# Откровения

Роман Аронович Камбург

ВРЕМЕНА 1945-2025

ОТКРОВЕНИЯ.


ГЛАВА 1 (ХХ ВЕК, второе тысячелетие)


РОНИ. ВРЕМЯ.


Люди верят в цифры. Например, в даты. Дни рождения тридцать девять или сорок девять можно отметить просто и скромно, но сорок или пятьдесят надо праздновать по-настоящему. Или стране вдруг исполнилось семьдесят лет. Или муж с женой живут вместе двадцать пять лет, "серебряная" свадьба. А какой особый пиетет к первому января нового года. Феерверки, салюты, брызги шампанского. А новый век, двадцатый или двадцать первый. А мы так вообще счастливцы, пережили миллениум, двухтысячный год. Двухтысячный год отчего? От рождения Иешуа, или как его величает христианский мир, сын божий Иисус. Но Иешуа родился за несколько лет до начала новой эры, а христиане составляют сейчас меньше трети населения земли.


Чехов как-то писал про новый год:


"Новый год такая же дрянь, как и старый, с тою только разницею, что старый год был плох, а новый всегда бывает хуже... По-моему, при встрече нового года нужно не радоваться, а страдать, плакать, покушаться на самоубийство. Не надо забывать, что чем новее год, тем ближе к смерти, тем обширнее плешь, извилистее морщины, старее жена, больше ребят, меньше денег..."


А.П. гигант, гений, знаток душ. Спросите про него на любой улице, от Торонто до Нью-Йорка, от Пекина до Мельбурна, от Лондона до Тель-Авива и вам скажут кто такой А.П. Такая она всемирная слава, подстать Эйнштейну. А верить все равно хочется в светлое будущее, в детей и внуков, в разум, в здравый смысл, в любовь. И продолжают на тех же улицах желать друг другу счастья, здоровья, успехов, долгих лет жизни в разные даты праздников, дней рождений, юбилеев.

Так Эйнштейн тоже думал об относительности, как пространства, так и времени. Когда желаете долгих лет жизни, или вам желают до ста двадцати, вспомните некоторые отправные точки. Что такое долгие лета, например девяносто или сто двадцать. Известный Мафусаил, чемпион в этой области, дожил до 969 лет, хотя возможно это был миф, да и время текло по-другому. Но что такое девяносто или даже девятьсот лет, по сравнению с вечностью до нас и после нас. Утверждают, что жизнь зародилась на земле четыре миллиарда лет назад, что динозавры жили 150 миллионов лет назад, а человек появился 70 тысяч лет назад.


Прочувствуйте до конца наш миг по сравнению с вечностью и бесконечностью вселенной.


Небольшой горный городок, можно сказать поселок, Мицпе-Рамон я нередко проезжал на пути в Эйлат или обратно. Интересно, есть места, в которые тянет вернуться всегда. Например, в Париж или Амстердам. Без Варшавы, как и без Бер-Шевы я свободно обойдусь. Но Мицпе-Рамон почему-то притягивал меня. Пасторальностью, идеальной тишиной и абсолютной хрустальной чистотой воздуха. Из него открывается фантастический вид на кратер, называемый махтеш Рамон. На многие километры простирается это чудо природы с разноцветными камнями и песками, черными, красными, зелеными. Геологи утверждают, что он образовался из-за эррозии пород. Мне бы больше импонировало падение метеорита, уж совсем лунный пейзаж простирается внизу под Мицпе-Рамоном. Главное же, что здесь начинаешь задумываться над временем. Тут же неподалеку находится астрономическая обсерватория. Чистота воздуха и ночное небо здесь особенные.


Когда подошла эта сакраментальная дата 31 декабря 1999 года, мне пришла в голову мысль, встретить 2000 год там в нереальном пространстве-времени Мицпе-Рамона и мактеш Рамон. Благо бывшая моя жена имела слабость к датам и другим сказочным вещам, она сразу поддержала мою идею, а десятилетняя дочка еще не имела права голоса. Влажное тепло приморской полосы быстро сменилось на сухую ночную прохладу пустыни и предгорья. Шоссе на Мицпе-Рамон было свободным, немногие в десять вечера ехали сюда. Дочка на заднем сиденье заснула, а я и Галит непринужденно болтали, как бы забыв о наших семейных проблемах.

Ее особенно волновала эта дата, я же по своей природе воспринимал скептически. Галит с увлечением пересказывала байки о конце света и очередном пришествии мессии, о сбое в работе мировой компьютерной сети. В последние месяцы средства массовой информации усиленно муссировали приближение миллениума. Этим именем назывались фирмы, парки, магазины, книги. Миру, как и отдельному человеку необходимы мифы.

Приближался Мицпе-Рамон.

"Без десяти одинадцать", - сказал я.

"Самое время", - откликнулась Галит.

"Будем будить Далию?"

"Пусть поспит еще. Как мы остановимся, она сама проснется".

Небо было черным, как бархат, от горизонта до горизонта. И на бархате, словно россыпь алмазов, звезды. Я вспомнил про местную обсерваторию.

"Когда-то в юности я подумывал стать астрономом".

"Ты мне это уже рассказывал сто раз. Ранняя деменция, да?", - Галит умела одной фразой портить настроение. Сейчас у нее не получилось. Я уже заехал в махтеш и начал слалом по вьющейся вниз узкой дороге.

Она запустила руку в сумку-холодильник, нащупала бутылку шампанского.

"Холодное", - сообщила она с улыбкой. К алкоголю в любом виде Галит неравнодушна. Наверное, он был одной из причин многих наших неурядиц. Иногда же мне казалось, что это только следствие, а причины намного глубже. Какое-то внутреннее ее напряжение, стресс, который она тщательно скрывала от всех, включая себя. За годы совместной жизни и как врач, я всегда чувствовал это ее состояние натянутой струны. Голос, взгляд становились другими, вроде бы обычными, но готовыми сорваться на фальцет. Если Галит успевала принять порцию одного из своих любимых напитков, то струна расслаблялась, голос из резкого, чуть хриплого, гортанного, превращался в растянуто-медовый. Поперву я любил этот ее переход, потом по истечение лет, стал бояться. Обычно, он не предвещал ничего хорошего, или истерику или скандал.

Сказать по правде, сегодня после трудового дня и долгой дороги мне тоже хотелось холодного шампанского. Я остановил машину, открыл дверь и вышел, разминая ноги. Вдохнул полной грудью воздух махтеша. Сухой-сухой, чистый-чистый. Пахло разогретым двигателем машины, песком, камнем, знакомыми духами Галит. Она стелила скатерть, вынимала фрукты, сладости. Оставалось пол часа до миллениума. Пробудилась, вышла из машины Далия.

Звезды и созвездия здесь казались намного ближе. Я показал Далие "Кассипею", "Медведицу", полярную звезду. Далия, раскрыв рот и задрав голову, смотрела на небо. Глаза стали привыкать к темноте. Можно было видеть слабые огоньки вдалеке. Похоже, что мы были в махтеше не одни. Сумасшедшая идея сидеть ночью в пустынном месте, встречать совершенно виртуальную дату пришла в голову не нам одним.

Приближались двенадцать часов, отделяющие двадцатый век от двадцать первого и второе тысячелетие от третьего. Галит вручила мне бутылку шампанского со словами:

"Ну Рони, дорогой, открывай, дожили".

Она достала три хрустальных "фамильных" бокала.

"Сегодня и Далие можно пригубить", - добавила она.

Пробка вылетела метров на пять в темноту. Мы все обнялись, поцеловались и сделали по глотку. Вдалеке были видны бенгальские огни и фейрверки. Минут через десять навалилась полная темнота. Холодало. Далия завернулась в одеяло. Мы одели свитера. В тишине слышалось завывание шакалов. Звезды продолжали мерцать, как и прежде. "Конец света" отменился или отложился.

А через пол года мы с Галит начали бракоразводный процесс.


РОНИ. КРАСОТА.


Еще в юношеские годы я задумывался, что такое красота, она абсолютна или относительна? Если даже время относительно, то уж красота точно не абсолютна. Я помню тот давний спор с товарищем по армии. Его звали Йорам. Тогда в моей жизни появилась первая красивая женщина по имени Натали. Мне было двадцать девять, а ей двадцать семь. Корни Натали тянулись к Украине. А там то ли гены, то ли солнце делают красивых девушек.

Она была невысокой, пропорционально сложенной с пышным бюстом, с большими светло-зелеными глазами. Спокойная и аккуратная, веселая и жизнерадостная. И то мое сумасшествие началось, когда я вдохнул ее запах. Я захлебнулся от свежести весенних трав, прозрачности, легкости. Когда в первый раз после близости с ней мы расстались, я пытался объяснить себе, что это шампуни и дезодоранты. Потом уже волна эмоций чуть спала. Сказал себе:

"Рони, какая тебе разница. Это аромат Натали, моей милой Натали".

Мы встречались, гуляли, ходили в кино, сидели в кафе, занимались сексом. У нас никогда не было конфликтов. Мне невероятно льстило, что около меня такая женщина. Большинство моих товарищей ее любили. Только Йорам, давнишний армейский друг, как-то сказал:

"Я согласен, Натали красивая, но ее красота холодная".

Я вспылил: "Это ты от зависти!"

И мы тогда долго спорили о красоте. Начали с Натали и закончили золотым сечением и числом Фибоначи. Что она, красота? Симметрия, гармония, пропорции, вздернутый нос, полные губы, большие глаза, белая кожа? В те первые дни наших отношений я готов был за нее, как лев воевать со всем миром, а не только с Йорамом.

Как-то лежа в постели мы и с Натали заговорили о красоте.

"Я тебе не говорила, но сейчас пришло время сказать. Ты только не обижайся, ладно. Ты же знаешь, что на красивую женщину желающих очень много, а подходящих мало или совсем нет. Еще до тебя у меня был богатый любовник, заместитель ректора университета. Женат, конечно. Возил меня по разным циммерам, престижным и закрытым для многих клубам, в Эйлат, за границу пару раз. Подарки дорогие делал. Вот видишь это кольцо".

И обнаженная Натали протянула палец, на котором изящное кольцо сверкало бриллиантами. Я любил ее красивые ухоженные пальчики. Но в это мгновение что-то подступило к горлу. Как-будто несколько минут назад мы предавались любви не с ней, а с этим бриллиантовым кольцом.

"Ты знаешь, мы с ним сейчас почти не встречаемся, и я думаю вообще прекратить".

В ту секунду я онемел, окаменел, обезумел. "А ты что хотел? Чтоб твоя красавица была ничьей или девственницей?" - мысленно одернул себя. Но чувство рушащегося мира не покинуло меня.

Натали потянулась ко мне всем телом и поднесла палец к моим губам, не этот с кольцом, другой. Как бы для примирения. Обычно я целовал ее пальчики. Сейчас же для меня перестали существовать и ее красота и ее запахи и ее пальцы. Только холодное дорогое бриллиантовое кольцо осталось, вытеснило все остальное.

"Зачем, зачем она сказала?"

Я знал, что красота не абсолютна, но что она настолько продажна, я только читал про это. Я не прерывал отношений с Натали. Внешне все оставалось, как и прежде. Но я начал искать другую подругу.

Новой красавицей была Галит. Мы познакомились через несколько лет после романа с Натали. Это случилось на работе. Она, как и я, была врач. Мы не работали в одном отделении. Просто меня - гериатра вызвали к ее больному. Там мы и встретились у постели больного. Я занимался проблемой полипрагмазии* и обычно старался или отменить препараты или оставить их в минимальных дозах. Большинство терапевтов не соглашалось с этим, им нужно было быстрее поднять пациента на ноги и выписать из отделения. С Галит мы как-то сразу пришли к согласию. Приближалось время обеда.

Я пригласил ее обедать. Мы оба позвонили каждый в свое отделение и направились в больничное кафе. Галит была типичной израильтянкой, резковатой, прямой. По телефону говорила быстро, громко. На ней были джинсы, свободная блузка, сверху короткая белая врачебная куртка. Из кармана куртки высовывался стетоскоп "Литман". В одном ухе наушник. Когда стояли в очереди с подносами, я сзади ее, мое лицо приблизилось к ее волосам, ощутил слабый аромат незнакомых духов. Врачам не рекомендовалось сильно душиться. И косметика была минимальной.

Мы сели с подносами полными еды напротив друг друга. Теперь я разглядывал Галит по-настоящему. Черные вьющиеся блестящие от геля волосы до плеч, карие, чуть подведенные тушью, глаза. Я думаю кроме волос и глаз, меня поразили чуть азиатские скулы, узкий тонкий вздернутый носик и припухлые губки. И еще белоснежные ровные зубки.

Не успев начать свой салат, я уже был в ее власти. По ее лицу и поведению я не заметил заинтересованности. Обед обычный, больничный. Но в конце я ей сказал:

"Галит, пойдем в буфет, попьем по чашечке кофе".

"С удовольствием". Мы вышли на улицу с кофе. Она закурила тонкую женскую сигаретку.

"Если б не работа, я бы и от рюмочки бренди не отказалась". И она принялась рассуждать о видах бренди и коньяков.

"Так можно употребить после работы", - нащупывал я почву.

"Конечно".

"Сегодня?" - как о чем-то будничном спросил я. Сердце заколотилось чуть быстрее.

Галит выпустила дым: "Почему нет".

"А ты где живешь?"

"В Рамат-Гане".

"Я в Тель-Авиве".

"Пойдем в отделение", - сказала она.

"Созвонимся после работы".

"Да. У тебя есть мой номер, ты мне звонил перед консультацией".

Так началось знакомство.


НАТАЛИ


"Для чего я это ему рассказала? Опять подвела идиотская прямота! Искать правду? Справедливость? Мама учила никогда не обманывать. А можно ли жить только по правде и справедливости? Тоже самое, что жить прямо по линейке. Даже в самой строгой армии нельзя жить по линейке. Можно, но короткое время, и страдать. Так что лучше жить по линейке и страдать или все-таки делать уступки, сворачивать вбок, иногда лгать "по-белому", как говорят "ложь во спасение". И наслаждаться и достигать успеха. А я осталась опять у "разбитого корыта". Я сказала Моше, что прекращаю с ним отношения и собираюсь замуж. А Рони, мой любимый Рони, вместо свадьбы оставил меня почти без объяснений. Да и без объяснений все понятно. Я дура. Я одна во всем виновата. Красавица е....я", - и я нецензурно выругалась про себя, чего вслух никогда не позволяла.

Собиралась на работу. Совсем недавно меня приняли в министерстве здравоохранения. Конечно же по протекции Моше. Просто в такие места не попадают. Я уже знала, что такое работа врача с больными. Видела, как живет и работает в больнице Рони. Молодой интерн, он только начинал специализацию, два раза в неделю дежурства. Работал почти по тридцать часов подряд. Я этого не хотела. Еще во время своих отношений с Моше, просила его помочь. Он позвонил своему другу из министерства. Прошло немало времени. Вдруг со мной связались и предложили работу с неплохими для молодого врача условиями. А главное, не дежурить, не надрываться.

Но начав, я сразу поняла в какой мир интриг и лжи попала. Сама по себе работа в отделе связи с общественностью была интересной. Я разбирала письма-жалобы населения на медицинское обслуживание. Нужно было на них отвечать, чаще письменно, изредка по телефону. На первые три месяца меня прикрепили к Эдне Векслер, опытной сотруднице, одной из сторожилов отдела.

Я звала ее доктор Векслер, хотя Эдна все время настаивала на имени. Они рассматривали письмо за письмом. Компьютерная почта еще не существовала. Эдна высокая курящая мужеподобная женщина. Она очень любила украшения, яркую косметику. Голос был низкий, грубоватый. Сигаретный дым за много лет делал свое дело, влиял на голосовые связки. Она брала меня с собой везде, на совещания, на встречи, на обеды. Мы сблизились. Как-то пригласила в гости к себе домой. Она жила одна с собачкой по имени Блеки.

Ходили слухи, что Эдна лесбиянка. В те времена об этом старались не говорить много. Общественное мнение, несмотря на прошедшую сексуальную революцию и относительную либеральность общества, как-то не созрело.

Я же в отношении секса хотела знать все. Я читала, что гомосексуализм и бисексуализм существуют и у животных, а так как мы люди, в основе своей животные, значит и у нас оно есть.

Квартира Эдны, вернее ее салон, страдал от переизбытка вещей и их эклектичности. Множество бонбоньерок и статуэток, живых и искусственных цветов. Об интеллектуальности хозяйки говорили тут и там разбросанные книги, судя по закладкам, потрепанным обложкам, книги для чтения, а не для красоты. Эдна варила кофе в турке, настоящий кофе, который любила сама. Спрашивала меня, какой я предпочитаю, крепкий или очень крепкий, с добавками, корица, хель*, ховаич*, с сахаром или без. Я отвечала ей, а сама искала намеки на ориентацию Эдны. На фотографиях Эдна была или одна или в окружении женщин, хотя было пару фотографий с пикником и посещением ресторана, где были и мужчины, но это относилось к работе, к сотрудникам министерства. Я успевала бросать взгляд и на Эдну со спины, пока она варила кофе. На начальнице был довольно фривольный халат розового цвета. На ногах домашние красные туфли с открытыми носами и пятками. И конечно, вся ее бижутерия. Когда Эдна снимала с газа и возвращала несколько раз турку, позванивали браслеты на запястьях. Да и на лодыжках были тонкие изящные браслетики. Эдна внесла в салон маленький деревянный подносик, на котором стояла источающая невероятный аромат турка, две маленькие фарфоровые чашечки и печения, обычные из супермаркета. Сели пить кофе. Говорили о кофе, о печениях, о работе в министерстве. Разговор был обычный женский, правда на работе мы никогда не говорили, как женщины.

"Пойдем, я тебе что-то покажу", - сказала Эдна, взяла меня за руку и повлекла внутрь квартиры.

"Я не очень давно сменила всю спальную. Сделала из нее конфетку".

Я села в кресло, а Эдна на край кровати.

"Все новое, шторы, кровать, столик, зеркало".

