# Пауки и курильщики

Олег Анатольевич Хандусь

Повесть

Кому не умирать, тот жив будет.


Далеко на севере, грустной и тихой зимою, в одну из московских клиник привезли тяжело больного молодого мужчину; и то была не клиника, а странный закрытый стационар, и не привезли его вовсе, побитого ознобом молодого мужчину; привел его брат, привел на рассвете.


Шел первый месяц той страшной зимы, когда с неба сыпал песок и покрывал все вокруг всепоглощающим слоем, и происходило еще много странных вещей, не подвластных разуму человеческому: девушки перестали носить одежду, дети смеяться, а парни говорить о любви... К началу той страшной зимы рабочих давно отучили честно работать, а у крестьян отняли и опоганили крест их — и все пошли воровать, потому как иного способа накормить детей и одеться у людей не было; и вот двое мужчин, похожие лицами, топтались у запертой двери стационара и ждали, когда им откроют.


Та дверь была обита оцинкованной жестью и густо окрашена масляной краской; имелся глазок — о, это был всем глазкам глазок! Дыра целая! Наподобие тех черных дыр, что порой возникают в космосе; так вот, старший брат все стучал кулаком в эту дверь, то и дело оглядываясь.


Он видел стертое от беспробудного пьянства лицо молодого мужчины, своего младшего брата, молча стоявшего позади, и словно умолял его: «Потерпи еще, потерпи...» — хотя сам точно знал, что терпеть дальше некуда; и тогда он снова принимался стучать, пока ему не открыли.


Потом его терпеливо выслушивали обыкновенные люди в белых халатах и смотрели мимо него: на обтертые стены узкого коридора, на заросший паутиною по углам потолок, — и все же наконец согласились помочь, увели переодевать молодого мужчину; но они ему не помогут, ибо это нормальные люди, ибо!.. а брат вошел в соседнюю дверь курилки и сказал мужикам хмурым, запахнутым в байковые халаты с исстиранными отворотами, он сказал им; «Ну все, теперь я спокоен. Здесь-то ему не дадут умереть...» А мужики посмотрели на него глазами усталыми, полными скорби и понимания, и спросили его: «Что, плохо дело, братишка?» — и он, глядя на их тощие волосатые ноги, негромко ответил: «Больше месяца не просыхал... — Потом добавил устало: — Сам-то я с Севера...»


Они стояли и молча курили, а молодому мужчине тем временем указали кровать; он подошел к ней на ощупь, будто слепой, и прилег осторожно с самого края. Но тут же его перебросило на спину: он затрясся и выгнулся, ни дать ни взять отпущенная рессора, задыхаясь и хрипло моля о помощи. Брат увидел все это сквозь приоткрытую дверь палаты, потихоньку вошел и присел на стул в изголовье. Следом явились одетые в белое люди и, выстроившись в ряд вдоль кровати, начали обстоятельно рассуждать: «Нет, капельницу нельзя, посмотри, как трясет, — сломает иглу, что тогда?..» — «Так что же с ним делать?» — «Понятия не имею. Александр Михайлович будет только после двенадцати...» — «Значит, пусть так и лежит, что мы без начальства?! Без начальства ничего мы не можем», — а брат молодого мужчины, сидя на стуле и жадно следя за врачами, за этими всемогущими женщинами, робко лишь вымолвил: «А может быть, что-нибудь можно?..» И тут заметили его наконец, и самая главная среди остальных громко спросила: «А это еще кто здесь в палате?» И растерянного мужчину вывели в коридор, он вернулся в курилку, где были все те же хмурые мужики, они спросили его: «Ну как?..» Но он не услышал, достал из пачки мятую папиросу и ответил совсем невпопад; «В последнее время он зачем-то прятать стал от меня... То за ширму, то под диван... Я ж ему говорю: ты не бойся, не прячь — выпей немного, опохмелись, ведь я же не запрещаю, но как-то ведь жить дальше надо...»


И мужчина далее поведал о том, как сегодня уже под утро недоглядел он: зашел только в ванную, чтобы умыться. А он, братишка, тем временем достал дезодорант этот, вроде немецкий: такая густая и зеленая жидкость... шарик из баллончика выковырял кухонным ножом, — и мужчина вздохнул, а хмурые мужики оживились: «Так там и спирта-то нет! Одни эфирные масла, всякая гадость... Врачам-то этим сказал?» — «Сказал, — ответил мужчина, — а толку-то что...» И тогда мужчины со знанием дела заметили: «Тебе надо было его в Склифосовского сразу везти, не сюда! Там знают, что в таких случаях делать, там-то специалисты!.. Вот у нас был такой случай... — И мужики стали долго рассказывать случай, закончив который, устало махнули рукой: — А здесь не врачи, живодеры! Иначе не назовешь».


Но вот в курилку вошла главнейшая среди всех в мире женщин, тех, что в белых халатах. Она широко распахнула дверь — аж ходуном заходили помутнелые оконные стекла, — стала властно говорить о порядке, разогнав по палатам безропотных мужиков, важно затем развернулась и процокала к себе в кабинет; а у той из женщин, что осталась в палате, неожиданно появился в руках и брызнул тонкою струйкою шприц, она брезгливо нагнулась к молодому мужчине, взяла его висящую беспокойную руку, заставила перелечь на живот и — «Ну-ка тише, тише!» — ввела в его напряженное тело несколько кубиков совершенно прозрачной жидкости, хранимой тут за десятью печатями и замками; мужчина еще немного повздрагивал и скоро уснул, успокоился, и о нем все забыли... Даже старший брат его, увидев такое дело, вспомнил про автомагазин «Москвич», как будто поблизости, и решил все-таки пойти посмотреть, что же там есть. Здесь оставаться смысла уж не было — да и перекусить не мешало, поскольку день лишь начался и до ночи было еще далеко, гораздо дальше даже самого конца света.


ПАУКИ И КУРИЛЬЩИКИ


Они поднимались по склону. Их было четверо, они шли один за другим. Склон был крутой и сыпучий, их запыленные ботинки уходили в песок, тела устало покачивались. На них были каски, обтянутые мешковиной, кое-где поистертой, порой изодранной в клочья; на них была вытертая добела солдатская роба, но и она уже местами потемнела от пота: на груди и на спинах солдат, между лопаток, проступили ядовитые грязные пятна. Вот так они шли, друг за другом, все четверо. Позади них — от хрупких голубоватых вершин только-только оторвался диск солнца. Он был угрожающе красным — и все сильней распалялся, сверкая утренним светом; он набирал силу.


Впереди шел сержант, худой и высокий парень. Он нес на плечах пулемет: длинную металлическую корягу. Это был довольно тяжелый, семимиллиметровый, станковый пулемет, штатное вооружение БРДМа. Его-то и нес на себе длиннолицый сержант. Он поднимался в гору, словно распятый, ухватившись руками за одну из рукояток пулемета и ствол, — склон был крутой и сыпучий, — сержант то и дело сбивался, терял равновесие, но упорно вел за собой остальных; он шел, ни на секунду не выпуская из вида вершину, все смотрел на нее исподлобья, рискуя острием подбородка проломить себе грудь. Следом шел невысокий и коренастый солдат, лицо его было гораздо темнее: черные брови сходились на переносице, выделялись особенно скулы; были даже усы, скорее — их признаки: жесткие ростки обнесли верхний край растянутого от напряжения рта; глаза были карие, злые... Коренастый солдат шел упругой походкой, свесив к коленям свои сильные руки, иногда останавливался и окликами подгонял остальных. Те двое все отставали. Шедший третьим, нескладный и щуплый солдатик, правда, то и дело порывался нагнать, припускаясь короткими перебежками. Но две тяжелые коробки с патронами к пулемету связывали его по рукам: он бился об коробки коленками, спотыкался, едва не падая в рыхлый песок; изо всех сил он старался поспеть за сержантом. Самый последний солдат не пытался прибавить шагу. Ничего он не нес, кроме своей амуниции, и отстал уже метров на десять. Он был худ страшно, высок, с лицом темным и желтым, таким узким, что рот глубокой размашистой прорезью напрочь отчеркивал нижнюю часть лица; подбородок, казалось, вот-вот отвалится и упадет к ногам, когда солдат тащился с опущенной головой, и со стороны фигура его походила скорее на переломанную пополам доску... Вот так они шли, поднимались по склону, все четверо; солнце медленно тянулось к зениту, они уходили от солнца.


— Стой, Семен, давай тормози! — громко сказал коренастый солдат и блеснул металлическим зубом. — Таракан, падла, опять отстал.


Сержант остановился. Медленно и осторожно сгибаясь, сбросил с плеч пулемет, оглянулся. Коренастый с двумя автоматами за плечами и руками, свисающими почти до колен, стоял чуть ниже на склоне, покачиваясь, и смотрел на отставших: те приближались.


— Чо! Умираете?! — презрительно крикнул он.


— Садись, Расул, мал-мал отдохнем. — Сержант сбросил ремень с распертым подсумком, флягой и штык-ножом, сверху опустил пулемет — так, чтобы песок не попал в механизм; сам присел рядом.


Расул сплюнул. Он стоял и смотрел на отставших солдат. Маленький совсем взмок: в двух шагах от Расула поставил на землю коробки, дернул плечом, скидывая ремень автомата, и принялся сосредоточенно рукавом утираться. Засаленным манжетом он тер смуглое от рождения лицо, серое от загара и грязи, да еще какое-то сморщенное, будто от долгих прожитых лет и непосильной работы.


— Садись, сын избекского народа, кури, — брезгливо усмехнулся Расул, скидывая с себя автоматы, свой и сержанта. — Твой дембель не скоро, а нам скоро домой. — Расул вдруг изменился в лице: — Сколько старому осталось, доложи немедленно!


Молодой солдат замер, насупился. Он опустил голову и неловко провел руками по крупным складкам своих грязных штанов, вопросительно посмотрел на сержанта.


— Не понял, что ли!.. — гаркнул Расул.


Щуплый солдатик втянул голову в плечи, однако в крохотных серых глазах его промелькнул неожиданно холод,


— Садись пока, отдыхай, Бабаев, — сказал сержант.


Маленький ростом и телом солдат Бабаев опустился на корточки, поджав под себя автомат. Снял каску с торчащими во все стороны клочьями мешковины. Бритая голова Бабаева оказалась не больше доброго кулака, глаза усталые, но спокойные.


Рядом остановился последний из четверых, худой и высокий солдат. По фамилии он был — Каракулиев. Иса Тачбердиевич, туркмен, но звали его все Тараканом. Бабаев повернулся и сказал ему что-то на своем языке; тот ничего не ответил, опустился на корточки и свесил к коленям голову.


— Как дела, Таракан? — крикнул Расул, сидевший уже прямо на склоне разутый. — Чо, живот болит, да?


Таракан ничего не ответил, даже не шевельнулся.


— Тащишься, что ли? — не унимался Расул.


— Тебя трогает?! — вдруг ответил Иса.


Расул как будто не слышал; кося одним глазом на небо, он пожамкал снятый носок, время от времени стряхивая. Каска лежала у него между ног.


— У-у! Не понял?!.. — Он словно вдруг опомнился. Взял в руки второй носок, поднося его ближе и как бы принюхиваясь. — Борзеешь, да?


Таракан не выдавил больше ни звука, замкнулся. Так и сидел на корточках, будто сложенный вчетверо; лицом уткнулся в колени.


Сержант уселся на склоне всех выше. Он смотрел вниз — на распахнувшуюся перед ним лощину. Теперь, как в полузабытой детской игре на разноцветном картоне, он видел всю свою батарею: все шесть фишек-машин выстроились дугой, рассекающей крупную вязь бахчевых полей, и еще один ряд машин, транспортно-заряжающих, стоял поближе к склону, полускрытый зеленью саде.


Еще утром — еще только светало, он шел, сонный, в липком тумане к призрачно белевшему подножию склона, осторожно перешагивая канавы, но то и дело натыкаясь ногами на что-то округлое, плотное, твердое, и оно при этом откатывалось. И голова его была тяжелой и твердой, как эти арбузы и дыни, и слышался отчаянный хруст, машины их давили колесами. Позади — из тумана и мрака — доносились крики, там мелькали фары, взлетали осветительные ракеты — батареи делали третий заход, чтобы наконец занять огневую позицию; и эти хриплые вздохи под ребристыми скатами едва различались в реве моторов.


Звучал в ушах и голос Скворца, изуверский голос прапорщика Скворцова; «У, Семенов, сучья порода! Ну я с тобой опосля разберусь. Бери три человека из своего взвода, бери пулемет. И вперед — на западную вершину. Активная оборона, ты — старший, понял?! Да не спать — вырежут, как поросят молочных, не успеете пикнуть! Да не забудь объяснительную...» И они пошли по полям вслепую, зная, что скоро поднимется солнце, миновали последний канал и насыпь, затерялись в мокрой зелени сада; вокруг извивались и корчились ветви, стволы — и было мерзко и сыро, туман выливался росой; намокшие ботинки и роба, назойливый запах металла и жесткое ребро пулемета выше шейного позвонка; покорное, злое дыхание в спину, все те же шаги... Но теперь все внизу прояснело и стихло. Солнце осветило лощину, пригрело, выпарило росу — настал день, все на своих местах. Сержант Семенов сидел на склоне и отдыхал. Отдыхали, наверное, и внизу — на огневой. Там не было видно никакого движения: фронт батареи протянулся дугой от ленты шоссе, с которого съехали перед рассветом, по бахчевым полям; их разделяла сложная сеть орошения — темно-серые пласты огибались каналами, узкими, но глубокими, а по краю полей поднимались округлые песчаные склоны, похожие на облезшие спины курортников, — и на одном из таких склонов сидели четверо усталых солдат... А еще выше, над ними, под самое небо высились голубоватые снежные пики — вечно безмолвные и холодные лики вершин.


— Ну что, Расул, может, пойдем? Тут осталось-то всего ничего, — сержант неторопливо поднялся.


Бабаев уже был на ногах и затягивал из-под уха ремешок каски, но Таракан все сидел, свесив к коленям голову.


Расул присвистнул, зашнуривая ботинок. Таракан не двигался.


— Э-э! Кому сидим, бибайский морда! — крикнул Расул. — Чо, совсем нюх потерял?


Иса приподнял голову, распрямился. Отрешенно глядя перед собой и будто делая непосильное одолжение целому свету, он встряхнул за спиной автомат и молча побрел к вершине, едва волоча ноги в растоптанных ботинках без шнурков. Скоро его настигли и распятый на пулемете Семенов, и следом Расул с Бабаевым; он снова остался последним.


Таракан курил план. Об этом знали почти асе в батарее и принимали как должное, но к нему именно относились с жалостью и отвращением. Таракан курил план: жестоко, систематически, — и это было не самое страшное испытание, которому он подвергал с малолетства свой организм. Когда дело подходило к ночи, особенно если батарея безвыездно томилась на базе, он докуривался до того, что остановиться уже не мог и курил еще больше. Потом ему становилось страшно, и тогда те, кто находился поблизости, старались за ним присмотреть.


Он понимал, Каракулиев Иса, что дела его плохи и, по сути, дни сочтены. Но вот не всегда только утром он мог припомнить, что же случалось с ним ночью: как удлинялись носы человеческие и подбородки, стоило лишь ему задержаться взглядом на чьем-то лице, все начиналось именно с этого, а затем расплывались рты и хищно блестели зубы, и он видел перед собою заросшие кроваво-красные пасти; они хрипло ворчали, чаще о том, что хорошо бы поесть, — тут и самому приходила на ум еда, хотелось жирной животной пищи так сильно, что казалось, всю свою жизнь он питался одною травой, но сейчас вот его постигла наконец неодолимая участь хищника; мерзкая трава иссыхала, шелестела в желудке — и тогда он торопливо выбирался из палатки наружу и среди ночи слонялся по лагерю в поисках пищи, тревожа дневальных и спрашивая у них, где можно ее найти; так добирался он до окраины лагеря, а там, на отшибе, под закопченной масксетью, где помещалась походная кухня, в темноте гремел крышками холодных котлов и, вымазывая одежду и ладони сажей, осторожно, не ощупь забирался в складские палатки или будил поваров и их тоже спрашивал диким шепотом: «Мужики, подавать что-нибудь есть?» Они хрипло матерились спросонья, и тогда он предлагал им курнуть или шел в парк, к боевым машинам; почти неслышно, точно змея, проползал под колючей проволокой ограждения, весь трясясь своим тощим телом и подвывая от страха: вот-вот получит в спину дурную пулю от часовых!.. Но все уже привыкли к таким похождениям, и часовые лишь еще глубже запихивались в бушлаты, негромко переговариваясь между собой: «Вон-вон, смотри! Таракан выполз на промысел...» — «Ага, вижу...» — «Может, шмальнем пару раз по колючке, чтоб аж падла усрался?» — «Не, не надо: разбудим всех, шуму будет... Пускай ползет». Но чаще всего часовые попросту спали, зарывшись где-нибудь в кузове с грязным бельем. Таракан быстрой тенью проскальзывал от машины к машине, задирал брезент тентов и мигом просовывался внутрь, рыскал по ящикам ЗИПов, в кабинах ворочал сидушками и обыскивал бардачки — всюду он шарил своими худыми руками, надеясь, что где-то в загашниках с прошлой боевой операции все же осталась пара банок консервов. Он не мог успокоиться, пока не находил их. И если пальцы его нащупывали наконец прохладное тельце цилиндрической формы, Таракан замирал вдруг, загадочная улыбка на миг освещала его вытянутое лицо, он торопливо совал консервы за пазуху и так же тихо возвращался обратно в палатку, а потом в темноте начинал поедать то, что добыл; рыбные или мясные консервы, гречневую кашу с тушенкой или перловую, вонючий паштет, — что именно, это не имело для него никакого значения, он ел одинаково самозабвенно все, что ни попадалось, любая пища возбуждала в нем страсть; ел он до помутнения, до тошноты, и, даже когда, усталый и одуревший, откидывался наконец на своем месте на нарах, ему все слышался скрежет алюминиевой ложки о жестяное днище, тут он забывался и видел перед собою ряды коряво вскрытых консервных банок, внутри которых что-то пульсировало — и сквозь причудливые извилины просачивалась темная кровь... Таракан понимал вдруг: да ведь это же человечьи мозги! — и тогда жалобными, протяжными криками он уже не давал никому заснуть до утра.


Таракан вступил на вершину последним. Остановился и сбросил с себя автомат, а поверх него еще ремень со штык-ножом и подсумком. Небольшая округлая площадка, метров восемь — десять в диаметре, была встоптана и вся сплошь изрыта. Связанные между собой углубления напоминали окопы; даже земля из них выбрасывалась ни куда попало, а была аккуратно уложена и примята в виде низеньких насыпей, вроде брустверов, как раз с той стороны, откуда поднимались солдаты. Подальше, в полузасыпанной ямке, виднелись остатки костра; Расул склонился над ними.


