамару и полюбив её за долю секунды, я уже готов был предать дружбу с "нашим Бусей". Обстановка складывалась так, что такое "предательство" законно могло быть отнесено к "выполнению просьбы друга, исходящей из семейной необходимости". Голова у меня шла кругом, и спасти положение могла только "пол-литра".

Места в "Праге" действительно были, мы присели за столик в одном из малых кабинетов (давно не был в "Праге", не знаю как там сейчас). Тамара заказала сразу несколько бутылок крепчайшего, в 19 градусов, азербайджанского портвейна "Алабашлы".

- Закусывать чем будете? - учтиво поинтересовался официант, молодой парень.

- А нам "всё равно, чем блевать!" - напомнила Тамара официанту слова известного анекдота, на что официант закивал и заулыбался.

- Принеси, чего хочешь, нам, действительно, всё равно! - подтвердила свои слова Тамара.

Мы пили крепкий пахучий "Алабашлы" крупными глотками и обсуждали наш план. Тамара, вроде, говорит Бусе, что она "закадрила" меня, и я согласен ехать отдыхать с ней в Крым. Там она, якобы, будет "динамить" меня весь месяц, а по приезду в Москву объявит мне, что "она Бусе отдана и будет век ему верна!" И подберёт мне подругу по заказанным мной параметрам, для замены себя.

Как под бутылку складно всё получается, только диву даёшься! А после очередного бокала Тамара вдруг сняла очки и, глядя на меня слегка выпученными близорукими глазами, попросила:

- Поцелуй меня по-настоящему, пожалуйста!

Я незаметно набрал "Алабашлы" в рот и по-мопассановски передал вино Тамаре тонкой, упругой струйкой при поцелуе. Тамара, оказывается, не читала романа Мопассана "Жизнь", и не знала "штучек" виконта, или еще кого там. Она была в восторге от этого новшества, и мы остаток вечера только и совершенствовали своё мастерство художественного поцелуя.

Едва держась на ногах, мы вышли на улицу, и Тамара остановила такси.

- До Ильинского довезёшь? - спросила она.

- Оплата в оба конца! - констатировал водитель.

Мы сели на заднее сидение и раскисли совсем. Тепло и качка совершенно доконали нас. Мы продолжали целоваться, и Тамара даже чуть не переступила грань дозволенного этикетом прямо в такси, но сон одолел нас.

- Приехали - Ильинское! Дальше куда? - разбудил нас водитель.

Тамара надела очки, стала смотреть в окно по сторонам и указывать водителю путь. Поколесив по просёлочным дорогам, мы подъехали к деревянному домику на опушке леса. Время было - за полночь. Я расплатился с водителем, и он уехал. Еле бредя по тропинке, мы подошли к дому, и Тамара стала барабанить в дверь.

- Валька, открой, это я - Тамара!

Мы уже думали завалиться спать на опушке, как дверь отворилась, и мужик в трусах вышел на порог.

- Вы кто? - строго спросил он.

- Я - подруга Вали, - ответила Тамара, - а вы?

- Я её муж! Ну и поздние же гости! - недовольно заворчал он.

А тут показалась и Валька - подруга Тамары, с которой, оказывается, Тамара не виделась несколько лет. Нас приютили, постелив на полу на кухне. Мы тут же отрубились, а за дело принялись лишь утром. Но было неудобно. Валька то и дело заходила на кухню - готовила мужу завтрак, отправляя его на работу. И ещё доняла собака - огромная овчарка, которая внимательно обнюхивала нам лица. Запах Алабашлы, наверное, ей понравился.

Так как я должен был утром быть в Москве по делам, я стал собираться вместе с Валькиным мужем. Тамара протестовала, но я всё равно ушел. Дошли с мужем Вали до электрички, он сошёл на следующей остановке, я же поехал в Москву. Всю дорогу, пока он не вышел, этот муж периодически повторял мне одну и ту же фразу:

- Ну, вы даёте!

После своего делового визита я заехал к Бусе и рассказал ему фактографический материал. Неполный, правда. Выпили в Праге, нажрались до поросячьего визга, поехали почему-то в Ильинское. Просыпаюсь утром на кухне - вижу над собой огромную собачью морду. Выхожу с мужем Вальки и еду в Москву. Приезжаю сюда к тебе. Всё! Я перешёл с Бусей на "ты", как он со мною много лет назад. А то - фактически родственники, "свояки", и всё на "вы"!


"Крутой" загул


Меня утвердили доктором наук и, как и следовало ожидать, я обмывал моё утверждение. В первый же день с Тамарой в ресторане гостиницы "Националь", в том старом корпусе-коробке, что уже разрушили. Познакомился и танцевал я там с очаровательной шведкой лет четырнадцати, не по годам рослой. Та, в свою очередь, представила меня своей маме, тоже очаровательной, тоже шведке, но лет тридцати. Не успели мы по душам разговориться по-английски, как подошла Тамара, и, надавав мне подзатыльников, увела прочь. Шведские "мать и дитя" хохотали от души.

А назавтра выпивали мы уже в институте ИМАШ, в лаборатории, при закрытых дверях.

- Что это ты всё с одной, да с одной ходишь? - недовольно спросил меня один из сотрудников Мони, давний мой приятель по имени Алик, - да ещё она и сюда повадилась ходить, "слопает" она тебя и не моргнёт! Хочешь новую бабу - молодую, лет двадцати? - предложил Алик, - сегодня же!

И он набросал план действий. Я звоню на работу к Тамаре, говорю, что выпиваю сегодня допоздна с друзьями и там же остаюсь на ночь. Алик звонит своей "бабе" - тоже молоденькой девушке и предлагает встретиться, только чтобы та привела свою подругу. Встречаемся и идём на квартиру к Алику, где две комнаты - на всех хватит.

Разгорячённые выпивкой и громадьём планов, мы пришли на место встречи и обнаружили только знакомую Алика по имени Люба. "Моя" по имени Люда должна была скоро прийти. Алик её хорошо знал, и что греха таить, имел на неё определённые планы. Тут в его голову пришёл гениальный вариант плана.

Он отозвал меня в сторону и спросил, нравится ли мне Люба. Получив утвердительный ответ, он раскрыл мне свой план. Мы берём в магазине чего надо, и я с Любой еду на квартиру Алика, ключ от которой он даёт мне. Сам же остаётся ждать Люду, и забирает её туда же. Но эта "легенда" - только для Любы. На самом же деле Алик и Люда едут к нему на дачу, на своё собственное свидание. А я остаюсь с Любой и поступаю с ней, как заблагорассудится.

Но "хотели как лучше, а получилось как всегда". Иначе говоря, Люба-то со мной пошла, а вот Люда идти с Аликом отказалась. Они поссорились, и Алик уехал один. Мы же с Любой, утомившись ждать друзей, стали выпивать сами. А тут позвонил Алик и сказал Любе, что он сегодня к нам не приедет, и мы можем поступать, как захотим. Я услышал только, что Люба обозвала кого-то по телефону свиньёй.

Мы допили всё, что оставалось и легли спать. Люба произвела на меня отличное впечатление, и уже утром я предложил ей взять отпуск и ехать со мной на море. Она согласилась. Я заезжаю днём домой к Тамаре в поселок Мамонтовку и беру свой портфель. Тёте Полли - матери Тамары - говорю, что с ней всё согласовано.

Вот тут кончается всё хорошее и начинается один кошмар. В ИМАШ, где я сидел и точил лясы с Моней, звонит Тамара и строжайше приказывает мне прибыть в Мамонтовку. Иначе - она едет к Бусе на субботу и воскресенье! А у меня на шесть вечера назначена встреча с Любой. Не зная, что и предпринять, я иду на встречу с Любой, а вместо блондинки Любы ко мне подходит тёмноволосая девушка и называет себя Людой. Говорит, что Люба занята и попросила её, как подругу, провести вечер со мной. Подруга мне тоже понравилась, и я приглашаю её в квартиру Алика, благо сам Алик на даче.

Она идёт со мной, мы почти не выпиваем, только разговариваем, а когда дело доходит до "дела", Люда начинает собираться домой, и, несмотря на мои протесты, уходит. Я - в прострации: в Мамонтовку ехать уже поздно, одному оставаться - ох, как не хочется. Звоню домой Любе - она уже ложится спать, у неё и у Алика есть ко мне важный разговор. Она с утра едет к нему на дачу и приглашает меня заехать туда же попозже, часам к двенадцати.