На прикроватном столике стояла вся ее косметика, духи. Я это любила и подошла разглядывать каждую вещь. При всем том я испытывала некоторое смущение от визита в спальную начальницы.

"Хотела тебе еще кое-что показать", - сказала Эдна.


ГАЛИТ


После нескольких лет своего первого неудачного брака я сделалась раздражительной и резкой. С больными этого нельзя позволять, так большую часть дня я ходила в маске с улыбкой. Но во всех других местах с каким-то мазохистским оттенком я демонстрировала свою истинную неспокойную суть. Я уверена, что уже с подросткового возраста я торопилась по жизни. Мне казалось, что я не успеваю. Чувствовала, как многое делаю хуже других. Или в этом проявлялся природный перфекционизм или желание показать себе и всему свету, что марокканка может хорошо учиться, стать врачом, работать. В последнее время меня успокаивали только сигареты и алкоголь. Лучше всего две-три рюмки бренди, иногда виски. Мне сразу хотелось осчастливить весь белый свет. И вместо антагонизма разливалась любовь. Вначале пила раз в неделю, потом чаще, наконец, каждый день. Немного, но каждый день. Я иногда боялась за печень, проверялась. Печеночные пробы всегда оставались нормальными. А наш бракоразводный процесс тянулся бесконечно. Хорошо, что детей не нажили. Но как я хотела детей! Готова была броситься на любого мужчину, чтобы сделал мне ребенка. Наконец, я встретила Рони. В тот же день нашей встречи вечером мы пошли в паб.

В пабе, как обычно, было жарко, шумно и пахло марихуаной. Я выпила две порции виски, почувствовала, расслабилась по-настоящему. Рони сидел рядом и пил пиво. Я ждала. Я знала. Он положил мне руку на колено. Я смотрела в его глаза, а он в мои. Оба взгляда тонули один в другом.

Тихо, тихо, еле слышно в шуме электронной музыки я почти прошептала: "Пойдем ко мне". То ли он услышал, то ли по губам прочитал, но он встал. И я встала.

Как все это было я не помнила. Похоже на угар, на амок. Я раскрыла глаза, Рони спал рядом. Бросила взгляд на часы. Два часа ночи. Вдруг мне показалось, что стучат в дверь. В ухо зашептала ему: "Уходи быстрее, беги!". Моя квартира на первом этаже со вторым выходом во двор, и через пару минут Рони не было. Я через глазок посмотрела за дверь, никого не увидела. Приоткрыла дверь. Никого. "Почему я его выгнала? Мне показалось, что это был голос мужа. Я перепила? У меня уже галюцинации? Или перевозбуждение от секса?"

Заснуть долго не могла. И думала уже не о Рони и не о себе, а о возможном ребенке.

Через полтора месяца положительный домашний результат на беременность подтвердился в поликлинике. Я была счастлива и в ту же минуту позвонила Рони.

Он ехал один а машине. Совершенно не стеснялся своих эмоций.

"Галитуш, я этого так хотел".

"Правда? - спросила и ответила, - я тоже".

"Желанные дети самые красивые и счастливые", - сказал он.


В это утро я встала не в шесть, как обычно, а почти в восемь. У меня был выходной день. День, принадлежащий весь мне. Да еще в середине недели. Завотделения сделал мне роскошный подарок, этот день. На столе лежал лист с планами на сегодня. Звонки, встреча, покупки, другие мелочи. И вдруг взгляд мой упал на начатую бутылку "Хеннесси", стоявшую в углу. Мой любимый коньяк. Его янтарный цвет притягивал мой взгляд, его пробково-дубовый запах расширял мои ноздри, знакомый вкус щекотал язык, а главное, достичь чувство беззаботности и любви ко всему миру. Я, полуодетая после сна, едва проснувшаяся, начала бороться с собой. Вспомнила последнюю встречу с гинекологом. Я спросила его:

"Доктор, а как насчет курения и алкоголя?"

А он так полушутя ответил, мол сама врач, все понимаешь:

"Вообще не рекомендуется, в первом триместре*, в особенности".

Я взяла бутылку за горлышко, словно змею, пошла на кухню, подошла к стоявшим на полке в ряд рюмочкам. Постояла возле них несколько секунд, переживая вновь и вновь ощущения вида, запаха, вкуса, послевкусия. Повернулась на сто восемьдесят градусов, направилась в туалет. Вынула пробку и начала выливать божественную влагу в унитаз. Почему в туалете, не знаю. С таким же успехом могла вылить в раковину на кухне. Или угостить знакомых, или выставить на улицу. Да мало ли чего. Но в этой борьбе с собой я хотела не только победы, но и символа победы. Когда вылились последние капли, я спустила воду, как бы поставив победную точку.


РОНИ. СЕМЬЯ.


Вопреки своей ветрености и непостоянству, я всегда мечтал о большой семье. Хотел много детей, хлебосольный дом, сидеть в конце недели за столом, общаться, рассказывать. Когда Галит сообщила о своей беременности я возликовал, почти без размышления решив жениться на ней. По природе своей я еще большой фантазер. И фантазии вместе со здравым смыслом говорили, что надо идти к ее и моим родителям. Представиться всем. В голове уже созревал список гостей, кого пригласим на свадьбу. Решили первыми посетить моих.

В отношении моих девушек, а я приводил их домой нечасто, мама и папа вели себя либерально. Папа вообще никогда не судил их ни по внешнему виду, ни по поведению.

"Тебе с ними дружить или жить, ты и решай".

Мамочка же Авиталь, женщина тоже либеральная, но она судила моих редких подруг молодости строже высшего суда справедливости. В лоб мне не говорила, лишь могла обронить, проходя из салона на кухню:

"А эта твоя вчерашняя, как ее величают, Мирьям, бескультурье полное. И татуировки вульгарные".

Я с мамой не спорил. В случае с Мирьям был полностью согласен, домой ее больше не приводил, иногда встречались по обоюдной надобности, а вскоре расстались.

Сегодня же был случай особый. Мы пришли на званный ужин для знакомства с Галит. Я их конечно подготовил, рассказал все про нашу дружбу, про нашу общую профессию, про беременность Галит и решение нас обоих жениться наконец. Почему наконец? При каждом удобном случае, при встрече или по телефону родители, в особенности мама, как бы напоминали, что пришло время создать семью. Мне было за тридцать, они жаждали видеть меня женатым, хотели внуков. Я от этих разговоров приходил в бешенство. Упрекал их в назойливости. Пару раз даже прерывал телефонный разговор. Потом стыдился своего поведения. Убеждал себя прекратить издеваться над стареющими мамой и папой. Но одно дело понимать разумом, а другое, сдержать чувства. Наделся, что сегодня с Галит они будут счастливы.

Я вызвался помогать маме. Галит должна подъехать сама. Мой старший брат Эли плохо себя чувствовал, но обещал присутствовать на помолвке. Отношения с ним были сложные, я не был уверен, что он болен или просто нашел причину не помогать.

Галит, в отличии от меня любила мясо, много мяса. И я решил приготовить для нее свои коронные стейки. Мама вначале не соглашалась, убеждала приготовить что-нибудь пооригинальнее. Моя козырная карта всегда была врачебная, докторская.

"Мамочка, - сказал я - Галит на третьем месяце, у нее легкая анемия. Так надо стейки, и желательно слегка прожаренные".

Галит позвонила, что выезжает. Мама занервничала, проверила в духовке цветную капусту. Запах печеной капусты, сильный запах всех крестоцветных, поплыл по кухне. Я же приготовил специальную рифленую сковороду, пальцами проверил стейки, снова осушил мясо бумагой.

"Иди, зови Эли, - просит мама папу, - она выехала, и пусть оденется получше".

Я смотрел на часы. Пятнадцать минут ей ехать. Минут десять-пятнадцать поболтать, значит примерно через пол часа жарить. Папа заносил и расставлял приборы для еды, раскладывал тарелки, вилки, ножи, салфетки на пять человек по всем правилам аристократических приемов. Проверял на свет фужеры. Мне нравилась эта легкая семейная суматоха. Галит, стройная, миниатюрная в черных узких брючках, в голубой блузке навыпуск, на высоких каблучках, надушенная и накрашенная с очаровательной белозубой улыбкой, не вошла, влетела в квартиру. Первой перед ней оказалась мама. Галит подала ей букет хризантем и торт, и они начали обниматься и целоваться, следуя нашим горячим ближневосточным обычаям. Папа стоял чуть сзади, за ним Эли. Галит обнялась и с ними, чуть сдержаннее, все таки мужчины.

Последним был я в фартуке, готовый к жарке стейков. Мы целовались по-своему, уже, как муж и жена.

Запах стейков перебил запах женских духов, завладел кухней и салоном. Я внес их, поставил на середину стола, сел рядом с Галит. И беседа текла непринужденно. Папа разлил красное вино в пять бокалов, только тогда все вспомнили в каком положении Галит, вместо вина она подняла стаканчик с водой. Все шло великолепно.

Эли большей частью молчал, все время заглядывал в телефон, с кем-то переписывался. И вдруг, оторвавшись от телефона, он спросил:

"А у вас родители откуда?"

"Мама из Марокко, а папа из Ирака".

Лицо Эли растянулось в неестественной и чуть циничной улыбке, похожей на ухмылку.

"Брат, - сказал он, повернувшись ко мне, - ты же знаешь, все марокканки сумасшедшие. Не завидую тебе". Он хохотнул, над столом вдруг повисла тишина, мы, словно онемели. Я встал, был готов наброситься на него с кулаками. Но, стиснув зубы, сказал только:

"Не думал, что ты вонючий расист..."

Эли в гробовом молчании вышел из-за стола, направился в свою комнату.

Мама извинялась перед Галит:

"Не обращайте внимания. У него есть проблемы. Он любитель как ее - марихуаны, а может еще чего, мы не знаем. Его жизнь накажет. Неловко так говорить про сына, но я уверена..."

"Да ничего, в каждой семье есть проблемы, - успокаивала Галит, - у меня, например, они начались рано, в университете. Я думаю, меня сильно обижало отношение сверстников. Выходцы из Марокко редко шли во врачи. А когда ты в меньшинстве и исключение из правил тебя легче обидеть".

Авиталь встала, подошла к Галит, положила ладонь ей на голову, сказала: "Я знаю, моя девочка, знаю".


ГАЛИТ. ЧУДЕСА.


Я работала с людьми и среди людей и знала про расизм не понаслышке. То тут то там я слышала "а этот вонючий эфиоп", "а этот бандит русский", "ну что ты хочешь, это же арабы", "противный дос (религиозный, сленг)". Но когда тебе в лицо бросают "сумасшедшая марокканка", да еше в семье, с которой ты хочешь породниться, физическое ощущение грязи и вони овладело мной. Конечно же, мой Рони другой, конечно мы скоро поженимся, да и кожа у меня от работы с больными толстая-толстая, как у слона. Кстати, и долгожданный развод состоялся на прошлой неделе.

Когда вернулась домой, открыла шкаф, взгляд упал на бутылку "Джек Даниэл".

"Самое время снять стресс. Но ты же не одна. Она в животе не любит алкоголь. Интересно, при ней будет расизм? Будет, будет, он еще долго будет. А может всегда. Ни новые идеи, ни технологии не влияют на него. И он везде. А что я сумасшедшая, это точно. Я сумасшедшая. Что у меня? Шизофрения? Нет. Депрессия? Нет. Немного мании. Немного потеря концентрации. Гиперактивность. Чудеса. Я сама себе поставила диагноз. Я верила в чудеса". И начала вспоминать.

Несколько лет назад в клинике моего бывшего мужа работала женщина по имени Шели. Я ее видела всего несколько раз в жизни. Странная. На ней было длинное коричневое платье, похожее на балахон, из под платья виднелись не новые спортивные туфли, на голове высокий серый тюрбан, какие носят религиозные иудейские женщины. Я спросила тогда мужа: "Она верующая?"

И он ответил: "Нет".

"А почему она так одевается?"

"Я думаю это нравится ее пациентам, вернее пациенткам, они все женщины, в большинстве, восточные женщины".

Я пожала плечами. Я знала, что Шели не врач, что она занимается решением психологических проблем в семье, что то между психологом, психотерапевтом, равином и шаманом, вернее шаманшей. У нее всегда была длинная очередь женщин. И моему бывшему мужу это приносило хорошие доходы.

В первые месяцы бракоразводного процесса я полностью потеряла контакт с клиникой. Был конец ноября. С утра дули сильные ветра. Странная осенняя жара уходила, черные тучи с моря предвещали дождь. Вечером разыгралась мигрень с аурой, тошнотой и головной болью в правом виске. Я успела быстро принять свое привычное лекарство, утром проснулась уже без боли, но с тяжелой головой. С восьми до девяти в отделении шло обычное утреннее совещание врачей. Интерн докладывал о принятых в приемном покое. Я сидела сзади около выхода. Тихо на ципочках, чтоб не цокать каблуками, вошла секретарша. Тронула меня за плечо. "Доктор Галит, вас к телефону. Я просила перезвонить позже, но женщина настаивает - срочно!". Профессор, завотделением, ничего не сказал, посмотрел на нас чуть с укоризной, только рукой показал: "Мол, выйдите отсюда, не мешайте".

"Номи, - попросила я секретаршу - переведи, пожалуйста, в ординаторскую".

Сама шла в ординаторскую, гадала, может из суда, может у сестры что случилось.

"На мое "але" после короткой паузы ответили:

"Шалом, это я, Шели".

Ее голос по телефону я не узнала, раньше мы никогда не говорили. Но других знакомых Шели у меня не было.

"Шалом, что-то срочное?"

"Да. Ваш муж уволил меня из клиники. Вы можете поговорить с ним?"

Я замешкалась.

"Шели, дорогая, но это его клиника, не моя. К тому же ты знаешь, мы в стадии развода. Но я поговорю, я поговорю. Обещаю".

Мне вдруг стало ее очень жалко, а неприятие мужа в последнее время достигло предела.

Вдруг Шели спросила, скорее сказала больше утвердительно, чем вопросительно:

"У вас сегодня голова болит..."

"Да", - просто ответила я. Но как-то стало не по себе. "Как она знает? Может голос у меня грустный, подавленный".

"За правым ухом, да..."

Я оглянулась в пустой ординаторской. Никого не было. Все на утренней "пятиминутке". Я посмотрела вокруг. Никаких видеокамер.

"Да у меня мигрень обычно с правосторонней гемикранией*".

Ощущение "не по себе" сменилось чувством "наваждения". Я. как врач и материалист, сталкиваюсь с чем-то нематериальным. Непонятным. Странным. Немного пугающим. От мужа я знала, что у Шели есть "пара-силы", так он их называл. Я верила в существование непознанного, но так просто утром в отделении. Вдруг. Я собралась. Как ни в чем не бывало сказала:

"Шели, я постараюсь помочь. Не уверена, что получится".

"Спасибо, - ответила она, - хорошего дня и хорошего самочувствия".

Я пыталась разобраться в своих ощущениях. В ординаторскую вошел новый интерн, обратился ко мне:

"Все в порядке? Вам помочь? Профессор просил позвать вас, мы начали обсуждать вашего больного".

Я мгновенно "одела маску" заинтересованного, занятого врача и вернулась на утреннее совещание.


В том же году через несколько месяцев у меня разыгрались боли в спине. Уже не в первый раз. Но это было сильное обострение. Один из наших больничных ортопедов порекомендовал сходить на массажи к одной его знакомой массажистке.

"Не пожалеешь", - сказал он и дал мне телефон.

Я, как обычно, "тянула" до последнего. Лечилась сама теплом, упражнениями, брала противовоспалительные, но безуспешно. Наконец, не выдержала и созвонилась с массажисткой. Ее звали Сарит. Я бы ей дала лет около сорока, чуть постарше меня. На ней были просторные легкие штаны, широкие, как юбки, сандалии, голубая, как у врачей короткая курточка. В комнате пахло сандалом, курилась палочка, звучала тихая медитационная музыка.

Она предложила мне попить, спросила где и как болит, предложила раздеться по пояс и лечь на живот на кушетку. Если говорить честно, я впервые в жизни получала массаж. Подумала об этом, а Сарит спрашивает: "Делала ли когда-нибудь массаж?"

Нет, она не угадывала мысли, просто совпало.

Пощупала мою поясницу и начала. Была очень болезненная точка. Когда она надавила на нее, мое тело скрутило, словно жгутом, и я тихо застонала.

"Я поняла", - сказала Сарит, уже молча продолжала массировать, не доводя меня до боли. Минут через двадцать ее движения стали более медленными и поверхностными, я поняла, что она заканчивает.

"Полежите еще немного, не двигайтесь".

Она закончила, но вдруг я почувствовала какую-то волну по спине, словно ветер. Нет, скорее похоже на прикосновение и движения длинных женских волос. "У Сарит длинные волосы?" - спросила я себя. Не смогла вспомнить. Чуть повернула голову вбок, чтоб видеть. Волосы у нее были короткие.

"Что это?" - воскликнула я.

"Еще немного, - ответила Сарит и наконец, отпустила меня, - теперь все".

"Что это было?"

"Я не знаю".

"Вы владеете бесконтактным массажем? Что это, тепло от рук?"

"Я не знаю, - повторила Сарит, - просто у меня есть это".

"Что это?"

"То, что вы чувствовали. Это не тепло. Мои руки были сантиметрах в двадцати от вашей спины".

"Но это же фантастика! Вас исследовали?"

"Почти все спрашивают одно и тоже. Несколько человек хотели повести меня на исследования. Я согласна. Но то времени ни у кого нет, то деньги нужны. Я работаю много и тяжело, держу одна троих детей. Так что никаких исследований не было".

Вечером я сидела за интернетом, искала паранормалов, читающих мысли на расстоянии, угадывающих цвет с завязанными глазами лишь прикосновением пальцев. Часть людей верит в это, часть нет. Для меня после Шели и Сарит это не вопрос веры, это факты. Главное, через три сеанса мне стало лучше.