— Теплые еще... Только ушли... Ночевали здесь... Увидели нас и ушли, а то бы так и сидели.


— Разведка, скорее всего... — Сержант стоял над окопами, всунув руки в карманы штанов. — Да, точно, только ушли. Отлеживались здесь и смотрели на нас. — Семенов присел. — Точно!.. — Он смотрел в углубление — на песке даже не было от росы мелкой ряби, зато четко отпечатались в пролежинах складки одежды.


— Гады, они ведь видели нас! — Расул поднялся и перепрыгнул рытвину навстречу сержанту.


Тот задумчиво стоял над окопами, нервно кусая губы.


— Да, а мы идем, как на прогулке... — Теперь он увидел поперек насыпей узкие прорези — отпечаток оружия.


Бабаев сидел на корточках в стороне и напряженно следил за товарищами. Таракан неожиданно проявил интерес: молча спустился в крайнее углубление и, присев, стал осматривать брошенное тряпье.


— Что там? — спросил Расул и подошел к нему сзади.


— Да так, ничего нет, тряпки...


— Не трожь, вшивые!


Сержант обернулся. Он стоял на краю площадки, внимательно всматриваясь в сторону соседней вершины. Она была еще выше той, где они теперь находились, и связана с нею довольно крутым трамплинообразным гребнем.


— Ну-ка глянь, Расул, своим орлиным кавказским оком — там вроде шевелится что-то...


— Где?


— Вон! На самом верху!


— Черт его знает! — Расул поднял над глазами ладонь. — Бинокль надо, так не увидишь.


— Вроде мелькнуло что-то... — Теперь сержант осматривал гребень: нет ли следов? Следы как будто были, но не совсем ясно, куда они уводили... Может, и к соседней вершине. — Да, бинокль бы щас!


— Семен, почему они не стреляли по нам? — спросил вдруг Расул. — Ведь положили бы всех, к чертовой матери!


— У них другие задачи. К тому же они не слепые — видели, как батарея внизу разворачивается. Побоялись, решили тихо уйти... может, сейчас они как раз на той самой вершине, снова следят за нами...


— Ну и в рот им!.. Пусть смотрят! — Расул подскочил и выставил перед собою правую руку, перехваченную левой повыше локтя; сжатый кулак был адресован тому, кто на соседней вершине.


— Да брось ты, — сержант обернулся, глядя на то, что там делает Таракан.


Но Расул все не мог успокоиться:


— Нет, что-то не то! Они ведь запросто могли положить нас — всех до одного! И спокойно уйти... пока там прочухаются — на огневой... Они сто р-раз могли бы уйти!


— Не знаю... Да не боись ты, они вернутся еще. Подожди, к ночи вернутся, вот только стемнеет... Вообще-то их интересуем не мы — батарея. Но начнут с нас, это точно... За голову солдата-артиллериста им платят триста тысяч афганий...


— Нет, так не пойдет! Я хочу до дембеля дожить! Слышь, Семен?


Однако сержант лишь пожал плечами и повернулся спиной.


Таракан все сидел над тряпьем, что-то держал в руках и тайком рассматривал. Почувствовав взгляд на себе, он обернулся, заулыбался вдруг и, вставая, спрятал руку в карман,


— Что там, Иса? — Сержант медленно спускался к нему.


Худое лицо Таракана расплылось в слюнявой улыбке, тут же уступившей место испугу.


— Что там? — повторил сержант: Таракан молчал. — Ты что, с-сука...


— Да ничего там!.. Так, ничего...


— Ну-ка, дай, — Расул отодвинул плечом сержанта.


— Да вот! — выкрикнул, чуть не плача, Иса.- Вот! — Он вытянул из кармана потную руку, боязливо разжал кулак: на ладони у него лежал скомканный грязный лоскут.


— Что это? — спросил сержант.


— У-у, Сережа, это такой кяйф, — простонал Таракан, слюнявя размякшие губы. — Ты такого не курил никогда... — Он развернул осторожно тряпочку, в которой была завернута щепка с темным пухловатым наростом, вроде тампона, каким прижигают ранки на теле.


— Такого не знаю. Что это? — снова спросил сержант.


— Ух! Это такое! — Таракан смачно утерся, не отрывая глаз от руки. — Такое, бля!..


— План?


— Не-ет, это другое, кру-уче... Я щас покажу...


— Дай сюда! — Сержант мгновенно накрыл ладонью руку Исы и то, что там было, спрятал в карман. Повернулся спиной и направился к краю площадки. Расул отошел вслед за ним.


— Заче-ем, товарищ сержант?.. — Таракан все держал на весу свою руку и плелся вслед за сержантом.


— Отдохни!


— Отдохни, помрешь, — добавил сквозь зубы Расул.


— А-а-а! — истошно вскричал Таракан.


— Хорош дуру гнать, — обернулся Семенов.


Таракан замолк, но не унялся. Он подскочил сзади к сержанту и стал цепляться пальцами за плечо его и за руку, пытаясь вытянуть ее из кармана. Сержант повернулся и толкнул его в грудь.


— Не напрягайся, я же сказал!


Таракан бессильно опустился на корточки. Он смотрел на сержанта со злобой; потом, прищурившись, загадочно улыбнулся. Бабаев так и сидел в стороне, тыкая пальцем в песок.


Солнце было в зените. Над полями и склонами оно зависло ослепительным диском и светило жестоко, словно стремясь извести под собой все живое. Воздух нагрелся, и песок стал невыносимо горяч; попряталось все, что могло дышать и передвигаться. Даже вечно усталые сухопутные черепахи и холодные телом змеи и те углубились в темные норы, птицы покинули бесцветное небо — все скрылось и замерло до заката. Лишь ползучие ядовитые насекомые: всякие пауки-каракурты, скорпионы, фаланги — они-то не оставили поверхность земли, они были по-прежнему агрессивны и так же быстро перемещались, перебирая ножками раскаленный песок.


— Бабаев!


Молодой солдат встрепенулся, схватившись за автомат. Он увидел перед собою носы пыльных разбитых ботинок: сержант стоял на бугре и смотрел сверху вниз.


— Спишь, да?


Часа два назад, разуваясь, он сказал Бабаеву: «Так, слушай. Мы отдохнем, а ты не вздумай заснуть. Ты — наблюдатель!» И солдат залег за бугром. Плечом уперевшись в откос, стал осматривать склон, уходящий к бахчевым полям, то поворачивал голову к гребню, ведущему к соседней вершине, — и его сморщенное, мокрое от пота лицо какое-то время настойчиво выглядывало из-под ворсистого полушария каски; но вскоре молодого солдата сморило, и он уткнулся каскою в песок.


— Товарищ сержант, я не спал... — жалобно простонал Бабаев.


— Ладно... Давай поднимайся. Пойдете вниз, на огневую.


Семенов спустился с бугра и обошел углубление, на дне которого развалился Расул; лицо его было накрыто каской, руки откинуты за голову.


— Расул! — Сержант подождал немного и склонился над ним. — Расул... Слышь, Расул!


Солдат рукой отодвинул с глаз каску и взглянул на сержанта спокойно, будто и не спал вовсе.


— Ну?


— Надо идти вниз, на огневую. Во-первых, сказать, что, дескать, мы здесь — все нормально, а во-вторых, похавать надо, как ты считаешь?


— Ну и что дальше?


— Давайте вы с Бабаевым... а мы с Тараканом останемся здесь.


— А может, наоборот?


— Нет. Мне нельзя, мне надо быть здесь.


— Ладно. — Расул потянулся и стал обуваться. — Бабаев! Сын избекского народа... ты готов?


Бабаев уже стоял на бугре с автоматом за спиной. Расул отряхнулся и с разбега заскочил на бугор, хлопнув Бабаева по плечу.


— Пошли!


Они спрыгнули с бугра и направились вниз. Семенов постоял немного, следя за ними, потом обернулся. Таракан лежал на дне дальнего углубления, скрючившись, словно от острой боли в желудке.


— Таракан! — крикнул Семенов.


Солдат не шевелился. Сержант постоял еще и прилег за бугор, достал из пачки влажную сигарету, закурил. Из другого кармана вынул толстый блокнот и огрызок карандаша; поставил дату — 20-25 июня 1980 года — и начал быстро писать.


Первым отправили Конягу, Славика Конева. Они были друзьями. На третий месяц у него вскрылась желтуха. Она всегда начиналась по-разному; старший офицер батареи, тот, например, желтел постепенно. Но это было еще весной, ранней и быстрой, во время самого первого рейда. Конягу прихватило покруче. Они трое суток бомбили горный кишлак, километрах в ста от Самангана, — хороший, богатый кишлак. При этом объедались дынями, арбузами, сливами и виноградом: прочищали огрубевшие от сухарей и консервов желудки. Достали еще кое-что, и немало, этим заведовал Таракан. Он давился и кашлял, когда проводил свою очередную «политинформацию»; говорил, что травка — что надо! А он был в этом деле профессором. Коняга все валялся скрюченный под машиной. Почти ничего не ел, только пил кипяченую воду — тут же отблевывался. Потом еще подолгу стонал. Но через несколько дней опустилась «вертушка», и на этом его мучения кончились.


Но наутро, после перемещения, когда занимали новую огневую, Борька напоролся на нож. Борька из отделения связи. Он тянул телефонный кабель от НП к огневой, шел мимо какой-то землянки с округлою насыпной крышей; она находилась на склоне и была похожа на крохотный глиняный планетарий, — да, там еще торчали длинные жерди, обвешанные пестрыми лоскутьями. Борьку подвело любопытство, он ввалился туда посмотреть — и не успел даже охнуть. Потом оказалось, что этот сарай ни много ни мало, а самое что ни на есть священное место. Ребята рассказывали, как они делали из него решето. Того душмана с ножом, побывавшим в Борькином животе, выволокли на свет за ноги, и кто-то еще сказал: «Да простит нас аллах...» Таракан тогда обернулся и жалобно простонал, что аллах всемогущ и прощает того, кто ему молится. Однако и тогда вот пальцы его, Таракановы пальцы, все шарили в одежде убитого, не гнушаясь крови чужой. Он стоял на коленях перед мертвым афганцем, — и даже лица их были похожи, иссушены горячим восточным солнцем и тем, что искал Таракан в одежде убитого.


Семенов в это время нес Борьку. Вместе с Лешкой они тащили его на плащ-палатке вниз, к огневой. Склон был крутой и сыпучий, они то и дело сбивались, спешили, однако старались не терять равновесия, падать было нельзя: у них на руках стонал и плакал Борька — он никак не хотел молчать. Все твердил про какого-то старика беззубого, у которого, еще на прошлой боевой операции возле Баглана, он спрашивал время, а потом вдруг ударил его прикладом в лоб; а часы все равно потом продул в карты, уже в лагере!.. И Семенов, будто чувствовал сам Борькин пульс в горячечной мокроте и неприятный утробный запах, подумал: да пусть себе говорит, наверное, так ему легче... На огневой уже опять поднялся столб пыли и навалился всепроникающий вертолетный рокот, раздирая одежду, срывая каску и как бы выдавливая из сознания голос Борьки.


— Семен... товарищ сержант... — Таракан оказался рядом с Семеновым, пытаясь заглянуть ему прямо в глаза.


— Ну что тебе?


— Мне это, Семен... разговаривать хочу...


— Ну что, говори, — сержант закрыл блокнот, откинулся на спину.


Таракан жадно и заискивающе смотрел на него.


— Все, я все... Мне уже не жить, моя жизнь кончилась... Я не могу, если анаши нет... Семен, расхумариться бы — ой как надо!.. — Таракан еле растаскал языком ссохшиеся губы.


— А-а, вот ты о чем, — вздохнул сержант. — Нет, ничего не получится. Сам не буду и тебе не дам.


— Нет! Сережа, ты меня не понимаешь... Таракан отвернулся, глаза его налились слезами,


— Я курить не могу, — простонал Иса. — Я больше курить не могу анашу, сойду с ума... У меня была девушка, девушка была... Дома, в Тюркмении...


Таракан заплакал. Узкое и смуглое лицо его еще более растянулось, подбородок совсем отвалился и задергался на весу. Иса закрыл руками лицо и уткнулся в горячий песок.


Сержант придвинулся и взял его за плечо.


— Ну, хорош, хватит! Бросишь ты свою анашу, вернешься домой... Все будем путем.


— Не-ет! — Таракан плакал навзрыд. — Я совсем пропал, я дома курил, ой как много курил! И здесь курю... Думал, здесь не буду курить, завяжу...


— Не кури, кто тебя заставляет... Завязывай! Нам бы только вернуться домой, там все будет как надо.


Таракан приподнялся. Он вдруг перестал плакать, смотрел на сержанта, прямо в глаза, и тянулся к нему трясущейся, тощей ладонью.


— Анаша не отпустит. Она никого не отпускает и тебя не отпустит. Все мы пропали, мы все здесь умрем...


— Да пошел ты! — Сержант оттолкнул Таракана, поднялся и посмотрел вниз; Расула с Бабаевым не было. — Черт! Провалились они там, что ли?!


Таракан все сидел за бугром и не двигался. Затянутые стылой пленкой глаза его были раскрыты, но никуда не смотрели, губы пересохли и побелели. Сержант снова раскрыл блокнот.


...Расул возник неожиданно: вынырнул из-за бугра, весь мокрый от пота, тяжело дыша. По бокам у него висели две противогазные сумки, в руках он нес коробку телефонного аппарата, которая тут же упала в песок.


— Фух! Замучился в корень! Нагрузили, как ишака... Ну как вы здесь, живы?


— Живы, а где Бабаев? — спросил сержант.


— Остался внизу, ждет тебя. Скворец сказал, чтобы ты сам спустился, потянете связь... Да, он еще говорил про какую-то объяснительную.


Расул сбросил с себя автомат и противогазные сумки, одна из них повалилась набок — оттуда выкатилась вздутая банка консервов. Сержант наклонился и поднял ее.


— Что это?


— Горох, — ответил Расул и сплюнул.


— Что, ничего нет больше?


— Если бы было... Там еще сахар...


— Воды-то набрал хоть?


— Набрал. — Расул расстегнул ремень, на котором рядом с саперной лопаткой висело три фляги; брезент чехлов был еще мокрым. — Ну, ты идешь?


— Нет, поедим сначала.


Сержант вытянул из ножен штык-нож и, усевшись на бруствер, ловко вскрыл одну банку, а затем и вторую, Расул устроился рядом, достал из внутреннего кармана ложку и принялся ее тщательно обтирать.


— Иса, пошли есть! — крикнул сержант. Иса ничего не ответил.


— Таракан! Слышь, нет? Есть пошли, говорю, — повторил сержант.


— Не буду, — послышалось из дальнего углубления.


— Черт с ним, его дело, — пробурчал Расул. — Пусть подыхает с голоду, если так хочет, нам-то что...


Он уже налегал на горох, время от времени отхлебывая воду из фляги. Сержант взял в руки вторую банку, отогнул потемневшую изнутри крышку; горох был сухим и жестким, скрипел на зубах, застревал комьями в горле. Семенов потянулся за флягой.


— Что там на огневой? — спросил он Расула.


Тот дожевал неторопливо, хлебнул воды.


— Как всегда, бардак!


— Ну так начальников много...


— Да, но теперь этим начальникам все до лампочки! Набили свои животы — и пузырьки на середину... — Расул резко поднялся и раздраженно пнул пустую банку к противоположному склону. — А зачем тогда, спрашивается, походная кухня?! Зачем ее брать с собой на операцию — тут ведь хавать не надо... Выдали вот по банке гороха и по три куска сахара... Ура, ура! Все довольны, все смеются... Да я знаешь где видел такую войну!.. — Расул снова присел на бруствер и принялся грызть сахар, запивая водой. — Нет, я рубать не хочу... Салабон я, что ли?! Меня нехватка не мучает, просто надоело все это. Изо дня в день одно и то же! Есть каша — нет хлеба, есть хлеб — нету каши. Вот и горох вам еще — жрите с сахаром!.. Пехота, которая должна охранять нас, балдеет. Зато мы таскаемся по горам, как козлы дикие... Скорей бы домой!


— Ладно. — Семенов поднялся. — Пошел я, короче. Ты остаешься за старшего. Да смотри — не спите...


— Да пошел ты — знаешь куда?! Чо, начальник, что ли, большой? Мне плевать, мне до дембеля осталось четырнадцать недель... Вон Таракан, ему еще долго служить, а мне скоро домой!


Сержант ничего не ответил. Закинул за спину автомат и зашагал вниз по склону. Солнце уже перешло зенит, но палило ничуть не слабее. Округлые спины песчаных гор совсем обесцветились, и только крохотная фигурка сержанта одиноко маячила, будто назло палящему светилу.


Вчера солнце припекало особенно сильно. На дневном изнурительном марше несколько раз глох двигатель: то ли зажигание барахлило, то ли прерывалась подача бензина. Санька-водитель лишь беспомощно упирался в баранку руками: «Проклятье!..» И они вынуждены были отвалить в конец колонны, плелись в самом хвосте вместе с тыловиками и афганской артбатареей.


Километра за полтора до реки началось — духи поддали жару. Стали гасить их засаду пулеметами с обеих сторон. Однако у брода образовался затор, скопились машины, будто груда металлолома, перегораживая друг другу проезд. Каждый норовил проскочить побыстрее, а командовать, как всегда в таких заварушках, оказалось некому. И в нем, в сержанте Семенове, заговорил поначалу какой-то там голос, вроде бы долг службы: ты, мол, сержант, ну а офицеров-то нет, вот и командуй — организуй переправу!.. Но в конечном счете не стал ввязываться; наплевать. Нет, он не боялся ответственности или чего там еще, просто надоело все это... «Вперед, Шурик!» — сказал он водителю. Но тот посмотрел на него удивленно: «Куда вперед-то, не видишь, что ли?..» — «Плевать, вперед! Ты не понял?!»


И Санек притопил газ. Они вклинились в толчею, непрерывно сигналя, втыкаясь буфером в борта тягачей и допотопных «зилков» из афганской артбатареи. Въехали в воду — капот впереди заходил ходуном, двигатель взвыл надрываясь. Машину бросало с булыжника на булыжник — и он, сержант Семенов, ухватившись руками за поручни кабины, повторял про себя: «Должно же это когда-нибудь кончиться!..» А когда их круто бросило влево и врезались в пустой бензовоз, заглохший на середине реки и даже накренившийся, когда они его опрокинули, как порожнюю бочку, едва не пустив по течению, и когда через несколько километров их остановил на дороге перекошенный злобой старлей из штаба дивизии и начал кричать сиплым мальчишеским голосом — тут Семенов уже ничего не говорил про себя и не думал; он захлопнул помятую дверцу и сказал Саньке, водителю: «Поехали, — добавив устало: — Где же он раньше-то был, мудило...» Ну а старлей все орал им вдогонку, стоя возле своего БРДМа, что всех их отдаст под трибунал; и тут Семенов снова почувствовал, что ему на все наплевать.


