# Вехи любви

Юрий Фёдорович Ильясов

ВЕХИ ЛЮБВИ


Прощальное


Расставались на вокзале,


Все успели, все сказали.


Скоро поезд отбывает. Свист и гул.


Улыбнулся на прощанье:


— Не прощай, а до свиданья,


Не прощай, а до свиданья, — я шепнул.


Взгляд последний прямо в душу.


Не прочти и не подслушай!


Мир — блаженной черепахой — нам двоим.


Ты стояла немо, бело,


А во мне тихонько пело:


«Слава Богу, что сухи глаза твои!»


Хорошо, что на вокзале


Все успели, все сказали.


Только мнится обреченно:


Ты, опаздывая, в черном,


Плача, руки простираешь на бегу.


Полный небывалой муки,


Я целую эти руки


И, прощаясь, улыбнуться не могу.


Она и Он


«А иногда ты возвращаешься сам»,

(из известной книги)


Долго с ним ее в море житейском в лодчонке мотало.


Алый шелк парусов расправляя, прошли корабли.


Принц явился к ней нищим. Она бесконечно устала


Штопать детям одежду, беречь горевые рубли.


Ко всему — он поэт. Он поэзией бредит и дышит.


Пел бы в лад: мол, дорога светла, хоть порой нелегка,


Но в упрямстве своем он стихи неуютные пишет,


От которых сильнее тоска и ломота виска.


Он орет, багровея: «Мне ль бездарям кланяться в пояс?!


Мне ль кропать эту чушь? Я России пишу полотно!»


По-дурному запьет и в угаре завалится в поезд,


Ведь поэтов-друзей у него по России полно —


В Ленинграде, Тюмени, Орле и в деревне Косихе


От запоя осипши, читают собратья стихи,


А домой возвращается он просветленный и тихий,


Словно в церковь ходил и ему отпустили грехи.


Подобрела свекровь — в понедельник зовет на пельмени,


Но... он снова исчез! — снова плакала ночь напролет,


Утешаясь одним: «Он, конечно же, мне не изменит,


Потому что еще где он дуру такую найдет».


Ну зачем же, зачем же от нежности плавилось лето,


И лесные ромашки остались в счастливых глазах?


Ах, не знала тогда, что настояны песни поэтов


На дорожной пыли — на разлуках и женских слезах.


Постирала белье. В борщ — лаврушку. И в юность вернулась:


Как была хороша! Легкий локон... Лукавая бровь...


И под сердцем вдруг ненависть черной змеей ворохнулась,


Но аукнула рядом далекой дурехи любовь.


Торопясь, забежала подружка попутно с работы,


Подмигнула, шепнув: «Ты не плачь, а как я — согреши...»


Ей легко говорить! — ведь живет без нужды и заботы,


Ей хозяйственный муж бережет равновесье души.


А поэт — он бродягой бездомным грохочет по рельсам,


И невинные дети без папы отбились от рук...


«Мама, папа пришел!» И любовь ворохнулась под сердцем...


...И несытая ненависть рядом аукнула вдруг.


Он смиренно молчит, пламенеет в руке его роза.


Как божилась она: «Укажу от ворот поворот!».


Но опять задала безнадежно два вечных вопроса:


— Ты когда образумишься? Шляешься где, обормот?


Разрыв


От солнечного дня задернул штору он.


Со шторы, словно пыль, осыпалась измена.


И долго думал он, растерян и смешон,


Шарахаясь в трусах — семейных, по колено, —


По комнате: «Не зря ведь говорят


«Бог шельму метит». Метя эту шельму,


Зачем ей дал такой счастливый взгляд, —


Такой безгрешный и такой отшельный?


Веселыми детьми прикрывшись, как щитом,


Ушла в кино. Зато не буду слушать басен,


Что, дескать, нет причин и прочее. Притом —


Сегодня я смешон, поэтому опасен».


А завтра он таких достал бы... не одну.


Но — вечная мораль взывает к всепрощенью.


Но — потерял жену, так не ищи жену,


И надо бы ему покинуть помещенье.


Немыслимо — забыть. Немыслимо — уйти.


Немыслимо судьбы не вынести ударов.


Ну, что же ты опять застыл на полпути,


Дружище дорогой, мужчина буриданов?


Пропало фото


Уходит женщина. С порога


Взглянула холодно и строго.


И не прошу, и не молю


И не удерживаю вовсе,


Хотя в груди и хмарь, и осень:


Я эту женщину люблю.


Ушла. Кручине есть причина,


Но не забуду, что мужчина, —


Перенесу любую боль,


Не пропаду, уйду в работу...


.........


... Куда же подевалось фото?


Сто раз перелистал альбом!