ДЖАМАЛЬ

Меня зовут Джамаль, я родился и рос в Джабль Мухабр*. Эта деревня часть Восточного Иерусалима. Вокруг школы, где я учился, было серовато и пыльно. Мама изредка брала меня в Старый город, на Храмовую Гору, на рынок. Я любил эти походы. Но самое большое впечатление на меня оказала обновленная Мамила*. Рядом с нами между реклам фирменных магазинов проходила раскованная, даже немного развязная, нагловатая молодежь, подростки с пирсингом и татуировками, строго одетые и оттого кажущиеся неприступными, женщины. Я глазел по сторонам. Всего этого не было в нескольких километрах отсюда, в нашем Джабль Мухабр. И тогда я спросил маму:

"А почему у нас нет такой красоты?"

Мама спокойно и терпеливо объяснила, что в центре любого столичного города в мире не так, как в провинции и на периферии. Я как бы все понял. Но когда мы вернулись и уже шли по деревне, я смотрел на кучи мусора и пластиковые пакеты, которые гонял ветер по пустырям, внутри меня, как змеиным клубком свернулось тайное необъяснимое чувство. А этой ночью мне приснился сон. Блестящая, будто из вороной стали, кобра выползает наружу. Она выползает из меня, из Джамаля. Я видел ее хищную раскрытую пасть, красную, с черным рыскающим жалом и ядовитым зубом. Хотя она вроде и неопасна для меня, ведь я ее хозяин, мне страшно, невероятно страшно. Я просыпаюсь. На улице еще темно, только голос муэдзина раздается из соседней мечети.

Я люблю учебу в школе, новые знания меня пьянят, словно наркотики. Это внутри, это моя суть, и это дано не всем. Я люблю книги, выходящие из моды бумажные книги. В последнем двенадцатом классе я неплохо знал четыре языка, арабский, иврит, английский, французский. И я мечтаю только о продолжении учебы и только в европейском университете. Так получилось, что один из моих близких товарищей Ахмед уговаривает меня ехать в Москву.

Мы сидим напротив компьютера и смотрим в интернете фильм про Москву. Там, как впрочем и в Европе, мусульманское население почти удвоилось. Было немало роскошных мечетей, конкурирующих по богатству и красоте с мечетями Турции и Саудовской Аравии. Империя всегда имела вкус к роскоши. По рекламе интернета учеба иностранцев имеет много преимуществ по сравнению с Западом. И мы через три месяца уже там в этой европеизированной, но все-таки азиатской столице. На самом деле, интернет прав, в Москве иностранным студентам удобно и недорого. Я записался на психологию. Каждый день я общался с родителями. Они рассказывали мне новости дома, и что происходит в деревне.

Раз в неделю арабская молодежь из разных стран собирается на импровизированные вечеринки. Вот они сидят, некоторые по местным обычаям выпивают кто виски, кто коньяк, а некоторые, их меньше, верные мусульманским традициям, не притрагиваются к алкоголю. Говорят о религиозной войне Запада и Востока, ислама с христиано-иудейством.

"Победа близка, - говорит один студент, - нас уже много и в Европе и в Азии и в Америке". И далее он пространно объясняет почему это так.

С ним спорят, ему возражают. Я отхожу в сторону, наливаю себе чуть-чуть виски, и слышу обрывки фраз: "Эль Каида, Талибан, Мусульманские братья, Джихад...". С непривычки почти сразу пьянею, но почему-то мне не интересны ни шахиды, ни джихад.

А ночью вновь этот сон со змеей. Я уже общался с двумя психологами в попытках расшифровать сон, который повторяется много лет.

Один из них сказал мне: "Змея это твоя мудрость. Она выходит из тебя, сталкивается с окружающим, и вновь уползает в тебя. Ты намного сильнее других. Пока сила и мудрость таятся внутри. Но когда-то они проявятся. Помяни мое слово".

Я знакомился с девушками. Но первой, что похитила мое сердце оказалась Амина. Мы встретились не на вечеринке и не в интернете, а в... музее. Мы стояли напротив картины "Похищение Европы" Серова. Первой завела беседу Амина. Она чуть скосила голову на меня и шепотом сказала:

"Я видела этот сюжет и у Рубенса и у Буше, но каждый гений видит его по-своему. Интересно и Европа везде разная, чуть грустная или более веселая. Я бы тоже была не против, чтоб меня похитили". Она улыбнулась белозубой и обезоруживающей улыбкой. На долю секунды я почувствовал себя быком - Зевсом. А дальше мы вместе продолжили бродить по залам Третьяковской галереи, и через пол года по залам Лувра. Да, да... Через пол года Амина уговорила меня перебраться в Париж и продолжать обучение психологии в Сорбоне.


ЭДНА


"Хотела тебе еще кое-что показать", - сказала я и поставила перед Натали пластиковую белую коробку размером чуть побольше коробки для обуви. Натали подняла крышку. Я пристально следила за ее взглядом, мне это было очень важно. В коробке лежали разнообразные секс-игрушки. Она вынимала их по очереди, разглядывала с нескрываемым любопытством каждую, и рассмотрев, клала на постель.

"Я тебя не шокировала?".

"Доктор Векслер, мы же врачи. Все уже видели".

"Натали, в моей спальне! Доктор Векслер! Эдна. Повтори, Эдна".

"Эдна. Хорошо, Эдна", - повторила Натали, держа в руках розовый силиконовый фалоиммитатор.

"Умница. У тебя есть друг, любовник?"

"Сейчас нет, а что?"

"Просто. Как у такой красотки нет никого?"

"Я хотела замуж, но моя излишняя прямота подвела. Рассказала своему другу про любовника, с которым почти рассталась".

"И?"

"И он вскоре оставил меня. А сейчас мне кажется, что уже никто не нужен".

"Ты пользуешься такими игрушками?", - я кивнула на открытую коробку.

"Пробовала кое-что".

Я чувствовала, как сексуальное напряжение нарастает, словно ток в сети, но почему-то неожиданно для самой себя вдруг сменила тему:

"Пойдем еще кофе попьем".

Натали встала, вернула игрушки в коробку, закрыла крышку, пошла в салон. Как будто ничего интимного и не было.

Когда она ушла я закрыла дверь, после прощания у лифта с поцелуями, объятиями, в глазах стояли слезы и тушь потекла по щекам. Что это? Со мной такого давно-давно не было. Пошла смыть всю косметику, вынула из ушей тяжелые золотые серьги. Как она их трогала, касаясь пальчиками меня. С благоговением. Да и секс-игрушки вызвали в ней интерес. В общем, я поняла, что влюбилась в Натали. И вместе с этим я не смогла перешагнуть через барьер, раскрыться.

Я налила арак в маленькую фамильную рюмочку с золоченой каемкой. Отпила половину. Взяла в рот зеленую оливку с трещинкой, как у нас говорят, приготовленную по-сирийски. Вкус аниса, сорокоградусная крепость арака смешались. Я села в свое любимое кресло и стала вспоминать.

Первый сексуальный опыт я приобрела в семнадцать лет, незадолго до призыва в армию. Для тех времен это было обычно, не как сейчас уже в четырнадцать. Нельзя сказать, чтоб я сильно переживала, радовалась или страдала. Потом мы еще встречались, а через несколько месяцев уже в армии связь прервалась. Курс молодого бойца я проходила на военной базе Цирфин. В промежутках между чисткой картошки на кухне и ночными дежурствами на сторожевой вышке, я чуть задумывалась о своем равнодушии к парням. Иногда заговаривала об "этом" с подружками-солдатками. С одной из них, Яэль, я сблизилась. Мы сидели во дворе на большом камне, курили, разговаривали об интиме. Неожиданно я бросила взгляд на тонкую смуглую шею Яэль. Почувствовала непреодолимое желание потрогать ее. И я дотронулась ладонью. Кожа была гладкая, прохладная. Яэль выразительно посмотрела на меня своими карими острыми глазками. Мы обе улыбнулись. Обнялись. Поцеловались.

Так "это" началось. А потом... потом. Много лет подряд до встречи с Натали у меня была постоянная подруга Лимор. Мы жили вместе и думали о приемном ребенке. Давление общества на однополую любовь не уступало расизму. Но мы держались вместе, дома у нас была идиллия. В министерстве я уже занимала постоянную должность. И все как-то устроилось, кроме змеиного шепота за спиной "лесбиянка".

В один из вечеров Лимор долго не возвращалась. Обещала прийти около шести вечера. Пошел девятый час. Я без перерыва звонила нашему общему знакомому. Решилась и позвонила маме Лимор, хотя она не долюбливала наш союз. Мое волнение достигло предела. Я помню, как включила телевизор. В вечерних новостях передавали о захвате автобуса террористами. Показывали кадры оттуда. И там была моя любимая Лимор. Как я ждала, как надеялась, на везение, на удачу, на нашу доблестную армию, на шабак, мосад, на ребят из командо. Но Лимор живой не вернулась. Я умерла вместе с ней. Если она страдала в тот день перед смертью в том проклятом автобусе, то я страдала годы после этого, превратившись в свою оболочку, робота. Я перестала что-то чувствовать вообще. Ампутация чувств. И это длилось до поступления Натали в мой отдел.


РОНИ. ИГРЫ.

Мой лучший и единственный друг жизни Алон любил повторять: "Жизнь - игра и относись к ней, как к игре. Все, кто относится к жизни серьезно, несчастливы и угрюмы. Играй, получай удовольствие".

Так сложилось, что мы жили в одном доме, учились в одном классе, служили вместе в "Голани".

Алон был баскетбольного роста, 193, поэтому играл со школьных лет в баскетбол в городской команде. Играл красиво, любил импровизировать. Особенно ему удавались дальние броски, приносившие три очка команде. Я нередко ходил на его матчи. И еще он любил играть на гитаре. Здесь его увлечением были "Битлз" и Шалом Ханох*. После армии Алон отращивал длинные до плеч черные волосы. На баскетбольных играх он собирал их в длинный "конский" хвост.

Я же играл в свою игру, шахматы. К ним в раннем детстве приучил мой папа Ави, воспитанный на великих шахматистах прошлых времен Стейнице, Капабланке, Ботвиннике. В наши времена скандальными кумирами стали Фишер и Карпов. На всю жизнь запомнил выражения Ави: "Расставляй", что значило, начнем партию, "Контровую", еще одну после двух-трех, "Не умею играть", после его поражения.

Я любил игру немного рискованную, обычно гамбиты, ферзевой, реже королевский. Прорвать центр, помешать рокировке соперника и атаковать, атаковать. Конечно, так получалось не всегда и не со всеми, но с папой часто да. Мы были игроками примерно одинаковой силы, может быть я чуть чаще выигрывал. Думаю, мой шахматный уровень немного выше среднего. Моя врожденная поверхностность тяготела и здесь. Мне было неинтересно вникать в теории и анализ, поэтому я и не достиг решающих успехов. Но шахматы побуждали думать обо всем, о жизни в частности. С родителями тяготело табу, я никогда не обсуждал с ними проблемы интима и очень редко жизненную философию, так у нас повелось. Как впрочем, во многих семьях. Но как-то я и папа Ави заспорили о концепции Алона "Жизнь-игра". И тогда он мне поведал свою историю.

"Май сорок пятого года я встретил в Праге. Кому-то из начальников пришло в голову в честь окончания войны провести футбольный матч советских военных с чехами.

Мы все были усталые, голодные. Да и играть толком не умели после четырех лет войны. Только одно придавало нам силы - победа. Ее пьянящий запах позволил нам первыми забить гол. Cделали передачу старшине Новожилову. Тот ударил сильно, хлестко. Мяч ударился о чешского защитника, отскочил к Гейко, и он не промахнулся, забил в верхний угол. Публика визжала. Через несколько минут после гола чехи загнали нас в глухую оборону и держали нас там почти весь матч. Я не знаю как, но счет один-ноль держался почти до конца. Я еле передвигался по полю. Да и товарищи были не лучше. Чехи наседали, били по воротам. А мяч то пролетал над перекладиной, то ударялся о штангу. Мы мечтали об одном. Чтоб время кончилось. Я даже сказал себе: "Ну забьют один мяч, ну ничья будет. Почетная ничья". Я знал, что такие мысли равнозначны поражению. Оставалось минут семь-восемь до конца. Чех, я до сих пор помню его фамилию, Стажек, хотел навесить на нашу штрафную, но ударил неудачно слабо, мяч попал мне в грудь, упал у моих ног, и я побежал с ним к воротам чехов. Дышал, как рыба, выброшенная на берег. Чехи растерялись, не ждали контратаки, да и устали тоже. Наши кричали мне "Передай лейтенанту, он свободный!". Но от возбуждения и от гула на трибунах я не слышал ничего, продолжая вести мяч к воротам чехов. Увидел все-таки как двое их защитников бежали мне на перерез. Они были быстрее меня. Сейчас в доли секунды надо было решать- или бить или попытаться еще приблизиться. Второй защитник поодстал, а его товарищ перекрывал подход к центру напротив ворот. Если я попытаюсь приблизиться, то угол с воротами неизбежно увеличится, а забить под углом намного труднее. Я вспомнил, как в школе читал брошюрку по футболу с волшебным словом финт. Во дворе потом пытался повторить эти телодвижения, показать корпусом что двигаешься в одну сторону и посылаешь мяч в противоположную, обводя соперника. "Да именно так! Как мне это пришло в голову? Сделать сейчас на виду у стадиона финт". Не знаю откуда взялась сила после рывка и после восьмидесяти пяти минут игры, я побежал на защитника. Он не ожидал, но встал в защитную позу с широко расставленными ногами и полусогнутыми коленями в наколенниках. Я наклонился вправо. Он не выдержал, кинулся на мяч. А я... я, как в той школьной брошюре, откинул мяч влево, побежал с ним на вратаря, обводя защитника. Я вложил в удар все, что осталось во мне, споткнулся, упал, обдирая колени о траву. Мне не хотелось смотреть вперед. Я был практически уверен, что финт вышел, но удар нет. Лежал, уткнувшись лицом в землю. Крик трибун перешел в рев, в шквал. И в этот миг меня подхватили подмышками и поставили на ноги. Вокруг было трое, их защитник и двое наших. Меня обнимали, и тотчас я понял, что это гол... гооол!!! Счет мы не удержали, дали им на последней минуте забить мяч престижа, но победа досталась нам. В конце обменивались майками. Красная шелковая чешская майка десятки лет служила наволочкой для подушки". После паузы папа Ави сказал: "Я согласен с твоим другом. В игре и жизни много общего. Но я по жизни никогда не отличался оптимизмом, как твой друг. Да и времена были другие".

РОНИ. РОДИТЕЛИ.

Интерес к истории родителей у меня особенно пробудился после армии. Папа и я сидели в салоне их старой квартиры. Дом был серый, четырехэтажный, выстроенный на столбах. О балконах и лифтах тогда и не мечтали. Да и обычный телефон стоял не в каждой квартире. У моих была телефонная линия. Я спросил:

"Пап, а как вам удалось поставить телефон?"

"Долгая история. А вкратце, у мамы есть статус пережившей катастрофу, она в гетто была. Это и помогло".

Тотчас я понял, откуда у меня если мягко сказать "особенности характера". Я знаю только отдельные эпизоды их жизни. Но их характеры и поведение уверен вошли в мои гены. Папа Авраам, сейчас все знают его как Ави Вольф, а в прошлом Абрам Вульфович, родился в советской империи и попал на войну восемнадцатилетним парнем. Тогда первый раз ему хотели сменить имя. Он отказывался упорно, неоднократно. Так и звали его товарищи солдаты Абраша. Про саму войну он почти ничего не рассказывал. Но меня всегда поражало его знание в те годы трех языков и полное неприятие коммунизма. Он знал русский, идиш и на очень приличном уровне немецкий. Часто помогал переводить при допросах пленных или читать некоторые документы на немецком. В отношении своего антикоммунизма таился. Никто не догадывался об этом. Только его происхождение, выразительная семитская внешность с орлиным носом, карими глазами, черными волнистыми волосами вызывала у многих подозрение. Меня же всегда поражал его волевой раздвоенный подбородок, признак внутренней силы и упорства. Жаль, что этот подбородок не передался мне, здесь гены не сработали. К концу войны ему было чуть больше двадцати. Нынче в этом возрасте большинство просто инфантильны. Да и относятся к ним, как к ничего не понимающим юношам. Папа же в мае сорок пятого был уже мужчиной. Да и каждый год той войны прибавлял сразу два, а то и три.

Про то время, после окончания "бойни", как он ее называл, я его много расспрашивал, поэтому знаю разные подробности. Несколько дней он был в Праге. Про футбольный матч с чехами он уже рассказывал. А я не унимался:

"Пап, девушки то были?"

"У кого как", - уклончиво отвечал мне Ави.

"Сейчас немало пишут, как победители насиловали в Европе".

"Кто как, сын мой. Просто многие женщины приветствовали нас, и часто возникали романы. Я там познакомился с чешкой по имени Эвка. Ты знаешь, что это имя означает Ева, а Ева это Хава, а Хава дала жизнь всему роду человеческому. Так вот Эвка и мне дала не просто жизнь, а новую жизнь. Без этой новой жизни и тебя бы не было".

"Ооо! Но я же не родился ни в сорок пятом, ни в сорок шестом..."

"Имей терпение, слушай. Всю свою молодую жизнь до войны и во время войны я таился и молчал. Тебе этого не понять. Ты уже родился в более или менее свободной стране. Я родился в тюремной стране, можно сказать в тюрьме. Я не мог свободно перемещаться и жить в том городе, где я хотел. Я не мог выехать за границу. Я не мог читать то, что я хотел. А главное, я не мог говорить то, что я хотел. Я должен был всю жизнь обманывать. Дома и в школе нас учили обманывать не хорошо. А жизнь нас заставляла только обманывать. Нужно было всегда соглашаться. Во время войны соглашаться и идти на смерть. Из нас делали машин, роботов. Это был идеал того коммунизма. В семье, в школе, с друзьями надо было молчать, соглашаться и все время обманывать. Тебе этого не понять. Ты мог открыться тогда самому лучшему другу, а он оказывался нештатным агентом, доносчиком, как их называли "сексотом". Пол страны сделались сексотами. И я, Ави Вольф, а тогда Абрам Вульфович молчал и обманывал. Спасла меня Эвка. Мы познакомились с ней в день футбольного матча. Она подошла ко мне и восхищенно сказала что-то по-чешски.