Время уже за полночь, выхожу из дома немного проветриться и привести мысли в порядок. Прохожу мимо телефонной будки и вижу - в ней стоит рослая, хорошо одетая красивая девка, почему-то босая, и пьяным голосом кричит в трубку:

- Гиви... твою мать, дай мне Шоту! Шота - ты? А где он? Тьфу, твою мать! - плюёт в трубку и бросает её висеть на проводе.

Я строго выговариваю ей, что так делать не следует, вешаю трубку, и замечаю, что с грузинами, да и вообще с кавказцами дело иметь опасно...

- Тебя как зовут? - вдруг спрашивает девица с отчаянным выражением на лице.

- Влип, - думаю я - это же курам на смех - советую не иметь дела с кавказцами, а сам - при таком имени...

И отвечаю ей по-еврейски - вопросом на вопрос:

- А тебя?

- Я - Маша! - пьяным голосом отвечает девица, выходит из будки, берёт меня под руку, - пошли!

- Куда? - в ужасе спрашиваю я.

- К тебе, ко мне - безразлично! Мне плохо - понимаешь? - заглядывая мне в глаза, быстро говорит босая Маша.

- Как не понять - самому плохо! - и я, взяв грех на душу, веду Машу в квартиру Алика.

Мы выпиваем, что осталось, а осталось почти всё; Маша рассказывает мне какую-то ахинею про её любимого Шоту и "пидораса" Гиви. Она плачет, целует меня и спрашивает - не грузин ли я, так как очень похож на её Шоту...

Маша сама тянет меня в койку, и ведёт себя там очень страстно, приходится даже прикрывать её рот, чтобы соседей не испугать. Потом мы выпили ещё и забылись.

Просыпаюсь я часов в шесть - Маши нет рядом. На цыпочках выхожу из комнаты, а моя рослая босоногая фея, в чём мать родила, роется в ящиках Аликиного комода...Вот почему Шота "игнорирует" Машу - она же воровка! - доходит до меня.

- Маша! - громко крикнул я, и голая леди вздрогнула и выпрямилась, - у тебя туфли украли?

- Украли, - кивает она головой, как болванчик - украли!

- Но разве это хорошо, - продолжаю я, - вот ты и ходишь босая! Квартира эта чужая, понимаешь ли ты, подо что меня подводишь? Ложись! - как офицер солдату, приказываю я.

Маша забежала в "нашу" комнату и мигом исполнила приказ.

- До чего ж хороша девица - между делом думаю я - и красива, и страстна - а воровка! Да и проститутка, уж точно! Жалко, а какой любовницей могла бы стать!

Утром она выпила крепкого кофе, я - чаю. Даю ей двадцать пять рублей на туфли; не итальянские, конечно, но неплохие советские купить можно. И выпроваживаю с поцелуем за дверь. Мне пора ехать на дачу Алика, а это вёрст семьдесят на электричке, а потом пешком километра четыре.

Преодолеваю этот кошмарный путь, калитка на участке открыта, стучу в дом. Двери открывает Алик и таращит глаза от удивления:

- Что случилось? Пожар, ограбление?

- Да нет, с квартирой всё в порядке, а Люба - у тебя?

Глаза у Алика вытаращились по максимуму, и он только спросил:

- А с тобой тоже всё в порядке? Что ей здесь надо?

Тогда я пояснил ему ситуацию, и он всё понял.

- Девки сговорились, и решили нас проучить - пока тебя, да и мне, видимо, надо ждать подлянку! Хочешь, оставайся - погуляем, выпьем, а хочешь - иди, выясняй отношения!

Я поблагодарил и побежал на станцию. У меня начиналось состояние лихорадочной любовной гонки, такое состояние Цвейг называл "амок". Что делать? Звонить Любе, выяснять отношения? Ведь мы с ней договорились ехать на море. Кто лукавит - Люба или Алик? А вдруг Люба - у Алика на даче, спряталась в доме? Тогда зачем он приглашал меня остаться?

Еле дотерпел до прихода электрички, прибыв в Москву, наменял на вокзале двушек и принялся звонить.

У Любы в трубку ответил мужской голос, попросил назваться. А когда я это сделал, то голос послал меня матом подальше. Мне показалось, что был он с армянским акцентом. Тогда я снова набрал номер Любы, и когда услышал его "але?", то вслух вспомнил все самые грязные армянские ругательства. Я продолжал их вспоминать даже тогда, когда трубку повесили. Всё - Любу надо вычеркнуть!

Меня била лихорадка. Решено - звоню Бусе.

- Привет! - добродушно откликается Буся.

- Позови Тамару! - прошу я.

- Тамар - тебя! - кричит Буся, потом в трубке слышна какая-то перебранка, и Буся удивлённым голосом отвечает мне: - не хочет подходить! Разбирайтесь сами, не впутывайте меня в свои дрязги! - уже кричит Буся и вешает трубку. Я в бешенстве - куда податься? И вдруг я вспоминаю - Таня! Моя самая яркая любовь в молодые - аспирантские и даже "кандидатские" годы! Звоню.

- Таня, я в Москве проездом, так хочу видеть тебя, как, зайти можно?

В трубке долгое молчание, а затем Таня отвечает:

- Хорошо, заходите, Нурбей Владимирович!

Заметно, что она немного выпила. Бегу, лечу к Тане. Успеваю взять бутылку и цветы. Таня дома одна, но смотрит странно, говорит на "вы".

- По какому случаю вспомнили обо мне? - с вызовом говорит Таня, на глазах её блестят слёзы, - узнали, что замуж выхожу?

Я только рот открыл. Вот этого не ожидал! Хотя женщина она - молодая, красивая!

- За кого? - интересуюсь я.

- Ты его должен знать, - в вашем отделении ЦНИИСа работает, кандидат наук, - и Таня назвала фамилию.

Я припомнил невысокого крепкого человека, боксёра, кажется. Чуть старше меня, а вот как звать - забыл.

- Нурбей Владимирович, - Таня снова перешла на "вы" и голос её стал серьёзен, - подумайте, и если у вас отношения ко мне серьёзные, то я дам ему отвод!

Я опять остался с открытым ртом. Таня плакала, уже не сдерживая себя. Я открыл бутылку, налил ей и себе. Выпив, она успокоилась.

- Сколько пережила, ты же ничего не знаешь! - только начала Таня, и тут раздался звонок. Таня вышла открыть дверь и вошла на кухню вместе с женихом. Жених, подозрительно глядя на меня, кивнул, и вынул из портфеля бутылку водки.

- У тебя, я вижу, гости! - угрожающим тоном проговорил "жених", обращаясь к Тане.

- Брось ты, давай лучше выпьем! - предложил я и разлил мою бутылку по стаканам.

Молча выпили. Вдруг Таня, не выдержав напряжения, разрыдалась. Жених сжал кулаки.

- Уходите, Нурбей Владимирович, лучше уходите! - рыдая, причитает Таня, - ничего хорошего из этого всего не выйдет!

Я только хотел спросить, из чего это "всего" ничего не должно выйти, как получил резкий удар в челюсть. Из глаз - искры, сознание - сумеречное. Тут поднялся крик вперемежку с матом. Опомнившись, я схватился за холодильник и нанёс мой любимый удар ногой в живот обидчику-жениху. Тот падает, успев схватить меня за ботинок. А так как ботинок был без шнурков, то он свободно снялся и оказался в руках жениха. Зато нога осталась со мной. Таня обхватила жениха руками, не давая ему продолжать драку. Я осмотрелся, ухватил с холодильника непочатую бутылку водки и, хотел, было, врезать обидчику. Но потом передумал, сунул её за пояс, и как был без ботинка, так и выскочил за дверь.

Но это уже был не я, а неразумный, одичавший зверь. Я помнил квартиру Буси - на Сиреневом бульваре и решил ехать туда.

- Убью обоих гадов! - вертелась пьяная мысль в голове. Но всё-таки решил снова позвонить из автомата.

- Буся, я еду к тебе! - страшным, с моей точки зрения, голосом проговорил я, - убью и её, и тебя! Ждите расплаты! - добавил я и повесил трубку.