Они вернулись в Маймене поздно вечером. Расположились возле временного аэродрома; там уже стояли два десантных взвода на БТРах, потом подкатила и афганская артбатарея. Задымила походная кухня, и наконец-то им отдали почту. Семенов смотрел на взволнованный почерк матери, вчитывался и не мог представить, как это — плачет отец?! Мать дальше писала: «Ну вот, сыночек, мы и серебряную свадьбу отпраздновали!..» Семенов продолжал есть из побитого котелка горячую гречку с тушенкой, но видел перед собою оставленный гостями праздничный стол: куски торта на широком, округлом блюде, кофейные чашки — такие полупрозрачные, словно бумажные, с голубыми летящими бригантинами, — и отца, своего отца, одиноко сидящего. Семенов видел широкий затылок, нелепый ежик волос, седину... даже обвисшие щеки и заостренный подбородок отца он мог представить, но слезы?.. Посыльный сказал, что Семенова срочно требует к себе командир батареи; а еще передал, ухмыляясь ехидно, чтобы сержант захватил с собою шелковую веревку и кусочек мыла. «Пусть сам вешается, — ответил Семенов. — И ты с ним на пару, щегол! Вам еще долго служить, а мне осталось сто дней...»


Комбат восседал на складном стульчике под масксетью, натянутой специально между бортами машин. Даже в полутьме Семенов почувствовал, как пышут здоровьем багровые щеки комбата и наголо остриженный череп, На складном же артиллерийском столике неярко светила блестящая японская керосинка, над которой вился рой мошкары. Чуть поодаль стоял чайник, пустая банка из-под сардин, с краю лежала свернутая вчетверо карта.


Комбат звучно отхлебывал горячий зеленый чай из алюминиевой кружки. Рядом стоял офицер в полевой новенькой форме — серьезный, подтянутый. Комбат даже не взглянул на Семенова, когда тот поднырнул под масксеть и доложил по всей форме: дескать, явился по вашему приказанию. Зато старлей выставил вперед подрубленный подбородок и громко сказал: «Вот он!.. Тот самый сержант!» И только тогда комбат повернулся лицом. «Ну что, Семенов, — так начел он, — я смотрю, ты окончательно оборзел?.. Десять суток ареста, понял?! — Семенов молчал. — Понял, я спрашиваю?» — «Так точно!» — «Но после того, как вернемся в лагерь... А пока отстраняю тебя от должности командира расчета; с сегодняшнего дня ты — рядовой, понял?» — «Так точно!» — «Машину передашь Прохнину, а потом подумаем, что с тобой делать. Иди... да, напиши объяснительную и отдай командиру взвода, прапорщику Скворцову, иди!»


Сержант удалился. Над рядами машин, бронетранспортеров, орудий уже светила звездами ночь, умолкал обычный раскатистый шум привала: негромкий солдатский говор, звяканье ложек и котелков, случайные отголоски гитары... Санька сказал: «Ничего, прорвемся». Они вместе лежали на тенте транспортного «Урала» и смотрели в звездное небо. «Да, ты прав: сейчас главное — выбраться отсюда, — согласился Семенов, — а там уж...» И снова стали мечтать о доме, о том, как заживут на гражданке. Саня хотел жениться, его подруга ждала. «Женюсь, заведу семью — и забуду все к черту!» А Семенов стал рассказывать ему про Маринку, как они с ней однажды попали под дождь, бежали босыми по площади, а потом стояли на крыльце его школы и целовались... Но вот послышались выстрелы. Один за другим — эти всасывающие шипения ракетниц, — небо осветилось огнями. И послышались крики: «Ура. Ура-а!»


Семенов и Санька соскочили было на землю, схватившись за автоматы, но потом поняли все — это лихая пехота начала праздновать «сто дней до приказа».


«Слушай, сегодня же точно — сто дней! — выкрикнул Сашка и тряханул Семенова за плечо. — Давай и мы поддадим жару!» — «А что, это надо...» И они принялись палить в небо трассерами. Санька даже сбегал к своей машине и принес пару сигнальных ракет... Фейерверк продолжался не менее четверти часа, и, когда уже стал угасать, впереди центрального ряда пронзительно заголосили сигналы машин и дневальные наперебой закричали, объявляя общее построение.


В свете фар перед строем застыла мрачная, приземистая фигура самого командира дивизии, полковника Степанова; он командовал всей операцией. Рядом стояли еще несколько офицеров, среди них и тот самый старлей, и комбат, и личный телохранитель командира дивизии — высокий, широкоплечий прапорщик. Полковник совсем не громко сказал: «Вы что, одурели?» — но всем было слышно, даже на флангах, хотя в строю стояло не менее тысячи человек. Откуда-то из темноты вытолкнули испуганного бойца в серой форме афганской армии. На голове бойца белели бинты. «Вот, смотрите, — сказал полковник, — вот это не вашей совести...» По строю прошла робкая волна смеха. Оказалось, что одна из осветительных ракет, падая обратно на землю, угодила бойцу прямо в голову, — и это было на их совести...


Было уже далеко за полночь, а за два часа до рассвета колонна бронетранспортеров, машин с зажженными фарами медленно проследовала по тихим улочкам Маймене и направилась к подножиям округлых песчаных гор.


Позади остались последние уступы сыпучего склона, сержант Семенов перебрался через невысокую насыпь, углубился в тенистый запущенный сад и теперь, озираясь по сторонам, торопливо срывал с ветвей и совал за пазуху подернутые нежно-белесым налетом переспелые сливы. И тут он услышал сначала далекий, но все нарастающий и вот пророкотавший прямо над головой шум вертолета. Сквозь просветы в листве промелькнула тяжелая тень пузатого корпуса и унеслась в сторону развернувшейся по полям артбатареи.


Фронт батареи представлял собой дугу, протяженностью сто пятьдесят — двести метров. Шесть реактивных установок стояли на одинаковом расстоянии друг от друга в полной готовности к залпу. Обгоревшие добела пакетно-сорокаствольные коробки были приподняты и развернуты под углом к пыльным кабинам «Уралов», на дверцах которых пестрели размашистые красные звезды, Машины стояли поперек фронтальной дуги, параллельно, отвечая яркому предзакатному солнцу одинаковым блеском механических узлов и деталей. И в каждом из двухсот сорока стволов батареи ждало своего стартового импульса двухметровое, стокилограммовое тело снаряда — это были шесть первоклассных в своем всесокрушающем, уничтожительном совершенстве стальных творений, сочетающих в себе последние достижения механики, оптики, электроники.


Возле каждой машины валялся на земле свернутый тент, чуть подальше был выкопан неглубокий, короткий окоп, называемый капониром; от пакета стволов спускались изогнутые кронштейны прицельных устройств, напротив которых были выставлены на треногах артиллерийские коллиматоры.


Там, где должен быть центр дуги, на одинаковом приблизительно расстоянии от каждой машины, так же виднелась тренога, на которой закреплялась угломерно-компасная буссоль, а рядом располагались складные стульчик и стол с планшетом и картами: здесь было место СОБа — старшего офицера батареи. Но вот уж два месяца, как он с желтухой отправлен в Союз, замены не было — обязанности старшего офицера батареи временно исполнял прапорщик Скворцов. Позади треноги и столика был выкопан специальный окоп, где постоянно дежурил на рации один из связистов.


Вертолет завис над огневой и начал снижаться. Из-под машин повысовывались солдаты, помятые, разомлевшие, скорее лишь из любопытства следившие за тем, что повлечет за собой столь неожиданное явление. Вертолет коснулся земли с правого крыла батареи, как раз в нескольких метрах от первой машины, грузно осел на шасси, длинные лопасти винтов его постепенно прекратили вращение и, прогнувшись, обвисли. Распахнулась округлая дверца, из которой тут же выпала двух-трехступенчатая подножка, и вот появилась высоченная, коренастая фигура прапорщика-телохранителя, а за нею — и сам командир дивизии. Он был невысокого роста и полон, однако подвижен, одет в просторный, рыжеватого цвета маскировочный костюм без знаков отличия, лишь на голове у него была пилотка с офицерской кокардой.


Не оборачиваясь к свите из нескольких офицеров, которые один за другим выпрыгивали на землю, он осмотрелся, сказал что-то прапорщику и быстрым шагом направился к боевым машинам.


Батар-рея!.. С другого крыла дуги громыхнул голос прапорщика Скворцова. Он вынырнул из-за шестой установки, замер как вкопанный, а затем, словно отпущенная пружина, — понесся к своему месту СОБа, спотыкаясь на рытвинах и придерживая на бегу то кобуру, то полевую сумку. Огневая позиция мгновенно ожила: из-под машин выбирались солдаты, торопливо надевали на себя каски, ремни, разбирали оружие и бежали со всех сторон строиться.


«Батар-рея!..- теперь Скворцов прокричал уже перед строем. — Р-райсь! Смир-равнение на!..» Правая ладонь Скворцова воткнулась в висок, левая прижалась к полевой сумке. Он попытался изобразить на пахоте некоторое подобие строевого шага и замер наконец перед командиром дивизии.


— Товарищ полковник! Реактивная батарея заняла огневую позицию, согласно...


Полковник поднес ладонь к правой щеке. А Скворцов закончил доклад и умолк. Он стоял перед командиром навытяжку, ожидая команды «Вольно».


— Товарищ прапорщик, — неторопливо начал полковник и обернулся к стоящей позади него свите, — насколько мне помнится, я давал приказ по дивизии: всему личному составу, в том числе и офицерам, — всем сбрить усы. Вам об этом известно?


— Так точно, товарищ полковник! Известно! — Скворцов напряженно держал вытянутую ладонь возле виска, строй стоял замерев.


— Так в чем дело, почему не сбрили? — Полковник нахмурился. — Вы что, Чапаев?..


Офицеры свиты за спиной командира дивизии стояли и ухмылялись.


— Никак нет, товарищ полковник!.. Скворцов!


Командир дивизии приподнял брови несколько удивленно, постаял немного, будто задумавшись, затем вдруг повернулся и направился к вертолету, за ним и вся его свита. Скворцов медленно опустил руку, глядя им вслед. Со стороны обмякшего строя послышался говор, смешки...


— Какого... стойте!.. По местам! — громко скомандовал прапорщик. — Командирам расчетов — раздать шанцевый инструмент, лопаты... Рыть всем укрытия для машин, с аппарелями, в полный профиль... Чтобы к ночи все было готово, пройду сам проверю.


Солдаты разошлись по местам. Во главе с командирами расчетов они уселись курить под тенью развернутых в боевое положение установок. Время от времени поглядывали в сторону вертолета, который с яростным рокотом снова поднялся над огневой, развернулся и вскоре скрылся за округлыми спинами гор; солдаты проводили его равнодушными взглядами.


Да, у прапорщика Скворцова были усы — его гордость и предмет неустанной заботы. Жесткие и размашистые, соломенного цвета, усы стали теперь одной из причин, мешавших его служебному продвижению. Скворцов давно уже окончил заочный педагогический институт и еще, как он сам говорил, «экстерном военный колледж», однако погоны с лейтенантскими звездами ему не очень-то торопились вручать; вероятно, скверный характер Скворцова был тому главной виной. Этот высокий, широкой кости прапорщик непременно оказывался участником тщательно скрываемых от солдат попоек, ночных карточных игр и потасовок среди молодых офицеров, хотя по натуре он был нелюдим. Высокомерие и наплевательство вселенских размеров будто отпечатались на его худосочном лице в виде постоянной ухмылки и крупных, обвислых складок пониже ввалившихся щек. Голова его была начисто выбрита, но вот эти усы с лихвой восполняли недостаток растительности, выведенной по причине опасности заведения вшей,


В то время, когда сержант Семенов нехотя подходил к крайней, шестой установке, его командир сидел в тени на развернутом брезентовом тенте и под музыку чистил свой пистолет: черные, вороненые части механизма были аккуратно разложены на брезенте рядом с видавшей виды «Спидолой»; кругом валялись пустые консервные банки, огрызки арбузов и дынь, скомканные обрывки бумаги...


— Звали, товарищ прапорщик?


Скворцов повернулся к сержанту и едко прищурился.


— А-а, Семенов, пришел... — В своих широких и грубых руках с побитыми, узловатыми пальцами он держал разряженную обойму от пистолета и потемневший от металла и масла лоскут. — Ты знаешь, кто это поет?


Сержант взглянул на радиоприемник.


— Понаровская, товарищ прапорщик.


— Правильно, Семенов, Понаровская, — спокойно согласился Скворцов. — Хорошая баба, я бы ей вдул... кстати, ты объяснительную принес?


Не услышав ответа, Скворцов посмотрел на сержанта, который осматривал песчаные склоны и небо.


— Что молчишь?! Объяснительную принес, я спрашиваю? — повторил Скворцов свой вопрос, протирая вынутую из обоймы пружину.


— Никак нет, товарищ прапорщик, не принес... Ручка не пишет, паста кончилась,


Скворцов отложил пружину и неторопливо поднялся на ноги.


— Паста, говоришь... — Он приблизился вплотную к сержанту и пристально его осмотрел.


— Ну правда, товарищ прапорщик...


— Твоя жизнь скоро кончится! Слушай, Семенов, ты что передо мной тут выламываешься, как девочка... Ты знаешь, кто ты есть из себя? — Скворцов брезгливо поморщился. — Ты есть дерьмо!


— Полегче, товарищ прапорщик...


— Чего легче? Ну чего легче!.. — вскричал Скворцов.


Сержант отвернулся. Он неотрывно следил за тем, как в синем глубоком небе одиноко парила хищная птица. Ему было плевать, он молчал.


— Пшел вон! — скомандовал прапорщик. — Чтобы через пять минут была объяснительная.


Сержант не двигался.


— Чего стоишь, не понял, что ли? Иди и пиши объяснительную!


— Я не знаю, что там писать.


— Не знаешь! А как калечить боевую технику, знаешь?! Наших, кстати, афганских товарищей по оружию... боевую технику... — Скворцов аж захлебнулся внезапно вспыхнувшей злобой. — Все пиши, то будет твой приговор!


— Есть, — еле слышно ответил Семенов и пошел прочь.


Возле окопа, где на рации дежурил связист, его уже ждал Бабаев, с тремя катушками телефонного кабеля. Сержант взвалил на плечо одну из них и молча пошел по бахчевым полям к подножию песчаного склона.


Солнце давно уже перешло зенит и потянулось к противоположным вершинам. Они отпечатались на ярком небе мрачными зубьями. Заполуденное солнце поумерило жар, и природа вздохнула с облегчением, — как будто послышалась музыка из ближнего мирного кишлака: на узкие, пыльные улочки, кое-где объятые зеленью, выбежали смуглолицые дети, медлительные призраки женщин в чадрах уселись перед домами просеивать или молоть муку для пресных лепешек — это будет нехитрый, постный ужин мужьям, которые вернутся, когда будет совсем темно; усталые, немногословные, они поедят, вознесутся хвалою аллаху и отойдут ко сну. Сейчас же мужья-дехкане, подняв на плечи мотыги с длинными рукоятями, покинули дома и пошли к полям, чтобы отдать все силы и пот своей грубой и тяжкой работе, — с истинно мусульманским терпением копать и копать, расчищая и углубляя каналы, или готовить землю для новых посевов.


Семенов помнил ощущение незваного гостя, возникавшее всякий раз, как только они въезжали в кишлак или в город, Было ль то утро или пора предзакатная. Особенно в городе всегда было шумно и людно. Створки лавок распахнуты: мясные, галантерейные, овощные — все они жили, дышали, издавали звуки и запахи, совсем не понятные им, чужестранцам. Смуглые люди в просторных полотняных штанах и длиннополых рубахах, женщины со скрытыми лицами были заняты повседневным трудом: торговали или нянчили детей, жарили мясо, пекли лепешки или разъезжали в легких и звонких повозках. Они лишь изредка поглядывали на колонну пыльных, защитного цвета машин. И хотя в их глазах почти не было страха, Семеновым овладевало странное и уже знакомое чувство: словно бы на довольно правдивый, живо и красочно выполненный холст городской жизни какой-то негодяй выплеснул пузырек черной туши. Сержант Семенов чувствовал в себе неловкости незваного гостя. Ему было стыдно перед этими людьми и за машины, нещадно изрыгающие грохот, дым, страх, и за оружие, которое держал он в руках, и за беспомощность в этих смуглых лицах.


Так что же они думают, пытался понять Семенов, глядя на нас. Не машины с красными звездами и парней, голубоглазых, светловолосых, которые устало смотрят на них из кабин, из откинутых люков... Что они думают, ведь способны думать! Кого видят в нас: врагов, друзей?.. Не могут же они все до одного быть душманами, как не могут быть все люди убийцами. Добродетель — вот основной закон отношений между людьми, главное условие выживания рода человеческого. И эти люди наверняка в большинстве своем добры и честны; кем же мы предстаем в их глазах?


Тогда еще Семенов искал ответы, он даже пытался представить себя на месте этих людей; утром, распахнув окно в своей комнате, он видит вдруг, как по улице со скрежетом траков движутся танки, бронетранспортеры, на перекрестках стоят солдаты чужой страны... Да что там рассуждать! Теперь-то он понял, что уже ничего не поделаешь; теперь ему было плевать.


Зиндан — это такая яма. Три на три метра и три в глубину. Она служит теперь в полку гауптвахтой. Ее выкопал один солдат по фамилии Борщак. Он был самым первым арестантом после того, как они вошли в эту забытую богом страну и расположились в долине лагерем. Полкач объявил ему пятнадцать суток ареста.


Всему викой была Катька, невысокая стройная сучка с обвисшими ушами и мягкой короткой шерстью. Никто точно не знал, откуда она появилась в расположении батареи: может быть, сама забрела, а может, ее привезли водовозы или кто-то другой. Главное, что в движениях ее, во влажных выразительных глазках было что-то теплое, нежное, девичье. Особенными симпатиями Она пользовалась среди молодых офицеров и прапорщиков. Они приживали ее в своей палатке, кормили с офицерского стола и часто спорили перед отбоем, под чьей кроватью она уляжется спать. Солдаты между собой поговаривали, что, мол, они, офицеры, имеют поочередно с Катькой тайную связь, однако же никто не был против, когда она крутилась под ногами на кухне или, развалившись на передней линейке в тени под «грибком», пасла носом мух.


А ефрейтор Борщак был прописан на кухне, куда его посылали дежурить чуть ли не каждый день. Это было вонючее место совсем на отшибе, не доходя туалетов, населенных навозными жуками и мухами: под закопченной масксетью стояли три походных котла, окруженные с одной стороны баками для воды и горючего, а с другой — высокой раздаткой, сколоченной из деревянных щитов, которые после каждого приема пищи наряд обскабливал штык-ножами. К себе в палатку Борщак возвращался глубокой ночью и уже на рассвете опять уходил разжигать котлы. Днем он слонялся по лагерю в засаленной робе с автоматом через плечо, свободный от распорядка и дисциплины, отвечая на оклики своим неизменным: «Пшел вон!»