"Можно на немецком", - сказал я.

"Финт и гол были великолепны".

Я знал ее всего несколько дней. Она не была красавицей. Симпатичная невысокая блондинка, очень открытая и, как мне показалось, бесхитростная. Таких открытых девушек у нас не было. Я ей рассказал то, что сейчас рассказал тебе. Я рисковал. Ведь я ее не знал.

Она обняла меня, поцеловала. Тихо шепнула на ухо: "Беги отсюда как можно скорее. Пока ваши не очухались от пьянки. У меня есть дядя, который много лет занимался мелким бизнесом с австрийцами. Он каждую неделю на своем грузовичке ездил к ним. И во времена немцев сумел получить разрешение от властей продолжать поездки. Правда во время войны ездил не каждую неделю. Но вот война кончилась, наверное, что-то изменится. Завтра я пойду к нему и спрошу".

Через несколько дней я потерял навсегда Эвку. Но я нашел себя в Австрии. Там в большинстве районов хозяйничали американцы и англичане. Я уже слышал про лагеря в Европе, откуда людей переправляли в Палестину. Наконец, моя истинная суть, как бурная река прорвала плотину коммунистического двуличия. Я уже видел себя в Палестине".

"Пап, а почему ты мне раньше это не рассказывал?"

"Когда ты был маленький, ты бы этого не понял. А потом стал разгильдяем. Я думаю только сейчас после армии созрел, чтоб понять и прочувствовать по-настоящему.

Слушай дальше. Мира мы тогда не знали и в Европах не бывали. И вдруг я ее увидел, Европу. Не такую, как сейчас, сытую, благополучную, буржуазную, а разрушенную и голодную. Правда и голод там был несравним с голодом советским, коммунистическим. Мне рассказали, что от Италии уходят корабли в Палестину. Я уверен вы проходили в школе про незаконную алию* тех лет - "алия бет".

"Да я помню историю с "Эксодус"*. Скажи, а тебя не искали, не преследовали. Ты из армии дизертировал".

"На "Эксодусе" я не был. А про то, что искали, уверен. Но не нашли в той неразберихе, как Эвка сказала "от пьянки не очухались". Потом Эвка мне и одежду гражданскую дала и паспорт какого-то убитого чеха, на который очень умело переклеили мою фотографию. Поэтому по Европе я мытарился не как Абрам Вульфович, а как Иржи Чапек. Чешского я не знал. Она учила меня, если начнут говорить по-чешски, то ты глухонемой и прикидывайся дурачком, в остальных местах говори по-немецки.

"Старушка" Европа истекала кровью. Беженцы, пленные разных стран и народов перемещались по ней с чемоданами, узлами или без всего. В Австрии пешком и на попутных машинах потихоньку продвигался к Италии.

Оказавшись в ней, я начал чувствовать, что я уже рядом с Палестиной. Но... Рони, ты знаешь это жизненное правило. Вот ты чего-то достиг, какой-то цели, и в этот миг счастья тот наверху смеется над тобой, и ты падаешь низко-низко. Ме игара рама ле бира амиката (по-арамейски - с высокой крыши в глубокую яму).

Меня арестовали англичане с вопросом: "Что чех, говорящий по-немецки, ищет в оккупированной союзниками Италии?" Я понял, что для них я личность подозрительная. Мой придуманный рассказ их не удовлетворил. Мне грозила депортация в Чехословакию.

Ночью, сидя в "кутузке", я размышлял, что делать. Если они узнают, что я солдат красной армии, скорее всего, вернут меня туда. А это равносильно смерти. Оставалась единственная возможность, признаться в своем происхождении и попасть в лагерь для перемещенных лиц. Британцы не были моими союзниками. Палестина находилась под их мандатом, и официальный въезд туда был запрещен.

Утром меня вывели на прогулку, и я завороженно смотрел на итальянское утро. Война разрушала дома, семьи и души, но она не меняла природы. Дальний низкий горизонт, подернутый легкой, почти прозрачной дымкой, словно сфумато Леонардо. Купа итальянских пиний, похожих на зеленые зонты. И небо невероятной голубизны. В утренней тишине были слышны только блеяние овец и отдельные выкрики британских командиров. Вся эта пасторальность размягчила меня. Я подозвал конвоира. Попросил завести меня в комнату, а там рассказал все без утайки от своего происхождения и отношения к коммунизму до истории в Праге. Только о своей жажде Палестины умолчал.

Через несколько дней меня перевели в лагерь. Лица мужчин и женщин в контрасте с голубым небом и зелеными пиниями были серыми и помятыми, а глаза потухшими. Почти все они имели за спиной или гетто или концлагеря. Я вглядывался в них. Ужас сковывал меня, не давал ни с кем сблизиться.

Кажется, к концу недели в столовой я попросил воды. Там работала какая-то девушка. Они сидела, низко нагнувшись, чистила картошку. Услышав мою просьбу на немецком, резко подняла голову, наши глаза встретились. Таких глаз я не видел в лагере. Не так, таких глаз я не видел в жизни".

"Это была мама, да?"

"Да. Конечно она. Глаза были, как у Марии на картинах художников Возрождения. Я настоящих картин не видал. Откуда. Сразу же из нашего местечка попал на фронт в восемнадцать лет. Но репродукции я любил еще подростком. Большие, огромные, миндалевидные глаза, вобравшие все страдание и все прощение миру.

Извините, - сказала она, - у меня реакция на немецкий такая. Я понимаю, что язык не виноват, но когда ты слышишь несколько лет подряд "шнель"* или "хальт"*. Вы понимаете.

Да, да, - только мог я ответить.

Сейчас я принесу воды.

Так все у нас началось. Ее звали Браха. Она родилась в Польше. Прошла гетто. Чудом осталась жива. А в сорок шестом на маленьком боте также чудом мы причалили к Палестине. Жара была страшная непривычная. Работали много физически. Были счастливы до небес. Я вскоре сменил имя на Ави, а она на Авиталь. Могла и не менять, Брах здесь было немало.

"Я бы с удовольствием сменила бы и кожу и сердце и мозги, чтоб стереть все из памяти".

Несколько лет она не могла забеременеть. Уже и страна образовалась. Мы начали ходить по врачам. Одни объясняли это перенесенной травмой, другие тяжелыми местными условиями. И прошло еще несколько лет, пока один за другим не родился твой брат и наконец, ты".


РОНИ. ДО И ПОСЛЕ.


Эта наша семейная история осталась как бы в прошлой жизни. Но жизнь не прекращалась, а истории продолжались уже со мной. Я закончил медицинский факультет. Молодой доктор, полный сил и надежд, стремился относится к жизни, как к игре. Мечтал о большой карьере, об успехе. Размышлял, или сразу броситься в гущу медицины, начать специализацию, или сделать перерыв и пуститься в путешествие. Но известно "Человек предполагает, а бог располагает". Homo proponit sed Deus disponit.

В последние месяцы "тучи сгущались " над нами. На севере непрерывно падали ракеты. Теракты следовали за терактами, покушения на дипломатов одно за другим. Мир и Запад пока молчали. Но мир и много лет назад молчал. Пока убивали людей не первого сорта, то есть не англосаксов, он всегда молчит. Как говорил Трумэн: "и пусть они как можно больше убивают друг друга". Я думаю каждому нашему политику не мешает помнить это еще долго. И не льстить себя мыслями, что нас кто-то любит. И вторую его фразу желательно помнить: "Мы должны осознать, что мир необходимо строить на силе". А мы колебались. И колебались достаточно долго. Наконец, в начале июня армия обороны страны вошла в Ливан. Нельзя сказать, что я ура-патриот, но все-же я патриот. На следующий день я попросился на войну. Наша доблестная бюрократия раскручивалась постепенно. Я каждый день звонил в мобилизационное управление, где-то через неделю пришло разрешение. Мама и папа были в шоке, когда узнали об этом. В должности лейтенанта медслужбы я был направлен в танковый батальон.

Теперь я понимал папу Ави, он называл вторую мировую войну бойней, и кроме того футбольного матча почти ничего не рассказывал.

Мне было не до игр. Вместо экзотического путешествия танковые атаки, взрывы, крики, стоны, приказы, запахи горелого железа и горелых тел. Мы шли на Бейрут.

Я запомнил первого своего раненого. Его звали Гай. Он успел выскочить из горящего танка. Лежал на земле с ожогами. Его молящие какие-то потусторонние глаза смотрели в небо.

"Братишка, терпи, терпи, - уговаривал я его и себя тоже, - я с тобой, ты не один". Ввел ему двойную порцию морфия и вызвал вертолет. Давал пить, он почти не пил. Я лежал рядом с ним, вжимаясь в землю при каждом разрыве снаряда или мины. Этот первый мой обстрел был достаточно серьезным. Хотя мне не с чем было сравнивать. Гай что-то бормотал. Я приблизил ухо к его лицу. В грохоте обстрела расслышал только одну связную фразу-вопрос: "Они живы? Они живы? Они...". Я знал, что они сгорели в танке. Ответил: "Живы, живы, как и ты". Я вновь вызывал вертолет. Мне ответили, что из-за зенитного огня он не может сейчас подлететь. Почувствовал, как "уходит" Гай. Ввел ему еще морфий и вынул набор для инфузии жидкости. Венлайн долго не входил, вены спались. Наконец! В тонкой пластиковой трубочке показалась кровь. Надо закрепить венлайн. Смотрю метрах в ста двое солдат. Мелькнуло "Может помогут Гая вытащить отсюда". Смотрю "Боже! Сирийцы!". Они близко, и стрелять надо наверняка. Одной рукой я держу руку Гая, а второй хватаюсь за свой автомат "Галиль". Нет, одной рукой ничего не сделать. Я шепчу ему на ухо: "Не двигайся и не стони... братишка, хотя бы минуту потерпи". Прицеливаюсь и даю очередь. Оба упали. Но один из них жив, уполз за камень, и моя новая очередь бесполезна. Он все-таки выдал себя, метнул гранату. Я вжался в землю, осколки просвистели над нами. И я дал новую очередь. Был не уверен, или убил его, или он отступил. Поставил инфузию Гаю и услышал позывные: "Вертолет приближался". Больше всего я боялся плена. Если сириец успел вызвать подмогу, и вертолет не подлетит? Смогу ли я уничтожить нас обоих? Или буду держаться до последнего?

Вертолет все-таки подлетел, завис над нами, сел рядом. Унесли Гая, взяли и меня. Потом затащили несколько тел. Начали набирать высоту. Я смотрел сверху на горящую ливанскую землю, дымились подбитые танки, где-то вдалеке рвались снаряды и мины. Было похоже на кино про войну. Фрэнк Кополла с музыкой. Но это не было кино. И вдруг, именно вдруг, я ощутил, что я это не я, а кто-то другой. Это он другой попросился воевать, это он другой убил человека, это он другой всерьез думал прикончить Гая и себя. Я смотрел вокруг. Понять ничего не мог. Мне дали фляжку. Отвинтили крышечку. Я понял, что надо пить. Сделал длинный глоток. Или виски или бренди. Еще глоток. Кажется, я стал различать сидевших в вертолете трех солдат в касках, лежащих раненых, в том числе Гая, несколько мешков с телами. Я всегда считал себя абсолютно здоровым и сильным. После этого дня началась новая не самая лучшая эра.

РОНИ. СВАДЬБА.

Между войнами бывает мир. Между моей войной и Натали долгие месяцы надо мной царствовало посттравматическое стрессовое расстройство. Все, как в книгах по психиатрии. Ночные кошмары и пробуждения с сердцебиением, потом. Однажды я взял газету. Сидел в кресле, листал ее, пил кофе. И вдруг заголовок "Годовщина начала первой ливанской войны". Перехватило горло, словно я вдохнул не воздух, а отравляющий газ. Я упал на пол, судорожно дыша. Атака длилась недолго, но была настолько сильной и воспоминания настолько яркими, что я перестал открывать газеты даже из любопытства. Меня лечили всем, чем можно, препараты, психотерапия, физиотерапия, гипноз, акупунктура. К встрече с Натали я чувствовал уже сносно, а во время нашего романа почти забыл о болезни. Но все-таки внутреннее напряжение, несдержанность, истерического типа реакции оставались. Много лет спустя, уже в эру Галит, я пришел к мысли, что моя психика разрушила наш с Натали великолепный дуэт.

Итак, мы подошли к свадьбе с Галит.

Она предпочитала скромную свадьбу, несмотря на обширные семьи родственников.

"Одну свадьбу на шестьсот человек я уже делала", - со счастливым после развода смехом говорила она мне.

"Но мои родители и родственники меня в роли жениха еще не видели".

Мы смеялись оба и решили составить предварительный список гостей. Получилось около четырехсот.

"Ну уже не шестьсот!" - порадовался я.

Радость оказалось преждевременной. Пока мы выбирали место свадьбы в списке оказалось уже четыреста двадцать, а потом еще и еще. Заказывали свадьбу на четыреста пятьдесят человек.

Галит и я, стояли на зеленой траве, взявшись за руки. Рядом принимали подарочные конверты родители, родственники. Гости подходили, поздравляли, обнимались и целовались с нами. Проходили к бару и буфету. Разносили мексиканские тортии, грибы, запеченые в тесте, в буфете стояли разноцветные салаты и соусы, подавали асадо, кебабы, ломтики лосося. В баре брали пиво, вино, виски и коктейли, просто воду со льдом.

Пригласили к хупе*.

Хупа украшена белыми цветами и открыта со всех сторон. Символ дома, двери которого распахнуты для гостей. Гирлянды лампочек вели к ней. Меня сопровождали с двух сторон родители, потом завели Галит. Рав из реформистов, молодой и смешливый, расставлял нас в хупе по принятым канонам. Быстро-быстро он наставлял меня что и когда говорить, как и что делать, пить вино, одевать кольцо невесте, читать брачный договор (ктубу). Но видя, что я донельзя взволнован, на ухо прошептал мне: "Я рядом, я тебе подскажу". Семь молитв он читал быстро речитативом. Все под хупой отпили по глотку вина. Я, как положено, раздавил ногой стакан, символ разрушенного иерусалимского храма. Кроме традиционной веками установленной процедуры, была небольшая импровизация. Мы с Галит придумали выпустить на свадьбе живых бабочек. Мой свидетель Алон и ее свидетельница Анат раскрыли небольшую картонную коробку и десятки белых бабочек, словно любящих сердец, вспорхнули вверх. Гости захлопали в ладоши, зашумели, многие пытались фотографировать бабочек. Как оказалось потом, ни у кого не получилось.

Процедура хупы закончилась. Несколько сот человек пошли рассаживаться. Официанты метались, откупоривали бутылки, приносили воду, напитки. Готовились к главным блюдам. Музыка загремела в полную силу. Молодые бросились сразу танцевать. В таком шуме почти ничего не было слышно. Тишина воцарилась лишь на несколько минут, когда объявили мой танец с Галит. Весь зал смотрел на нас, на новоиспеченных мужа и жену. Мы же во время танца смотрели только в глаза друг друга и были счастливы, по-настоящему счастливы, как те белые бабочки, выпорхнувшие ввысь.


ГАЛИТ

Наконец, моя сокровенная мечта сбылась, я родила. Лежала измотанная, но счастливая, в послеродовом отделении. Как случается с врачами, получила все мыслимые и немыслимые осложнения, от разрывов до инфекции. Но за несколько дней с этим справились, и я уже дома. Мы решили первое время жить у меня. Рони взял отпуск на три дня. Девочку назвали Далией.

Вечером мы сидели на балконе, пили кофе. Далия после ванны и моей груди заснула. Смотрели на звезды. Рони обнял меня. Я нашла "Большую медведицу" и полярную звезду. Вдруг спросила:

"Интересно, что будет с Далией и нами через десять лет? Через десять лет двутысячный год".

Рони известный скептик ответил:

"Все мы станем на десять лет старше, вот и все".

"Какой ты скучный и неромантичный. Разучился мечтать совсем. Ты станешь завотделением и профессором, известным врачом. Напишешь много интересных статей. Закончишь свою диссертацию. Опубликуешься, наконец, в своем "New England Medical Journal". А может и книгу издашь. Ты же любишь книги. Вот и свою выпустишь. Я буду тобой гордиться. Имя Рони Вульф на обложке книг. А я стану меньше работать. Нарожаю несколько деток. Переедем с тобой в пентхаус с видом на море. Я хочу деток и море. Вечером будем наслаждаться закатом. Он каждый день разный. Я люблю закаты над морем. Мечтала о них с детства. А в мире наступит долгожданный мир, мы помиримся с нашими соседями. Научатся лечить рак, продлят жизнь".

"И тогда волк будет жить вместе с ягненком, леопард ляжет рядом с козленком, теленок и лев будут вместе пастись, и дитя поведет их. Будет скучища, как в раю".

"Дурачок. Я тебе скучать не дам. Далия подрастет, станешь ходить к ней на родительские собрания. Малыши, которых я нарожаю, обычно плохо спят. Будешь на работе полусонный. Смешно, сонный профессор". Я потянулась губами к поцелую.

Он поцеловал меня, но вяло. Видать картина рая двутысячного года его не очень привлекла. А я после родов стала спокойнее, домашнее и мечтательнее. И мир мой ограничился Далией. Как она ела, как спала. В доме в первые дни стало непривычно шумно. Контраст с той тишиной, которая долгое время царила в нем. Приходили родители, родственники, друзья, знакомые. Даже Рони ушел от меня после родов на второй план. Вероятно, я слишком долго ждала. И сейчас кроме новорожденной Далии меня не интересовал никто и ничто. Все шло великолепно пока... пока я не начала чувствовать какой-то тревоги. Беспричинной тревоги вместе с угнетением. Усталость, забывчивость, постоянный страх что-нибудь упустить, не сделать во время или как надо. Наконец, мысли, что я никудышняя мать. Постоянно раздражалась на все. А так как около меня больше всех находился Рони, то ему больше всех доставалось. Когда он уходил на работу я оставалась одна, пыталась анализировать свое состояние. И только недели через две поняла "Да это же типичная послеродовая депрессия". Итак, кроме разрывов, инфекции, кровотечения, депрессия. Несколько дней я не признавалась Рони о своем открытии. Он возвращался из больницы тоже усталый и раздраженный. Изо всех сил пытался сдерживаться, помогать мне. Наконец, в очередной шабат я рассказала все.