Лет семь назад, весною, в мае,


Предупредил бы, мол, снимаю! —


Украдкою, прищурив глаз,


Фотографический любитель


Бесцеремонностью обидел,


Запечатлев на пленку нас,


И выслал фото нам в конверте.


Какое фото! Вы поверьте —


Оно на тысячу одно,


Шедевр любителя случайный:


...Ее лицо. В нем нету тайны,


Загадки Моны Лизы. Но


Ее лицо лучилось светом


Любви открытой и неспетой


И обещало, не маня.


И счастлив, что он душу дарит.


Тянулся к ней хороший парень


Похожий внешне на меня.


Ушла. Отчаянье. Суббота.


Куда же подевалось фото?


Монолог одинокой женщины


Заплакать так, как плачут дети, —


Чтоб кто-нибудь утешить мог...


Молю — взойди на мой порог


Минутной слабости свидетель.


Сядь у открытого окна,


Нежданный гость русоволосый,


Когда одна, одна, одна, —


Никто не задает вопросы,


Не посулит ни крохи счастья,


А что ждала, то не сбылось.


О, это чудо легких слез


На слово первое участья!


Негромко вторила в тиши


Пластинка старая с изъяном


Освобождению души


От ожиданий и обмана.


Уже прошло. Не плачу, нет.


Не время долго плакать, ибо —


Работа, сын... И быт — обед...


Я снова сильная. Спасибо.


Будь то, что будет впереди, —


Не зря живу на белом свете.


...И все-таки не уходи,


Минутной слабости свидетель.


Хорошо одному


Ничего не случилось.


Но тогда почему


Мне — скажите на милость! —


Хорошо одному.


Я, наверное, братцы,


Заболел-занемог.


Если честно признаться,


Без нее я не мог.


Мир любовью закрыло.


От назойливых дел


Из разлуки на крыльях


Самолета летел.


Только радостно ахнет,


Только косы — вразброс.


Земляникою пахло


У нее от волос,


Пахло клевером лето.


Влюблена, горяча,


Засыпала с рассветом


Она у плеча.


Иль она мне приснилась?..


Или в чем виноват?..


— Ничего не случилось, —


Прошептал листопад.


Ветер листья уносит.


Понимаю полней


Равнодушную осень


И молчанье полей.


Я живу беспечально


В одиноком дому.


Пусто, зыбко, прощально,


Хорошо одному.


* * *


Есть тяжкий долг и озаренье свыше.


Он сквозь зевоту тела и души


Вдруг чистый голос совести услышал,


И смерти голос указал: «Спеши».


...Садился возле дома, хмурым взглядом


Окинувши соседок из-под век.


Ну кто из них поверил бы, что рядом


Клянет судьбу и плачет человек?


В молчанье неба пасмурном и строгом


Часами ждал он чуда одного.


Но проходила женщина к порогу,


Не оглянувшись даже на него.


Он знал: толочь нелепо воду в ступе,


И скоро потемнеет небосвод,


И он ее порог не переступит,


А если и войдет, то что найдет? —


Былой очаг под мертвою золою.


И сотни раз поднявшись на крыльцо,


Увидит он презрительное, злое,


Не знающее жалости лицо.


А он смеялся раньше и не верил,


Когда вослед кричало воронье:


«Настанет день — и в той же самой мере


В тебя вонзится скорби острие,


И то святое в ней, что ты залапал,


Не возвратишь — божись иль не божись...»


Но приходил к ней под окно и плакал.


И плакал всю оставшуюся жизнь.


Он и Она


...И привела осенняя дорога —


Размытая дождями — до порога


Смурного дома с видом на Урал.


Он, подавив нежданный приступ злости,


В дверь постучал. Вчера, попавши в гости,


Напился он. И пыжился. И врал,


Переорать пытаясь понапрасну


Пластинку: «Я электрик первоклассный!»


А женщина, цепочку на груди


Перебирая — Люба или Оля?


Лет тридцати пяти всего, не боле —


Устало повторяла: «Приходи».


Открыла дверь. Сказала: «Здравствуй». «Здрасте».


Накрытый стол. Болонка белой масти


Затявкала, пустилась наутек.


Бокал наполнен, был бы выпить повод —


За две минуты присобачил провод —


Укоротив немного — на утюг,


В приемнике сменив предохранитель,


Шопеном огласил сию обитель,


И взялся, осушив бокал вина,


За холодильник. Долго ладил фазу.


И психанул. И отчебучил фразу.


И встрепенулся: слышала она?


И встретил взгляд — печальный, нелукавый.


...Коль собственная ноша нелегка вам,


Понятно, что чужая ни к чему.


Как толковать об этом с бабой-дурой? —


Наверняка расплатится натурой,


На плечи слезы выплакав ему.