Таксист не хотел брать меня полубосого с одним ботинком, но я авансом заплатил ему десятку, и тот поехал. Уже вечерело, смеркалось быстро. Я зашёл в знакомый подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Никто не открывает. Прислушался - за дверью тишина, тогда я мухой слетал вниз к автомату, набрал номер Буси и повесил трубку на проводе. Снова мухой - на третий этаж к двери. Слышу, из квартиры доносятся длинные гудки. Вот сейчас поднимут, думаю, трубку, тогда я выламываю дверь и выполняю свой "кровавый план" - режу или душу обоих! Но трубку не берут, и я в недоумении спускаюсь вниз. Куда девать себя, я сейчас взорвусь, как бутылка с карбидом в канализации!

Мимо идут, обнявшись, трое парней, и шатаясь, горланят песни. Я подбегаю, молча кидаюсь на среднего, хватаю его за горло, пытаясь задушить. Двое других, что по краям, опешили, но потом начинают колошматить меня, чем попало. Я упал, пытаюсь встать, но тут недодушенный средний наносит мне удар ногой в живот. Я снова падаю и теперь надолго - дыхание перехватило. Трое ушли, снова обнявшись и продолжая свою песню.

Приподнявшись, я прислонился к дереву. Нащупал бутылку - она цела и даже не выпала из-за пояса. Раскрыв рот, потрогал зубы, все вроде целы. Глаза тоже. Жизнь продолжается!

Вдруг вижу на дороге едущий навстречу мне УАЗик. Голосую - остановился. Глянув на меня, водитель решил, было, не брать, но я его упросил.

- Ребята, на меня напали хулиганы и избили. Довезите домой, заплачу, сколько скажете!

Подобрали, повезли.

- Ты хоть знаешь, на какой машине едешь? - весело спрашивает водитель, - это же "синий крест" - скорая ветеринарная помощь!

- Это уж точно по назначению! - нахожу я силы улыбнуться.

Дома (у Алика, разумеется!), я помылся и завалился спать. Проснувшись, что-то в полдень, я убедился, что практически цел, даже синяков нигде нет. Порылся в старых вещах Алика, нашёл подходящие ботинки, размером, правда, побольше моих. И снова стал думать свою думу - куда податься?

Вдруг мысль - моя старая подруга Лора! Если, конечно, она не уехала на дачу. Звоню, с замиранием сердца слушаю гудки, и вдруг знакомый голос - сама подошла к телефону. Делаю голос повеселее и побезразличнее:

- Лора! А ты чего не на даче?

- Ха-ха-ха, - загадочно смеётся Лора, - а какие планы у тебя?

- Мои планы полностью совпадают с твоими! - отшучиваюсь я.

- Тогда приезжай! - тихо и загадочно зовёт она.

И вот через час я звоню в знакомую генеральскую квартиру на Чистых Прудах. В портфеле у меня "джентльменский набор" - две бутылки вина и цветочки. Лора встречает меня празднично одетая, накрашенная и надушенная, с многообещающим взглядом. В комнате на столе - праздничная закуска, включая мои любимые маслины.

- Ах, Лора, ты, видать, тоже "на голодном пайке"! - удовлетворённо подумал я, - тогда мы сегодня - "два сапога пара"!

Ничего другого мне сегодня и не надо было - всё происходящее в уютной и такой знакомой комнате Лоры было пределом мечтаний. "Хорошо, что не удалось убить вчера Бусю и Тамару!" - философски размышлял я, лёжа с Лорой, уже удовлетворённый.

А в понедельник утром мы с Лорой, как два голубка, вместе явились на работу в ИМАШ. Звонит телефон, и я привычно беру трубку.

- Алё?

На том конце пауза и после неё такой любимый низкий голос:

- Ты в порядке?

- А что? - как обычно, "не по-русски", ответил я.

- А то, что мы с Бусей сидели в кустах и всё видели. Как ты в одном ботинке с бутылкой водки за поясом гонял вверх-вниз по лестнице, как напал на чужих ребят, как они тебя отмутузили, и как тебя забрала ветеринарная помощь! Что с тобой, чего ты хотел?

- Убить вас обоих хотел за прелюбодеяние, - с сожалением вздохнул я, - но, видишь, не вышло!

Мы помолчали.

- А теперь, - перешла на приказной тон Тамара, - немедленно приезжай ко мне во ВНИИТоргмаш, я хочу показать тебя народу, а то тут идут слухи, что ты меня бросил.

- Надо же, в Москве-мегаполисе, а слухи разносятся мгновенно, как в какой-нибудь Обояни! Однако, бегу! - полностью осознавая своё поражение, покорно сообщил я, и, поцеловав Лору, "почапал" в чужих ботинках во ВНИИТоргмаш, где работала Тамара.

Первым делом Тамара завела меня к своему начальнику "Бугру", и, подтолкнув вперёд, сообщила:

- Слышь, Бугор - эта пьянь вернулась!

Бугор незаметно подмигнул мне, я тем же макаром ответил ему, и меня повели дальше. Тамара заводила меня в разные комнаты и кабинеты, где сообщала одну и ту же новость, иногда добавляя:

- А кто-то говорил, что эта пьянь меня бросила!

Тамара немедленно оформила отпуск и повезла меня в Мамонтовку. Появиться перед "тётей Полли" было для меня пуще ножа в печёнку, но я вытерпел и это.

- Проси у тёщи прощения! - похлопывая меня по темечку, приказала Тамара.

- Простите великодушно, больше не повторится! - скосив глаза и испуганно мигая, пролепетал я.

- Да ну вас всех к лешему! - отмахнулась тётя Полли, и я, кажется, был прощён.

Мы хорошо выпили, попели немного в два голоса и легли спать.

- Нет, гулять, конечно, хорошо, но дома лучше, спокойнее! - успел подумать я, уже засыпая после исполнения гражданско-супружеского долга.


8. Одесса


Я предложил Тамаре поехать на море в Одессу, вернее рядом - в Ильичёвск, к моему другу Феде Кирову, который постоянно приглашал меня в любом составе. Его жена Лера была демократичной женщиной, тем более Федя сказал ей, что Тамара - моя жена.

Встреча в Ильичёвске была блестящей - вечером к нашему приезду стол был уже накрыт, а в качестве выпивки преобладало шампанское. Поддав, как следует, мы уже почти ночью всей компанией отправились купаться на море.

Меня всегда поражали беспечность и безрассудство нас - русских людей. Едва держась на ногах, мы чуть ли ни на четвереньках, как черепахи, заползли в море. Хорошо бы, как черепахи морские, а то - как сухопутные, и мы тут же стали тонуть. Я только и делал, что вытаскивал на берег уже почти захлебнувшихся Тамару и Леру, да и Федю пришлось долго толкать к берегу, так как прибой не позволял ему выплыть. И это всё в кромешной тьме. Я аж отрезвел с перепугу.

Фёдор очень любил Одессу, и мы часто наезжали туда. Мне Одесса не понравилась - люди там грубоватые, говорят очень громко, готовы обмануть тебя всегда и во всём. А женщины вообще ведут себя совершенно беспардонно.

Идём как-то всей компанией по пляжу, ищем место, где бы приземлиться. Видим - под большим зонтиком выпивает какая-то компания. И вдруг от компании отделяется и неровной походкой направляется ко мне жгучая брюнетка моего возраста в купальном костюме. Она машет рукой - остановись, мол.

Я стою в плавках и жду, что же будет дальше. А дама подошла, оценивающе оглядела меня с головы до ног и прокричала своей компании:

- Послушайте, этот чудак мне очень даже понравился!

И не обращая внимания на стоящих рядом Тамару и Леру, обнимает меня за шею и целует взасос. Я чуть губ своих не лишился от этого засоса - дама видимо, решила взять у меня пробу желудочного сока на кислотность. Я вырывался, как мог, и освободился только с помощью наших женщин. А одесская львица, помахивая окороками, снова пошла к своим под зонтик.

Или другой пример. Зашли мы как-то в этот хвалёный "Гамбринус", что на Дерибасовской. И что в этом "Гамбринусе" находили Куприн, или кто-то там ещё, и восторгались им? Грязный подвал, пропахший прокисшим пивом и сигаретным дымом. С трудом нашли столик, смахнули с него рыбьи скелеты и чешую, поставили свои кружки и положили раков. И тут же появляется фурия с грязной и мокрой тряпкой, обзывает нас "скотобазой", утверждает, что место нам не здесь, а "под Привозом". А затем начинает своей ужасной тряпкой вытирать столик, задевая наши кружки и наших раков. Я заметил, что у неё поранены почти все пальцы правой руки; пальцы были перевязаны грязными бинтами, а поверх них были надеты резиновые напальчники, похожие на детские презервативы. Вы после такого зрелища и такой встречи пришли бы снова в "Гамбринус"? Вот и я говорю...

