# Устремление сердца

Юрий Фёдорович Ильясов

УСТРЕМЛЕНИЕ СЕРДЦА

Цикл стихотворений


* * *


Валерию, другу


«...Бесконечную зиму я прожил в предчувствии бед,


А настигла беда в середине веселого мая.


И в трамвае табличка, гласящая «Выхода нет»,


Как последняя капелька — жгучая и болевая.


Брошу пристальный город. Войду в настороженный лес,


И забродит в стволах и замечется память о сыне,


И прольется смола у сосны, и от синих небес


Мне навстречу наклонятся робкие ветви осины.


А в долине, где ветер по-детски доверчиво-глуп,


Там простое и вечное мне в лепестках открывая,


Шаловливо коснется сухих и горячечных губ


И утешит ромашка — подруга моя полевая.


«Под высокою елью найду я приют и ночлег...»


.........


Этих строк в голове набросав черновик, человек


В круговерть городскую, печальный, шагнул из трамвая


И на небо взглянул, и закрыл, как от боли, глаза:


Полыхали за городом Воля, Любовь и Гроза,


Щедрым ливнем и лес, и ромашку его поливая...


май 1972; ноябрь 1990


Земные зеркала


Там, в небесном трельяже — тройное твое отраженье:


Ты — пустой. Ты — святой. И такой, что предаст за гроши.


И лукаво влекут зеркала, где лица выраженье


Закрывает надежно любое движенье души.


Вот опять перед зеркалом бедную совесть неволишь, —


Примеряешь, как шляпу, достоинство, честность и честь.


И безрадостны звезды, ведь ты перед ними всего лишь


Только тот, кто ты есть.


10 мая 1994


* * *


В. Р.


...Уйти б туда, где свищет соловей!


Но разве сильный спрячется от факта


Несовершенства мира? От инфаркта?


От беспокойной совести своей?


Живет, вопросы ставя на ребро


Искатель истин в грозном мирозданьи, —


Державный человек, чье состраданье


Стремительно, как сердце и добро.


12 мая 1994


Звучащий пламень


А. Прокопову


Смотри — их лица еще при жизни — как бы портреты.


Стихоснабженцы своей Отчизны, а не поэты,


Усердно ищут в мозгах-копилках строке обнову,


Гуськом выстраивая под копирку за словом слово.


Зачем гордятся своей подругой — тугою думой?


Не в строчках дело и мне порукой собрат угрюмый:


Он знает Нечто, и оттого-то чуть не повесясь,


Он бросил разом стихи и водку на целый месяц.


Ах, как сверкает живое Слово, средь звезд играя!


Где дерзновенный, который снова скользнет по краю? —


По самой грани Любви и Света с кошмаром Ночи.


Сияньем звезды, а не монеты закроют очи.


...Ты человеку в утробе века дай человечность! —


Звеня стрелою, летит с тобою, пронзая Вечность,


Звучащий Пламень для будней нудных Земли недужной.


И это — больно. И это — трудно. Но это — нужно.


8 марта 1994


Лестница в небо

(монолог женщины на пирушке в Рождество)


Не знаю облик своего отца.


Воображенье, вспыхивая ало,


Меняло очертание лица...


...Скажи мне, мать, с кем дочку нагуляла? —


Тебя не помнит первый мой причал:


Там бабушка, там дед и я — ребенок.


(А дед любил и на ноге качал,


И называл не Катька, а Котенок.)


Любовь сильней звучала, чем родство,


И елка зажигалась в Рождество,


И откровенье в комнатке витало.


А с боку дома лестница была,


Манила ввысь и точно б увела,


Но в ней одной ступеньки не хватало.


Ушли и дед, и бабка, где окрест —


Куда ни глянь — то звездочка, то крест.


...А человек со мною рядом — кто он?


Глазами мне за блузку зырк, да зырк.


Но я — не я. И мир — огромный цирк,


И ты, мой милый, на арене клоун.


А я — никто. Ты понимаешь, нет?


Совсем никто. Ни имени, ни тела.


Ты гладишь воздух и к тебе в ответ


Не я, а призрак рвется оголтело.


Поймай меня! Скорее свистнет рак...


Ты посмотри — пусты твои объятья.


...А ну отстань! Какой же ты дурак —


Опять, дурак, пролил вино на платье.


Все ложь! И эта пьянка в Рождество,


И с клоуном слепым прелюбодейство.


Да не было в помине ничего!


Ну ничего совсем!..


...Но было детство.


9 марта 1994


* * *


Памяти друга детства В. Токарева


Мы поздно, мой друг, устремились к добру и Любви,


Мы жили в стране, что вела бесконечную битву,


Не знаю молитву и вновь повторю, как молитву


Ту детскую клятву о дружбе навек — на крови...