В тот день после завтрака замполит собрал всех в большой, самой чистой палатке и начал политзанятия. В расположении дивизиона была мертвая тишина. Как вдруг со стороны кухни послышался выстрел, все выскочили из палатки и увидели Катьку, бегущую вприпрыжку на трех лапах и громко скулящую. Тут же объявили общее построение полка на передней линейке, из строя вытолкнули растерянного Борщака — уже без ремня, без погон, — и вот тогда Распущенный (именно так с тех пор прозвали командира полка) объявил приговор: «Этот, понимаете ли, распущенный солдат... Нет, он не фашист! Он хуже фашиста!.. Ведь он, понимаете ли, вытащил пулю, «а в гильзу забил бумажку, чтобы собака не сразу подохла, а дольше помучилась... Начальник штаба, у нас есть гауптвахта?» — спросил полкач стоявшего рядом майора. «Никак нет, товарищ подполковник!» — ответил майор. «Дать этому распущенному солдату лопату, пусть роет себе зиндан!.. Объявляю пятнадцать суток ареста!»


И вот ровно семь дней Борщак копал на жаре яму для себя рядом с караульной палаткой и оставшиеся восемь суток сам еще в ней сидел. Потом он рассказывал, как ему там приходилось. Утром и вечером — еще ничего; можно было спрятаться в тень под отвесными стенами ямы, но зато когда солнце в зените!.. Да и ночью не легче — холодно. К тому же всякие ползучие гады: змеи, скорпионы, фаланги, — они тянутся к людскому теплу. Накрывшись с головою шинелью, Борщак тан и просиживал в углу своей ямы ночь напролет, а услышав негромкий глухой удар, шуршание или шипение, вскакивал, хватал стоявшую под рукою лопату и начинал ею что есть силы плашмя колошматить по дну.


Теперь Семенов знал точно, что и ему не избежать этой участи; его теперь могло спасти лишь ранение или смерть.


...Сержант остановился и оглянулся: щуплая фигурка Бабаева, обвешанного с обеих сторон тяжелыми катушками кабеля, маячила далеко позади, где-то на середине склона. Молодой солдат тянул лямку одной из катушек — он прокладывал связь от огневой к вершине. Время от времени Бабаев останавливался и смотрел назад, на то, как ложится на склоне раскрученный провод, поправлял рукою козырек ободранной каски, спадающей ему на глаза, и с поразительным для такого крохотного тела упорством продолжал восхождение.


Семенов подождал, пока Бабаев сравняется с ним, забрал размотанную до половины катушку, взялся сам протягивать провод. Освободившийся от тяжелой ноши солдат пошел рядом с ним.


— Ну что, устал, Бабаев? — Сержант взглянул на солдата. Будто бы бодрый еще старичок в военной выцветшей робе шел рядом с ним.


— Не-е, — сморщенное лицо Бабаева расправилось жалкой улыбкой, — не особенно так...


— Тогда штаны подтяни!


На коротких косолапых ногах молодого солдата штаны постоянно свисали крупными складками.


— Родом-то откуда?


— Я? — Бабаев преданно посмотрел на сержанта.


— Ну не я же...


— Узбек я, — ответил солдат.


— А я думал, японец...


— Не, — солдат засмеялся, — узбек.


Он немного отстал, подтягивая штаны и расправляя сбившиеся под ремнем полы своей куртки; не расслышал того, что снова спросил Семенов.


— Я спрашиваю, город какой?


Бабаев втянул голову в плечи, будто опасаясь удара, и торопливо ответил:


— Шёндор...


Теперь сержант молча шел впереди и смотрел себе под ноги, но вот обернулся.


— Как ты сказал?


— Шёндо-ор, город, — солдат попытался заглянуть в лицо своему командиру, — Шёндор...


— Ну и как там у вас? В смысле, хороший город?


— Так, — Бабаев улыбнулся застенчиво, — не особенно так...


— А работал где? Или еще нигде не работал?


— Работал. Сержант усмехнулся:


— На базаре дынями торговал?


— На кхырпичном заводе работал.


— На кирпичном, ого! Так ты пролетарий, выходит.- Сержант обернулся и опять осмотрел крохотное, но выносливое тело Бабаева. — Глину мешал?


— Не, глину не мешал, мешает первый участок... а наша — печь...


— Значит, на печи работал?!


— Не, транспхартёр...


— Тебя не поймешь: печь, транспортер. — Сержант оглянулся. — Ну и что? Тяжело, неверное, было работать?


— Не, не особенно так. — Бабаев все улыбался своей жалкой улыбкой.


— По тебе видно... Зачем пошел туда-то, другого места не было?


— Отец там работал.


— На пенсии щас?


— Не, — солдат опустил голову и утерся свободной рукой.


— Все работает?


— Не-е, помер, — ответил солдат.


Сержант задержался. Бабаев упорно шел в гору, не оборачиваясь, со спокойным и смиренным лицом.


— Извини, я не знал... С матерью живете теперь? — Бабаев кивнул. — И сколько вас осталось у матери?


— Я и брат, два... Младший и старший — Два.


— Так вас трое, выходит?!


— Пять сестра еще, младший совсем маленькая...


— Восемь, значит... — Сержант покачал головой. — Ну и сколько ты там зарабатывал, на своем кирпичном заводе?


— Тхёриста рублей.


— Матери все отдавал?


— Не, книжка клал.


— Себе на книжку?! — Сержант удивился. — А зачем тебе деньги?


— Калым платить надо, жену надо...


— Вот оно что! И много уже накопил?


— Не, не особенно так,


— Значит, после армии пойдешь опять на свой транспортер?


— Работать надо, за жену платить надо.


— Ясно. — Семенов вздохнул и посмотрел на молодого солдата, подумав, что ему еще долго служить: доживет ли? Вдруг улыбнулся лукаво и толкнул товарища в бок. — Подругу-то уже присмотрел? Какую-нибудь там кызымочку... Что молчишь?


Бабаев отвернулся смущенно. Некрасивое и словно иссушенное южным солнцем и непосильной работой лицо его ожило, пообмякло, а крохотные темные глазки увлажнились и заблестели, губы собрались мечтательно в трубочку, будто его посетила любимая с детства мелодия.


— Как звать-то подругу? — спросил сержант,


— Айгюль, — с нежностью ответил Бабаев.


— Красивая?


— Не, не особенно так...


Солдат шел вслед за сержантом смущенный и тихо улыбался мыслям своим. Он не заметил и не расслышал, как командир его простонал — зло, беззвучно... Семенова опять захлестнуло то далекое пестрое лето. Они с Маринкой попали под дождь — бежали босыми по площади, крепко схватившись за руки, словно боясь потеряться в хаосе струй, — о, это был настоящий сокрушительный ливень!.. Но в этой стране дожди шли очень редко и то лишь зимними месяцами, а летом почти никогда. И дожди эти были серыми, безвкусными и скупыми.


Вверху, над бугром, выросла упругая приземистая фигура Расула. Широко расставленными ногами он стоял на вершине, каска его была сдвинута на затылок, опущенный прикладом к земле автомат Расул держал рукою за ствол. Позади этого, будто застывшего, силуэта над темным массивом каменных гор небо наполнялось яркими цветами заката...


— Что долго? — пробурчал недовольно Расул.


— Ждали, пока начальство смоется. Самого командира дивизии принесло. — Сержант прошел мимо Расула и спустился в крайнее углубление, сбросил с себя две пустые катушки. — Не видел, что ли, вертолет... Бабаев, подай-ка мне вон аппарат!


Бабаев опустил свой автомат на катушку и кинулся к плоской коробке телефонного аппарата. Расул подошел и остановился на краю углубления.


— Таракан обкурился, с-сука! — процедил Расул сквозь зубы.


— Где он? — Сержант защемил зубами конец телефонного кабеля и резко дернул его, лотом выплюнул изо рта изоляцию.


— Вон! Лежит в своей яме — тащится...


— Кто-о тащится? — послышался гнусавый голос Исы. Он появился за спиной у Расула в расстегнутой куртке, без каски, без ремня и без оружия.


Сержант отложил в сторону коробку телефонного аппарата и посмотрел на лицо Таракана. Оно было бледным, обмякшим, его длинный лоб отсвечивал мелкой испариной, глаза блестели, словно затянутые маслянистой пленкой, а по углам неживого, серпообразного рта тянулась грязная слизь.


— Приведи-ка себя в порядок, Иса, — сказал сержант и вздохнул. — А ты куда смотрел? — обратился он к Расулу.


— Я должен караулить его?.. У, бля! Убью, падла! — Расул дернулся к Таракану, который уже поплелся в дальнее углубление, где остались его каска, ремень, автомат.


Сержант схватил Расула за плечо.


— Стой! Не надо, теперь ничего не поделаешь.


Расул с ненавистью посмотрел на Ису; но тот улыбался с каким-то упоением, застегивая ремень и расправляя под ним полы грязной куртки.


— Где же он взял? Я ведь все забрал у него. — Семенов нащупал в кармане штанов длинную щепку с темным пухловатым наростом.


— Он не все нам отдал. Скроил, сволочь! — Расул еще раз брезгливо взглянул на Ису, который устало опустился на корточки, поджав под себя автомат. — Я должен здесь торчать с ним всю ночь, кругом духи... Ну, Таракан, падла, берегись!


— Может, дадут команду к перемещению, — сказал сержант. — Сегодня стрелять батарея не будет, это уж точно. Огневая засвечена, зачем здесь торчать?..


— Ты думаешь? — оживился Расул.


— Да, возможно, к ночи сметаем удочки. Здесь больше делать нечего.


— А зачем тогда связь?


— Черт его знает, понятия не имею.


Сержант подошел к оставленному на песке телефонному аппарату и склонился над ним. Расул постоял немного, еще раз взглянул на Ису, а потом гаркнул Бабаеву, чтобы тот занял свой пост за бугром — да смотрел в оба! Особенно на соседнюю вершину и гребень!.. Затем он подобрался к Семенову и прясел рядом с ним.


— Подсоединяешь?


— Да. — Сержант взялся за оголенный конец телефонного провода и тут же отбросил его. — Черт, бьет!


— Током бьет, — ухмыльнулся Расул. — Кто-то там крутит ручку уже, хотят нас услышать.


— Ща-ас. — Семенов вдавил кнопку сбоку телефонного аппарата и вставил в отверстие оголенный конец.


Аппарат затрещал.


— О, я ж говорил! — обрадовался Расул.


Сержант откинул плоскую крышку, остановился вдруг и посмотрел на Расула.


— Возьми ты...


Расул осторожно взял трубку с продолговатой клавишей «прием-передача» и крохотным микрофоном на нижнем конце, улыбнулся многозначительно и прислушался.


— Да, слышу... Семенов подтолкнул его.


— Кнопку нажми!


— Да, слышу, слышу. — Расул посмотрел на сержанта, нахмурился. — Семенов, вот он...


Из трубки доносился хрипловатый голос Скворца, и сержанту вспомнилась снова та одинокая хищная птица, парившая на самом дне бесцветного неба. Он обратился туда, пытаясь ее отыскать, но небо оказалось пустым.


«Где объяснительная? — Скворцов в третий раз повторил свой вопрос, щелкнул переход на прием. — Ты меня слышишь? Что молчишь, я тебя спрашиваю! Где объяснительная? — Снова щелчок. — Ладно, Семенов. Ты меня слышишь?! Запомни, я тебе не завидую... Ты меня понял?! Лучше не возвращайся оттуда!» Щелчок, связь прекратилась.


Сержант опустил трубку.


— Что он сказал, перемещение будет? — Расул вопросительно смотрел на сержанта. — Что молчишь? Что он тебе сказал?


Семенов крутанул ручку динамо, поднялся на ноги.


— Где Таракан?


— Что он тебе сказал, трудно ответить?! Перемещение будет?


— Не знаю.


— А что Скворец сказал-то? Что он хотел?


— Объяснительную.


— Так ты не написал, что ли?! — удивился Расул; он сидел на песке и смотрел снизу вверх на сержанта. — Ну, ты даешь: так и не написал! Нарываешься!.. Что, трудно написать — виноват там, исправлюсь?..


— Все это без толку. Что бы ни написал — все равно останешься в дураках... — Сержант отвернулся. — Тут не знаешь, доживешь ли до завтра...


— Во! Зато объяснительная останется.


— Где ты сам признаешь себя сволочью. — Сержант осмотрелся. — Таракан! Черт бы тебя подрал...


— Са-ам ты такое слово, — послышалось из дальнего углубления.


— Сюда иди, говорю! — Сержант скинул ремень с тяжелым подсумком, сбросил каску и присел на песок.


Со стороны помрачневших каменных гор неспокойно повеяло ветром. Небо опускалось все ниже, загораясь на западе кровавой колыбелью заката. Он уже вовсю полыхал, хотя раскаленному диску было еще далеко до холодных вершин.


— Чо хочешь? — спросил Таракан, глядя куда-то в сторону.


— Сядь-ка сюда, — сержант указал место рядом с собой.


Сидевший поодаль Расул обернулся. Таракан пожал худыми плечами и опустился на корточки.


— Ну и как она действует, твоя вонючая дурь?- Семенов приподнялся и достал из кармана щепку с наростом, завернутую во влажный, грязный лоскут.


Глаза Таракана расширились и заблестели, длинный подбородок отвис — и бесконечной длины улыбка расползлась по лицу.


— У-у, Сережа, это ведь такой кяйф!..


— Короче — показывай давай, пока я не передумал. Расул поднялся и, всунув руки в карманы, нехотя подошел — остановился рядом с сержантом.


— Это не чарз, это ханька и чарз, — пробурчал Таракан, осторожно приняв у сержанта щепку с пухловатым наростом.


— Короче! — отрезал сержант.


— Это надо так делать. — Таракан достал из кармана спичечный коробок. — У-ун-ски... — пробурчал Иса что-то на своем языке; взял щепку двумя пальцами левой руки, а правой вытащил спичку. — Поджигаешь так, нагреваешь... И дышать надо, дышать!


— Щепку нагревать — и дышать этим дымом, так, что ли?


— Да! Так, так!


— Ну тогда поджигай, поехали...


Расул улыбнулся.


— Что, не видишь? Тащится он... По мозгам ему, чтобы лучше соображал!


— Не! — вскричал Таракан. — Так нельзя! Так не будет хватать на троих! Кяйфа не будет хватать! У афганцев много кяйфа — они так делают... Нам не так надо!


— Что ты нам мозги долбишь! — Расул замахнулся. — Тебе сказали, короче!


— Таракан, ты точно — обкуренный, что ли?! — вмешался сержант.


— Я не курил, — застонал Таракан. — Совсем мало курил...


— Вот и завязывай, ты ведь хотел завязать... Дай сюда, я ее выброшу; ну давай, давай!


— Он ее все равно найдет, — ухмыльнулся Расул. — Из-под земли выкопает.


Таракан испуганно прижал к животу кулак, в котором была драгоценная щепка, и умоляюще смотрел то на сержанта, то на Расула.


— Последний раз... последний раз, клянусь! Завтра завязывать буду...


— Доживи до завтра, — вставил Расул. — Ну, короче: что надо делать?


— Сигарета забивать надо. — Таракан все не отпускал свой кулак и опасливо поглядывал на товарищей.


— Как план, что ли?


— Да, да! Как план... Крупалить надо, табаком смешивать... У-у, это такой кяйф, балдеть будете.


— Кяйф-кяйф!.. — передразнил Таракана Расул. — Ну какого сидишь! Сигарета есть? Забивай!


Таракан разжал потный кулак, осторожно взял щепку и стиснул ее между худыми коленями. Приподнялся и достал из кармана сплющенную, влажную пачку «Донских». Сержант посмотрел на Расула.


— Ты что, тоже будешь курить? Ты же не куришь...


— Я посмотрю.


Семенов откинулся на остывший песок, подсунув под голову руки. Он обратился к потемневшему небу и подумал о том, как проведет остаток этого дня и ночь. Сейчас опустится за ним та звонкая цепь и повлечет его за собой — в ароматный и пестрый мир, душа окунется в тихое прозрачное озеро, где не будет ни грязи, ни вшей, ни ругани; ни этих потных усталых лиц его несчастных товарищей, напуганных и обманутых, как и он сам, не ведающих, что они делают и что будет завтра, куда канет Скворец вслед за объяснительной и зинданом, которого, Семенов предчувствовал, ему уже не миновать.


Объяснительная, Скворец и зиндан — все это будет потом, на рассвете. А пока — сладкие мысли потянутся одна за другой, вплетаясь в пеструю канитель и увлекая его за собою. Да, он будет ходить по этой земле, двигаться по песку в разбитых солдатских ботинках и делать там что-то, но думать совсем о другом: об одной лишь Марине, и видеть ее лицо, а душа — она понесется по площади и затеряется вместе с Маринкой в звенящем хаосе дождевых струй.


Конечно, думал Семенов, ночь предстоящая будет нелегкой. Ему непременно придется отвечать за жизни этих людей: Таракана, Расула, Бабаева, — если с ними что-то случится. Но в то же время он знал, что лично от него ничего не зависит, — все, что ни происходит вокруг, творится как бы само по себе, помимо человеческой воли. И если даже очень захотеть, никто не в силах что-либо изменить. И самое страшное то, ему так казалось, что это понимали и все остальные: и Скворец, и комбат, и даже полковник Степанов... Если Семенова ожидает зиндан — ничего не поделаешь. Коль кому суждено погибнуть на этой земле, то это случится.


Да, он дал себе слово не прикасаться к этой мерзкой траве. Но что он мог сделать?! Видит бог, если он есть: он не хотел этого.


— Пацаны, пацаны! Я глюк словил — приколитесь... Крупалики видите, видите?


На своей сморщенной, тощей ладошке Таракан раскрошил тот пухловатый нарост и теперь водил плавно рукою из стороны в сторону...


— Во, во! Видите, крупали?.. Это ведь мы: приколитесь — мы это!


Крупинки бегали по ладошке, готовые вот-вот соскочить, но Таракан их удерживал ловко, стараясь не обронить ни одной.


— Убегать хотите?.. Нее... Теперь табак будем сыпать...


Семенову вдруг показалось, будто в числе других, таких же крохотных, голеньких человечков он носится по ухабистой грязной ладони Таракана, спотыкаясь о ее складки и отчетливо различая кожный узор, носится, толкается, старается шмыгнуть, но неведомая сила удерживает его — и он опять возвращается в эту безумную круговерть.


— Табак теперь сыпать, табак...