Но настоящим шедевром нашего застолья в Одессе был вечер в ресторане, что на Морвокзале. Ресторан большой, красивый, стоял на сваях над морем. Выпили, конечно, неплохо, но чуть больше нормы. Я сижу, отдыхаю, Федя танцует с Лерой, а Тамара - с каким-то хмырём. Вдруг ко мне подкатывает наша официантка, толстая женщина лет пятидесяти и огорошивает меня:

- А вы знаете, что ваша жена вот там целуется с каким-то чудаком! - и официантка пальцем указывает куда-то вглубь ресторана, - а я-то думала, что она интеллигентная женщина!

Я взбесился - нашла, где свои пьяные замашки демонстрировать! Обнаружив Тамару с этим хмырём, я влепил ей пощёчину и, ухватив её за край декольте платья, вырвал полосу до самого подола. Платье так и упало с её плеч под аплодисменты присутствующих. Хмыря - как ветром сдуло. А Тамара, оказавшись в нижнем белье, не осталась в долгу - хватает с чужого стола пустую бутылку, и яростно разбивает её об мою голову. Крик, шум... Прибегает наша официантка и требует оплаты по счёту, прежде чем нас заберёт милиция.

Лера подколола платье Тамары неизвестно откуда взявшимися булавками, Федя вытер у меня с головы кровь, и мы, расплатившись, стали собираться уходить. Официантка провожала нас со словами: "А я думала, что вы такие интеллигентные люди!"

Вышли мы на площадь у морвокзала на остановку такси в весьма агрессивном настроении. Впереди нас в очереди была лишь одна компания, тоже четыре человека - пожилая еврейская чета и, видимо, их дети - мужчина и женщина нашего возраста.

Такси долго не было, и "антисемит" Федя стал приставать к пожилой чете (как оказалось, они отмечали "круглую" годовщину своей свадьбы), обвиняя их во всех бедах, в том числе и в отсутствии такси. В препирательства включились наши дамы и молодой еврей. А пока они ругались, я тихонечко отвёл молодую еврейку за щиток с каким-то объявлением, и мы затеяли с ней поцелуйчики, всё более увлекаясь этим занятием. Я до сих пор помню стремительно меняющееся выражение её иссиня-чёрных глаз - сперва гневное, потом испуганное, затем восхищённое, а под конец - какое-то мученическое.

Но тут крики с остановки такси прервали наше занятие, и мы побежали на помощь в разные воюющие лагери.

Посреди площади на спине лежал Федя, его пытались ударить ногами молодой и старый евреи, а Лера, размахивала сумкой на ремне, отгоняя их от мужа. Тамара и старая еврейка растаскивали драчунов. Наконец, Федя поднялся и накинулся на обидчиков. В этот момент из одноэтажного здания морской милиции, расположенной на площади над самой кромкой воды, выбежали милиционеры и потащили всех дерущихся "до себя".

А мы с молодой еврейкой припоздали, и нас не забрали. С грустью, взглянув на щит, за которым нам так было хорошо, мы забарабанили в двери милиции - наша гражданская совесть взяла верх.

Вышедший милиционер пытался нас отогнать, но мы решительно заявили, чтобы нас тоже "забрали", ибо мы принадлежим к арестованным противоборствующим сторонам.

Сперва допрашивали еврейскую бригаду - с ними было всё ясно, это была явно потерпевшая сторона. Затем их выпустили в предбанник и запустили "агрессоров", то есть нас. У меня единственного с собой был паспорт, и я, помахивая им, подошёл к столу первым.

- Фамилия! - строго спросил лейтенант, составлявший протокол.

- Гулиа, - ответил я, на что раздался весёлый гогот милиционеров.

- Это не твоим ли именем назван наш флагман сухогрузов? - сказал лейтенант, указывая куда-то вверх.

Под потолком комнаты было длинное окно, в которое ясно было видно название пришвартованного корабля: "Дмитрий Гулиа". Я, конечно же, знал о таком корабле, и даже был знаком с его капитаном. Этот корабль был назван в честь моего знаменитого деда - писателя, поэта, основателя абхазской письменности.

Стараясь не волноваться, я сказал, что корабль назван не моим именем, но фамилией уж точно моей, ибо Дмитрий Гулиа - мой родной дедушка.

- А если я сейчас позвоню капитану и спрошу о тебе - он подтвердит?

Я ответил, что обязательно подтвердит, так как мы с ним хорошо знакомы - и я назвал имя, отчество и фамилию капитана.

Лейтенант захлопнул журнал протоколов, приветливо посмотрел на меня и предложил всем нам присесть.

- И чего вы связались с этими...! Лейтенант не стал вслух называть их обобщающим оскорбительным названием. Затем встал, вышел в предбанник и громко сказал: "Все свободны! И чтобы мне не хулиганили больше!" И, снова зайдя в комнату, он уже обратился к нам: "А если вам была нужна машина, зашли бы к нам, и мы вам помогли бы!".

Лейтенант вышел на площадь, где бедные евреи продолжали ждать такси. Он остановил первую проезжавшую мимо "Волгу", властно сказав водителю: "Отвезёшь их, куда скажут!" - и записал номер машины. Мы сердечно попрощались с милиционером, а бедные евреи с тоской провожали нашу машину взглядами. Я помахал рукой молодой еврейке и послал ей воздушный поцелуй.

- Пусть вообразит, что с начальником целовалась! - горделиво подумал я, и эта мысль согрела мне душу.


9. Ленинградский Магендовид


Я не любил и сейчас не люблю посещений всяких там музеев и дворцов. Тут можно спорить - надо ли всем или не надо знакомиться с архитектурой и интерьером какого-нибудь дворца. Мне лично это неинтересно, я считаю, что непрофессионалы лезут не в свои дела, они "хочут свою учёность показать" потом перед знакомыми. Архитектору - архитекторово, дизайнеру - дизайнерово, а мне - бутылка, вечер, а тем более ночь с блондинкой, даже на полу, милее всяких там чужих дворцов.

Но Тамара, с которой мы отдыхали в Ленинграде, была другого мнения и потащила-таки меня в Павловск. Я страшно противился этому, и допротивился до того, что упросил её зайти в кафе по дороге. Как раз по левую сторону бульвара, ведущего во дворец, было маленькое симпатичное кафе, "Эльбрус" или что-то в этом роде.

Было одиннадцать часов утра, и вино, по правилам того времени, уже давали. Я приналёг на знакомый нам по убойной силе "Алабашлы" и скоро был "хорош". Оглядевшись вокруг, я увидел, что в кафе - одни евреи! Человек десять евреев сидели за большим столом и оживлённо что-то обсуждали.

- Ага! Небось, в Израиль хотят улизнуть! - решил я, и направился к их столу, составленному из нескольких столиков. До этого я достал чистый носовой платок и покрыл им голову, как истый иудаист. Во мне по-пьянке проснулся актёр. Тамара осталась сидеть за своим столиком.

- Шалом! - приветствовал я честную компанию.

- Шалом! - недоверчиво ответила мне компания.

- Вус эпес махт аид? - подняв глаза кверху, риторически спросил я честнỳю компанию, и сам же ответил, - аид дрейцих! (на идиш это означает: "Что делает еврей? Еврей крутится!").

- Он сказал "эпес" - это наш человек, это настоящий аид! - разволновался пожилой еврей с седыми пейсами. Чужак сказал бы: "Вус махт аид?", - Но мы просим вас говорить по-русски, здесь, к сожалению, не все понимают по-идиш!

На это я охотно согласился, не дав себя долго упрашивать.

- Я не знаю, о чём вы здесь говорите, но ехать надо! - так начал я свою речь, - мы, московские евреи, считаем, что больше этого терпеть нельзя! Я был в Подмосковье, и там тоже так думают, - я указал на Тамару, - вот эмиссар оттуда!

Компания обернулась к Тамаре и по-родственному закивала ей.

- Что пить будете? - услужливо спросил меня пожилой еврей.

- Вообще то, я уже начал "Алабашлы"... - замялся я.

- Понятно, а закусывать? - продолжал еврейский аксакал.

- А что здесь имеется кошерного? - озабочено спросил я.

- О, за это вы не волнуйтесь! - успокоил меня аксакал.

- Тогда полагаюсь на ваш вкус, - закончил я эту тему, и перешёл к отъезду на Землю Обетованную.