Ты помнишь? — пчела раскрывала нам тайну цветка,


В причудливых снах расцветало, звеня, мирозданье.


Но тайна цветка стала вдруг далека-далека,


Когда нас настигло холодное зренье и знанье —


Несчастна судьба, коль не творчество, а ремесло...


А сколько за счастье мы пили! И били посуду


И людям, и черту, и Господу Богу назло...


— Не надо об этом...


Не буду, дружище, не буду.


И сердце, вздохнув, тяжело ворохнулось в груди.


От боли и памяти нету надежнее средства,


Чем снова вернуться к доверию сердца и детства,


Где друг мой — со мной. И блистают миры впереди».


10 марта 1994


Голос


Сложивши фигу из горсти,


У неба требуешь блаженства,


Чудовище несовершенства,


Неведающее «прости».


Меняй же лоб свой на чело,


И не ищи на солнце пятна.


Теперь тебе, дружок, понятно?


Иль непонятно ничего?


12 марта 1994


* * *


Сестре


...И рукописи не горят,


И переплавит мирозданье


Наш каждый жест и каждый взгляд,


И звук, и слово — в созиданье.


И прочь от денег и забот,


От суматох и происшествий


Вдруг снова властно позовет —


Вперед — тоска по совершенству,


Что плачет в нас и рвется к нам


В прощальной музыке и строчке,


В ущерб обыденным делам,


И человечьей оболочке.


Куда ведет слепой полет?..


Зачем он жаждет постоянства?..


Осенний дождь над миром льет,


И наше бедное пространство,


Как странный дом о трех углах.


И мы такое Зданье ищем,


Где невозможны боль и страх,


Где Высота — за пепелищем...


21 сентября 1994


Устремление сердца


...И в тоске он проснулся. И вспомнил, что вольному — воля,


И закат, и за полем — реки пламенеющий плес.


И за волей пошел. И пришел он в ковыльное поле,


И с собой ничего, кроме скорби своей, не принес.


Всем на свете простив, горемычной судьбой не научен,


Он еще повторял дорогие ему имена,


Но уже притянулись грозой напряженные тучи


К человеку, в котором за ближних звучала вина.


Он понять не успел и ни слова молитвы не молвил...


В озареньи Любви, закаленной на муках креста,


Устремляется сердце навстречу свечению молний,


И пульсирует в такт, и ликует, и ждет Высота.


20 марта 1994


Баллада о звездах


Ты горестно жил и нелепо,


Но звезды, взойдя на парад,


Взывали: «Возрадуйся, брат,


Причастный к мистерии неба!»


Как милость, как счастия ключ,


С ночного явясь небосклона.


Тебя ослепительный луч


В созвездие вел Ориона.


Познания огненный путь


Опасен, стремителен, тяжек.


Душа захотела вздремнуть,


И тело просило поблажек,


А был ты такой молодой!


И в жалобной жажде покоя


Сменял разговор со звездой


На глупое счастье людское.


Зачем босиком по росе? —


Гремит по асфальту прохожий.


И стал ты таким же, как все —


Такой же похожий, пригожий.


И бабам отдал на убой


Огня молодецкий излишек,


А вот со звездой над собой


Беседовал реже и тише.


...Однажды в мечтах ни о ком


Жевал припозднившийся ужин,


Когда из ночи за окном


Возникло вдруг слово: «Не нужен!»


Как грозная чья-то печать


Любителю белого хлеба...


.........


...Ты вышел под звездное небо,


И с неба упала печаль,


Пройдя сквозь щетину плаща —


Морозною дрожью по коже...


.........


...А звезды звенели: «Прощай!..»


«Прощай, — повторяли — прохожий!»


21 марта 1994


* * *


Олегу П.


Ты однажды поверишь: и лед превращается в пламень,


В раскаленной пустыне цветком распускается камень.


Эта вечная тайна не с бедным рассудком в соседстве,


А с распахнутой сказкой, что былью является в детстве.


Милосердные крылья, подобные песне победной,


Нам дарованы небом в полете над смертью и бездной.


Но становится близкое чудо далеким, как локоть,


Если хочется чуда, которое можно потрогать.


26 октября 1994


* * *


В жестоком мире, где счастье скалится


Машиной новою, икрою паюсной,


Что с нами будет? Что с нами станется?


Все продается, все покупается!


Продали реки для сплава месива,


И лес купили, чтоб делать просеки,


И вместо листьев печальной осени


Металл презренный, глумясь, навесили.


Что с нами сталось? Шел вроде мимо я:


И мимо золота, и мимо люмпена —


Куда уходишь, моя любимая?


Когда ты продана? И кем ты куплена?


В лукавом звоне один купается,


А у другого долги не розданы.


.........