Она ведь — не в пример законным женам —


Живет и грозово, и напряженно,


И эта жизнь не стоит ни гроша,


Когда в руках высоковольтных споро


Перегорают электроприборы


И жаждет мужа тело и душа.


Он ничего ей не сказал и вышел.


Отметил мельком, что уже над крышей


Небрежно звезды разбросала ночь.


В себе самом закрытый, как улитка,


Он словно ждет чего-то, а калитка


Скрипит под ветром, приглашает прочь,


Но звезды целят холодно и грозно.


«Куда ты? Оставайся. Видишь — поздно...»


Он в дом шагнул за женщиной вослед.


И темнота, рванувшись от порога,


Накрыла деревенскую дорогу


В тот миг, когда погас в окошке свет.


Два монолога


«Но убивают все любимых».

Из О. Уайльда


I. Она:


Булыжник под сердцем и в горле задавленный стон...


Тоска... Маята... Непосильная ноша... Заноза...


Какое имеешь ты право врываться в мой сон,


Опять сокрушая меня — то мольбой, то угрозой?


Какое имеешь ты право входить наяву


В мой дом и хранить невозможное это молчанье?


Сниму я с плиты недовольно бормочущий чайник,


Не чай заварю, а полынную, злую траву,


Разлуку-траву... Прикури от плиты напоследок —


Нет спичек, вчера ты последний забрал коробок.


Несчастный поэт, меж землею и небом посредник,


Зачем не сберег для меня твою душеньку Бог? —


Глаза безнадежны твои и пустого пустей.


Ты — пепел остывший. Ну, как мне к тебе прислониться?


Не в небе журавль — я обычная баба — синица,


Но ты забросай полевыми цветами постель,


Ведь я на излете в любви, где таится отрава,


Где бабий мой век так стремительно стал убывать...


Свернуть бы налево... Найду ли дорогу направо?..


...Какое имеешь ты право меня убивать?


II. Он:


Хватит праздновать боль! Не молю. Не грожу. Ухожу.


Помолчим. Вот ключи. Стал навеки свободен сейчас я.


Мы расстались с тобой — я тебе на прощанье скажу —


Незадолго до счастья — скажу — незадолго до счастья.


Равнодушно в подушку сегодня зевает кровать —


Божий рай для двоих? Или, может быть, чертово пекло? —


А недавно манила в последней любви догорать...


...Мало стоит любовь под лавиною черного пепла.


Мало стоит душа, коль в кармане уже ни шиша —


Ни за грош пропадешь от любовной горячки и белой.


Или чудилось мне, что к душе прикасалась душа


На стремительном, жадном и радостном празднике тела?


Не грусти. Улыбнись. Вслед за мною, родная, скажи,


Что трудней нам покаяться, чем умереть без причастья,


Что любимые дети зачаты от судорог лжи.


Потому мы расстались с тобой. Незадолго до счастья.


Повесть


Он забрел к ней случайно — погреться — в промозглую осень.


Поиграл-поиграл, а потом надоело и бросил.


И пошел сам себе по себе интересный и пресный,


И спокойно зарю наблюдал и насвистывал песни.


Она плакала в трубку ему. И по проводу мокла


Телефонная трубка его, а потом вдруг замолкла.


Но однажды он, в мир выходя прогуляться немного,


На младенца наткнулся, который лежал у порога.


Он был умный мужчина, ценивший мужскую свободу,


Никогда не терпел, чтобы в доме — да много народу.


Он был хваткий мужчина. Хоть было оно неприятно —


Не колеблясь, младенца вернул адресату обратно.


А она много лет все ходила, молила, просила,


Говорила: «Люблю». А потом — или бабья бесила,


Или бес поселился? — уже не просила — орала,


Было слышно ее далеко за пределом Урала.


Приводила большого дитятю, взывая к расплате,


Призывала в свидетели Бога, людей и дитятю.


А дитятя все больше молчало умно и смиренно:


Мол, на кой отдуваться за вас — по седьмое колено?


...Он был честный мужчина, платил ей за тысячей тыщу,


Но не стала она ни на кроху светлее и чище.


Он себя потерял: для того, чтоб в долгах разобраться,


Он забросил дела и продался за золото в рабство.


И оставил себе лишь краюху засохшего хлеба,


И заплакал душой, и в стихах устремился на небо.


А на небе — она. Это, видимо, людям неведомо?


Он руками развел и сказал: «Ты, наверное, ведьма».


И упал на колени пред ней, как представился случай:


«Забери ты меня насовсем, только больше не мучай!»


Но был голос ее из холодного звона металла —


Из того же металла, которого мало и мало.