"Дорогой, я только не уверена, принимать антидепрессанты или нет?"

"Давай подождем еще немного, ты же знаешь, что время лучший доктор. Помнишь, как я против лекарств", - так ответил Рони и поцеловал меня.

НАТАЛИ

Эдна позвала меня в конце недели в кафе. На ее белой "Хонде" мы поехали на набережную. Солнце у нас восходит со стороны Мертвого моря и Иерусалима, а заходит над Средиземным море. Многие приезжают вечерами полюбоваться закатом. Тот, кто это любит, закат им не недоедает никогда. Он все время разный. То солнце похоже на спелый оранжевый апельсин, то на темно-красный почти бордовый гранат, то на полосатый мяч, а полосы это вечерние предзакатные тучи. И вдруг этот апельсин-гранат-мяч погружается за кромку воды, за горизонт и небо над ним становится розово-желтым, краснеет или багровеет, и все темнеет, темнеет. Даже для нашего скептического все видящего и все знающего Homo sapiens конца двадцатого века это феерическое, захватывающее зрелище.

Мы расположились на открытой веранде приморского кафе "Meer", на самом пляже, до моря было метров пятьдесят, не больше.

Девушка послеармейского возраста подлетела к нам с меню, извинилась за обилие посетителей. "Придется чуть подождать", - с улыбкой сказала она. Хотела уже убежать. Но Эдна задержала ее за руку:

"А пока будем ждать принеси нам по бокалу холодного белого вина. Рислинг Кармель. Спасибо, дорогая".

Я сделала Эдне комплимент:

"Ты настоящая артистка. Я, наверное, никогда так не смогу".

"Поработаешь с мое с жалобами населения, еще как сможешь. Но я хочу, чтоб ты этому научилась сейчас, а не через двадцать лет", - теперь Эдна положила свою руку на мою. Начала ее легко поглаживать. Я смотрела на ее кисть, вытянутую, чуть сухощавую с длинными пальцами и, как обычно, с множеством украшений, экзотических колец и браслетов. Я знала эту руку, эту ладонь, эти пальцы, наизусть помнила все эднины украшения. Но сейчас... Не знаю, что на меня нашло. Логика здесь бессильна. Я поцеловала ее пальцы. Быстро, но успела вдохнуть запах ее любимых духов. Когда я подняла голову, взгляды наши встретились У нее были такие глубокие, просто бездонные, карие восточные глаза. Я тихо прошептала:

"Спасибо".

Она только повторяла:

"Моя девочка, моя девочка".

В эту секунду официантка принесла вино.

Мы обе взяли бокалы.

"За нас, за тебя и меня", - тихо произнесла Эдна.

"За нас", - ответила я.

После ужина мы поехали к ней. И свершилось то, что она так страстно хотела, а я решила попробовать. Эдна упрашивала меня остаться на ночь. Я не соглашалась. И уже перед уходом в душе поняла, это не мое, и это не повторится. Чувства мои смешались. Зачем я это сделала? Было как-то стыдно, стыдно перед собой. Было неудобно не ответить такой интересной и экзотической женщине, как Эдна? Или к этому примешивалось, что она моя начальница? Или разочарование в мужчинах? Или любопытство понять, что это - отклонение, болезнь, психологический тип, генетика? Я же была любопытной. И последнее мучительный вопрос, как признаться Эдне? Я не смогу продолжать с ней.

Я успела завернуться в полотенце, приготовилась одеть на себя трусики и бюстгальтер. Она постучала в дверь ванной, вошла, спросила:

"Тебе помочь?"

"Спасибо, я уже помылась".

Эдна подошла ко мне вплотную и начала целовать в губы. Это был французский поцелуй, как у самых горячих любовников.

РОНИ

Депрессия Галит длилась непрерывно. Она не вставала к плачущей Далие. Приходилось мне идти к малютке, брать ее на руки. Антидепрессанты она брала нерегулярно. Я стал замечать, что Галит вернулась к своим любимым напиткам. То тут то там в доме начали появляться уже печально знакомые "Джек Даниел" и "Хенеси". Ко мне она проявляла полное равнодушие. Но я учил всю свою жизнь - надо бороться до конца. А иногда и после конца. И я, как мог, боролся. Почти каждый день начинал с бесед.

"Дорогая, как ты себя чувствуешь сегодня?"

"Как вчера".

"Ты приняла таблетку?"

"Не зли меня с утра"

"Чем я тебе смогу помочь?"

"Чтоб ты быстрее ушел на работу".

"Ты помнишь, что сочетание алкоголя с антидепрессантами нежелательно".

"У меня такой же диплом врача, как и у тебя".

"У нас вечером очередь к психиатру".

"Я не уверена, что смогу пойти".

"Почему?"

"Не зли меня".

Так мы жили. В те недели и месяцы я как-то вспомнил фразу брата еще до нашей свадьбы: "Марокканки они все сумасшедшие". И тут же ответил себе: "И ты Брут! Расист говенный!" Это общее свойство человека, искать виновного там, где его нет. Виноват то сам. Во всех своих проблемах виноват сам. Вот они примеры. Расстался с красавицей Натали из-за патологической ревности к кому-то существовавшему в прошлом. Напросился на бессмысленную войну без победителей и побежденных и заработал на несколько лет посттравматическую болезнь. Отмахнулся от тревожных симптомов Галит, например тяга к алкоголю, заметных еще до свадьбы.

Ну и последнее, что происходило на работе.

В тот обычный день в середине недели меня вызвали в отделение терапии номер три. У нас в больнице их шесть и пронумерованы они буквами ивритского алфавита. Это было отделение "гимел". Располагалось оно в соседнем корпусе на втором этаже. Я шел туда по узкой асфальтовой дорожке. С обеих сторон высадили разноцветный яркий львиный зев, желтый, белый, розовый, красный. Я с детства любил потрогать его руками, нажать с боков и львиная пасть цветка раскрывалась. Я и сейчас хотел бы присесть около цветов, поиграть с ними, как в детстве. Но времени никогда не было. Я шел в отделение проконсультировать двух пожилых больных. В некоторые дни я посещал то же отделение по два раза. В последнюю же неделю меня вызвали туда впервые. Больных представлял мне интерн, молодой, но серьезный врач по имени Цахи. С первым больным мы справились быстро, я лишь немного подкорректировал лечение. Со вторым девяностолетним мы как-то подзастряли. Лечили инфекцию на ноге, целлюлит. Почти два месяца беспрерывно антибиотики через рот и внутривенно. Состояние улучшалось, а потом вновь ухудшалось, вновь появлялась температура и росли все показатели воспаления, один из которых мы врачи особенно любим ц-реактивный белок. Обсуждали возможности супер-инфекции, сопутствующих заболеваний, устойчивости к антибиотикам. К обсуждению подключился и старший врач. Когда я им высказал свое мнение сделать перерыв с антибиотками, оба врача запротестовали. Но я стоял на своем и записал рекомендацию в его истории.

Через две недели старший врач позвонил мне, сказав сухо:

"Неделю мы сдалали перерыв, как ты рекомендовал. Но состояние ухудшилось. Мы вновь вернулись к антибиотикам".

Я, усталый и раздраженный, после утреннего разговора с Галит, потом со своим боссом, давшем мне совершенно неприемлимый график дежурств старших врачей на новый месяц, безучастно ответил:

"Вернулись, так вернулись. Есть улучшение?"

"Сегодня ночью умер", - так же сухо сообщил врач и отключился.

Ко всему мы привычные, но это проклятое чувство вины. Защемило где-то под ложечкой и коварно зашептало: "Ты же не Б-г и даже не его заместитель. А решения о жизни принимаешь. Жить или не жить? Вечно маленький дурачок".


ГЛАВА 2 (ХХI ВЕК, третье тысячелетие).


ДАЛИЯ

Мне недавно исполнилось десять лет. Я ученица четвертого класса (далет). В школе мне дали прозвище "врачиха" из-за родителей-врачей. Я не обижалась. Вообще-то я очень обидчивая. И еще, я стеснительная. И еще, я нервная. И еще... Я помню себя лет с пяти. Мама с папой все время ссорились. Когда спорили, то переходили с иврита на английский. Так я начала понимать по-английски. Смешно.

Несколько месяцев назад папа Рони вез меня куда-то на машине. Кажется в библиотеку. Он хотел приучить меня читать книги. В дороге мы разговаривали. Вообще мы разговаривали не много, папа работал в больнице. Там всегда люди, шум, напряжение. Домой он приходил усталый. Спрашивал обычно, как в школе, как я себя чувствую, и все. Мне иногда хотелось заговорить с ним. Но я понимала, что он устал. И вот в машине на пути в библиотеку он спросил вдруг:

"Далюш, так он звал меня. Далюш, а о чем ты думаешь вообще? Кем хочешь быть, когда вырастешь?"

"Кем хочу быть? - как бы переспросила я, - не знаю даже. В школе меня дразнят "врачиха".

Такого папиного смеха я не слышала никогда. Он смеялся надо всем - над этим смешным словом, над собой и над мамой, над их общей профессией, над тем, как я это сказала ему в первый раз сейчас. Дома он не часто смеялся. Мне понравилось, и я как бы "заразившись" тоже начала хохотать. Так мы оба смеялись. Наконец, "отошли", посерьезнели. И я вдруг, даже неожиданно для себя, "выдала":

"О чем я думаю вообще? Что тебе и маме лучше не быть вместе. Вы все время ругаетесь. И дома ты никогда так не смеешься".

Он выглядел за рулем слегка растерянным.

"Далюш, ты меня извини, что такое дома творится. И маму тоже. Мы же тебя любим".

"Папуш, так я звала его. Папуш, и я вас люблю. Извини меня тоже, я наверное, еще не выросла, чтоб давать такие советы".

Я смешалась. От своей неожиданной смелости. Как-то вырвалось. И он сам начал такой разговор.

"Ты уже большая и все понимаешь, - в эту минуту он заговорил со мной, как со взрослой, на равных, - ты права, наши отношения вредят всем нам. Не забывай, что у тебя есть еще братик Натан, и он в свои шесть лет еще не способен понять того, что ты понимаешь в десять. Далюш, мы уже начали бракоразводный процесс. Собирались тебе сказать, да все не решались. А сегодня, видишь, так получилось...".

С трудом нашли парковку неподалеку от библиотеки. Вышли из машины. Я дала ему руку в знак какой-то близости, возникшей между нами в эти минуты. Наверное мне не хватало тепла в детстве. Мы направились к библиотеке вдоль красивого газона цветов. Я сказала ему:

"Папуш, смотри, львиный зев". Он остановился, ответил мне:

"Вот и пришло время потрогать его, поиграть с ним. Помнишь, как я тебе показывал много лет назад?"

"Конечно помню. С тех пор я люблю его".

"Ты сама играла?"

"Да. Часто после школы".

"А мне показывал мой папа, твой дедушка Ави".

"Интересно".

Мы присели на корточки рядом с цветами.

"Ты какой цвет любишь?" - спросил он.

"Раньше любила только розовый. Но это для малышей. А я уже не...", - мы оба снова рассмеялись. Похоже, что сегодня был день смеха.

"Сейчас я больше люблю фиолетовый".

Мы подвинулись к фиолетовым цветам, и начали им раскрывать пасти. Оба смеялись совершенно беззаботно. Я думаю, прохожие смотрели на нас, как на дурачков. И еще я думаю, что это самая интересная и веселая игра. По крайней мере, в тот день.


ДЖАМАЛЬ


Ко второму парижскому лету наметилась трещина в наших с Аминой отношениях. Без какой-то причины. Просто любовь стала угасать. Я все время искал причины меньше бывать с ней. Изменился и мой привычный сон с коброй. В последнюю ночь я увидел и запомнил новую деталь, какой-то черный ящик. Я не успел его разглядеть подробнее, нечто похожее на плоский чемоданчик, а в дневной суете и учебе быстро забыл про него. В это же время в сорбоннской библиотеке я завел разговор с одним из библиотекарей по имени Арно. Арно с шевелюрой седых волос похож на стареющего льва. Парижанин в нескольких поколениях, в один из вечеров совершенно неожиданно пригласил меня в кафе. Я же был несказанно рад, еще предлог, что не быть вместе с Аминой. Мы сидели с Арно почти до часа ночи и говорили, словно старые друзья, обо всем. Начиная от французских женщин и кончая арабским Возрождением.

"В Европе Возрождение началось в пятнадцатом веке. А у вас сейчас в двадцать первом. Так что гордись мальчик, ты живешь в эпоху Возрождения. За это и выпьем. Хотя я не спросил, извини, ты пьешь?"

"В Джабль Мухабре нет. В Париже да".

"Это серьезно. Двойная мораль".

"Может быть. Но ты же снимаешь обувь, заходя в мечеть. А я одеваю кепи или кипу, заходя в церковь или синагогу".

"Ты силен, настоящий философ. Почему тебе не сменить психологию на философию".

"Я думал. Наверное, возьму дополнительный курс философии".

Так мы беседовали и засиделись за полночь. Шестидесятилетний парижанин Арно и я двадцатитрехлетний парень из Джабль Мухабр. С той памятной встречи мы не пропускали ни одной недели без бесед.

Один раз я рассказал Арно про свой сон с ящиком и змеей. В последнее время я рассказывал ему почти все, больше, чем отцу. Арно задумался, не торопясь достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

"Хочешь нарисовать свой сон", - предложил он мне.

"Попробую".

Немало времени я делал новые и новые скетчи. Арно успел выкурить две сигареты. Я протянул ему блокнот.

"Ооо!", - воскликнул Арно и продолжал курить и рассматривать рисунки. После долгой паузы сказал:

"Про змею я подумаю. А ящик у тебя похож или на кейс "Джеймс Бонд" или на "ядерный чемоданчик"".

"Интересно", - откликнулся я. В свободное время, которого у студента Сорбонны почти нет, я любил работать руками по дереву или железу. Наносил абстрактные рисунки на поверхности, иногда покрывал их красками, иногда вырезал объемные фигуры. Арно видел мои работы, хвалил, но изредка делал неожиданные замечания, как в случае со сном. На очередной день рождения он подарил мне великолепный немецкий набор "Дремель". Там различного рода сверла, пилки, диски укреплялись на специальной дрели с гибким приводом, позволяли обрабатывать материалы под любым углом и с максимальной точностью. Я пришел в восторг, и на следующий же день начал пробовать работать с набором. Мне приходили разного рода идеи, и как-то я вспомнил про чемоданчик из своего сна. Начал рыться в интернете, нашел там описание этих самых президентских "ядерных чемоданчиков". Были там и фото и видео. Мне захотелось смастерить подобный. Месяца два я работал над ним. Даже Арно не показывал, хотел сделать сюрприз. Было время экзаменов, и все не хватало времени закончить работу. И тут Арно с сердечным приступом увезли в больницу.


РОНИ


Много воды утекло. В один из вечеров на меня навалилась невероятная усталость. Изредка такое случалось. Часов в девять я повалился в постель. Открыл книгу, которую читал уже третий месяц. Это был старый роман Рея Бредбери "451 по Фаренгейту". Я его читал в студенческие годы, но многое забыл. Гениальный и пророческий роман! Война с книгой. Читать вредно и опасно. Чтение порождает сомнения. Критическое мышление заменяется виртуальными развлечениями. Одиночество, отчуждение в этом страшном современном мире. И сейчас, через 50 лет, в начале тысячелетия происходит многое, похожее на смерть бумаги и бумажных книг. Дети и юноши, возвращаются из школ, уткнувшись лицами в "умные" телефоны. Массовая культура захлестнула мир. Все доступно всем. Все и ничего. Поверхностная информация не заменяет развития душ. Телефон не заменяет человеческого общения и общения с книгой. Модернизм и постмодернизм строятся на фундаменте классики и реализма. Такие мысли, несмотря на усталость, пришли ко мне в постели у раскрытого Бредбери. Я с трудом осилил две страницы и провалился в сон.

Спал глубоко со снами, но проснулся в три часа ночи.

Не одеваясь, тихо, как кот, прошел по ночной квартире. В детской спали Далия и Натан. Пришла пора разделять их. Через год бат-мицва Далии. По древней традиции девочка становится женщиной. В этом я еще сомневался, но комната ей уже положена. Я постоял с минуту и пошел к спальне Галит. Дверь была закрыта. Здесь я вспомнил, как несколько лет назад мы и представить не могли, что будем спать в разных комнатах. На кухне еще стоял легкий запах вечерней еды. Галит делала детям спагетти со шницелями. В углу лежал белый персидский кот Бонд. Заслышав мои неслышные шаги, Бонд потянулся на полу, растянувшись подобно чулку. Я открыл холодильник, взял себе бутылку соды, а коту его лакомство в маленькой баночке, влажный корм. Бонд с поднятым хвостом терся о мои ноги в предвкушении еды. Тихо мяукал.

На техническом балконе рядом с кухней наверху на полках хранились наши сумки для путешествий и чемоданы. Мне предстояло интересное путешествие. Несколько дней назад пришло решение оставить дом. С детьми вместе и по отдельности я говорил уже не раз. С Галит вошли в состояние "холодной" войны, почти не разговаривали. Я снял с полки большой чемодан на колесиках и спортивную сумку. С чемоданом мы обычно ездили в дальние путешествия, через океан в Штаты или Канаду. С сумкой поближе, на несколько дней в Лондон или Париж. Всколыхнулись где-то внутри воспоминания об этих поездках. Тихо я занес чемодан и сумку в свою комнату, закрыл дверь.