...И ему на плечи, на голову обрушивается масса все новых пахучих трав, листьев, ветвей; и вот уже вокруг не видно ничего — одно лишь колкое коричневое месиво, из которого он вместе с другими пытается выбраться, но жалкие голоса его крохотных сотоварищей тонут во всепоглощающем шелесте, и все вокруг движется, непреодолимая сила то заталкивает его на самое дно, то выносит наружу.


— Лучше всего папироса... Сигарета — плохой штакетник!


...Ну и вот уже вместе с травами, листьями и ветвями, вместе с измученными сотоварищами его заносит в огромного объема бумажную трубу; он несется по ней и вдруг останавливается, — сверху продолжают сыпаться ветви, все плотнее, плотнее; он задыхается в неестественно скрюченной позе, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Жить ему осталось мгновения, скоро в трубу ворвется горячий, удушливый дым, но пока огонь дойдет сюда, его голое тело прокоптится, иссохнет, выпустив дух, — и этим духом насытится некое высшее существо, некий монстр, и получит от этого не благостное, а тлетворное наслаждение.


Эту каждодневную и обычную для себя Операцию Таракан проделал ловко и вдохновенно, так что темная горка табака с крупой почти мгновенно перекочевала в бумажную трубочку. Наконец он сдул с ладони оставшуюся пыль.


— Птичкам! Они ведь тоже кяйфовать хочат. — Таракан улыбнулся самозабвенно, вскрывая при этом корявые корни сгнивших зубов.


Расул наклонился и забрал у него из рук готовую папиросу.


— Дай посмотрю!


С серьезным видом он ее осмотрел, понюхал и равнодушно вернул. Неотрывно следивший за ним Таракан почти выхватил папиросу и тут же засунул в рот.


— Подвзрывать?


Расул осмотрелся и увидел молодого солдата, который, хоть и лежал за бугром, там, где ему приказали, повернул голову и напряженно следил за товарищами.


— Туда смотри! — гаркнул Расул, указывая на гребень, ведущий к соседней вершине.


Бабаев отвернулся и прижал к груди автомат.


— Взрывай! — скомандовал Расул Таракану.


— Поджигай, — добавил сержант.


Таракан поправил во рту длинный ствол папиросы и поднес к нему на спичке огонь. Шумно втянул в себя дым и зажмурился. Передал папиросу Расулу, который тоже затянулся, закашлялся и передал косяк дальше — сержанту.


Семенов знал, что самое главное в таком деле — настрой. Надо сообщить себе неторопливый и последовательный ход ласкающих мыслей, а там они сами унесут тебя в такие сокровенные дали, куда обыкновенному смертному путь навеки закрыт.


Прежде чем откинуться на спину, он осмотрел еще раз вечернее небо и каменистые кручи, над которыми разносилась огненная стихия заката. Потом обратился взглядом вниз по песчаному склону, где в слабой фиолетовой дымке, застелившей лощину, виднелся дугообразный строй шести смертоносных машин.


«Сегодня стрелять не будут, нам всю ночь здесь торчать», — подумал Семенов и понял, что ход тех ласкающих мыслей безвозвратно нарушен.


Он достал из своей истертой пачки мятую сигарету и закурил, снова и снова осматривая лощину и помрачневшее небо, почерневшие скалистые кручи, распустившие глубокие щели морщин, будто изможденные старцы, — и ему показалось, что он вновь слышит ту далекую, непонятную музыку мирной жизни дехкан.


Семенову захотелось зарисовать это все на бумаге, что он делал не раз во время бесконечных стоянок. Но полевая сумка осталась в кабине, — теперь командует расчетом этот олух Прохнин. Вот он-то служака. Ему прикажи только- и он будет стрелять по кому угодно и даже не задумается над тем, что посылает стокилограммовые железяки с тротилом на головы беззащитных стариков, женщин, детей... Но при чем здесь Прохнин? Небо и горы!.. Да, зарисовать это все — как бы сейчас здорово вышло! Семенов откинулся на песок и закрыл устало глаза.


Изо всех сил он старался восстановить зыбкую цепь тех ласкающих мыслей, отчаянно хватался то за одно, то за другое звено. Но мысли его уносились совсем не туда, будто их гнали беспокойные враждебные ветры... Он вспомнил, что надо думать об одной лишь Маринке, и стал повторять про себя ее имя. Но и это не помогло: знакомое до боли лицо взглянуло на него с ужасом и детской мольбой о пощаде, а затем расплылось и померкло. Вконец измучившийся Семенов забылся — и тут увидел перед собою длинный точеный цилиндр снаряда и заветное имя, написанное размашисто его же рукой...


Перед тем артобстрелом часовой растолкал командиров расчётов в полпятого. Семенову даже показалось, что он только-только уснул. Все так же темно — лишь спокойно и открыто смотрят звезды, — близость рассвета звучит натянутой стрункой прохладного ветерка. Но уже вскоре со всех сторон вспыхнули фары, взвыли моторы. Семенов с Санькой успели умыться, поливая друг другу из канистры воду, почистить зубы и даже сгонять к походной кухне за чаем. Пили его на ходу; сначала колонна шла медленно и почти не трясло. Когда съехали с шоссе, стало помаленьку светать — колонна набрала скорость.


До огневой добрались только четыре машины. Четыре из шести. Предельная скорость, труднейшая дорога в горах; вернее, отсутствие всякой дороги.


Вначале остановилась третья боевая машина. Это случилось на пятом по счету броде, километров за тридцать до огневой. От сильной тряски по каменистому руслу реки у третьей «бээмки» отвалилась надставка выхлопной трубы, и в мотор залилась вода. Машина заглохла прямо на середине реки, так и осталась стоять под молчаливым надзором бронетранспортера.


И уже за несколько сот метров до огневой, на последнем крутом подъеме, вышла из строя первая боевая машина. Никто не понял, что с ней случилось: она вдруг покатилась назад, вторая — не сбавляя скорости — ее обошла, и Скворец перескочил на ходу из кабины в кабину. Колонна с ревом выбралась на площадку под головокружительной отвесной скалой. Внизу как на ладони разворачивалась блеклая перспектива ущелья.


На подготовку к стрельбе — пятнадцать минут. Слетают тенты, с воем разворачиваются и ориентируются боевые машины, наводятся по командам на цель... Цель — сто один: крутой склон и горный кишлак на склоне — скопление живой силы противника. Пехота наткнулась там на засаду и отошла назад, перекрыв все входы и выходы.


На огневой — беготня. Сам комбат, весь в мыле, носится от машины к машине: проверяет установки. Скворец стоит возле треноги с буссолью, громко выкрикивает поправки. Рядом с ним — замполит, тоже кричит и кому-то грозит кулаком. Так бывает только перед настоящей стрельбой.


И вот Скворец бежит на правый фланг батареи, поднимает красный флажок: «Батарея, залпом! Расход — сорок...»


Семенов летит в кабину: только бы выстрелить первым. Во что бы то ни стало! Врубает питание. Откидывает крышку датчика стрельбы. Устанавливает стрелку под цифрой «сорок». Быстрее — надо же первым!


...Где ключ стрельбы? На веревке — на шее. Распахивает ворот, но тем временем мысль срабатывает: для того, чтобы снять ключ, надо расстегивать ремешок и скидывать каску... Долго! С силой обрывает веревку, вставляет ключ в датчик, поворачивает на установку «Авт.» — загорается красная лампочка. Все нормально — есть контакт! Опустив руку на ключ стрельбы, смотрит на прапорщика Скворцова с поднятым вверх красным флажком. Надо уловить исходное движение флажка, чтобы выстрелить первым, только первым...


Двумя сутками раньше, на пункте заряжания в Пули-Хумри, Семенов написал красной краской на двухметровом теле снаряда: «Марина» — и затолкнул его в первый ствол. Это был ей подарок ко дню рождения.


«...Огонь!» Вся земля покачнулась, кругом все горит. Над огневой поднялся столб пыли и дыма. Реактивная батарея давала залп.


Но на мгновение раньше, как только красный флажок неуловимо дернулся еще выше вверх, чтобы потом резко упасть, пальцы Семенова надавили на ключ... «Бээмочка» вдруг напряглась, вздрогнула, залилась огнем и запела — первый снаряд, а за ним и другие пошли в цель!.. Заложило уши, застучало в висках: обычное ощущение во время залпа. Главное — первый!


Ошалелый, он выпрыгнул из кабины на землю и рвущимся голосом проорал: «Четвертый стрельбу закончил! Расход — сорок!» Темная армада снарядов, заслоняя синий блеск неба, наперерез ущелью уходила в направлении далекого, голубоватого, за утренней дымкой склона. Вот там вспыхнула точка, потом еще и еще — все вдруг слилось, перемешалось... наконец — с тяжелым, всепроникающим содроганием донесся общий вздох отдаленных взрывов. Над ущельем поднялась темно-коричневая завеса.


А Семенову хотелось все кричать и кричать: он не четвёртый, а первый. Он первым окончил стрельбу, а значит — и начал. Ему хотелось докричаться через горы, леса и моря до своей северной родины, где осталась Маринка. Сообщить о своем необычайном подарке. Такого ей никто не дарил и никогда не подарит.


Мог ли он думать тогда, что пройдет всего немногим более часа... Их поздравят с удачной стрельбой, сообщат, что все снаряды «легли в копеечку» и ни один живой человек не успел покинуть горный кишлак. А затем тут же, на огневой, замполит проведет комсомольское собрание батареи и объявит всем благодарность, дав обещание представить к наградам, — и потом они двинутся дальше. Вытянувшись в колонну, машины войдут в ущелье и с раскатистым ревом проедут узкой горной дорогой над тем самым местом. Да-да, пройдет немногим более часа... И все они: голубоглазые, светловолосые парни — командиры расчетов, наводчики и водители, — все они повысовываются из открытых окон кабин, из-за пыльных брезентовых тентов... Доблестные артиллеристы-реактивщики, едва не герои!.. Все они увидят дело рук своих — и ужаснутся.


Много веков до них здесь жили люди. Таскали подолами землю на горные кручи, чтобы выращивать хлеб, поднимали на приземистые скалы желтые комья глины для постройки жилищ и, конечно, воду, чтобы выкупать детей и дать напиться скотине, — эти темные люди цеплялись за жизнь, как могли, и бесконечно восхваляли аллаха за его милости. Пришествие светловолосых, голубоглазых парней они восприняли наказанием за грехи свои и как призыв — искупить их. И тогда мужчины оставили мотыги с длинными рукоятями, отполированными за долгие годы тяжелой работы, и взяли в руки оружие — старинные нарезные ружья дедов и прадедов. Мужчины вознеслись хвалою аллаху и направились узкими тропами в горы.


Но любая злоба слепа и свирепа. И насильно пролитая кровь влечет за собою новую кровь, чаще — невинную. Ведь праведен разве что тот, кто вынужденно защищает свой дом и семью от врагов, но тот, кто потянулся к оружию не по велению души, а по чьему-то приказу или из корысти, — да будет тот проклят! Тому не будет покоя ни здесь, ни потом.


Склон был снесен. Огненная лавина искорежила и обуглила все, что теснилось на узком каменистом уступе. Вероятно, там были убогие дома и мазанные глиной лачуги, смотревшие на ущелье крохотными квадратами окон, и наверняка даже росли деревья. Но теперь все это было взрыто и выжжено, и сброшено остатками вниз — к бурлящему руслу горной реки. Семенов не знал, остались ли там люди. Зато он отчетливо видел другое: бурое пятно среди рыжих каменьев, вокруг которого были разбросаны во все стороны какие-то темные клочья, похожие на растерзанные туши животных; возможно, на рассвете там пасся табун лошадей, — теперь лишь парили в небе хищные птицы.


Какое-то время им еще владело то утреннее лихорадочное возбуждение, оно не прошло. Семенов покачивался перед пыльным щитком приборов и думал о том, как он будет рассказывать своим друзьям на гражданке об этой стрельбе, о том упоительном утреннем состоянии, какими словами... И когда он высунулся в окно и увидел на склоне следы уничтожения кишлака, то вдруг растерялся, не в силах что-либо уяснить для себя.


Нет, в нем поначалу даже вспыхнула гордость: ведь это он! Вот плоды той настоящей мужской работы, к которой он был не просто причастен, но и оказался в ряду первых.., Однако же как-то неожиданно гордость уступила место испугу, возник сам собою вопрос: «А что мне будет за это?..» Семенову вспомнилась его нелепая детская выходка с надписью на снаряде — и он совсем потерялся, ему стало вдруг тошно: «Зачем? Что я делаю?» Только потом он поймет, что его обманули, опять обманули. Что ему — именно ему, а не кому-то другому — не расплатиться за это во всю свою жизнь. Ом позволил изгадить, растоптать в себе самое дорогое, чем жил и о чем мечтал.


И даже больше того: спустя годы он почувствует себя конченым человеком. Будто с его согласия и у него на глазах изнасиловали любимую девушку. Именно таким мужчиной он познает себя. Да, Маринку его изнасиловали: и замполит, и комбат, и Скворец, и еще кто-то там, — в общем, все почти, кто командовал им, кто стоял над простым сержантом Советской Армии.


— Мои были ребята — резкими! — послышался из дальнего углубления сиплый голос Исы.


Сержант приподнялся. Начинало темнеть. Сбоку виднелись спина и кривые ножки Бабаева, который все лежал за бугром и наблюдал. С другой стороны, облокотившись на снятую каску и уложенную поверх нее плащ-палатку, развалился Расул, а прямо напротив него сидел Таракан, подобрав под себя по-восточному ноги.


— Они были ребята резкие! — со свирепым лицом Иса рассказывал о своих дедах и прадедах.


Когда он находился в обкурке, в нем иногда просыпались воинственность и независимость предков, — и теперь, сидя перед Расулом, Каракулиев многозначительно сообщил, что его прадед и дед были душманами. Басмачами, короче. Лицо Исы стало жестоким, он презрительно отвернулся.


— Тьфу! Они пливат хотел на границу, скакал от самого Файзабада в каракалпакский степь... Они тут был! — Таракан ткнул пальцев в бугор перед собой. — Караван был, оружие был, опиум был — много опиум был!..


— Опиум для народа, — вставил Расул, сладко и снисходительно улыбаясь.


— Не-е, они не курил анашу. Опиум не курил. — Таракан презрительным взглядом обвел сидящих. — Курит дехкан, грязный ублюдки... А дед мой не был ублюдки, мой дед не курил анашу.


Семенов приподнялся и сел; в голову лезла всякая всячина. Ему показалось вначале, что одутловатое небо давит на него своею темнотой. Но это было не так. Темнота исходила от низовьев лощины и подбиралась к вершине вдоль склонов, словно по стволу могучего дерева, раскидистая крона которого нависала над головою беспокойством и страхом — давила неотвратимым приближением ночи.


Стараясь стряхнуть с себя бред Таракана, сержант попытался подняться. Надо было встать и обойти окопы, надо было что-нибудь делать. Он уперся в песок ладонью, приподнялся — и тут же откинулся назад. Сладостная волна снова окатила его, распирая грудь и омывая прохладою внутренности. Всегдашняя пружина ослабилась в теле — руки и ноги обмякли, а слух почему-то занимал щебет птиц, лесные ранние трели... Семенову сделалось жутко, он понял, что теперь уже ни на что не способен.


Иса тем временем оставил в покое воинственных предков, принялся рассказывать о другом. Так же расплывчато и коряво; жестикулируя судорожно, шепелявя беззубым ртом... Семенов старался не слушать его и отвлечься, но тем лишь живее и ярче представлялись события, о которых с болезненным жаром говорил Таракан, все сильней и сильней распаляясь.


То была давняя очень история об одном восточном царе, братоубийце. Он был подвержен гордыне и непомерному сластолюбию. Красивый и стройный юноша... Но однажды явился к нему дух умерщвленного брата в образе человеческом и стал служить ревностно чревоугодию и плоти молодого царя. На царской кухне теперь готовились великолепные кушанья: сначала — из мелкой лесной дичи, потом поймали и закололи к обеду молодого оленя, ну и наконец подали царю на стол роскошный паштет из свиньи, облагороженный пряностями и щедро украшенный зеленью и плодами.


В те далекие времена люди питались одной лишь растительной пищей, но царю по вкусу пришлись новые кушанья. А последнее блюдо даже привело в восторг. Чтобы отблагодарить слугу, царь пожелал исполнить его любое желание.


И вот неистовый дух брата в образе человеческом, пользуясь доверчивостью молодого царя, приблизился к нему и поцеловал его дважды: в одно плечо и в другое. Поцеловал и затем вдруг исчез, а из плеч молодого царя, по обе стороны головы, извиваясь, выползли два холодных отростка, и раскрыли змеиные пасти, и зашипели... Тщетно царь силился извести мерзких тварей, осквернивших его прекрасное тело. Перепробовал всякие способы. Сулил несметные богатства тому мудрецу, кто сумеет избавить его от напасти. Однажды сам взял меч в руки, дабы отсечь от себя ненавистную нечисть. Но остановил царя один из мудрецов и сказал, что тогда он умрет, что гады эти произрастают из самого сердца.


Так и дожил до глубокой старости со змеями на плечах царь той богатой страны, откуда восходит солнце. И много причинил он вреда своему народу. Каждый месяц при полной луне к нему приводили двух самых красивых и стройных юношей, а на бойню гнали двух отборных баранов. Отсекали головы и тем и другим, чтобы, смешав мозги юношей и бедных животных, приготовить еду для царя. Потому как мудрец этот еще и сказал: «Корми их человечьими мозгами, и, может быть, они издохнут сами».


Вот такую историю рассказывал Таракан, восседая величественно на бугре и скрестив под собою тощие ноги. Он сидел спиною к востоку, и потому лицо его было освещено последним сумрачным светом уходящего солнца. Оно уже скрылось за каменными громадами — и лишь вытянутое лицо Таракана да пара перистых облаков на краю потухшего неба высвечивались изнутри неяркими, но все еще живыми лучами.


Сержант стоял на коленях перед коробкой телефонного аппарата. Иса не прерывал своего рассказа ни на миг, и Расул, напряженно застывший, тоже не в силах был обернуться, даже когда за спиной его начал трещать телефон; теперь они ждали, что им скажет сержант.


Семенов наконец опустил трубку и поднялся на ноги.


— Всё. Прекращаем базар, уходим. — Сержант покачнулся.


— За-аче-ем? — простонал Таракан.


Расул встрепенулся, отыскивая глазами ботинки.


— Перемещение!..


— Нет, — уточнил сержант. — Сворачивать огневую не будут. А нам надо перебраться на ту вон вершину. — Семенов кивнул в сторону. — Ночевать будем там.


— Та-ам?! А-ха-ха!..- Расул разразился истерическим смехом.


— У-у-облом! — Таракан схватился за голову и уткнулся в песок.


Сержант устало опустился на корточки.