Я мимолётно кое-что слышал о трудностях и хитростях отъезда на историческую родину и сейчас излагал их от первого лица. Дело в том, что в одну из моих поездок я попал в купе (к моему ужасу двухместное!) с пожилой еврейкой из Америки, которая была в СССР в "агитпоездке". Она, видимо, приняв попутчика, то есть меня, за еврея, все мозги мне прокомпостировала перечислениями ходов и лазеек для быстрого выезда в Израиль. Вот это мне сейчас и пригодилось!

- Не будем забывать, что наш Мошè (пророк Моисей) сорок лет шёл на Землю Обетованную, сам не дошёл, но народ таки довёл! И мы не должны жалеть ни времени, ни денег на отъезд домой!

А под конец я рассказал собравшимся одну из наиболее эффектных баек в том же ключе:

- Нет, а вы слышали, как наша Голда перехитрила этих агоев (неевреев) при отъезде на родину? (речь шла о бывшем премьер-министре Израиля Голде Меир). Таки она взяла с собой всю свою старую мебель, потому, что мебель, видите ли, дорога ей была как память! А ящики, в которые упаковали мебель, забили платиновыми гвоздями. Чтобы я так жил, если кто-нибудь из вас отличит железный гвоздь от платинового, не по цене, конечно! И вот, я знаю, но говорят, она так вывезла пятнадцать килограммов платины, а платина костен (стоит) много дороже чем голд (золото)!

Пейсы заахали, заохали: "Да, Голда - наше золотце - это голова! Сейчас таких голов нет!".

Я держался из последних сил. Меня мутило - мусульманский "Алабашлы" никак не "ложился" с кошерной закуской. Последний мой тост я уже не помню - о нём мне рассказала Тамара. Вроде, я поднялся на слабеющих ногах, налил бокал "Алабашлы" и провозгласил:

- Так сплотимся же под сияющим Магендòвидом (Звездой Давида, правильнее "Магендавида", но мне и моим друзьям ближе именно это произношение), который вывел нашего Моше и наш народ, куда ему было надо!

И выпив бокал, свалился без чувств под стол. Меня подняли, осторожно вынесли наружу и положили на бульварную скамейку, целиком спрятанную в кустах. Тамара обещала "моему народу", что побережёт меня от милиции и вытрезвителя. "Вынос тела" состоялся примерно в час дня. Проснувшись около семи вечера, я жалобно запросил воды и валидола, но услышал в ответ:

- Пьянь еврейская, я шесть часов сижу у тебя в ногах, как какая-нибудь Сара возле тела своего Абрама! Если ты не поспешишь, то ночевать будешь в питерской синагоге, а я пойду одна! - пригрозила Тамара.

Поняв, что сейчас шутки неуместны, я собрал последнюю волю в кулак, встал на неверные ноги, и, поддерживаемый Тамарой под руку, побрёл к станции, напевая печальную песню:

"В воскресенье мать-стару-у-ха,

К во-ро-там тюрьмы пришла,

Своему родному сы-ы-ну,

Пе-е-редачу принесла!"

Вот такой сионистской выходкой я отомстил Тамаре за её любовь к достопримечательностям.


10. Львовский вокзал, или о вреде недопития


Однажды я поехал в командировку во Львов подписывать процентовку по нашей хоздоговорной работе с автобусным заводом. Вечером я выехал с Киевского вокзала во Львов, меня провожали мой друг Моня с моей же невестой Олей. Шёл дождь, и хоть он и не капал под дебаркадером вокзала, было прохладно. Моня обнимал Олю, надев на неё свой пиджак, и они выглядели очень счастливыми.

Сейчас придут домой и трахнутся с радости, что меня захомутали! - почему-то подумал я. У меня вызывал всё больше подозрений готовящийся брак. Что же ждать от него? Пока только болезненного разрыва отношений с Тамарой. А что дальше, когда этот брак зарегистрируют? А где я буду жить, если легкомысленная Оля вдруг найдёт себе кого-нибудь? А где работать? Ведь устроиться с места в карьер профессором - не так просто! Не пойду же я работать грузчиком или землекопом на кладбище, где всех подряд берут!

Под эти неоднозначные мысли отошёл поезд. Во Львове дождь шёл не переставая, а у меня ни плаща, ни зонта. А я был в огромном, не по моему размеру костюме, купленном у знакомого. Кое-как, на такси добрался до завода, подписал процентовки, а до отхода поезда - прорва времени! И вдруг я вспомнил, что сегодня - шестое октября, мой день рожденья. Я всегда помнил об этой дате заранее, а тут - напрочь забыл! Не к добру это - почему-то подумалось мне.

Я зашёл в кафе, взял вина, выпил за свой день рождения. Первый раз я его встречаю один, и как на грех - ни одного товарища, ни одного знакомого. Не идти же обратно на завод и предлагать практически чужим людям выпить со мной!

В кафе я попытался познакомиться с девушками, но был грубо "отшит". Хорошо, решил я, здесь - ладно, а завтра в Киеве я встречусь с учеником - Осей, с которым столько связано, которого я устроил в Киев на работу! Звоню Осе, он дома. "Ося, - говорю я, - сегодня выезжаю в Киев, завтра позвоню тебе, встретимся!" Но Ося, оказывается, сегодня же вечером едет в Москву, билет уже взят, и отложить поездку нельзя, так как он сдаёт экзамены в аспирантуру.

- Вы же сами меня туда устроили, - напоминает Ося, - не срывать же поступление!

До отхода поезда оставалось свыше трёх часов. Посидев ещё немного в кафе, я пошёл гулять по магазинам. В одном из них взял две бутылки вина, дешёвого, но крепкого - "Биле мицне". В народе его называли биомицином, за вкус, наверное.

Магазин, где я брал вино, был с самообслуживанием. И вот, одновременно со мной, туда зашёл мальчик или, правильнее, парень лет восемнадцати, с признаками ненормальности. Таких детей обычно называют олигофренами. Учатся они в "спецшколах", работают на несложных специальностях. А этот парень схватил бутылку водки и спрятал её за пазуху. Это не укрылось от меня, и я стал наблюдать, что же будет дальше. Паренёк долго ходил по магазину, надеясь запутать охрану. Но две здоровенные тётки-охранницы, конечно же, заметили воровство, и, пошептавшись друг с другом, стали ждать у выхода больного паренька. А тот, выходя, не показал, что взял. И тогда одна из тёток засунув руку ему за пазуху, достала бутылку, а вторая нанесла парню оглушительный удар по затылку.

Парень оказался слаб духом, он повалился на кафельный пол, покрытый жидкой грязью, и, катаясь по нему, вопил диким голосом. Тётки пинали его ногами, вымазывая в грязи, а парень, гримасничая от боли, истошно орал.

- Уже который раз ворует, никак не можем отучить! - жаловалась охранница публике.

И хоть я понимал, что она где-то права, но от увиденной картины тошнота подступила к горлу. Невозможно было смотреть на этого парня, который и не думал подниматься с грязного пола, некрасиво, с ужимками, плача, и размазывая грязь с кровью по лицу. Всё более и более пессимистические мысли одолевали меня...

Я с омерзением вышел из магазина, и тут же на улице выпил "из горлà" бутылку вина. Бросив "тару" в урну, я заспешил на вокзал, благо он был недалеко. До отхода моего поезда, который стоял на ближайшем пути, оставалось минут сорок. Но решение уже было принято - я никому не нужен, вокруг грязь и мразь, так больше жить нельзя!

Я прошёл в хвост поезда и даже дальше, где перрона уже не было, но решётчатая ограда продолжалась. Вдоль ограды росли мощные деревья, кажется липы. Я поставил портфель на землю и распоясался, придерживая огромные брюки рукой, снял с ботинок шнурки, и одним из них подвязал брюки, стянув петельки на поясе, чтобы они не спадали. Потом с трудом полез по решётке на ограду, держа ремень и второй шнурок в зубах. Там отыскал ветку покрепче и, опустив вниз ремённую петлю с пряжкой, стал шнурком крепить конец ремня к ветке. Помогли мне достаточно крупные отверстия, шедшие почти до самого конца ремня - в них-то я и продел шнурок для крепления.

Надёжно закрепив ремень на ветке, я спустился и достал вторую бутылку вина - не пропадать же добру! Сел на свой портфель и выпил эту вторую бутылку тоже "из горла". Поджидая, пока "дойдёт", я решил, что пора лезть на ограду в последний раз.