Но ночью небо сверкает звездное:


Не продается. Не покупается.


23 марта 1994


* * *


...Когда от подъезда без цели пошел в маяте


По легкой, играющей искрами, первой пороше,


Невольно подумал: «И как по такой чистоте


На равных идут и плохой человек, и хороший?»


А в нищей квартире своей нищетой сожжена,


Укутавши плечи пуховым крылом полушалка,


По следу опять посылала проклятья жена,


И снова тебе эту бедную женщину жалко.


И голос прозренья смятенный, по искренний твой


В груди отзывается: «Нет ни жены и ни сына:


Все люди планеты — великие искры Того,


Что просто забыто и было когда-то едино,


А жало вражды разделяет людей, как межа».


...И сердце зажала и боли, и нежности лапа,


И рядом сынишка в одной рубашонке бежал,


Цеплялся за руку и плакал: «Ну, папа, ну, папа...»


Так трудно поэту покинуть небесную высь


И мир на себе удержать ненадежный и шаткий:


«Ты чей это мальчик? А ну-ка домой воротись.


Так холодно, мальчик, а ты без пальто и без шапки».


19 октября 1994


* * *


«Кто из нас заглядывал в сердце своего отца?»

Т. Вулф


Светлой искрой в золе —


Пониманье, что все неслучайно.


Я иду по земле,


Словно книгу, листая года:


Желторотым юнцом я смотрел вслед отцу беспечально


И не знал, что отец уходил от меня навсегда.


Звездным небом ведомый


Сквозь тьму и душевную смуту,


От отцовского дома


Доныне взываю с крыльца:


«Ничего не прошу, лишь оставь бесконечную муку,


Полыханье стыда не сотри до могилы с лица».


Жизнь прошла и уже


Ничего невозможно поправить,


На крутом вираже


Мне уже удержаться невмочь.


Почему же все плачет, все мечется молния-память


По планете Земля, озаряя печальную ночь? —


Потому что давно


Рвется к людям сердечная речь в нас.


Нам так много дано!


Но с беспечной улыбкой юнца


Вслед посмотрит мне сын


На мгновенье — и в звездную вечность —


Провожая отца.


25 октября 1994


* * *


Владимиру, другу


...И вот пришла пора просить у неба


Не золото, не почестей, не хлеба,


А трудный дар смиренья и прозренья,


Чтоб с дерзостью не путать дерзновенье.


Чтоб жить и помнить: грешен Человек.


И ждать достойно за грехи расплаты,


И не заторопиться на Ковчег


В грозу хранимый ангелом крылатым,


Но вдруг понять в кромешной бойне боя,


Что по цепочке вся людская рать, —


Все связаны большой и кровной болью,


И эту связь уже не разорвать.


И стать святым и в сути, и наружно,


И вымолвить, планету полюбя:


«Я не могу в тот Божий рай, где нужно


В аду оставить сирого тебя»,


Ведь просто невозможно одному,


Ведь каждый Человек велик и вечен,


И сделать первый, твердый шаг — навстречу


Неслыханному счастью своему.


октябрь 1994


* * *


Посвящается Р. М. И.

«Любовь, Надежда, Вера».

(ступени Любви)


«Так давно ты уехал, а я все ждала, ждала». —


Я века коротала с печальным таким напевом.


Полыхает над миром гроза, и в сплетенье белом —


Среди молний — не сломлены белые два крыла.


По одной невозможно огромную боль переплавить,


В звездной бездне хранит и ведет меня молния-память,


И мелькают, как искорки истин то гроздья рябины,


То забытые мною слова «дорогой» и «любимый».


Через тысячи-тысячи лет я тебя нашла


На планете Земля, на печальной такой планете,


Где ночами приходят во чреве убитые дети,


Где дымы от пожарищ, а в душу летит зола.


Это я или ты в перекрестке крутых дорог?


Устремляется сердцем навстречу светло, повинно


Половина, которую «не сберегла», «не сберег»,


Той великой Любви, что дарована нам — половина,


За ступенью ступень, где Надежда зовет к доверью


Через черную ненависть, пепел былого, шлак,


Через боль искупленья, где Вера Любви за дверью...


«Я пришел», — говоришь. Отвечаю: «И я пришла».


16 января 1994


* * *


В небо немое — мольба из-под век.


Изнемогая, кричал человек:


«Ну почему не другому, а мне,


Мне босиком по колючей стерне —


Именно мне?»


...Разум не слыша, Любовью дыша,


Снова уходит на помощь душа


К душам, что рвутся на волю из тьмы:


«Я — это Мы».


...Вновь возвращается в тело, ведя


Вслед за собой лепетанье дождя,


Клин журавлиный, журчанье ручья:


«Мы — это Я».


31 января 1995