Несколько дней назад я присмотрел маленький домик в самом центре города. Случайно, как обычно у меня, случайно. Рано утром перед работой я иногда бегал. Уже годами один тот же маршрут. Во время бега изредка посещают интересные мысли. В ту минуту я мечтал о тихом месте, где я буду жить. Бросил взгляд чуть в сторону, и на маленьком старом домике заметил прямоугольную картонку с надписью "На съем". Опешил. Подошел ближе. Крыша черепичная, как в сказках и мечтах. Сезонные цветы перед окнами. Прованс в центре города. У меня даже руки слегка дрожали, когда я набирал телефон хозяев. На вечер назначили встречу с осмотром дома. В этот день я еле доработал до конца, сразу поехал на встречу и уже через час, заплатив за год вперед, получил ключи от волшебного домика.


ЭДНА


Как я мучилась после ее звонка. Она позвонила мне в ту же ночь, примерно через пол часа, как уехала домой. По ее извиняющемуся голосу я сразу поняла, что это не признание в любви. Я даже не помню, что отвечала ей. Была только сладкая боль и сладкое разочарование.

Вскоре подошло тридцатилетие моей непрерывной работе в министерстве. И у меня появилось право выйти на преждевременную пенсию. Я воспользовалась им не без колебаний. Написала просьбу начальству и отправилась к своей тетке Рухаме за океан в Нью-Джерси. Она давно звала меня в гости. Пару раз я ее навещала, но прошло уже много лет после прошлого визита. Многочасовые полеты я переносила плохо. Не могла заснуть. Подолгу вертелась в своем кресле. Смотрела фильмы, пыталась читать. Но ни фильмы, ни чтение не увлекали, и сон не приходил. Как обычно, я прилетала еле живой, вымотанной, да еще разница времени семь часов. Пока получила чемодан, пока доехала до ее дома с пробками, еще два часа ушло.

Внешне мы очень похожи с Рухамой. Она на несколько лет постарше, я даже не помню точно на сколько. Мне хотелось ей много чего рассказать, и я сразу же после первых обьятий и поцелуев, начала. Даже усталость, как рукой, сняло.

"Иди помойся, переоденься, комната для тебя готова. Потом у нас будет много времени. Живем не последние дни", - сказала тетка, помогла затащить мой громадный чемодан в комнату.

У меня давно не было такого чудного вечера. Огорчало одно - перелетная болезнь. Jet lag. Здесь еще вечер, а у нас глубокая ночь. Я сидела сонная, хотя принимала мелатонин*. Мне его многие рекомендовали для полета в Америку. Он не помог, по крайней мере сегодня в первый вечер. Рухама каждую минуту посылала меня лечь спать. Наконец, я сдалась, тут же провалилась в сон в огромной на американский манер постели. Пробудилась часа в три ночи, ведь у нас было десять утра. Тихо босиком я прошлась по дому Рухамы. Тетка спала сном праведницы. Она и на самом деле была праведницей. Жертвовала в детские дома. В свете ночных уличных фонарей я разглядела фотографии на стенах. Рухама с двумя своими детьми и четырьмя внуками. Сейчас одна семья живет в Калифорнии, а вторая в Канаде, недалеко от Виннипега. А вот Рухама в детском доме рядом с администраторами держит чек, пожертвование. Вот Рухама на фото со своим покойным мужем Ицхаком. Он в кипе, она одета традиционно, они зажигают шабатние свечи. Я тихо вышла через задний выход во двор. Прохладный ночной сентябрьский воздух забрался под пижаму и заполнил легкие. Только вчера у нас ночью было около тридцати градусов с высокой влажностью. Словно в бане. Я наслаждалась этой прохладой. Вернулась в дом. Вынула свою записную книжку. Там были списки покупок, которые я хотела сделать в Штатах. Но на первом месте стоял музей Метрополитен. Я села на свою разобранную смятую постель, размечталась о Метрополитен. Я была там очень-очень давно и сейчас хотелось встретиться, как со своим старым знакомым. Я любила, конечно, Ренессанс и классику, Рафаэля, Рембрандта, Рубенса, но даже больше их, отклонявшихся от канонов Эль Греко, Босха, Брейгеля. Я посетила в жизни почти все большие музеи мира, Ватикан, Лувр, Прадо, Эрмитаж. Я помнила, что Эль Греко в Метрополитен немало, Босх и Бройгель лишь единичные полотна. Во время ужина в полудреме я слышала план Рухамы поехать сегодня в торговые центры Манхеттена. Но я буду тверда. Сегодня мы начнем с Метрополитен, а если останутся силы, то магазины.

Поутру я почти без усилий упросила тетку ехать в музей, и мы отправились на ее старом "Кадиллаке" из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Утром и днем распогодилось. Я наслаждалась видом начавших желтеть, словно покрываться позолотой деревьев в Центральном парке. Вдыхала нью-йоркские запахи, непохожие на наши.

Я успела увидеть своих обожаемых мастеров. Только через несколько часов начала "отключаться". Желание сна было непреодолимым. Рухама сказала мне:

"Ну, мать, сегодня уже никаких магазинов. Едем домой спать. А завтра пораньше поедем, чтоб ты не так устала".

Я заснула в машине сразу же. Дома она только переложила меня в постель. В эту вторую ночь я встала чуть позже, чем в предыдущую. И это радовало.

Утром Рухама попросила меня побыстрее одеться и позавтракать, чтоб выехать в Манхеттен раньше самых долгих пробок. И на самом деле мы приехали еще до открытия многих магазинов. Я была счастлива побродить по кварталам небоскребов, зайти в торговые центры. Было утро и люди спешили на работу. Клерки, мужчины и женщины, похожие один на другого, мужчины в костюмах и галстуках, женщины в юбках, жакетах, почти все в синем. Мы же с Рухамой никуда не торопились. Зашли в одну из башен. Я захотела подняться повыше на лифте, чтоб сверху взглянуть на Нью-Йорк. Тем более, оставалось время до открытия магазинов.

В какой-то миг раздался страшный грохот, погас свет, лифт начал падать вниз. Больше я не помнила ничего.


Это было злополучное одиннадцатое сентября, когда два самолета врезались по очереди в обе башни-близнецы торгового центра. Погибло около трех тысяч человек, среди них нашли и опознали потом тела Эдны и Рухамы.


НАТАЛИ

Протекционизм, как расизм, процветали у нас. Эдна за годы нашей совместной работы наладила мне хорошие связи. Примерно за неделю до ее ухода на пенсию меня вызвал большой министерский босс. Чтобы войти к нему в кабинет надо было пройти через секретаршу. Она оглядела меня с ног до головы, обыскала, обшарила глазами. Я была одета по всем правилам нашего этикета, не броско, не вульгарно, но достаточно строго и со вкусом. Со вкусом я любила сама, чтоб чувствовался стиль и правильный подбор цветов. Я гордилась этим вкусом, мне часто делали комплименты и женщины, и мужчины. Красота же моя не то, чтобы поблекла, она как-то заматерела. Ведь не за горами сорок. "Сорок лет - бабий век". Босс сидел, развалившись в кресле, толстый, пузатый, в белой рубашке.

После приветствия он встал и спросил:

"Доктор, что пьем, эспрессо или капучино?".

Направился к кофейному автомату, чтобы приготовить мне кофе. Это был известный жест для доверительного разговора.

"Капучино, пожалуйста".

Босс принес чашечку капучино и поставил ее напротив меня. Я обожала запах настоящего кофе, вдохнула его полной грудью. Вдруг почувствовала что-то правой щекой. Это босс коснулся тылом своей ладони моей щеки. Кто-то говорил в министерстве, что он неравнодушен ко мне. Но это прикосновение было первым с его стороны. В те годы ужесточились меры против сексуальных домогательств. Особенно против использования служебного положения. Но пока еще никаких домогательств не было. Я отпила кофе, а он перешел к делу:

"Вы знаете, что доктор Векслер оставляет министерство. И она рекомендовала вас на ее место. Я просмотрел ваши документы и по большому счету возражений нет".

Эдна уже не раз мне намекала на это.

"Я согласна", - ответила ему.

"Я не ожидал другого ответа. Надо будет подписать несколько бумаг в отделе кадров, секретарша вам все объяснит. И я надеюсь, что у нас с вами получится".

Что получится, он не пояснил. Совместная работа или намек на что-то другое. Я знала от Эдны, что раз в неделю она встречалась с боссом для частной беседы. Остальных подробностей я не знала.

Первый день в новой должности начальницы начался в воскресенье*. Я еще вечером накануне составила для себя план этого дня. Утром перед работой как следует "причипуриться". И кроме обычных ежедневных дел собрать своих подчиненных на короткое совещание. А в конце дня навести порядок с бумагами, которые у Эдны накопились за последние годы.

Когда в этот первый день я дошла до наведения порядка, уже изрядно устала да и до конца работы оставалось пол часа. Я колебалась, перенести ли это на завтра. Но мой характер немецкой пунктуальности не позволил отложить на завтра то, что можно хотя бы начать сегодня. Я подошла к шкафу, открыла его и по обилию толстых папок, плотно прижатых друг к дружке, поняла, что эта работа не на один день. Можно было попросить в помощь стажера. С другой стороны, я любила наведение порядка. Вынула самые старые две папки, в которых хранились письма, жалобы и ответы на них более чем десятилетней давности. Они пахли старой бумагой, пылью. И я уже заранее решила перевести их в архив. Начала перебирать письма тех времен. Мои сотрудницы расходились по домам, и я не отрываясь от писем, прощалась с ними. Осталась в отделе одна. Сказала себе, что первую папку я закончу сегодня. Почти в самом конце ее я наткнулась на письмо-жалобу на доктора Рони Вольфа, врача-гериатра, отменившего антибиотики больному целлюлитом. По мнению родственников больного из-за неправильного решения врача тот умер.

"Да это же мой Рони!" - я вскрикнула вслух и оглянулась вокруг. Во мне всколыхнулось все, что могло всколыхнуться. Я встала из-за стола, поняла, что за эти годы я не влюблялась ни в кого. Я любила только его, Рони. Но он давно женат на одной докторше. У них дети. Я все равно решила тут же позвонить ему. В письме был номер телефона. Набрала номер. Автоответчик сообщил, что номер не подключен. Вначале меня это обескуражило. За многие годы телефон сменился. Сразу же сообразила, что найти телефон любого врача в министерстве здравоохранения не составляет проблем. Зашла в списки врачей и почти тотчас нашла его. Рони Вульф, заведующий отделением "гимел", того злополучного отделения, где умер больной.

Я без колебаний позвонила по его новому номеру. Его знакомый близкий голос проник в меня всю, в каждую клетку, в каждую митохондрию клетки. Похожее ощущение у меня было однажды в жизни, когда я слушала в польском костеле фугу Баха на органе. Там колебался воздух, вибрировали молекулы. И та акустика сотрясала все тело. Сейчас же тихий низкий голос Рони был подобен для меня Баху.

"Шалом, Рони, это Натали", - сказала я.

В эту паузу я хотела его видеть.

"Шалом, Натали, как ты меня нашла? Где ты?"

"Я? Я звоню со своей работы. А ты где?"

"Я дома".

"Ты с детьми, с женой?"

"Я уже несколько месяцев не живу с женой. А детей сейчас дома нет. Что у тебя? Как ты?".

У меня пересохло во рту. Я сделала глоток остатков холодного кофе с молоком. Тихо сказала:

"Я скучала... извини, что так произошло между нами..."

Вновь пауза. Мне казалось, я слышала его дыхание.

"Извини меня тоже... Ты замужем?" - спросил Рони.

"Нет".

"Ты хочешь встретиться?"

"Да"

"Когда можешь?"

"Сейчас..."


ДАЛИЯ

Я очень любила папин домик. Иногда ночевала здесь по несколько ночей подряд. Здесь делала уроки, отсюда уходила в школу и сюда возвращалась. Во дворе в саду росли деревья авокадо, манго, папайя. Обычно я обходила сад, смотрела какие плоды созрели. Хозяин домика разрешал нам срывать их. Я больше всего любила манго. Они висели огромные тяжелые с красновато-желтоватыми боками, как на картинах Гогена. Меня всегда удивляло как они удерживаются на таких тонких ветках. Я трогала их гладкую кожу и вдыхала их аромат, словно экзотических духов на Таити.

У меня была своя комната с моими игрушками, с моими картинками на стенах. На мою бат-мицву* "мамуш" взяла меня с братом на Кипр, а "папуш" купил новый компьютер. Возникло ли у меня ощущение "взрослости"? Я вела дневник и записала там:

"Со следующей недели начать читать настоящие "взрослые" книги".

Книги для меня имели особое значение. Прочитав очередную книгу, я записывала в дневнике общее впечатление, выписывала показавшиеся мне интересными места, фразы, предложения, мысли. Почти для каждой книги я делала зарисовку, иногда несколько. Так постепенно получилась книга о книгах. Я любила обсуждать их с мамой и папой, чаще с мамой. Я думаю, что многие годы я все-таки была ближе к ней, к маме. В период их раздоров я металась. А сейчас в этом домике я особенно сблизилась с папой. В те дни я все приставала к нему:

"Папуш, какую взрослую книгу мне почитать?"

"А какие у тебя требования к книге?" - он всегда говорил со мной, как со взрослой.

"Ну чтоб я смогла ее дочитать, чтоб интерес был и действие. И рассуждения, конечно".

Он порекомендовал мне "Парфюмер" Патрика Зюскинда. "Папуш" никогда не был ханжой, и никогда преувеличенно не заботился о моей нравственности. Да уж в век интернета и так все открыто и доступно.

"Парфюмера" я "проглотила" за два вечера. Потом рисовала в своей тетради носы, длинные, горбатые, курносые, с волосами. Пара носов мне самой понравилась. Вечером после папиной работы смотрели вместе мои зарисовки.

"Вот этот нос можно на выставку послать", - сказал он и поцеловал в щеку.

А уже за ужином спорили про фантастический нюх парфюмера. От чего он зависел. Я пыталась доказать, что от носа и его чувствительности. "Папуш" склонялся к обонятельной области мозга. В конце концов, согласились с тем и другим. Закончив ужин, уже в салоне, посмеивались друг над другом, пришли к заключению - в книге это не главное, а главное психология и поведение главного героя Гренуя, гения и преступника одновременно. У себя в комнате после рисунков носов я записала "Гениальный преступник!!!"

Через несколько дней поздно вечером я набрела на интернетовский сайт "Современная литература". То, что мне нужно. Я выбрала самую последнюю книгу Амоса Оза "Рассказ о любви и тьме".

Мне кто-то из подруг подарил подарочный талон на книги в магазинах "Стемацки". Я вспомнила про него. Сразу после школы пошла туда и купила Амоса Оза. Он был тяжелее Зюскинда. Но я от души посмеялась, когда при маленьком Амосе родители переходили на идиш, чтоб он не понимал их. Как мои, которые переходили на английский. Я смеялась и думала "Когда пишет большой настоящий писатель, как- будто написано про тебя, про читателя. Как у настоящего художника. На его портретах глаза всегда "ловят" тебя, куда бы ты не отходил".


РОНИ

Я был счастлив. Неожиданно счастлив. Натали вновь появилась в моей жизни. С ней стало спокойно. Время потекло размеренно. В конце недели обедали в нашем любимом "Нафисе"*, выезжали в заповедники. Оба любили природу. Речки, которых у нас немного. Животные, например черепахи в речушке Александер. Но. Ничто не вечно под луной. Примерно через месяц позвонил мой адвокат. Сообщил, что на меня заведено два дела. Одно по уплате алиментов. Второе, задержка выплаты ссуды за квартиру банку. Я понимал откуда "дует" ветер. Со стороны Галит. И я знал, что триггером этого явилась Натали. Адвокат предложил встретиться и вместе решить, что будем делать дальше. Назавтра после обеда назначили встречу.

В последние недели я много ночевал у Натали. У меня встречаться было не так удобно из-за Далии. Но в эту ночь, усталый после тяжелого вызова в больницу, я спал у себя. Часов в пять утра раздался телефонный звонок. На телефоне высветилось имя Натали.

"Дорогой, - сказала она, - сейчас несколько минут назад ко мне заходили двое полицейских, этакие верзилы в форме с наручниками и пистолетами, искали тебя. Показали мне ордер на твой арест. Что случилось?"

Я сразу же вскочил с постели.

"Думаю, что это связано с квартирой и с алиментами. Спасибо. Но надо спешить. Вчера адвокат связывался со мной. Они действуют быстрее, чем мы думали. Давай поговорим чуть позже. Еще раз спасибо тебе, дорогая".

Во время разговора я лихорадочно складывал трусы, документы, деньги. Еще минут через десять запер дверь от домика, Далии сегодня не было, сел в машину.

Меньше, чем через пол часа я уже был на берегу моря.

"Здесь надо "остыть" и хорошенько подумать", - сказал я себе. В тяжелые критические времена мозг мой начинает работать, как компьютер. Быстро и четко. Ведь этого добивалась от меня система здравоохранения. Начиная от экзаменов на врачебную лицензию и кончая работой в приемном покое и в отделении. Я взглянул на часы. Через час я пошлю сообщение в отделение, что не выйду на работу. Это логично, учитывая, что до двух ночи я провел в отделении, помогая интерну- дежуранту. В восемь я позвоню Игалю - адвокату. У меня будет больше информации. Я сильно рассчитывал на его помощь. А сейчас я выпью кофе в приморском кафе, в сезон оно работало круглосуточно. Я сел на открытой веранде кафе с видом на море. Я был единственным посетителем. Смотрел на набегавшие одна за другой волны, белую пену и голубую с зеленью воду. Кроме шума волн никакие другие звуки в этот час не нарушали тишины. Не торопясь, как и положено обычному человеку, а не врачу "при исполнении", начал пить кофе. Делал глоток и подолгу смотрел на море. Еще глоток. Много-много лет назад в студенчестве один из студентов называл этот процесс "тянуть время". "Время тяни", - любил он говорить нам. Да, время, время. Мы его тянем, а оно летит незаметно, словно воздух, без вкуса, запаха, шума. Только новые морщины, новые седые волосы, душевные раны и разочарования. А вот и семь часов, я посылаю сообщение в отделение. А вот и восемь, я звоню Игалю.

"Доброе утро, не помешал?"

"Доброе утро, нет, днем встречаемся, как договорились?"

И я рассказываю все, что приключилось после звонка Натали.