Но теперь это оказалось не так уж легко сделать - вторая бутылка сыграла свою роль. Я захмелел основательно, и ... у меня исправилось настроение! Стал подумывать, вешаться ли вообще, и решил, что не стоит. Захотелось в Киев, в мой любимый Гидропарк. Вспомнилась Москва, Оля и Моня, которые могут лишиться мужа и друга. Подумал о тёплом уютном поезде, о мягкой постели...

Я быстро достал перочинный ножик и, подпрыгнув, ухватился за ремённую петлю. Подтянув её на себя как можно ниже, полоснул ножом по ремню и отхватил его нижнюю часть. До отхода поезда оставалось около пяти минут. Спрятав ремень в портфель, я, петляя, побежал к своему вагону. Проводница подозрительно оглядела бородатого и хмельного пассажира в заляпанном костюме, перекошенных висящих брюках и ботинках без шнурков. Однако билет был в порядке, и в вагон меня пустили. Я упал на свою нижнюю полку и мгновенно заснул. Проснулся я только тогда, когда в окнах поезда засияло яркое киевское солнце.

В Киеве было тепло, сухо и солнечно. Я тут же сел на метро и через десять минут уже проезжал над великолепным Днепром, любуясь золотыми куполами Лавры. А ещё через несколько минут я был в моём любимом Гидропарке и побрёл к закусочной "Колыба".

Там мне выдали шампур с нанизанными на него кусочками сырого мяса, и я с удовольствием принялся сам готовить себе шашлык над длинным стационарным мангалом. Когда шашлык был готов, я взял бутылку "Ркацители" и прекрасно позавтракал.

А потом, раздевшись на пляже, выбил и вычистил свой костюм, вдел в брюки остаток ремня, который оказался как раз впору. Выйдя в город, купил шнурки и завязал, наконец, себе ботинки. После чего стал полностью готов к труду и обороне! И ещё раз дал себе крепчайшее слово джигита - ни в коем случае больше не вешаться. А если травиться - то только алкоголем!


11. Выпивки с юморком


Питьё из ноги


Как-то я нашёл на улице ногу от женского манекена и утаил эту находку от моей жены Оли. А потом, когда её не было дома, положил на наше "брачное" ложе свёрнутое одеяло, а к нему приставил эту ногу в чулке, спустив её носком на пол, прикрыв простыней "туловище" мнимой дамы. На столе оставил вино в бокалах, на полу - раскиданное женское бельё, а сам остался сидеть в трусиках.

Жду жену, попиваю вино, читаю газету. И вдруг - слышу рычание и рёв дикого зверя - это Оля, отворив дверь, видит открывшуюся перед ней картину супружескойизмены. Я умоляю её не кричать - дама, дескать, уважаемая, жена "большого человека", притомилась и уснула. Не будить же её так грубо! Но Оля, не вняла моим мольбам, стрижка на её голове так и поднялась дыбом, как иглы у ёжика.

- А ну, сука, шалава, вставай сейчас же! - диким голосом закричала бедная Оля и схватила "суку" за ногу. А нога-то и отвалилась! Оля завизжала от ужаса, не понимая, в чём дело.

- Вот, ты ногу у человека оторвала, что теперь делать! - тараща глаза, завопил я.

Насилу Оля "врубилась" в суть дела. И тогда, схватив в руки первую попавшуюся тяжёлую вещь, а именно - книгу философа Гегеля "Феноменология духа", запустила ею в мою голову. А потом впала в длительную истерику. После этого случая я возненавидел философа Гегеля, а она видеть не могла эту ненавистную ей ногу. А я частенько, особенно при гостях, наливал в неё вино (нога-то была полая!), и, как из рога, пил из неё.

- Другие пьют рòгом, а я - нóгом! У нас демократия! - пояснял я недоумевающим.

К Оле в гости иногда приходил американец по имени Билл - хороший, но наивный парень. Оля учила его русскому, а сама при этом постигала английский. Дело было уже при Горбачёве и Рейгане. Познакомившись с Биллом, я тут же налил вино в ногу (у того аж глаза вылезли из орбит!), и выпил за президента Рейгана. А затем предложил Биллу выпить из этой же ноги за нашего президента Горбачёва.

Конечно же, Оля рассказывала Биллу, что муж у неё известный учёный, доктор наук, профессор. Да Билл сам часто смотрел и любил нашу телепередачу "Это вы можете!", знал меня по этой передаче. И этот серьёзный человек, учёный, предлагает Биллу выпить за президента Горбачёва из женской ноги! У Билла выступили на лбу крупные капли пота, но он, поблагодарив, отказался.

- Вы что, не пьёте вина вообще? - поинтересовался я.

- Нет, вообще пью, но конкретно в данный случай - нет! - отвечал Билл.

- Вы, что не уважаете президента Горбачёва? - продолжал я допрос.

- Нет, мы в нашей стране уважаем мистер Горбачёв, и я тоже! - горячо возразил Билл.

- Тогда почему же вы отказываетесь выпить из ноги, я же выпил за вашего Рейгана? - недоумевал я.

Капли пота уже стекали по лицу Билла.

- Это не есть традиция нашего народа - пить из ногà! - оправдывался Билл.

- А из рога пить можно? - допытывался я.

- Да, из рога пить этикет допускает! - согласился Билл.

- Из женской туфельки тоже можно пить? - поинтересовался я.

- Да, в исключительный случай раньше так допускалось! - подтвердил Билл.

- Так почему же из туфельки можно, а из самой ноги - нельзя? - демагогически вопрошал я.

Бедный Билл чуть не плакал.

- Я не в состоянии отвечать на ваш запрос! - признал своё поражение Билл.

- Молодец, я испытывал тебя, ты оказался принципиальным, правильным парнем! - по-американски широко улыбаясь, констатировал я. - А теперь выпьем за США - самую демократическую страну мира! После нас, разумеется! - быстро добавил я.

Налив вино в бокал я вручил его Биллу, себе налил снова в ногу, и, чокнувшись, мы выпили.

- Да, у нас достаточно демократический страна! - простодушно подтвердил Билл, выпивая.

Я намеревался вечером идти в русскую баню, благо она была в двух минутах ходьбы - это "Тетеринские бани". Предложил и Биллу сходить туда вместе. Обещал потереть спину.

Бедный Билл вспотел опять.

- Отстань от Билла, а то получишь! - рассвирепела Ольга.

- А что получу, доллары? - поинтересовался я.

- Доллары у вас не являются платёжной валютой, их надо преобразовывать в рубли, так нас инструктировали! - толково пояснил нам Билл, и мы расстались - я ушёл в баню.

Если американцы все такие, как Билл, то, как же там скучно! Как там теперь живёт Оля, привыкшая к моему искромётному юмору? А мои ученики, уехавшие жить туда, дурят там своих сотрудников, признаваясь, что они, якобы, засланные агенты КГБ, и те им верят. Верят и бледнеют от страха! Добрые, порядочные, правдивые ребята - эти американцы! Только, очень уж наивные. Как они ещё выдерживают наплыв наших ушлых "русаков" к себе - ума не приложу!


Перевоплощение


Как-то Тамара призналась мне, что уже на своей новой квартире она завела любовника по имени Дима, лет на десять моложе её. А потом бросилась передо мной на колени и, ну плакаться:

- Прости, прости, прости меня - сорвалась! Привязался он ко мне, как к матери. После работы приходит прямо ко мне домой, обедает, ужинает, спит у меня. Денег при этом не даёт. Сказал, что женат, детей нет; жена в длительной загранкомандировке, но вчера должна была приехать. А вечером этот Дима звонит и говорит мне, что всё рассказал жене. И заявляет, что завтра хочет переселиться жить ко мне, даже чемодан упаковал! Мне он на фиг не нужен, да ещё чтобы жил у меня, как нахлебник, - возмущалась Тамара. А ещё - после него позвонила женщина, представилась женой Димы, и заявила, что придёт ко мне завтра вечером к восьми часам, вместе с Димой. Она, видите ли, хочет обсудить и выяснить, чем такая "старуха" приворожила её мужа, и что она, как жена будет бороться за него. Мне слова не дала вымолвить! Ты мне должен помочь, мы не один год знакомы, должны выручать друг друга. Мы откроем им дверь, я сделаю вид, что Дима мне незнаком, что всё это какая-то авантюра. Тебя я представлю как мужа, ты возмутишься и прогонишь их. Вот и все дела! Ты же артист, тем более перевоплощаться в моего мужа тебе не так уж сложно!