— Как это — там?! Ничего себе!.. — вдруг опять воскликнул Расул. — Там же духи... Духи кругом!


— Нет там никого, — спокойно ответил сержант и поднялся. — Если бы вот был кто — с вертолета увидели бы.


— Кто тебе сказал? Кто сказал?.. — Расул вскочил на ноги и очутился перед сержантом.


— Скворец, кто еще?! Не сам же я это придумал.


— И приказал топать на другую вершину?


— Расул!.. — Сержант осторожно нагнулся, поднял каску, ремень. — Хорош трепаться — надо идти.


— Да я, знаешь, где видел вас?! — Расул пнул с размаху пустую консервную банку и сам при этом чуть не упал, — Ой, черт!.. Ну куда тут идти?! Скоро совсем темно!


— Надо побыстрее. — Семенов с трудом застегнул ремешок каски. — Еще успеть бы окопаться... А сколько у нас саперных лопаток?


— Две! — неожиданно подал голос Бабаев.


— Молчи, с-сын! Убью! — гаркнул Расул.


Он стоял но бугре босой и расстегнутый, будто загнанный зверь, злобно озирался по сторонам.


— Собирайся, Расул, — повторил сержант и направился к Таракану, который повалился и лежал теперь на боку, скрючившись.


— Таракан, тебе сто раз повторять?


— Мы не успеем! — вскричал Расул. — Звони Скворцу! Скажи, что мы не успеем! Скажи... Таракан умирает!


— Я его сейчас оживлю. — Сержант подошел к Таракану и ботинком толкнул того в бок. — Поднимайся!


— Не трожь его! Иди звони, я сказал! — Расул подскочил сзади к Семенову и схватил его за плечо.


Сержант вырвался и, пригнувшись, отпрыгнул в сторону, успев поднять с земли автомат.


— Стоять!


Расул замер. Семенов опустил автомат, взявшись одною рукой за ствол, а другой за приклад.


— Бесполезно...


— Звони. — Расул утерся грязной ладонью. — Скажи: мы здесь остаемся. Раньше надо было!


— С ним только что связалась пехотная рота. На них там нападение было —обстреляли с таких же вот гор. Майора с солдатами убили... И нас здесь накроют. Вершина та повыше — здесь мы как на ладони. Надо идти туда.


Сержант нагнулся и принялся поднимать Таракана. Тот не двигался, только мычал. Расул стоял рядом, свирепо растянув рот и блеснув в полутьме металлическим зубом.


— Я м-маму вашу!.. — отбросил он плащ-палатку, схватил свою каску, ремень. И вдруг опять заметался. — Ну с-сыны!.. Достали старого! Бабаев! Таракан, падла! Я сейчас тебя оживлю!


Сержант бросил скрюченное тело Исы и обернулся к Расулу.


— Обуйся сначала.


— Молчи! — Расул, все еще огрызаясь, сел на песок и принялся обуваться. — Таракан! Человечая мозг — твою мать! Я сейчас тебя накормлю паштетом. — Он торопливо затягивал обрывки медного провода, служившие ему вместо шнурков.


Таракан молча поднялся и стал обалдело осматриваться вокруг.


— Где моя автомат?


— Щас я тебе покажу! — отозвался Расул, запихивая плащ-палатку и рассыпанные патроны сигнальных ракет в противогазную сумку. — Бабаев! Резко нашел мою флягу.


Сержант отсоединил телефон и, укоротив длинный ремень, перекинул его через голову.


— Я возьму пулемет. Таракан, твои — коробки с патронами, Бабаев потянет связь... Расул, тебе придется взять пустые катушки.


— Чо, самого молодого нашел?


— Больше некому. Автомат свой я сам понесу. — Семенов поправил за спиною коробку телефонного аппарата, присел и взялся за пулемет. — Ну что, ничего не забыли? Пошли!


Сержант и солдаты короткой вихляющей цепью спустились с вершины и вышли к сыпучему гребню. Светлым килем соединил он две соседние вершины, крутые скаты которых уходили в непроглядную тьму лощины. И вот четыре крохотные фигурки стали двигаться по единственно светлой и узкой полоске.


Опять впереди шел сержант, неся на плечах пулемет. Следом маячила щуплая фигурка Бабаева, за ней тянулась нить телефонного провода. Коренастый Расул своей упругою походкой шел замыкающим, не давая разорваться недлинной цепи, руганью и пинками подгоняя спотыкающегося то и дело Ису.


Распятый на пулемете Семенов почти сразу почувствовал, как немеют руки, а ноги становятся ватными. Могучее древо все более темнеющего неба, словно бы поднимавшееся от земли с приближением ночи, давило теперь густой и раскидистой кроной втройне — подминало под себя, лишая воли. Ноющая боль от неподвижно скованных пулеметом рук потянулась к плечам — и наконец острым клином вонзилась в спину. Сержант простонал. Ватные ноги отказывались нести его, подгибались при каждом шаге и расползались носками в стороны. Но Семенов знал, что лучше не останавливаться — будет только хуже, да и времени для отдыха нет, — и он шел и чувствовал, как последние силы покидают ослабевшее тело.


И мало того, словно в насмешку, опять явились те сладкие мысли, которыми он тешил себя час или два назад, когда Таракан готовил эту отраву. Ведь тогда думал, что будет все совсем по-иному, что — да, он будет ходить по земле, передвигаться в этом трехмерном пространстве и делать там что-то, но души его здесь не будет, она окажется рядом с Маринкой, надо только почаще повторять ее имя... Но потом вдруг стало еще трудней и страшней. Маринка взглянула на него с детским ужасом и мольбой о пощаде. И теперь он даже не решался произнести ее имя. Она растворилась, исчезла — и ему никогда не вспомнить лица ее и улыбки.


Он лишился самого главного — воспоминаний... Безумный горячий дождь, когда они бежали босыми по площади, а затем она оказалась в его комнате совсем голой, ведь она вовсе вымокла, и он сказал ей, что лучше снять и просушить одежду... Тяжесть ее размокших и отвердевших джинсов с кожаной латкой на поясе — «Lee»; тогда он не знал, куда их поставить, и пристроил в углу, рядом с мольбертом, и включил калорифер, а мокрую желтую майку расправил на крашенных белой эмалью секциях батареи. Они были скользкими и холодными, ведь летом батареи не топят, — и оттого грустная собачья морда на майке стала совсем жалкой... А он стоял и смотрел в окно: на серые деревья и серые лужи, на серый проспект и людей, обернутых в целлофан и клеенку... Он стоял, не находя в себе силы сказать что-либо и повернуться, лишь взял с подоконника смятую пачку «Шипки» и закурил; нет, он не смел повернуться.


Дождь уж кончался, и тут послышался тихий голос Маринки. Она спросила, так что же ей делать. И тогда только он повернулся и увидел ее: почти голую и замерзшую. И ему захотелось согреть ладонями округлые плечи, склонить голову и тронуть губами эти нежные узелки, — они были сжаты и вздернуты и, казалось, стремились в разные стороны, а мокрый букет на светлом матерчатом треугольнике расплылся совсем... Семенову почему-то стало стыдно, больно и заломило в груди, — он быстро сдернул теплое покрывало с кровати, обернув и отринув то, что принадлежало ему одному.


Все это ушло, все это — смыто июльским ливнем и занесено горячим песком. Лишь всякие ползучие гады: змеи, скорпионы, фаланги и прочая нечисть, — перемешиваются с выжженной, забытой богом землею. И все же — все это было! Этого никто от него не отнимет, Он вправе вспоминать об этом и думать сколько угодно, до самой последней минуты...


— Вставай! Ну-ка, вставай, сволочь! — послышалось за спиной.


Расул в очередной раз поднимал обессилевшего Таракана. Оставалось совсем немного — изогнутое ребро сыпучего гребня было уже позади. Солдаты поднимались по крутому склону к вершине, выступающей из темноты светловатым наростом: они приблизились к ней на расстояние выстрела.


— Так, Бабаев, бросай это здесь. — Семенов указал на катушки, — Пойдешь дальше один... Хотя нет, я пойду сам.


Бабаев послушно кивнул. Он стоял рядом, тяжело дышал и рукавом утирался.


— Ложись сюда да смотри в оба! — Сержант снял из-за спины автомат и нащупал рукою торчащий из подсумка сигнальный патрон. — Если что — прикроешь меня. Но скорее всего, там нет никого... Я дам сигнал и выйду навстречу.


Держа автомат на весу, сержант двинулся вверх по склону. Он поднимался большими шагами, пригнувшись, — и скоро его подвижная тень слилась с волнистою поверхностью склона. Бабаев лег на песок и приподнял со лба козырек каски.


Семенов точно не знал, был ли кто на вершине. С вертолета могли не заметить, да и пролетал он здесь часа два-три назад... А если там есть кто-то? Сержант еще больше пригнулся: вот сейчас он увидит всплеск выстрелов, светлые струи пуль прошьют темноту навстречу ему — и всепроникающие удары наплыв за наплывом разнесут его грудь, руки и ноги. Отбросят назад — и он упадет, закопавшись в песке. Семенов даже почувствовал, как скрипит на зубах этот самый песок.


По рассказам он знал, что больно не будет. Больно станет потом, а вначале будет лишь как-то удивительно и страшно. Но Семенов все же надеялся, что успеет что-нибудь предпринять... Шприц-тюбик с промедолом находился там, где ему и положено быть. И второй, на всякий пожарный, лежал в другом нагрудном кармане, вместе с военным билетом. Конечно, обезболивающие средства лучше всегда держать под рукой, как у американских солдат: каска обтянута широкой резинкой, а под ней — перевязочные пакеты и шприцы, Так, если что, удобнее доставать. Все под рукой. Семенов видел фотографию времен вьетнамской войны, в журнале «Лайф», кажется. Отличная фотография! Хотя, может, то были просто военные фельдшера.


Однако это не главное. Важно то, что времени будет в обрез, да и сил тоже. Некогда будет возиться — расстегивать ворот, лезть в нагрудный карман, доставать индивидуальную аптечку, копаться там в ней... Но Семенов все же надеялся, что успеет что-нибудь предпринять и спастись от шока. Ведь всех их учили: надо укол сделать сразу, прямо через одежду, в мякоть руки или ноги, а пустой шприц-тюбик потом подколоть к ткани в том самом месте, чтобы медики знали, когда подберут.


Только и это тоже не главное, думал Семенов. Главное успеть сделать укол, чтобы не свихнуться от боли. А там — пусть делают со мной все, что хотят. Промедол — это сильный наркотик. Впрочем, ну его к черту!.. Пусть лучше сразу и насмерть, чем потом всю жизнь мучиться. Разом покончить — и не думать больше, не вспоминать. Я немного пожил, кое-что в этой жизни видел и понял, если так надо — мне и этого хватит. Все равно ничего не поделаешь, коль должно так случиться.


Небо давно погасло, но на нем различались смутные очертания облаков. Одно из них, заметное самое, вдруг отодвинулось и приоткрыло огромный светящийся шар. Полная луна находилась в самом начале пути, перекатываясь от одного края неба к другому. Сержант взошел на последний уступ и споткнулся; проклятие, снова окопы.


Несколько бесформенных рытвин чернело полукольцом по краю вершины, которая была уже не такой пологой, как прежняя. Своим могучим выпуклым теменем она, эта вершина, казалось, отошла от земли и погрузилась всей своей тяжестью в небо. Здесь не было никого, только вырытые торопливо и брошенные окопы. В полумраке они выглядели непомерно глубокими, точно могилы. Сержант поднялся на самую верхнюю точку, остановился, забросил за спину автомат и достал из подсумка сигнальный патрон.


— Ну что, так и будешь лежать тут? — Расул понял, что руганью и пинками от Таракана уже ничего не добиться, поэтому говорил спокойно, стараясь сдержать раздражение.


— Достал ты меня! Слышишь, нет?


Таракан тихо постанывал. Он лежал на боку, подтянув к себе ноги и обхватив руками бритую голову. Его каска, две пустые катушки и коробки с патронами к пулемету — все это валялось беспорядочно на песке.


— Ну-ка, вставай! — Расул обхватил руками обмякшее тело Исы и попытался поднять его.


Но тут на вершине вспыхнуло что-то, послышался треск осветительной ракетницы — и яркая точка с хвостом взметнулась, зависла в небе, раскрылась, высвечивая округу черно-белыми контрастами. Расул обернулся и увидел на вершине крохотный силуэт сержанта,


— Вставай, — он снова начал толкать Таракана, как только ракета погасла. — Ладно, коробки я сам понесу. Поднимайся только, пошли.


Таракан убрал с лица тощие руки и приподнялся.


— Никуда я не пойду больше. Здесь умирать буду.


— Ну что ты хочешь? Чего тебе надо?! — воскликнул Расул.


— Курнуть, — ответил Иса.


— Где я возьму тебе? — Расул вскочил на ноги и вывернул со злостью карманы.


— У тебя нет, а у меня есть, — протянул Таракан, и лицо его расплылось в слюнявой улыбке.


— Ах ты гад! Ты вот чего добивался! — Расул размахнулся и пнул Таракана в спину.


Тот опять свернулся в комок, закрывшись с головою руками.


— Ну, ладно, кури! Может, быстрее сдохнешь. — Расул сплюнул и опустился на корточки.


Таракан достал из кармана какой-то окурок, аккуратно вложенный в комсомольский билет, всунул в рот, подпалил торопливо. Он шумно вдыхал дым через щель между пальцами, сладко сопел и покашливал. Расул искоса посматривал на него.


— Хочешь? — предложил Таракан, захлебнувшись порцией ароматного дыма.


Расул огляделся.


— Дай сюда! — Он выхватил у Таракана окурок и затянулся: порывисто, энергично.


Иса откинулся на спину и пробормотал что-то смотревшим на него сверху звездам. Расул старательно обслюнявил окурок, отбросил его и прилег рядом.


— Ну, Таракан... давай случай... Как там, человечьи мозги...


— Ох! — выдохнул Таракан.


Сверху послышались голоса — разговаривали сержант и Бабаев. Расул толкнул Таракана и быстро поднялся на ноги.


— Вставай! Бери коробки, пошли!


Иса начал медленно подниматься.


— Ты же сказал, сам коробки возьмешь...


— Ты что, нюх потерял?! — Расул дернулся к Таракану. — Хватай, тебе говорят!


— Что такое, Расул? — раздался из темноты голос сержанта.


— Таракан оборзел, не хочет коробки нести.


— Я думал, он уже помер. — Семенов подошел, остановившись рядом с Расулом. — Ладно, пустые катушки оставим здесь. Утром, если что, заберем. Берите каждый по коробке, пошли!


Вершина все более отдалялась от соседних склонов и погружалась в неведомое пространство, будто крохотная планета. Ночные огни располагались не только вверху и по краям округлой вершины, но и даже, казалось, под нею. Звезды эти, совсем юные звезды, вспыхивали одна за другой, насыщая прозрачное черное небо; и вершина будто бы уплывала. Так что четверо усталых солдат взошли на нее с чувством опаздывающих на рейс пассажиров.


Сержант прошел к тому месту, откуда давал сигнал ракетой, и сбросил с себя пулемет. Подтянулся Бабаев с катушкой и телефонным проводом. Таракан скрылся в первом же углублении. Расул бросил коробку и сел на песок.


— Оставь это здесь, — обратился Семенов к Бабаеву, снимая из-за спины телефон. — Бери пулемет и тащи его вон к той яме — там будет укрытие, — он указал на дальнее углубление по правую руку. — Расул!..


— Я м-маму твою!.. — ответил Расул.


Он сидел на бугре, стягивал со стоном ботинок. Сержант вспомнил, что Расула мучил грибок, как бы сдирая до мяса кожу ступни и выворачивая трубочкой ноготь большого пальца.


— Расул! Слышишь, нет? — повторил Семенов. — Подойди сюда!


— Щас!


Сержант откинул крышку телефонного аппарата, подсоединил провод. Крутанул ручку динамо.


— Алё, Володька?- спросил он связиста. — Где Скворец? — Семенов слушал, глядя, как из дальнего углубления поднялась и приблизилась, пошатываясь, тощая тень. — В общем, передай ему, что мы здесь... Все нормально. — Сержант положил трубку и взглянул на стоявшего перед ним Таракана.


— Дай лопатка... Я окопаться буду.


— Где ты окапываться будешь?


— Там вон, — покачнулся Иса.


— Не там теперь надо копать, а вон где!.. — Сержант указал в сторону, противоположную той, куда Бабаев потащил пулемет. — Там будет второе укрытие... Расул, дай лопатку ему.


Расул отстегнул от ремня лопатку и воткнул ее в песок у ног Таракана.


— На, бери!


— Чо, нормально подать не можешь?! — простонал обиженно Таракан.


Он согнулся и взял лопатку. Побрел с нею в ту сторону, куда ему указали. Семенов посмотрел на босые ноги Расула.


— Так и будешь ходить?


— А что, нельзя, что ли?!


— А если ногу наколешь или споткнешься?


— Обо что?


— Да мало ли. — Сержант осмотрелся. — А где Бабаев?- Он поднялся и крикнул: — Бабаев!


— Я! — послышалось из темноты,


— Ты что там, спишь, что ли?


— Не, ща-ас! — Бабаев поднялся из углубления, затягивая на поясе ремешок.


— Сюда иди! — крикнул Семенов. — Бегом!


Бабаев тут же появился перед сержантом, застегивая ремень и расправляя под ним полы своей куртки.


— Ты что там делал? — спросил Семенов.


— Так, — замялся Бабаев.


— Разрешение надо спрашивать, — злобно вставил Расул.


— Вот будешь сам углублять и ровнять то укрытие. Понял, нет? — Сержант приподнялся и достал из кармана штанов сигареты. — А сейчас бери лопатку и копай здесь.


— Здесь прямо? — спросил Бабаев.


— Да, здесь будет командирский окоп. — Семенов повернулся к Расулу. — Вот смотри: сделаем два укрытия — по левую и по правую стороны, чтобы держать под контролем все подступы. Там будут стоять по одному человеку. И вот здесь, в центре, будет окоп. Отсюда видно, если что, и того, и другого... Установим здесь телефон, все дела... Ну что, как ты думаешь?


Расул сплюнул.


— Мне все равно; ты — начальник...


— Хотя сейчас они вряд ли сунутся. Пока мы здесь разговариваем, мелькаем... Но под утро, мне кажется, будет весело...


Сбоку затрещал телефон. Сержант поднял трубку и услышал голос прапорщика Скворцова:


«Семенов, ты? Ну как вы там... В общем, слушай, меня внимательно. Час назад совершено нападение на пехотную роту. Их обстреляли там с гор...»


Сержант ответил, что знает об этом.


«Действия мятежников активизировались. Ваша задача — не допустить их до огневой и, конечно, самим остаться в живых... Сережа, — голос Скворцова смягчился,- я знаю тебя... Ты — парень толковый... Я тебя прошу, не приказываю... Чтобы все было нормально... Ты меня слышишь? Я отвечаю за вас!»