"Я через пол часа поеду на работу и перезвоню, мне надо кое-что посмотреть в компьютере".

"Хорошо", - согласился я и заказал еще чашечку кофе. Волны также накатывались на берег. Время также незаметно текло, летело.

Он позвонил, как и обещал.

"Новости не совсем хорошие, дело на тебя заведено в городском отделении полиции. Существует ордер на арест. Мы должны встретиться сейчас, а не днем. Ехать ко мне не торопясь, избегать полиции насколько это возможно. Если остановят по любой причине, откроют твое личное дело и арестуют тут же без промедления. Все понял?"

"Да".

"Я у себя. Жду. Будь осторожен".


ГАЛИТ

Первое время после ухода Рони я жила относительно спокойно. Конечно, в доме многие вещи напоминали о нем, и напоминали с болью. Например, простая чашка, из которой он обычно пил кофе. Стандартная китайская, как все у нас теперь, чашка. Один из его больных подарил. С надписью спасибо на нескольких языках и картинками красных сердец. Рони пил из нее больше десяти лет подряд. А десять лет это целая жизнь. И вдруг чашка сиротливо стоит на кухне на том же самом месте, чуть побуревшая внутри от кофе, сухая и никому не нужная.

Хорошо, что времени на переживания у меня оставалось мало. Работа в больнице выматывала все сильнее. Люди старели, накапливали хронические болезни старения, диабет, гипертония, ожирение, нарушения жирового обмена, то, что мы врачи назвали метаболическим синдромом*. Людям промывали мозги, что все поддается лечению, что надо больше обращать внимания на себя, что надо принимать лекарства, больше лекарств, постоянно, навсегда, до конца жизни, ходить к врачам и слушать врачей. Кого слушать, если нет времени объяснять. Если нет врачей. Вернее даже, нет ставок для врачей. В моем отделении мы работали, как конвейер. Выписывали больных интерны. Я, старший врач, и интерн садились у компьютера, открывали историю больного. За пару минут я проглядывала ее вместе с анализами и обследованиями. Бросала несколько фраз интерну на что обратить внимание при выписке. Он уходил делать выписки между обходами и приемами новых больных. Я шла к другому интерну. Интерны передавали выписки родственникам или самим больным. За считанные секунды пытались объяснить им, что делать. И с этими выписками бедняги шли в очереди к семейным врачам. "Одна из лучших в мире" устарелая, прогнившая система здравоохранения обеспечивала высокопоставленных чиновников от медицины высокими зарплатами и чудесными условиями, бонусами, поездками за границу, а положение рядовых лечащих врачей становилось хуже и хуже. Мои коллеги только и говорили, что о пенсиях. Ну мне то до нее далеко, как до луны.

Одна из моих подруг позвала меня вечером на встречу клуба "XXI". После ухода Рони мне нужно было отвлечься, и я согласилась, в один из вечеров пошла с ней. Мой девиз я применяла везде "Не очаровываться, чтоб не разочаровываться". И я пошла, полная здорового скепсиса. Думала: "Ну максимум потрачу пару часов". Встречались на вилле у подруги моей подруги по имени Эти.

Эти, полноватая женщина лет пятидесяти встретила нас у входа, с традиционным гостеприимством. Тепло обняла нас. Подруга представила меня ей.

Во дворе виллы на лужайке стояли два стола с легкой закуской и напитками, печенья, орешки, финики, вода, содовая, кока-кола, две бутылки вина, чай, кофе. Эти подвела нас к столам. Здесь уже хозяйничали несколько гостей. Знакомьтесь все, у нас сегодня новенькая, Галит. После кратких приветствий она чуть отвела меня в сторону и сказала:

"Не знаю, что вы про наши встречи знаете, но я думаю вам будет интересно. Мы обсуждаем проблемы нашего двадцать первого века. Пару последних раз говорили об изменении климата и один их наших гостей, он часто выступает, сказал "ну и что, через какое-то время и человек вымрет, как динозавры или мамонты, земной шар продолжит вращаться". Что вы на это скажете?"

"Я? Честно говоря, не думала об этом. Но может через несколько десятков или сотен лет человек перелетит на Марс или Венеру и там построит новую цивилизацию".

"А сегодня мы хотим поговорить о загрязнении окружающей среды", - сказала Эти.

Я отхлебнула из пластикового стаканчика белого вина и ответила ей:

"О, у меня есть много что сказать. Например, вот это".

И я повертела перед Эти стаканчиком.

"Мне нравится, как вы быстро среагировали. А смотрите, на столе есть и стеклянные фужеры. Но вы взяли пластик. Наверное, это наша общая, измененная психология".

Втроем мы рассмеялись.

"Пойдемте, сейчас начнем. У нас есть выступающий. И я бы хотела, чтоб и вы выступили в обсуждении. Свежий взгляд нового участника всегда кстати".

Мы расселись на лужайке, человек около пятнадцати. Я при своем темпераменте еле досидела до конца доклада, а он, кстати, был на хорошем уровне и недолгий, минут двадцать. Я сразу же вскочила, набросилась на рекламы, фирмы производители и промывку наших мозгов. Привела пример сегодняшнего эксперимента хозяйки вечера Эти с пластиковыми стаканчиками и стеклянными фужерами. Все гости взяли стаканчики, которые вместе с остальным пластиком загрязняют наш мир. Потом обсуждали невероятное количество машин на дорогах, пробки, выхлопные газы. В те годы гибридных машин у нас еще не было. Читали про них, и ждали в ближайшие годы их появления на рынке. Все в этот вечер шло великолепно. Рассуждали, дискутировали. Лишь в самом конце ко мне подошла одна женщина, отвела меня в сторону и начала шептать, что мой муж Рони уже связался с какой-то красоткой. Я постаралась быстрее избавиться от нее, не люблю сплетен. Кажется, даже нагрубила ей, сказав: "Какое ваше дело". Но по дороге домой и дома внутри меня все кипело. Я говорила себе: "Мы не живем вместе, начали бракоразводный процесс. И каждый в праве делать, что хочет". Одно дело знать и сознавать, другое чувствовать. Вспомнила вдруг: "Мароккашка сумасшедшая". Именно "мароккашка", а не "марокканка". Еще более унизительно. Так ведь, это не он, а его брат, да и больше десяти лет промчалось. Но когда ревность, злоба, желание мести заливают мозги, логика бессильна. Я решила устроить ему "веселую" жизнь. На следующий же день позвонила адвокату. Он выслушал и ответил:

"Не волнуйся, он заплатит сполна, все законы у нас на стороне женщины".


РОНИ

Это странное и очень непривычное ощущение, когда тебя могут поймать, когда надо остерегаться, когда ты как бы вне закона. В подобных фильмах действие обычно на первом плане, у меня действия пока нет, но странное и неприятное ощущение опасности полностью овладело мной. Как врач, я нередко сталкивался с полицией. Привозили в больницу пациентов в наручниках, приходилось смотреть их, расспрашивать полицейских, подписывать бумаги. Но сейчас было совсем другое. Я следил за скоростью, постоянно смотрел в зеркала, мне казалось, что они уже могут гнаться за мной. Наконец, я доехал до Игаля.

Я знал его много-много лет. Лечил от коронарной болезни сердца. После сердечного приступа и госпитализации в кардиологию он "ушел" в болезнь. Ему поставили два стента, конечно, дали весь джентльменский набор лекарств, положенный жесткими требованиями современной медицины, для снижения холестерина, для разжижения крови, для снижения давления, и еще... и еще. Но самое главное, изменились его глаза, его взгляд. В них поселились болезнь, тревога. Он жаловался на нарушения сна и неуверенность в себе. Долго и упорно занимался с ним психотерапией, пока мы вместе не вернули его прежний взгляд и юмор.

Сейчас он сидел напротив меня в просторном и удобном кожаном кресле. Я его давно не видел. Не было нужды, а друзьями мы не были. Его колючие карие глаза с легким прищуром и улыбкой светились, как до болезни. Он протянул мне бумаги, письмо адвоката Галит о моем уклонении платить ссуду за общую квартиру и алименты на двух детей.

"Что скажешь на это?" - спросил Игаль.

"Смотри, квартиру я оставил ей и считал, что она должна платить за нее. В отношении детей, так дочь живет большую часть времени у меня, я ее отвожу в школу, вожу в библиотеку и к подругам. На сына я перевожу каждый месяц две тысячи шекелей".

"Теперь послушай меня. Я не буду сейчас вдаваться в подробности. Мы должны написать в ближайшие две недели ответное письмо, поэтому ты должен мне все описать в деталях. Полиция же начала охотиться за тобой не из-за письма Галит. Просто банк, которому вы перестали возвращать ссуду подал на вас в суд. Вы на суд не пришли, и дело передали в полицию. Помни, что тебе нельзя сейчас ни домой, ни в дом к подруге".

"Мне надо в подполье уходить?" - с усмешкой и горечью спросил я.

"Почти".

"А серьезно, что будем делать?"

Игаль пристально смотрел в мои глаза.

"Они у тебя такие же сейчас, как ты мне описывал мои несколько лет назад. Помнишь?"

"Конечно помню. Но мне сейчас не до шуток".

"Я понимаю. Серьезно. Вы должны вернуть долг банку, который каждый месяц растет. Или продать квартиру. Ты должен поговорить с Галит".

Мы простились. Выйдя на улицу, я почувствовал, как жизнь моя перевернулась за минуту. Было ощущение полного крушения. Сбережения у меня, конечно, были, я немало времени работал врачом. Но что будет в следующем месяце? Я должен буду платить и за купленную с Галит квартиру и за свой чудный съемный домик, и алименты, и содержать почти полностью Далию, и помогать родителям, и Натали появилась вновь, а по письму у Игаля я понял, что "аппетиты" Галит разыгрались не на шутку. Поэтому серьезного разговора с ней не избежать. Садясь в машину, я решил сегодня же "закрыть" три вопроса - где я буду пока жить, связаться с Галит и написать письмо Игалю.

Я ехал в центре города. Вижу, как впереди у поребрика стоит полицейская машина с маячком и рядом двое полицейских останавливают проезжающие автомобили. Что делать? Я сейчас попаду им в руки! Жму на тормоз. Успеваю посмотреть, чтоб никто не врезался в меня сзади и вижу слева метрах в двадцати- тридцати переулок. Я должен свернуть туда во что бы то ни стало, иначе они остановят меня. Но есть две полосы слева, полные машин. Я продираюсь сквозь них, жестикулируя, водителям. Еще несколько метров до спасительного переулка. И вдруг я вижу знак - поворот запрещен! На глазах полиции я поворачиваю, и там даю полный газ насколько можно. Дышу тяжело, сердце готово выскочить, майка прилипла к телу. Километра через два я поворачиваю еще в переулок налево, потом направо, останавливаюсь, как кажется, в тихом надежном месте. Но успокоиться не могу. "Что делать? Куда ехать? А если была камера? А если они ищут меня?"

Рядом маленький садик. Я иду туда. С одной из скамеек я могу видеть свою машину.

Я в полном шоке. Я не могу ни писать письмо, ни говорить с Галит. Вместо этого я звоню в отделение, прошу срочно недельный отпуск. Хорошо, что у меня накопилось больше месяца. С трудом, но все-таки я получаю отпуск. Я звоню Алону.

"Дружище, я смогу пожить у тебя неделю? Почему, расскажу вечером при встрече".

"Ты же знаешь, есть одна комната пустая. Будет твоя".

"Спасибо, дружище. Я тебе невероятно благодарен".


АВИ ВОЛЬФ


В последнее время я много читал Экклезиаста. Его скепсис и мудрость были близки мне. Например, "поколение приходит и поколение уходит". Немного грустно, но естественно. Особенно грустно после поставленного мне диагноза "рак легкого". Это случилось месяц назад. Я выучил все подробности моей неприятной болезни. Ее начало, лечение и конец. Первой моей реакцией было прекратить сопротивление сразу. Очень просто, подняться на девятый этаж и прыгнуть. Свои восемьдесят лет я уже прожил. Зачем ждать конца, стать несамостоятельным, обузой для семьи, страдать, вызывать страдания окружающих. Потом, изучая материал в интернете, я понял онкологические заболевания одна из главных причин смертности в развитых странах. Значит я не исключение, а подтверждение правила. Успокоило ли это меня? Не очень. Каждый не верит до конца в конец. Кто дал такое испытание человеку? Знать, понимать все. Ощущать безнадежность и безвозвратность, а перед ней страдания. Онкологи меня не обнадежили. Двадцать процентов умирает в течение года. Я принял решение в оставшееся мне время делать что-нибудь полезное и интересное для себя и для других. Что например?

Я и Авиталь взяли внуков Далию и Натана на три дня на север страны. Заказали домик в поселении Рамот рядом с Кинеретом. Я считал своим долгом показать и рассказать про наш север. За три дня я успел показать им орлов Гамлы и развалины Гамлы, рассказать про иудейскую войну и Иосия Флавия, объехать вокруг великолепного единственного в мире Кинерета и истоков Иордана. Раскрыв рты они слушали мои рассказы про христианские мифы Кфар Нахума (Капернаума). Мы подъезжали к Хермону и замку Нимрода, а последний день посвятили природе в национальном парке Ахула. В этот день я чувствовал себя плохо, кашлял, тяжело дышал, поминутно пользовался ингалятором. Авиталь настаивала на больнице, можно было поехать в Пурию или в Цфат. Я ни за что не соглашался. Максимум, на что я согласился, дать ей вести машину. На обратном пути одышка усилилась. Уже не спрашивая меня, Авиталь поехала в "Лениадо" в Натанию. Дети притихли. Далию посадили спереди, Натан сжался сзади. Я полулежал рядом с ним. Слышал, как шепотом жена объясняла Далие:

"Дедушке плохо, он болеет, мы повезем его в больницу".

Я почувствовал что-то на лбу. Открыл глаза. Это была детская ручка Натана. Он нагнулся к моему лицу и тихо сказал:

"Дедуля, я тебя люблю".

Я поймал его ручку и целовал ее.

"Натанчик, я тоже люблю тебя. Мы еще заберемся с тобой на Хермон. Все будет хорошо".

Я знал, все будет плохо. В приемном покое покоем не пахло. Сестры и медбратья бегали от больного к больному, брали кровь, ставили системы, меряли давление. Тикали мониторы у тяжелобольных. Врачи, большинство стажеры и интерны, осматривали больных, давали назначения, сидели у компьютеров, говорили по телефонам. Родственники больных "приставали" к врачам с надеждой узнать что-то новое. По внутреннему громкоговорителю почти без перерыва сообщали:

"Уролога в приемный покой. Кардиолога в приемный покой. Гинеколога в приемный покой". Группы врачей и сестер из скорой помощи завозили новых больных. На каталках больных увозили и привозили с исследований, госпитализировали в разные отделения. Сестра лет сорока, усталая, но улыбнувшаяся мне, сказала:

"Сатурация низкая, я дам вам пока кислород. Через несколько минут врач посмотрит вас".

Я лежал на кровати-каталке, сзади меня была стена, с трех сторон занавеси. Боковые занавеси служили стенами, передняя - дверью. С кислородом стало чуть легче. Смотреть было больше не на что, я стал прислушиваться и принюхиваться. Пахло разными людьми, дезодорантами, лекарствами, кровью, у нее тоже есть запах. Когда я подумал о запахе крови, ко мне вошел молодой медбрат брать кровь. Он говорил с арабским акцентом, во многих больницах говорят преимущественно по-арабски, особенно в шабат. Это нормально. Кровь взял профессионально, быстро и безболезненно. Теперь к запаху крови других присоединился и мой. Когда он вышел, заглянули мои. Дети уже повеселели, им здесь было интересно. Далия на правах старшей объясняла что-то Натану. А что не знала, спрашивала у Авиталь. Авиталь села рядом на койку, успокаивала меня, хотя я думал, больше себя. Зашел врач, и мои сразу вышли.

Я провел в приемном покое часа четыре. Дети устали, хотели спать. Я страдал из-за того, что они страдали. От кислорода моя сатурация поднялась и меня выписали с рекомендацией несколько часов в день применять кислород и дома. В конце я не выдержал и "пошутил" с врачом, выписывающим меня. Авиталь не слышала, занималась детьми.

"А когда этот рак сожмет клешнями мои бронхи и трахею то уж и кислород не поможет".

Врач виновато и устало улыбнулся. Он был хороший умный врач.

"А если я выйду завтра с дежурства и от усталости на скорости врежусь в столб. Или кто-нибудь другой по другой причине врежется в меня. Что ж я сегодня буду думать об этом?"

"Конечно нет".

"Вот и я вам советую сегодня не думать ни о чем. У вас прекрасная жена и внуки. До свидания".

"Спасибо, вы не только хороший врач, но и изумительный психотерапевт. За одну минуту вы сделали то, что другие не могут сделать за месяцы. До свидания".


ДАЛИЯ


Я закончила последний двенадцатый класс "йюд бет" и ждала призыва в армию. В нашем классе все до одного хотели в армию. Хотя я слышала о снижении мотивации в последние годы. Так пишут и говорят, "промывают" нам мозги. Климат ухудшается, среда загрязняется, густонаселенность, пробки, транспорт, дорожные аварии, молодежь тупеет от компьютеров и телефонов. Чтобы запугать окончательно вещают о войнах, прошлых и будущих, массовых убийствах и терактах, о голоде, эпидемиях, экономических катастрофах, падении биржи, застое, депрессии. Нельзя сказать, что все это ложь, это правда, но часть правды, как в известной притче о стакане, наполовину наполненном водой. Один человек видит воду, для него стакан наполнен наполовину и это правда. Однако второй видит не воду, а воздух, для него стакан полупустой. Таковы мы люди. Мы очень выносливы и приспособляемы к войнам и катастрофам. Страх сильнее самих событий. Возможно, мы когда-нибудь и вымрем, похоже на мамонтов и динозавров от похолодания или потепления, от астероида или атомной бомбы. Тогда придут другие виды более сильные, умные, приспособляемые. Вырождение молодежи замечали еще триста-четыреста лет назад, и до сих пор рождаются гении. В учениках нашего класса я не замечала никакого вырождения.