Дом был рядом со станцией метро "Южная", седьмой этаж, квартира хоть и однокомнатная, но с большой кухней. В комнате - широченная кровать, отделённая ширмой; здесь же небольшой низкий стол с двумя креслами по обе его стороны. На столе - бутылка "Мадеры".

Я попробовал кровать - улёгся на неё и попрыгал. Удобная, импортная, матрас - ортопедический. Встал, откупорил бутылку, отпил немного, налил Тамаре. Узнал, что для гостей припасено ещё две такие же бутылки.

- Что-то я давно не перевоплощался в твоего мужа, - задумчиво сказал я, - боюсь, что позабыл, не получится!

Тамара намёк поняла, взглянула на часы - ещё и шести нет. Времени для перевоплощения - навалом! Ну, перевоплотились мы в супругов, так чтобы ещё на ночь немного доперевоплотиться осталось. Я опробовал ортопедический матрас. Ничего не скажешь - удобно!

Встали; я надел Тамарин махровый халат, она же лёгкий шёлковый халатик. На улице - конец марта, весенняя грязь, а в квартире - тепло и уютно. Не успели мы допить первую бутылку, как в дверь - звонок.

- Открой ты, открой ты! - в ужасе заметалась Тамара.

Я грозно спросил: "Кто там?" и заглянул в глазок. Там виднелись искажённые фигурки высокого мужчины и маленькой полной женщины. Приоткрыв дверь, я спросил, кого им нужно, всё-таки?

- Тамару Ивановну! - как-то стервозно проговорила женщина, и я впустил их. Гости выстроились вдоль стены, мужик поставил на пол чемодан. Тамара из-за моего плеча удивлённо осматривала "пришельцев".

- Разговорчик к вам будет! - так же стервозно продолжала толстая баба.

- Томуля - тапочки гостям! - приказал я, и Тамара послушно принесла их. Гости, раздевшись, переобулись, и я пригласил их на кухню. Мы сели за кухонный стол, и гость поставил на стол бутылку водки.

- Томуля, у нас в холодильнике "Мадера", достань, пожалуйста, да и рюмки с бокалами. Закуски какой-нибудь, да поскорее! - всё приказывал я, а Тамара, как покорная жена горца, серой мышью бегала по квартире.

- Итак, чем обязаны? - спрашиваю я гостей.

Дима, высокий моложавый мужчина, похожий на студента, очумело смотрит на меня; его жена - полная женщина, явно старше его, похожа на сову. Я так и прозвал её про себя - Совушка.

- Нам бы с Тамарой Ивановной, - проканючила Совушка, но я сурово прервал её.

- Тамара - моя жена, а в доме хозяин - я. Все вопросы - через меня! - продекларировал я.

- Мне, конечно, неудобно, но мой муж Дима, - она указала на очумевшего студента, - любовник вашей супруги...

Тут уж пришла очередь очумевать мне. Я встал, и, выпучив глаза, грозно вскричал, обращаясь к Тамаре:

- Это правда?!

Тамара же, привычным движением падает на колени и обхватывает мои ноги, точь-в-точь, как сегодня утром. Лицо вверх, глаза молящие:

- Не бей меня, прошу не бей, я не знаю этих людей, не бей меня, господин! - "в страхе" лепечет Тамара.

И тут вдруг случилось непредвиденное. Совушка тоже бросается на колени, подползает ко мне, и, протягивая вверх полные руки, бубнит:

- Не бейте её, простите, не бейте женщину, пожалуйста!

Дима застыл за столом, как соляной столб. А я, рванул на себе халат, обнажив мышцатую и волосатую грудь, завопил благим матом:

- Всех порешу! И тебя, сучку, и хахаля твоего, и эту провокаторшу! Всем кровь пущу! - и я ловко схватил со стола большой кухонный нож, которым Тамара резала колбасу.

Дима, как сидел молча, так молча и рухнул на колени передо мной, рядом с женой и любовницей. Этого я не ожидал. Надо было что-то делать. Я скинул с себя халат и зашвырнул его в угол. Играя мышцами, я поворачиваю нож остриём к себе.

- Или себя порешу, раз вы все такие культурные! - заорал я, неумело пытаясь ткнуть себя ножом в живот, но подскочившие Тамара и Совушка не дают мне этого сделать. Они хватают меня за руку и пытаются вырвать нож. Побледневший Дима молча стоит на коленях, не в силах ничего предпринять.

Смех душит меня, и я могу испортить весь эффект. И тут я бросаю нож на пол и, закрыв лицо руками, захожусь в рыданиях, то бишь, в диком хохоте. Бегу в комнату и кидаюсь лицом вниз на постель. Тамара мигом откупоривает бутылку мадеры и "мухой" несёт её мне. А гостям приказывает:

- Садитесь за стол! - и те срочно подчиняются.

Я отпиваю вино из горла и вопросительно смотрю на Тамару. Та шепчет мне на ухо:

- Ты - велик! Ты - Качалов, да нет - Мочалов, да нет - сам Щепкин Михал Семёныч! Но - заканчивай перевоплощение, а то дойдёшь до Отелло!

Я отпиваю ещё и кричу:

- Халат мне!

Выхожу к гостям на кухню с початой бутылкой в руке и спрашиваю Тамару, указывая на Диму:

- Ты знаешь его?

- Нет, господин, в первый раз вижу!

- А ты - её? - спрашиваю я, на сей раз Диму.

- Да нет, откуда, впервые сейчас вижу! Жена до подлости довела - подавай ей любовницу - или развод! Не верит, что я один жил, её только и ждал! А телефон и адрес Тамары Ивановны у меня были в книжке записаны, она наш консультант по вентиляции в институте. Думаю - она женщина с юмором, простит, а тут на мужа напоролись! Простите великодушно, что так поступили с вами!

И супруги опять рухнули на колени.

- Хорошо, на сегодня прощаю! - свеликодушничал я. - Но вы играли в опасную игру! Вам повезло - напоролись на интеллигентного человека. Не рискуйте так больше! А теперь давайте выпьем мировую! - и я налил по полному стакану водки Совушке и Диме. Нам с Тамарой - по такому же, но мадеры.

- За любовь! - проревел я, - и пусть на дне этих стаканов останется столько капель, сколько мы желаем друг другу зла!

Дима проглотил водку, и Совушка, давясь, выпила всё. Для нас же с Тамарой, стакан мадеры - дело привычное. Я разлил остаток водки супругам и заставил их выпить. Дальше мы стали пить мадеру. Скоро мы все перецеловались и даже запели что-то.

- А может быть нам устроить "айнэ кляйнэ групповухэн" - пытался предложить я, но Тамара вовремя закрыла мне рот ладонью.

И вдруг Совушка стремглав сорвалась с места и бросилась в туалет. Но не успела - похвалилась в углу выпивкой и закуской. За ней кинулся Дима, подхватил её за спину одной рукой, чемодан в другую, и супруги исчезли за дверью. Я в глазок наблюдал, как Совушка уже на площадке продолжала свою похвальбу едой и питьём.

Но эту "похвальбу" Тамара прибрала только утром. Мы слишком выложились на перевоплощении, организм требовал разрядки и отдыха. Цель была достигнута - Дима с супружницей исчезли, и больше о себе не напоминали


Знала бы, дурочка, где нюхать-то надо было!


Моя новая любовь - красавица Тамара Витольдовна всем была хороша, только не позволяла мне выпивать в удовольствие. Я проявил максимум изобретательности, и всё-таки обманул бдительность Витольдовны. Купив в аптеке продаваемую тогда без рецепта спиртовую настойку травы стальника, крепостью в 70 градусов, я заложил с десяток пузырьков глубоко под ванну. А за ужином, уже выпив вместе с Тамарой по бокалу шампанского, я "залезал" рукой куда-нибудь в соус, и отправлялся в ванную мыть руки. Там, открыв кран, я с быстротой молнии лез под ванну, доставал пару пузырьков настойки и залпом выпивал её, запивая водой из-под крана. Пустые пузырьки же запихивал обратно под ванну, только в другой конец. Выйдя из ванной, я садился за стол довольный и продолжал допивать шампанское.