— Понял, товарищ прапорщик, — ответил Семенов и сам ужаснулся тому, как быстро он забыл все обиды, понесенные им от Скворцова.


Он не знал, почему так случилось, но в нем сейчас действительно не было зла. Но и покоя не было. И даже то, нечто большее, что он чувствовал всегда у черты неминуемого, что не раз спасало его, теперь вот развалилось в нем и ослабло. Сержанту стало вдруг страшно. Его охватил непонятный озноб, будто дружный бой барабанов послышался издали. Темень надвинулась беззубой Тараканьей улыбкой, дохнула отвратительным холодом смерти... Семенов воткнулся лицом в ладони: план! Это план! Все это смерть!


Но надо было как-то дожить эту ночь до конца, найти в себе силы. Главное — сделать так, чтобы потом не было стыдно. Надо было что-нибудь предпринять! Сержант осмотрелся, прислушался. По металлическому лязгу он понял, что Расул возится с пулеметом. Еще слышалось рядом упорное сопение Бабаева, который склонился над углублением и быстро выбрасывал из-под ног землю,


— Здесь вот сделаешь ступеньку для телефона. — Семенов поспешно поднялся, глядя на то, как солдат справляется с тяжелой работой, и крикнул: — Расул! Ну что там?.. Иди сюда!


— Что ты хочешь? — донесся из темноты недовольный голос Расула.


— Иди сюда, — повторил сержант и сам направился к правому углублению.


Расул стоял на коленях перед разобранным пулеметом. Крышка механизма была поднята вертикально, снизу уже пристегнута коробка с патронами. Двигая взад-вперед затворную раму, Расул пытался заложить в патронник конец пулеметной ленты.


— Лучше, если пулемет будет находиться в командирском окопе, — Расул опустил и защелкнул крышку. — Готов к бою!


— Ты так считаешь?


— Конечно!


— Ну ладно, давай подтащим его туда.


Вдвоем они перенесли пулемет к возвышению центрального окопа. Бабаев заканчивал готовить укрытие, ровняя лопаткой бруствер. Расул спрыгнул вниз и примерился, широкой грудью оттеснив Бабаева.


— Нормально, пойдет!


Сержант посмотрел в сторону левого углубления, крикнул;


— Таракан! Сюда иди! Быстро!


Бабаев выбрался из Окопа, робко взглянул на сержанта.


— Пошел я... И ту окоп углублять надо...


— Погоди, — остановил сержант. — Сейчас Иса подойдет, поговорить надо.


Из темноты показалась зыбкая тень Таракана; Расул гаркнул:


— Опять обкурился?!


Таракан попятился и простонал:


— Не курил я, совсем не курил больше...


— Погоди, Расул, — вмешался сержант, — черт с ним! Нам сейчас надо другое решить. Сядь вот сюда, не маячь.


Расул отошел от Исы и присел напротив сержанта. Бабаев также опустился на корточки. Семенов не спеша достал сигарету и закурил, тщательно прикрывая огонь ладонями.


— Так. На всю ночь нас, конечно, не хватит. Спать будем по два часа каждый. И меняться окопами, чтобы не скучно было на одном месте стоять. Место отдыха — здесь вот: расстелим плащ-палатку рядом с командирским окопом. Тот, кто будет стоять здесь, должен охранять сон товарища, отвечать по телефону, если будут звонить. А главное — наблюдать за правым и левым укрытиями. Они далеко друг от друга, к ним запросто можно сзади в темноте подползти... Так что все мы повязаны. Если заснет кто — порешат всех!..


Сержант погасил окурок, всунув его в песок.


— Первым будет отдыхать Таракан. Он устал, от него сейчас все равно толку мало. Ему лучше поспать, — сержант посмотрел в лицо Таракану. — Понял, Иса? Проспись сейчас, потом легче будет. — Таракан покорно кивнул. — После него посплю я, потому что опаснее всего будет, вероятно, под утро... Потом — Расул, и последним отдыхать будет Бабаев — он парень выносливый, должен выдержать... Все согласны, никто против ничего не имеет?


Семенов посмотрел на Расула, Бабаева, Таракана...


— Я думаю, все нормально. Обижаться никто не должен. Каждый из нас простоит по два часа в правом и левом укрытии, два часа — в командирском и два часа будет спать. Если, конечно, ничего не случится...


— Все нормально, Семен! Пойдет, — согласился Расул и бодро поднялся. — Только не дай бог, если кто в окопе заснет!.. Не обижайтесь тогда! Я хочу дожить до дембеля. Таракан! Понял, нет?


— Понял, — обиженно пробубнил Таракан. — Только борзеть не надо...


Никто не борзеет. — Сержант поднялся, разминая затекшие ноги. — Расул правильно говорит: если заснешь — не обижайся тогда...


— Да не-ет, — вдруг простонал Таракан. — Я сейчас покемарю кяйфово так, потом не буду хотеть.


— Посмотрим, — злобно буркнул Расул.


— Да не-е... все путем... все нормально, — бормотал Таракан, расправляя под собой плащ-палатку.


Ну все, по местам! — Сержант спрыгнул в окоп и, взявшись за рукоятки, подтянул к себе пулемет. — Нормально!.. Да, Расул, оставь мне лопатку, надо бруствер еще подровнять.


— Она тама осталась, — пробурчал сонно Иса: он уже улегся на плащ-палатку, свернувшись в комок.


— Тоже мне: тама осталась... — Семенов выбрался из окопа и вместе с Расулом направился к левому углублению.


Таракан приподнялся, посмотрел им вслед и достал из кармана вложенную в комсомольский билет еще одну папиросу, а потом, пригнувшись и старательно пряча огонь, прикурил.


— Да-да, не много же он здесь накопал...


Саперная лопатка валялась на дне укрытия. Сержант спустился за ней, пытаясь разглядеть следы предпринятых Тараканом усилий.


— Он и не копал здесь, — усмехнулся Расул. — Специально ушел, покурить чтобы.


— Да нет вроде. Я посматривал за ним — огонька не было.


— А ты никогда не увидишь. — Расул протянул сержанту руку, помогая выбраться из укрытия. — Это же Таракан! Профессор!.. Хотя, может, и не курил он... Забивал косяки себе на ночь.


— Слушай, Расул! Давай обыщем его и заберем все?


— Бесполезно, не отдаст. Он уже так все заныкал, что ничего не найдешь. В песок где-нибудь закопал... или сейчас лежит там и шабит...


Семенов оглянулся, но ничего не заметил. Не увидел он огонька — лишь светловатый изгиб вершины на фоне звездного неба, бесформенный нарост бруствера и темный комок Тараканова тела под ним.


— А где он берет, как ты думаешь? Мы же вроде забрали у него все, что было...


— Да! Все, да не все! — Расул спрыгнул в укрытие, скинул с плеча автомат и положил его аккуратно на бруствер. — У него всегда есть. Земляки, если что, помогают... Он без этого жить не может, сразу подохнет!


Расул облокотился на пологий откос и зевнул.


— Ладно, лопатку взял... Все равно я копать здесь не буду. Через два часа, — он посмотрел на свои ручные часы со светящимися зеленоватыми точками на циферблате, — даже вот меньше уже, заступит Бабаев — он выкопает. Я как-нибудь так простою...


— Пролежишь, — сержант, усмехнувшись, пошел обратно. — Да сам смотри не засни!


— Не боись, не засну! — послышалось вслед. — Подходи, если что, поболтаем!


— Ладно!


Сержант обошел спящего Таракана и спустился в окоп. Начал не спеша откидывать лопаткой землю от бруствера, выравнивая с краю небольшую ступеньку, чтобы разложить на ней патроны сигнальных ракет и гранаты. Сзади постанывал Иса, хотя он давно уже спал. Семенов поднялся на край окопа и сел, свесив ноги.


Его снова начали мучить вши — зашевелились, выбравшись из складок одежды и швов. Днем, когда тело находилось в движении, вши почти не давали знать о себе, и Семенов о них забывал. Но стоило успокоиться с наступлением ночи или попытаться заснуть, как они выползали из своих укромных мест и начинали перемещаться по телу, шастать всюду, кусать. Особенно под мышками и в паху, под трусами... «Проклятие!» — выругался сержант. Надо будет обязательно постираться в бензине.


Послышались шаги за спиной. Семенов обернулся — Расул. Он шел и негромко ругался:


— Проклятые вши! Зашевелились, сволочи!


— Не расстраивайся, у меня та же история... Вон зато Таракану — все побоку!


Расул спрыгнул в окоп и присел рядом с сержантом.


— Когда же все это кончится?! Сейчас бы в Германии — собирали бы дембельский чемодан... Брежнев, паскуда!


— Да все они сволочи!.. Брежнев ввел войска, какой-нибудь придурок найдется — выведет, похерит все то, что делаем... А мы опять останемся в дураках. — Семенов достал сигарету и закурил, скрывая огонь в ладонях. — Понял, письмо брат прислал... Да, я ведь дядя теперь — племянник родился. Ну вот, а пацана кормить нечем, молока нет. Во всем городе, понял?! Вообще нет!.. А помнишь, на переправе мы были, снаряды грузили?


— На границе?


— Ну да, на границе. Видел, там продукты гниют не жаре: тушенка, сгущенка... Целыми ящиками! А они не берут... Мы посылаем, а они не берут.


— Им коран запрещает, неверные мы.


— Во, а пацана кормить нечем.


Они помолчали. Сержант стал думать о том, что, конечно, нехорошо это все, несправедливо. Ворвались в чужую страну неизвестно зачем, теперь хотим откупиться. Кровь сливочным маслом замазать. То ли дело американцы!.. Оставили выжатый лимон из Вьетнама, а многие еще и набили карманы — теперь процветают. Сытым можно и о справедливости говорить, и о культуре подумать. Им плевать на Вьетнам, главное — всегда жить припеваючи... Расул подтянул к себе опухшую, грибком изъеденную ступню и стел сыпать горстями песок, осторожно втирая его между пальцев.


— Что, помогает? — спросил сержант.


— Мокнет. Надо, чтоб сухо было.


— М-м...


Они опять помолчали.


— Посмотри, там Таракана будить не пора? — спросил наконец Семенов.


Расул взглянул на запястье — в темноте перемигивались зеленоватые точки.


— Пора. Второй час ночи пошел. Сержант встал.


— Давай будем будить. Ты пойдешь с ним и сменишь Бабаева, потом вернешься сюда. — Сержант подсел к Таракану. — Подъем, Иса! Время вышло, вставай!


Таракан застонал и еще сильнее сжался в комок. Семенов принялся расталкивать его за плечо.


— Вставай! Слышишь, нет? Пора другим отдохнуть. Ты не один, поднимайся!


Тощее тело Исы трепыхалось, не подавая признаков жизни. Расул обошел его с другой стороны и пнул легонько в согнутую спину,


— Ну-ка, вставай! Тебя долго будить?


Иса поднял голову и осмотрелся. Опять со стоном прильнул к плащ-палатке, закрывшись руками.


— Не хочу... я не буду жить... не бейте меня... — он плакал.


— Тебя никто не собирается бить. — Сержант расстегнул ремень, сняв с него флягу. — Пить хочешь? Или умойся, легче станет,


— Что ты с ним возишься, а ну-ка — подъем! — Расул схватился за край плащ-палатки и резко дернул, сбросив на землю тело Исы. — А ну-ка, вставай! Считаю до трех: раз...


Таракан тяжело поднялся и, покачиваясь, куда-то побрел.


— Не туда! — гаркнул Расул, забрасывая на спину автомат. — Где оружие твое, потерял?


— Спрятали, да?.. — прогнусавил Иса.


— Никто не прятал его. — Семенов поднял с земли автомат Таракана и подал ему. — На, бери и не ной. Шагай вон туда! — Он повернулся к Расулу. — Нет, с чего толку не будет. Глаз да глаз за ним нужен.


— Под глаз ему нужно, пошли!


Расул толкнул Таракана в спину — и они зашагали к укрытию, где находился Бабаев. Сержант проследил, как ушли в темноту две знакомые тени: одна приземистая и упругая, вторая тощая и неустойчивая.


Откуда-то со стороны далекого каменистого гребня послышались выстрелы. Сначала жесткие по звуку и одиночные, но скоро их захлестнул треск «Калашниковых"... Сержант прикинул, что именно там должна была расположиться на ночь пехотная рота.


От округлых песчаных склонов взлетела в ночное небо ракета. То была красная ракета — сигнал тревоги. Зеленая означала бы отбой или «Не стреляйте, свои!..». Еще могла быть СХТ: сигнал химической тревоги — желтая ракета с протяжным, удручающим свистом. Ею обычно стреляли без всякого повода, только бы пошуметь... Но сейчас в небе вспыхнула красная точка, именно красная — пехоту снова обстреливали.


Семенов отошел от окопа и посмотрел в сторону огневой. Внизу, в лощине, было темно и, казалось, спокойно. «Ничего, скоро и до них, и до нас доберутся», — сказал он негромко, радуясь неизвестно чему. Присел к телефону и крутанул ручку динамо.


— Володя... Как там у вас, спите?.. — Из темноты показался Бабаев, переходивший от одного окопа к другому. — Да у нас все нормально пока. Нет, это пехоту долбают. У нас пока тихо. Скворец спит?.. Ну ладно, ты не спи только. Если что, позвоню. — Сержант положил трубку.


— Видал?! — Расул с ходу запрыгнул на бруствер и начал осматривать едва различаемое желтоватое зарево, возникшее в той стороне, откуда взлетела ракета и доносились выстрелы. — Что-то горит там у них.


— Нет, это прожектора... Они врубили прожектора и шарят ими по склонам. — Сержант встряхнул плащ-палатку и расстелил ее рядом с окопом. — Во, слышишь?! — Он разогнулся и замер. — Это не автоматы уже, это из крупнокалиберных пулеметов молотят.


Семенов скинул каску, отбросил на край плащ-палатки ремень с распертым подсумком и штык-ножом, начал укладываться. Расул спустился в окоп.


— Спать будешь?


— А что, подождать, пока придет твоя очередь? Потом будет поздно, потом не дадут...


— Не дай бог — кто посмеет нарушить мой дембельский сон!..


— Не волнуйся, посмеют... — Сержант вздохнул, повернувшись на бок. — Вскочишь как миленький. А не то уснешь навсегда, и на дембель повезут тебя в цинковом чемодане.


Расул ничего не ответил. Он стоял лицом к брустверу, продолжая смотреть на далекое желтоватое зарево, а затем, подняв голову, на сияющий купол неба, наполненный бесчисленными огнями звезд. Сержант лежал позади, чувствуя тепло и близость широкой спины товарища.


Какое-то время отвлекали частые всплески выстрелов и снова мучили вши. Но Семенов заставил себя не двигаться, не расцарапывать без толку грязное усталое тело, зная, что этим он лишь отгонит спасительный сон, хотя отдаленные выстрелы, вши и мысли все же беспокоили... Надо было забыться и поскорее уснуть, а для этого нужно вспомнить что-то хорошее, быть может, самое лучшее в жизни.


...И вот опять долгожданный порыв ветра рассек с размаху голубоватую дымку июльского зноя — по тротуарам, по сизой глади шоссе сновали, как бы переплетаясь, пыльные манекены, бурое от усталости небо надорвалось, лопнуло и с грохотом рухнуло вниз, выливаясь прохладным потоком... Он и Маринка кинулись наперерез вскипающей площади, держась за руки, будто бы боясь потеряться в звенящем хаосе струй. Ослепленные ливнем машины, бордюры, обезумевшие прохожие, равнодушные серые стены домов — все замелькало, запрыгало под музыку скачущих капель. Мутное течение ворвалось в переулок хлопьями пены, так что Он и Маринка вынуждены были спасаться бегством от этого вселенского потопа. Но вот наконец, с трудом переводя дыхание, они обратились друг к другу и рассмеялись — совсем уже мокрые. А дальше просто пошли неспешным шагом, невзирая на дождь. Маринка отстала немного. Подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, она разувалась. Ну а затем — голос ее вновь рассыпался звонким смехом: «Куда же мы теперь идем... а?! Хотя не все ли равно... Только я немножко замерзла...» И тут Он опять увидел ее растерянное лицо: мокрые завитушки, облепившие по-детски округлый лоб, нос-трамплин с шустрыми капельками дождя и глаза, безысходно черные... «Ты этак и впрямь простудишься! Где-то надо бы переждать — дождь скоро кончится!..» И Он, прибавляя шаг, повел ее вдоль знакомого частокола длинных чугунных копий. Ограда скоро кончилась, и распахнулись тяжелые створы ворот — Он и Она оказались на школьном дворе... «Десять лет меня мучили в этом доме», — сказал Он, запрокинув голову. Маринка недоверчиво улыбнулась: «С виду вполне приличное здание. О-о, какие два шара у вас на крыльце! — Она взбежала по ступенькам и прислонилась спиною к запертой школьной двери. — Ну иди же сюда, быстрее!..» Здесь, под навесом, дождь и в самом деле не мог их достать. Ближний голубой шар с облупившейся штукатуркой очень похож был на глобус, только большой. Даже ручейки, стекавшие по его расщелинам, напоминали полноводные реки. «Маринка, смотри! Этот шар как Земля!» — «Да, и такой же мокрый, — она смахнула рукою капли с ресниц. — А если прищурить глаза, то Земля — как будто под нами... И мы летим!» Маринка смотрела на шар — и ночная глубина ее глаз сверкала звездами... Однако же Он с внезапной угрюмостью отвернулся: «Да, летим... Только вот — кто куда?! Ты завтра упорхнешь, но, увы, одна: транзитный рейс 922 — с нашего аэропорта. Улетишь — вон на тот шар, а я упаду вот на этот... А еще через месяц затопаю по нему в кирзовых сапогах». Маринке грустно вздохнула и опустила Ему на плечи ладони: «Но ведь я буду с тобой. Как сейчас. Всегда» Он опять улыбнулся и примирительно тронул губами Ее влажные губы, поправив послушную мокрую челку: «Договорились». И тут порыв ветра в последний раз прижал Маринку к Его груди, косые струи дождя неожиданно захлестнуло под навес — Он и Она обернулись и замерли!.. Старинный корабль, напрягая многоярусные тугие паруса, шел прямо на них. Серые блоки городских домов расступались, а потертые снасти древнего фрегата освещались тусклым багряным сиянием. Из орудийных портов колоссального корпуса выглядывали жерла бронзовых пушек, отражая огни боевых фонарей. Обшитый медью носовой форштевень корабля вдавливался в асфальт, выворачивая пласты, словно ледокол льдины... Маринка отпрянула, какое-то мгновение Они еще видели над собою гордо зависший нос корабля. Но вот он сорвался и обрушился на них. Послышался треск, школьная крылечная плита проломилась, перекинулась — и Маринка осталась где-то внизу, а Его с невероятною силою подбросило вверх. При этом спокойный голос диктора все не уставал повторять про «обильные снегопады, обрушившиеся в первые дни весны на южные районы Урала...».