Ну зачем колотиться, коль настежь распахнута дверца?


А она колотила, лупила в открытое сердце,


Отыскала другого с фамилией Крамер иль Крумер,


Ну, а первый все ждал. И устал дожидаться. И умер.


Но успел ей сказать за минуту до смерти и гроба:


«Я тебя не оставлю. За все отвечаем мы оба».


Закричала: «За что?» «А за то, что в небесном прочтеньи


Означает Любовь то же самое, что и Прощенье».


...Неужели наврали, что время любого излечит?


Вместо Крамера-Крумера он появлялся навстречу.


Бедный муж удивлялся: «Я, может быть, чем-то обидел?»


И совсем ничего, ничего, лупоглазый, не видел.


Бедный муж. Он хороший: за брошь и за платье заплатит,


Но садился проклятый ведьмак возле самой кровати —


Здесь, на бархатный стул — настороженно и осторожно.


И тогда быть счастливой, поверьте, уже невозможно.


Завершается, что ли? — да нет, продолжается повесть,


Потому что в сердца запоздало колотится совесть


И сквозь боль поднимается на высоту пониманья


В потемневшее небо, которое ждет покаянья.


Вехи любви


1


...Но у тебя седьмого дня


Завел гнездо на крыше аист.


Ведь ты-то можешь без меня.


Я не могу, но постараюсь.


1969


2


По жизни болевой


Отмерив путь немалый,


Он ловит голос твой,


Как радиосигналы,


В слух обратившись весь:


«Любимый, где ты, где ты?»


Кричит в ответ: «Я здесь!»


...Пропитый и пропетый.


1993


Лестница в небо

(монолог женщины на пирушке в Рождество)


Живу, не зная своего отца.


Воображенье, вспыхивая ало,


Меняло очертание лица...


...Скажи мне, мать, с кем дочку нагуляла? —


Тебя не помнит первый мой причал:


Там бабушка, там дед и я — ребенок.


(А дед любил и на ноге качал,


И называл не Катька, а Котенок).


Любовь сильней звучала, чем родство,


И елка зажигалась в Рождество,


И откровенье в комнатке витало.


А с боку дома лестница была,


Манила ввысь и точно б увела,


Но в ней одной ступеньки не хватало.


Ушли и дед, и бабка, где окрест —


Куда ни глянь — то звездочка, то крест.


...А человек со мною рядом — кто он?


Глазами мне за блузку зырк, да зырк.


Но я — не я. И мир — огромный цирк,


И ты, мой милый, на арене клоун.


А я — никто. Ты понимаешь, нет?


Совсем никто. Ни имени, ни тела.


Ты гладишь воздух и к тебе в ответ


Не я, а призрак рвется оголтело.


Поймай меня! Скорее свистнет рак...


Ты посмотри — пусты твои объятья.


... А ну отстань! Какой же ты дурак —


Опять, дурак, пролил вино на платье.


Все ложь! И эта пьянка в Рождество,


И с клоуном слепым прелюбодейство,


Да не было в помине ничего!


Ну ничего совсем!..


...Но было детство.


Муза


А Муза — это женщина сама:


Обуза и поэзии тома,


Но не найти прозрения пророка


В сетях железных рока и порока.


Ты говоришь не прозой, а стихами,


В тебе дрожит листва и плачет камень,


Но заповеди были не про нас,


Но страшно быть убогим и убогой.


Оставь меня, иди своей дорогой,


Из черных, голубых, зеленых глаз


Лучами чистоты Жизели брызни!


.........


Пройдя через кривые зеркала,


Ушла из сердца, снов его и жизни,


Но два своих крыла не забрала...


* * *


Я говорю вам, что в мужчине — дух,


А в женщине — природное начало.


И если у мужчины дух потух,


Не будет ни уюта, ни причала.


Любовь души заменишь ли стриптизом?


Недаром сердце бьет в колокола.


...Лунатиками бродим по карнизам,


Природу раздеваем догола, —


И реки поворачиваем вспять,


И вызываем лавы изверженье,


И женщина неистово опять,


В победе утверждает пораженье,


Пощечины отвесив подлецу.


Смотри — ее глаза не покорились,


Но слезы покатились по лицу,


И по листве дождинки покатились,


И лето покатилось к сентябрю.


...Кто без греха — пусть первый бросит камень,


А я о том зачем-то говорю,


Что сам порушил этими руками.


Божье эхо


Дочитывая всей земною сутью


Романа невозможную главу,


Распутницей пришла она к распутью,


Крича ему: «Ау! Ау! Ау!»


...Любви небес немыслимая веха.


И вещий крик, и первые слова


Из Высоты явило Божье эхо


В подоле снов: «Уа... Уа... Уа...»