- Что это тебя с бокала шампанского так развезло? - подозрительно принюхивалась ко мне Витольдовна, но "не пойман - не вор!". Однако, сколько верёвочке не виться, а конец, известное дело, будет. Обнаружила моя красавица все мои пузырьки с остроумной латинской надписью: "Тинктура онанидис" (это по-латыни и есть "Настойка стальника") и предъявила их мне. И сколько я ни убеждал строгую даму, что "тинктура онанидис" - это просто лекарство от онанизма, не помогло. Я был изгнан, но через несколько дней помилован и призван снова. "Только без своих онанидисов"! - предупредила строгая кураторша.

Только и мы ведь не лыком шиты - своё соображение имеем! И я снова придумал, как перехитрить Витольдовну. Сижу как-то за столом, ем прекрасные закуски, а в рот не лезет! Выпить, страсть, как хочется! И я набираю номер телефона Мони.

- Друг у меня заболел, надо спросить, как здоровье! - поясняю я моему куратору.

- Моня, как здоровье? - спрашиваю я, услышав его жующий голос в трубке. - Что, скорая помощь? И дома никого нет? Погоди, я через полчаса - у тебя!

- Ты что с ума сошёл, какая скорая помощь? - испуганно бормочет по телефону Моня, но я уже лечу к нему.

- Томочка, с другом плохо, надо спешить! Я скоро приду, он рядом живёт! - одеваясь, информирую я Тамару.

- Попробуй только нажрись там, увидишь у меня! - уже на лестнице предупредила меня грозная Тамара.

Я только рукой махнул и сел в лифт. От "Кунцево" до "Филёвского парка" - как говорят в народе "рукой подать и ногой поддать". Минут через двадцать я уже звоню Моне в дверь.

- В чём дело, ты что, с ума сошёл...

- Сойдёшь тут, - перебил я его, - когда ни капли выпить не дают. Что у тебя есть?

- Ты же знаешь - стальник в избытке! Сколько? - по-деловому подошёл к вопросу Моня.

- Моня, дорогой, я у тебя видел стеклянную кружку Эсмарха, далеко ли она? - спешно откупоривая пузырьки, спросил я (для тех, кто не знает - кружка Эсмарха - это ёмкость для клизмы).

- Ты что, шизанулся, зачем тебе кружка Эсмарха? - удивился Моня, но кружку достал.

Я залил туда грамм триста настойки стальника, разбавил таким же количеством воды, попробовал прямо из кружки на вкус и, закрыв краник на клистире, ввёл последний куда следует.

- Теперь себе налей, я же не алкоголик какой-нибудь, чтобы пить один! - потребовал я.

- У меня нет второй кружки Эсмарха! - взвизгнул ошалевший Моня.

- Зачем? Зачем тебе кружка Эсмарха? Ведь у тебя нет ненормальной бабы, которая не позволяет тебе выпить. Ты - счастливый человек - у тебя сейчас вообще нет бабы! Никто не экспериментирует над тобой, никто не командует тобой, никто не изменяет тебе, никто не выгоняет из дома на ночь! Пей, дорогой, как человек - из стакана! - произнёс я пылкий, но выстраданный монолог.

Мы чокнулись с Моней - он своим стаканом, я - кружкой Эсмарха; я открыл краник и поднял кружку повыше.

- О, я понял! - вдруг взволнованно прокричал Моня, - я сделал открытие! Вот почему в песнях поют: "Поднимем кружки!" Видимо, в старину все делали так, как ты сейчас, и чтобы жидкость пошла в организм, поднимали кружки, как и ты! Но я не понимаю, зачем тебе сейчас понадобилось пить таким странным способом?

- Потому, что и у тех древних мужиков, как и у меня сейчас - бабы были садистками и не позволяли выпить, а по прибытию домой - обнюхивали. А этому способу меня знакомый шофёр научил в Тольятти. Ни один гаишник не мог догадаться, пока кровь на пробу, наконец, не взяли. Действует сильнее и запаха нет!

Я дождался, пока вся жидкость вытечет из кружки, потом вымыл её и поставил на место.

- Ты хоть закуси, там же больше поллитры! - и Моня протянул мне здоровенный огурец.

- Не влезет! - заявил я, критически взглянув на габариты огурца.

- Извини, зарапортовался! - пробормотал Моня, - а ведь выгодно - и закусывать не надо!

Я бегом бросился в Кунцево, ведь спиртное, употребленное таким образом, действует гораздо быстрее, чем через желудок. Когда я звонил в дверь Тамары, меня уже хорошо "забрало".

- Нажрался! - с кровожадной улыбкой констатировала Тамара-грозная.

- Постыдись, филолог - тихо ответил я ей, - Моню без лифта на горбу тащил - не полезли носилки в лифт и санитары стали уезжать. А человек умирает - с животом что-то у него. Ну, взвалил я его себе на спину и потащил по лестнице! Устал, еле хожу, а ты: "нажрался, нажрался!" Можешь обнюхать, если не веришь!

Тамара Витольдовна деловито приказала: "Дыхни! - и по-овчарочьи обнюхала меня.

- Извини, погорячилась! - признала свою ошибку Витольдовна, и ласково пропустила меня к себе в квартиру.

- Знала бы, дурочка, где нюхать надо было, не то сказала бы! - мелькнула у меня крамольная мысль, но я тут же отогнал её.


Телесъёмки под выпивку... в проруби!


Узнав, что я "морж", телеканал ТВЦ как-то попросил меня поздравить москвичей с Новым Годом прямо из проруби.

Сценарий был несложен: в плавках, в красной шапочке Деда Мороза и при своей натуральной седой бороде, я должен был залезть в прорубь и спрятаться подо льдом. Снегурочка в купальном костюме - моя третья жена Тамара, тоже "моржиха", ударяла по льду серебряным посохом и говорила: "Дед Мороз, вылезай, Новый год на носу!". Когда же я недовольно выбирался из проруби, ворча: "Кто меня разбудил, кто меня побеспокоил?", Снегурочка должна была сообщить мне, что пора поздравлять телезрителей с Новым Годом. После чего я говорил: "Тогда чарку мне!", провозглашал поздравления и выпивал чарку. Для этого я забрал из дома свою "кровную" бутылку - 0,75 литра водки.

Но тут перед самыми съёмками ударили страшные морозы - ниже 30 градусов. Но не отменять же назначенного!

И вот мы всей съёмочной группой поехали на Красный пруд в Измайловском парке, где привыкли "моржеваться". Расставили аппаратуру, все приготовились, и я по команде режиссёра Жени Островского полез под лёд - ждать ударов посоха Снегурочки. Но... их всё не было. Задыхаясь, я вынырнул на поверхность и на всякий случай громко завопил: "Кто меня разбудил, кто меня побеспокоил?" А оказалось, что, занявшись перестановкой камеры, группа обо мне просто забыла. Снегурочка, она же Тамара, "для сугрева" налила мне чарку, и я снова полез под лёд. Секунд через двадцать послышались удары посоха, и я вылез. Произнёс, что было положено, и выпил чарку.

- Не пойдёт, не пойдёт! - закричал Женя. - Вы что, Снегурочку поздравляете? Обращайтесь, пожалуйста, не к ней, а на камеру!

Третий дубль снова не удался - я перепутал слова поздравления, но чарку, разумеется, испил до дна. На четвёртом дубле поначалу было всё хорошо, но я поскользнулся на лестнице и грохнулся о лёд, разодрав локоть. Рану залили водкой, остатки которой я допил для храбрости. На пятом дубле я уже сам не мог вылезти из воды, и на меня надели пояс с верёвкой, за которую незаметно тянули вверх. Но водка кончилась, и я отказался поздравлять без чарки.

Сердобольные зрители, к этому времени скопившиеся у проруби, великодушно предложили свою бутылку. Поэтому шестой дубль, прошёл нормально, за исключением того, что вместо слов "С Новым Годом!" я произнёс тоже три слова, но совсем других. Но "халявную" чарку всё равно выпил. На седьмом дубле я заснул прямо подо льдом, и меня не разбудили удары Снегурочки посохом. Тащили меня из проруби за верёвку всей съёмочной группой, причём активнее всех работала Снегурочка. Последнее, что я помню: как допивал дарёную бутылку прямо из горлышка.

Одеть меня так и не смогли - уложили на сиденье, покрыли моей же одеждой и привезли домой. Спал я два дня и проснулся как раз к Новому Году.

А тут передачу смонтировали. И когда мы со Снегурочкой смотрели её и слушали свои же поздравления, никаких мук творчества на экране заметно не было. Вспомните, может, и вы видели эту передачу и слушали мои поздравления из проруби. Можно ли поверить, что я при этом выпил почти полтора литра водки?