«...обильные снегопады...»


— Убить тебя мало!


— Ай-ай... Не надо, не надо!..


— Убить тебя мало! — орал Расул.


Он выволок из окопа сонного Таракана, левой рукой ухватился за его ворот, а правым кулаком тыкал ему то в зубы, то по уху. Иса трепыхался, издавая непонятные звуки. Он хотел вырваться, но не мог.


— Стоять, говорю! Стоять!


Сержант встряхнул головой, не в силах понять, что происходит. Было темно. Звезды плыли в каком-то причудливом — центростремительном хороводе, огибая вершину, округлая поверхность которой была испещрена окопными рытвинами.


Возня и крики доносились откуда-то справа, где топтались, сцепившись, две черные тени. Сержант поднялся и направился к ним, захватив автомат.


— Вот этот, видишь? — Расул утерся от пота и пихнул ногою лежащего на песке Таракана. — Он спал! Понимаешь, спал он... Мне до дембеля осталось...


— Ладно, — сержант устало махнул рукой. — Иди отдыхай. Твоя очередь. Я сам поговорю с ним.


— Нечего с ним говорить, — бросил уже на ходу Расул, направляясь к расстеленной плащ-палатке.


Семенов постоял немного, подумал; повернулся и спрыгнул в окоп. Пристроил на бруствере автомат, осмотрелся, прислушался. Иса лежал позади и не двигался.


— Таракан! Опять спишь?


Из-за спины донеслись жалобный стон и сонное бормотание. Сержант подумал, что, может быть, лучше оставить Ису в покое — пусть спит, все равно теперь с него толку мало. Но Таракан сам приподнялся и сел:


— У нас там похавать нету?


Лицо его было темным от крови, а куртка распахнута — белел край разорванной нательной рубахи.


— Умойся сначала. В верхнем окопе есть фляга с водой. Иди туда и там сиди. В противогазной сумке — банка гороха, есть еще сахар... Да не спи больше, в лагере выспишься.


Пошатываясь и ковыляя, Таракан отыскал свой ботинок, всунул в него босую ступню и поплелся туда, где находился командирский окоп. На песке так и остались лежать его каска, ремень с подсумком и штык-ножом, автомат...


Сержант поднялся и прибрал это все. Теперь он остался один. Его знобило — стало вдруг холодно; ныла спина, руки и ноги выкручивало в суставах, подташнивало... Семенов достал сигарету, но передумал курить: без того тошно! Закрыл руками лицо, глаза налились слезами.


Когда же это все кончится — сил больше нет! Плечи его содрогнулись, он опустился на дно окопа. Но просидел так недолго. Чтобы как-то отвлечься, Семенов вспомнил свой сон: удивительный сон! И понял, что это — прощание. Теперь ему остается лишь покончить с собой. Взять просто и умереть. Слиться воедино с землей или окунуться в это звездное небо!.. Он, наверное, так бы и сделал. Присел бы вот на край окопа, зажав приклад автомата коленями и примерившись большим пальцем к спусковому курку, а ствол, едко пахнущий порохом, стиснул зубами... Да, он наверняка так бы и сделал, если бы некий голос не нашептывал ему, что рановато еще, что еще не время.


Сверху послышались крики. Снова дерутся, понял сержант, беря с бруствера автомат. Быстро выбрался из окопа и пошел на знакомые голоса.


Над верхним укрытием возвышалась плотная фигура Расула, но рядом с ним никого не было.


— Где Таракан? — выпалил с ходу сержант.


— Вон, в яме валяется — истерика у него.


— Ты его бил опять?


— Даже пальцем не тронул! Говорю, истерика у него.


Иса полулежал, прислонившись спиною к дальней стенке окопа, и худое, темное от крови лицо его расползалось в идиотской улыбке. Оно было освещено желтоватым светом луны, расположившейся точно напротив. Глаза Таракана были прикрыты, губы влажно блестели, а рот напоминал серпообразного вида дупло.


— Таракан! — громко позвал сержант.


Тело Исы всколыхнулось, точно от электрического разряда, он вскинул голову чуть в сторону и разразился истерическим хохотом.


Семенов поморщился и взглянул на Расула.


— Может, придуривается?


— Черт его знает, — повел плечами Расул.


Иса тем временем попытался подняться. Тупо глядя вперед, оперся о стенку окопа, встал на колени. Но опять повалился, сраженный приступом кашля.


— Таракан! Хорош дуру гнать, поднимайся! — крикнул сержант.


— Или тебе помочь?! — добавил Расул.


Иса поднял голову. Стоя на четвереньках, взглянул на товарищей и попятился в дальний угол окопа.


— А-а-а!.. — заорал он истошно. — Черви! На ваших лоб — красные черви! Я вижу, вижу... — Таракан закрыл руками лицо.


Расул не выдержал, сорвался с места.


— Сейчас я его успокою.


— Только не бей! — успел крикнуть сержант.


Однако Расул сделал только один-два шага по брустверу... И тут Таракан вскочил на ноги. Схватил гранату, лежавшую с краю окопа, и замахнулся ею над головой.


— Взорвать!.. Буду взорвать!.. Расул отпрянул.


Но Таракан, опустив руку и пытаясь выдернуть стопорное кольцо из запала, замешкался... и не успел. Расул прыгнул в окоп; взрычав по-звериному, он с размаху выбросил вперед босую ступню — и ударил ею Таракана в лицо. Потом навалился всем телом, вырвал гранату.


— На, держи! — обернувшись, крикнул сержанту.


— Только не бей!..


Семенов поймал брошенную «лимонку». Сразу проверил, на месте ли стопорное кольцо, подогнул «усики».


А Расул уже повалил Таракана на дно укрытия. Предварительно вывернув руки, он выдернул у него из штанов поясной ремешок. Затем уперся коленом Нее между лопатками — связал руки за спиной.


— Так-то оно будет лучше... Вот же тварь! Чуть не отправил нас всех на тот свет.


— Да-а, еще бы чуть-чуть...


Надо было решать срочно, как дальше поступить с Тараканом. Или здесь оставлять, что было бы весьма нежелательно, или спроваживать вниз — на огневую? Но второй вариант сразу отпал: одного его посылать нельзя, нужен сопровождающий, — двоим же на вершине оставаться опасно. А значит, надо держаться всем вместе. Только в этом спасение.


Между тем Таракан вновь застонал.


— Что надо? — все еще раздраженно пробурчал Расул.


— Ты слишком туго связал ему руки. Нужно бы ослабить.


— Перебьется.


Расул, однако же, склонился над Тараканом и, значительно ослабив ремень, перевернул его на спину. Иса облегченно вздохнул. Лицо его уже не освещалось луною — она сместилась по небу, завершая свой путь. Пошел пятый час после полуночи.


Настало время сменить Бабаева. Расул повесил на плечо автомат и стал неторопливо пробираться к левому углублению. Семенов направился к другому окопу. Он уже подходил к нему, как вдруг сзади опять раздался вопль Таракана и тут же послышался выстрел. Светлый след трассера почти вертикально ушел в небо. Сержант рванулся обратно, мысленно благодаря бога за то, что выстрел, видимо, оказался шальным.


— Черт его знает, как это вышло?! — растерянно бормотал Расул. — Он бросился на меня... я думал, снова с гранатой... Говорил же, не надо его развязывать...


— Что с ним?


Зыбкая тень Таракана с каким-то жалобным всхлипыванием припала к земле, повалилась на бок.


— Может, снова придуривается?


— Спичку зажги... Зажги спичку!


— Щас посмотрим. — Сержант торопливо достал коробок; чиркнул несколько раз. — Так, переверни его...


В груди Таракана обнаружилось крохотное, едва заметное отверстие. Зато между левым плечом и ключицей вырван был целый клок, В ту дыру могли уместиться три сложенных пальца, и текла кровь... Теперь было ясно, почему трассер взлетел вертикально — пуля прошла навылет, срикошетив от лопатки. Дурная пуля — со смещенным центром тяжести.


— А, черт — левая сторона! — Расул сбросил каску и схватился за голову. — Все, труба! Труба мне!..


— Стой, может, жив еще...


Расул кинулся к Таракану, прижавшись ухом к его Груди.


— Дышит, дышит еще!.. Спичку зажги, зажги спичку! Надо вколоть ему промедол...


— Перевязочный пакет доставай... быстрее, быстрее... Сержант стоял на коленях, в руке у него во второй раз вспыхнул огонь... Но тут же — совсем рядом свистнуло дважды, легко и чуть слышно: «Фить-фить», — и в ногах у Расула взрыло песок...


— Бля-я!..- Расул отлетел в сторону. — Откуда стреляют?..


Семенов тоже отпрыгнул и прижался к земле, осознавая только одно: он инстинктивно ползет к укрытию. Прямо перед ним туда скатился Расул.


— Ну все, хана нам... хана!


— Понесла-ась!.. До трибунала нам не дожить...


— Какой трибунал?! Надо подтащить Таракана! Сержант кинулся к телефонному аппарату, крутанул ручку; она вращалась слишком легко — нагрузки нет, связь оборвана.


— Теперь все!..


— Ты что? — Расул схватил трубку.


— Нет связи.


— А, черт! Что же делать?


Он беспокойно осматривался, пока не увидел патрон сигнальной ракеты. Схватил его и отвернул колпачок...


— Не надо! — воскликнул сержант. — Не надо света — нас самих будет видно. Это снайпер, сука! Его ты все равно не увидишь... Где он там засел?!


— Что делать тогда?


— Надо как-то подтащить Таракана, он еще жив. Ты здесь будь...


— Стой, я сам поползу — у меня автомат там остался.


— Давай!


Семенов повернулся к брустверу и, взявшись за рукоятки, подтянул к себе пулемет.


— Во! — одобрил Расул, — Давай молоти по всем склонам,..


Два больших пальца сержанта плавно вдавились в гашетку — пулемет тряхануло, всей тяжестью отбросив назад... Семенов лишь заметил огонь из ствола, неожиданно ярко перечеркнувший действительность, — и только потом он почувствовал боль от мощного удара в лицо, Отвратительный хруст вместе с привкусом крови!..


...снова запахло дождем...


— Чертов металлолом! — ругался Расул. Он лил на лицо сержанту воду из фляги.


— Семен! Поднимайся быстрее!


— Что это было?


— Пулемет твой... Вставай!


— Что с ним?


— Отдача! Это же бээрдэмовский пулемет — он должен крепиться к броне; без опоры нельзя... Нельзя из него так стрелять! Понял, какая отдача?!


— Но ведь Скворец сказал...


— Что Скворец, ну что Скворец? Он рубит в этом деле, Скворец твой?! Вставай!


Семенов сглотнул густую слюну с привкусом крови, попытался подняться; во рту было что-то не так... Передний зуб оказался завален внутрь — он был выбит, хотя еще и держался на месте.


— Ты куда, мм-м!.. — Сержант простонал, вправляя грязными пальцами выбитый зуб.


— Подтащу Таракана.


— Не стреляли больше?


— Нет пока...


Вслед за Расулом сержант выбрался из укрытия, захватив с собой плащ-палатку. Вдвоем они волокли обратно потяжелевшее тело Исы, откинутая рука которого оставляла на песке прерывистый след. Его стало отчетливо видно — светало. Небесный ночной ковер постепенно расползся, и на фоне поблекшей луны и поредевших звезд замечалось призрачное движение облаков.


Таракан был мертв. Расул сидел рядом и плакал, сыпя песок горстями себе на бритую голову.


— ...Как мне жить дальше, как жить?..


А лицо Таракана отвечало холодным спокойствием, словно и сам он был погружен в нелегкие мысли о том, как жить человеку, который избавил его от этой проклятой жизни.


— Не надо, Расул; теперь ничего не поделаешь. — Сержант накрыл плащ-палаткой теле Исы.


Расул сидел неподвижно, устремив бессмысленный взгляд к лазурным очертаниям дальних вершин, едва различаемых в сером тумане.


Сержант вдруг поднялся.


— А где Бабаев? Он крикнул:


— Бабаев!


Его охватила дрожь. Семенов уже чувствовал, что никто не откликнется. И, не добежав до нижнего укрытия несколько метров, он остановился. Подошел осторожно.


Бабаев, конечно же, не спал. А просто перекинулся через заднюю стенку окопа и уткнулся каской в песок. Руками обхватил горло — в последнюю минуту он боролся с удушьем и кровотечением, но никто ему не помог... И что сержанту бросилось в глаза сразу, так это большое темное пятно на песке вокруг головы — пожалуй, слишком уж темное для крови пятно.


...Близилось утро. Ночь отступала, словно бездонное море во время отлива, унося с собою звезды. Небо наполнилось рыхлым унылым светом. Если бы Семенов мог раздвинуть эту бурую предрассветную пелену и заглянуть внутрь опустошенного неба, то он бы и там увидел лишь плоскую долину, протянувшуюся на тысячи километров, а за нею странные серые горы, вздернутые к угасающей луне, как волчьи или крысиные морды. Из травы и там и сям торчали бы холмики со сломанными крестами — то было бы кладбище, одинокое и заброшенное. И, увидев эту покинутость, ощутив холодную и страшную одинокость, Семенов бы тихо заплакал, потому как ничего не осталось во всем белом свете. Над миром нависла зловещая тишина.


Время остановилось между ночью и утром. Лишь вершина все плыла мимо времени — она плыла в густом серебряном свете. Едва колыхался над нею утренний ветерок, донося издали последние лягушачьи трели. Там, где на щебне журчит вода и зеленью сверкает трава, живут люди. Все тот же утренний ветерок доносит оттуда то ли едкий дымок, то ли просто утробный запах жилья. И на всю округу разносится протяжный заунывный голос муллы, будто из тьмы веков зовущий к утреннему намазу. В это время мужчины спускаются с гор: возвращаются в семьи и, прежде чем распахнуть двери убогих жилищ, зарывают в землю оружие — древние нарезные ружья дедов и прадедов. Кроткие призраки женщин в чадрах подносят мужьям еду, а сами садятся поодаль и грациозно откидывают покровы с лица, редким взглядом обращаясь к мужчинам. И мы видим белолицых темнооких красавиц — милые и робкие существа, нуждающиеся в защите и ласке.


Это здесь, на востоке. А если устремиться на юг, минуя тысячи километров морского пути, горячие ветры экватора и таинственные течения, то можно увидеть великолепную бухту, где белые волны, и желтый песок, и дюны. Там ясное небо —солнце и синева, — и вдоль берега идут два прекрасных создания: Он и Она. И держатся за руки. У нее длинные рыжеватые волосы — мягкие, как морская волна, и кожа золотистая с зеленым отливом. Губы ее пересохли, а рот приоткрыт в блаженном вздохе восторга, — а море ревет и клокочет, наползая на берег... Это на юге, но если обратиться на запад, далеко-далеко, через водные и земные преграды, там тоже есть место — мрачный и величественный костел, пронзающий дождливое неба острыми куполами. Сквозь высокие мозаичные Окна внутрь проникают видения давно ушедшего прошлого, и в сумрачном свете мерцают радужные огни. Все дышит торжеством и значительностью. И какой-нибудь холеный детина во фраке стоит рядом с белокурой красоткой — и звучит музыка, чистая, тонкая. Нижний ряд ведет томный орган, а вверх устремляется пронзительно-сладкая мелодия флейты... Да и мало ль! Уж не так далеко на севере, в обычной теплой квартире, на двухспальной кровати молодой заботливый муж обнимает свою нежную подругу... А сержант Семенов сидит на вершине песчаной горы, свесив голову и не думая ни о чем. Он еще не знает, что болен, а будет все хуже и хуже.


Где-то рядом раздался выстрел. Даже не выстрел, а жалкий хлопок. Глухой всплеск. Наверное, так отзывается черепная коробка, разнесенная выстрелом в упор, сержант бессознательно обернулся и опять опустил голову.


Некоторое время спустя он неторопливо поднимется и пойдет к соседнему окопу, оставив на песке автомат, и ремень, и каску... Остановится рядом с верхним укрытием, понуро глядя на то, как Расул с окровавленной головой повалился на тело Исы, накрытое пыльным брезентом. Расул был сильным человеком, он нашел единственно правильный выход. Сержанту не хватит на это жизненных сил, он повернется и направится вниз по склону, — и взошедшее солнце осветит своими лучами его пустые от бессонной ночи и боли глаза.


И день лишь родится и до ночи еще далеко, гораздо дальше даже самого конца света. Но и день тот уйдет, и наступит ночь, а потом оно снова поднимется — солнце! И будет всходить еще сотни раз, освещая собой эту землю, и на три тысячи семьсот пятьдесят пятом по счету рассвете, от той самой минуты, когда сержант покинул вершину, далеко на севере, грустной и тихой зимою, в одну из московских клиник привезут тяжело больного молодого мужчину.


И то будет не клиника, а странный закрытый стационар; и не привезут его вовсе, побитого ознобом молодого мужчину, приведет его брат, приведет на рассвете. Он будет долго стучаться в дверь с круглым глазком, обитую крашеной оцинковкой, подошвами уминать свежевыпавший снег под собою, вздыхая смотреть на брата и снова стучать, пока ему не откроют.


Его будут терпеливо выслушивать обыкновенные люди в белых халатах, глядя мимо него: на обтертые стены узкого коридора, на заросший паутиной по углам потолок, — и все же согласятся помочь, уведут переодевать молодого мужчину; но они ему не помогут, ибо это нормальные люди, а брат войдет в соседнюю дверь курилки и скажет мужикам хмурым, запахнутым в байковые халаты с исстиранными отворотами: «Все, теперь я спокоен... Здесь-то ему не дадут умереть...»


Зимний день пройдет очень быстро, начнет уже понемногу смеркаться, когда к молодому мужчине вернется сознание: он откроет глаза, медленно осмотрит палату — все пять коек, стоящих вокруг, и людей на них, заглянет им в лица, а затем спокойно опустит веки — то ли устало, то ли с бессильным согласием. И все, кто находился в палате, увидят, как темнеет его лицо, заостряется нос и расширяются, застывая, глаза; испуганные мужики кинутся за врачами, но прибежавшие женщины лишь бессильно выстроятся в ряд... В палату ворвется главврач, тот самый Александр Михайлович, — сбросит на пол тело молодого мужчины, а сам кинется на него, уперевшись в ослабшую грудь коленом, но искусственное дыхание уже не поможет, — вскоре тело вернут на прежнее место, накрыв с головой простыней, вызовут милицию и понятых для составления акта, и тогда только выяснится, что фамилия у молодого мужчины самая что ни на есть простая — Семенов; теперь он вел за собою по склону троих усталых солдат.


Москва — Запасное

1991