А книги, книги, мои любимые книги. На днях я прочитала Маркуса Зусака "Книжный вор". Поняла, уже все было на свете и вырождение и возрождение. Книги сжигали на кострах. Сейчас их только выносят на улицы и выбрасывают. За семьдесят лет человечество продвинулось вперед. Как он пишет! Сравнения и метафоры, описания цветов неба, как переливы наших душ. Страх, "Майн кампф", будто защитная стена, надежды и разочарования. Меня очень взволновал "Книжный вор". Настоящий подарок перед армией.

В прошлом году умер дедушка Ави. Как он мечтал видеть меня в армейской форме. Говорил:

"Есть моя пожелтевшая фотография времен второй мировой бойни. Я и мой товарищ стоим в освобожденной Праге. Есть фотография Ронечки уже в нашей форме в Ливане. Хочу увидеть тебя солдатку тоже в форме". Увы, он не дотянул. Врачи и так говорили, что это рекорд, с его установленным диагнозом он жил почти три года. Объясняли возрастом, когда развитие и распространение опухоли замедляется. Некоторые врачи говорили, что у него необычайно сильная иммунная система. Как говорил один из известных ученых: "В науке все объяснено, но ничего не доказано".

Мы были очень близки. Почти месяц после школы я проводила время около него. Дедушка знал, что конец близок, но со мной заговорил об "этом" только раз, в последнюю неделю.

Я запомнила его слова на всю жизнь.

"В детстве об этом никто не думает. В твоем возрасте думают, что это так далеко и нереально. Ближе к середине лет в сорок, когда понимают, что может случиться с каждым, начинается так называемый кризис середины жизни. Большинство приспосабливаются неплохо. Я, например, прошел его незаметно, потому что в молодости видел все и настрадался на пятерых хватит. И вот сейчас до самого конца надеялся, со мной это не случится. Ан нет. С каждым это случится. Ты у меня книгочейка, "книжный червь", так читай Экклезиаста. Вон он на столе лежит. Принеси".

Я принесла ему потрепанный томик с множеством закладок и надписям на них. Дедушка сразу же открыл нужную страницу. Начал читать мне. Голос его прерывался кашлем. Слабел. Он хрипел, останавливался. Но откашливался и вновь продолжал читать. Я закрыла глаза и мне виделось. Человек падает и вновь встает. Падает и встает. Падает и встает. Дует сильный ветер, сбивает его с ног, а он встает и упрямо идет против ветра вперед.

"Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать...

Всему свой час и время всякому делу под небесами; Время родится и время умирать; Время насаждать и время вырывать насаженное; Время убивать и время исцелять; Время разрушать и время строить; Время плакать и время смеяться; Время стенать и время плясать; Время разбрасывать и время собирать камни; Время обнимать и время избегать объятий; Время искать и время терять; Время хранить и время тратить; Время рвать и время сшивать; Время молчать и время говорить; Время любить и время ненавидеть; Время войне и время миру".

Через несколько дней пришло его время, время моего любимого дедушки Ави.


АЛОН

Рони появился у меня часов в шесть вечера. "Лица на нем не было". Сразу видно, что человек в полном шоке.

"Давай, давай, иди в душ. Потом ужинаем и общаемся".

К его приходу я сделал салат по-гречески, кроме овощей положил соленый сыр типа брынзы "Пиреус" и черные маслины. Пока он мылся, положил в печку куски лосося. Я готовил их, смазывал оливковым маслом, посыпал смесью специй, называемых у нас "Баарад". Иногда я клал розмарин, но розмарина не было, а в "Баараде" преобладал сильный аромат гвоздики. Так что кладем или розмарин или "Баарад". Лосось бывал готов примерно за двадцать минут. Так что я правильно рассчитал время. Поставил на стол хумус с ореганом, питы, белое вино к лососю и виски. Многие годы игры в баскетбол я не пил алкоголь вообще, но времена менялись. Tempora mutantur nos mutantur in illis. Я ушел на тренерскую работу. Так иногда можно себя побаловать бокалом-другим. Виски же пил редко, только с друзьями. Сегодня я и Рони были обязаны выпить. Особенно он. Я еще толком не знал, что произошло с ним, но в последнее время проблемы преследовали его одна за другой. Бесконечный бракоразводный процесс с Галит, возобновившийся роман с Натали, жалобы в больнице, особенно одна их них, когда умер больной после отмены антибиотиков. Но я чувствовал, было еще что-то, оно привело его ко мне.

Мы сели.

"Сними стресс", - сказал я, наливая виски.

"Можно, можно... Завтра на работу не идти. Мне надо пожить у тебя несколько дней".

"Ты в отпуске? Или что?"

"Да, в отпуске".

Мы подняли наши стаканчики, дружно сказали "Лехаим"*. И Рони начал свой рассказ.

"Дружище, тебе нужны деньги?" - спросил я.

"Нет, я завтра открою свои накопления "керен иштальмут*", но ты же знаешь нашу бюрократию и получить деньги займет не один день. А потом перевести их в банк. А потом ждать от банка решения отозвать их иск к нам, ко мне, в первую очередь. Вопрос в другом, нужно найти компромисс с Галит, или продать квартиру или как-то выплачивать ссуду. Иначе через несколько месяцев все опять повторится".

"Я понял и постараюсь тебе помочь. Давай еще раз "лехаим" и пора вынимать лосося".

Запах стоял обворожительный. Горячий розовый лосось и гвоздика. Кто-то скажет, что оливковое масло не пахнет. Для меня оно сильно пахнет. От этих запахов даже язык защипало. Нервы мои от рассказа Рони напряглись, я расчувствовался. Подал на стол лосося. Обнял Рони и сказал.

"Клади себе. Я помогу, не волнуйся. Первое, ты возьмешь у меня деньги, я выпишу тебе чек сегодня, завтра погасишь свой долг в банке. А мне отдашь потом со своих сбережений. Второе, завтра я позвоню Галит. За столько лет я ее немного узнал, и на пикники вместе ездили, и за границу. После ужина ты должен помочь мне с частностями, о каких суммах идет речь. Что ты от нее хочешь. И прочее. Я должен быть готов к разговору".

Рони фыркнул:

"Я бы сказал не к разговору, а к переговорам".

Я не выдержал, рассмеялся.

За четыре дня я с его помощью устроил все. Я отвез Рони в банк, где мы вложили чек. Нам сказали об отмене санкций в течение 72 часов. При нем я говорил с Галит. Мы пришли к соглашению. Она оставалась в квартире и со следующего месяца начинает выплачивать ссуду. Рони и я сели за компьютер, написали это телефонное соглашение. Подписали его. На следующий день я поехал к Галит. Обнялись и по-дружески, как у нас принято, поцеловались. Я был знаком с ней с первых же дней ее знакомства с Рони.

Давно я не видел ее. А как сейчас, одетую по-домашнему, в свободной майке с надписью "Love" и в шортах, не помню ее вообще. Роскошные волосы рассыпались до плеч. Она занималась спортом, и не смотря на возраст фигурка у нее оставалась как у молодой. Галит была босиком. С ногтями на ногах, покрытых ярко красным лаком. После первых приветствий она пошла приготовить мне кофе. Пятки быстро шлепали по плиткам пола. Я смотрел на нее сзади. "Нефертити", - подумалось мне. Она что-то говорила, спрашивала, какой кофе, сколько сахара, молока. Я что-то отвечал. И вспомнил, как подобное чувство к ней однажды нахлынуло на меня много-много лет назад. Две пары, Галит и Рони, и я со своей бывшей женой путешествовали по Италии. В одной из гостиниц, кажется во Флоренции, да во Флоренции, Галит пошла приготовить кофе в номере. Тогда я тотчас подавил в себе все эти эмоции, ведь она жена моего друга. Сегодня же она уже не его жена. Я подошел сзади и обнял ее. Слышал ее дыхание, ощущал запах волос, тепло тела. Галит положила руку на мою руку, высвободилась из моих объятий и тихо сказала: "Нет... не сегодня... ладно".

Мы посидели еще пол часа, попили кофе, поговорили о том о сем, подписали соглашение. На прощание она сама обняла меня, шепнула на ухо, показывая интимность:

"Не исчезай, пожалуйста. Позвони в ближайшие дни".

НАТАЛИ

То, что жизнь идет волнами, я выучила давно. Прилив-отлив. Так было у меня, так было у Рони, так было у моих знакомых и коллег. В последнее время я почти не читала, но из немногих книг-биографий я знала, что так было и у великих, например у Эйнштейна.

Я продолжала заведовать в министерстве бывшим отделом Эдны. "Обросла" связями. Смогла противостоять посягательствам босса. Многие мне советовали написать на него жалобу в полицию. Я вначале колебалась, даже написала письмо. В конце концов, так и не отнесла его. Вместо этого пошла к боссу и "закрыла" с ним проблему. Думала перед этим: "Ну уволить он меня не уволит, не те времена, все-таки двадцать первый век и элементы закона у нас есть. Ну "зажимать" немного начнет. Ничего, я сильная, я выдержу. Еще не то выдерживала". И на самом деле проблема "рассосалась".

Про мою бедную любимую Эдну я думала постоянно. Я не сомневалась, что любила ее. Просто это была другая любовь, не та, которую она хотела. Первые годы каждое утро, когда я заходила в офис, смотрела на ее фотографию у меня на столе. Улыбающаяся Эдна за несколько месяцев до 11 сентября. Тогда эта моя рана кровоточила. Каждый день я касалась ее. Потом со временем вместо раны остался рубец. Мы привыкаем к любым потерям. Даже не привыкаем, а смиряемся. Нет другого выбора. Так я осталась жить с Эдной.

И осталась я жить с Рони. Он, наконец, вышел из своих проблем. Заведовал отделением. Мы имели хорошие зарплаты. Купили дом. Как я мечтала о своем доме. Кроме меня и Рони жила в нем старенькая мама Рони Авиталь и наши с ним двое детей. Да, да!!! На старости лет после сорока я родила двойню. Дани и Даниэла. Для меня это были принц и принцесса. Все свободное время я уделяла им. Вначале подгузники, ежедневные ванны, детские сады, няни. Потом школа, кружки, электронные игры, умные телефоны, друзья, подружки, протесты против нас, старших. Не за горами армия.

Обычно в конце недели к нам приходили дети Рони от Галит, Далия и Натан. Я, как примерная мать и жена, готовила. Рони был счастлив, когда все собирались вместе. Он пытался внести в них классическое воспитание. Рассказывал поучительные истории, иногда читал короткие рассказы или отрывки из Сэлинджера, Оруэлла, Мураками, Шалева.

Далия знала и читала все мыслимые и немыслимые книги. Она никогда не молчала на рониных чтениях. Спорила, вставляла замечания. Папа был доволен. Остальные же, Натан, Дани и Даниэла обычно сидели с телефонами и лазили по интернету. Фэйсбук уже устарел для них. Они любили инстаграм. Рони иногда их что-то спрашивал, они отвечали невпопад. Даниэла чаще молчала. Или, не отрывая головы от телефона, обрывала Рони: "Я занята. Не мешай". Поначалу он пытался наладить с ней диалог по книгам и рассказам. Но как-то получил длинную отповедь:

"Папочка, почему ты думаешь, что все это очень важно и всем интересно. Если бы мир жил по-твоему, жили бы одни врачи и читали бы одни и те же скучные книжки и слушали поучительные истории. А мне это абсолютно не интересно. Я никогда не буду врачом".

Даниэла с вызовом, протестуя, сделала ударение на "абсолютно не интересно", "никогда не буду".

В тот раз вспыхнула дискуссия, и Рони, и дети пытались что-то возразить. Даниэла демонстративно вышла из-за стола и ушла в свою комнату. Я же почти не вмешивалась, только думала:

"А ведь она во многом права. Я и Рони часто спорили про воспитание детей, их будущее. При всем том, что я выглядела и жила довольно консервативно, по убеждениям я была стопроцентная либералка. Как маме мне надлежало осадить ее юношеский пыл".

Иногда и бабушка Авиталь сидела с нами. Я любила ее, иногда мне казалось, что я ближе к ней, чем ее родной сын Рони. Может из-за того, что я женщина. Рони был погружен в работу. После заведования отделением он ехал в свою клинику. Уезжал к 8 утра и возвращался после 8 вечера. На дом, детей и маму времени не хватало. Хорошо, что на меня периодически хватало. А у меня, как у большинства женщин, времени хватало на все. И на беседы с Авиталь. Она намного пережила мужа Ави, страдала от одиночества. А тут еще весна 20-20 наступила. Совсем мрачные времена настали. Нам не хватало террора, коррупции, роста цен, бюрократии, расизма, кризиса всех государственных систем, религиозного давления, так еще и эпидемия началась. В нашем министерстве всегда царил балаган, а в эти дни официального объявления эпидемии все завертелось, закипело, задвигалось. Как в дни начала войн привычный балаган превратился в неописуемый бардак. Никто не понимал, кто за что отвечает, кто главный, есть ли план защиты. И был ли план? За что это нам еще одна казнь египетская? Или скорее китайская, как ее сразу окрестили "корона". Многие шутили, есть пиво "корона" по рекламам лучшее пиво в мире, а тут просто корона, коронавирус. В первые же месяцы поняли, что надо выделить группы риска. Пожилые и старые, с коморбидностью (многими болезнями). Я сразу же всполошилась, бабушка Авиталь страдала и диабетом, и повышенным давлением. Запретила ей выходить из дома, не обниматься, не целоваться с нами. Лечения никакого не было. Маски, расстояние два метра, мыть руки, меньше контактов. Ходили слухи, пересылалась в интернете информация. Будто-бы помогают витамин Д, цинк, дексаметазон. Отсутствие информации и слухи порождают тревогу. Тревога нарастала, начались ограничения и карантины. Закрылись кафе, рестораны, потом многие магазины, прекратилась учеба в университетах, школах, закрылись детские сады, прекратились полеты самолетов. Запрещалось ходить без масок, навещать родственников, праздновать вместе праздники, собираться группами, выходить из дома на определенное расстояние. Я подумала, если предыдущему поколению выпали большие войны, то нам досталась пандемия короны. Я работала из дома через компьютер, Рони же как обычно. Рассказывал нам по вечерам, какая неразбериха в больнице, у них было открыто специальное отделение для вирусных больных. Персонал там работал с особым напряжением в закрытых комбинезонах. Немало врачей и сестер заразилось, были смертные случаи. Все это напоминало фильмы, книги о конце света, которые стали популярными в последние годы. Детей призвали в армию незадолго до пандемии. Их перестали отпускать домой в конце недели. Когда это случилось в первый раз я не могла заснуть, начала брать снотворные. Но не пристрастилась к ним, смогла вскоре спать и без них. Среди знакомых, родственников многие страдали от страхов и депрессии, и немало начало принимать препараты. В супермаркете мне рассказывали, что увеличилось употребление алкоголя.

В общем, стало невесело. А в один из вечеров бабушка Авиталь пожаловалась мне на головную боль. Я меряла ей давление. Оно повысилось. Дала ей дополнительную таблетку. Через час таблетка подействовала, моя тревога прошла. Мы поцеловались, сказали друг дружке спокойной ночи, разошлись по кроватям.


РОНИ

Итак, двадцать лет прошлого века прошло и двадцать нынешнего. Рутина внезапно прервалась короной. Даже наши местные проблемы с террором как-то отошли, почти рассосались. В эти дни особенно явственно ощутил, что нашу жизнь творят средства массовой информации. С утра до вечера обсуждались цифры заболевших, тяжело больных на искусственном дыхании, умерших. Ну, мы врачи, привычные ко всему. А просто люди. Когда им каждый день говорят: "Вот она здесь. К вам подкрадывается". Я не разделял этой истерии. Пока еще никто не знал ничего. В интернете рассказывали о "конспирации" в виде мирового заговора. О возможном китайском биологическом оружии. И вдруг стало ясно как слаб, уязвим наш современный технологический мир. А сами люди полны слухов, предрассудков, веры и мало изменились с доисторических времен.

В то утро Натали встала раньше меня. Ночью дежурный интерн позвонил мне. Вначале я хотел проконсультировать его по телефону. Наш разговор затянулся. Мы подключили инфекциониста. В конце концов я решил ехать в отделение. А когда возвращался домой, уже занимался рассвет. От возбуждения я никак не мог заснуть и думал уже и не пытаться. Все-таки усталость сморила меня. Я даже сон какой-то видел. Что я маленький. Папа и мама вели меня за руку. Времена, места во снах обычно перепутаны. Вот и в этом сне. Мама Авиталь и папа Ави уже старые, а я маленький. "Может это и не я, а мой сын, их внук, или Натан или Дани". С этим не решенным во сне вопросом я проснулся. Натали написала мне записку.

"Дорогой мой. Я знаю, что ты устал ночью, не хотела тебя будить. Вечером у бабушки поднималось давление. Дала ей каптоприл. Проверь пожалуйста утром. Хорошего дня. Целую".

Я пошел в комнату мамы. Она смотрела телевизор.

"Мамуль, доброе утро. Как самочувствие?"

"Спасибо. Не очень".

"А что с тобой?"

"Вечером болела голова. А сейчас как-то не по себе. Слабость".

"Давай давление померяем и температуру".

Я дал ей в рот градусник.

"Ооо! Тридцать восемь и шесть".

Давление было 140 на 80.

"Мам, надо взять акамол. Я тебя послушаю".

Я маму не слушал много лет. Увидел ее сухую кожу на спине с пятнами депигментации. Как гериатр я сразу отметил признаки старения. Но то мама, не просто очередной больной.

"Дыши, дыши глубже".

Она задышала и закашляла. В легких слышались единичные сухие хрипы с обеих сторон. Налил воды и дал ей принять акамол. Звоню ее семейному врачу Ицику.

"Привет Ицик, где ты?"

"Где мы можем быть. Как обычно, в своем кабинете. Больных тьма. Не продохнуть. В туалет некогда выйти".

"Ну в вашей поликлинике всегда так".

"Да, конечно. Чем я тебе могу помочь?"

"Давай сделаем маме анализ на корону".

"Нет проблем. Что у нее?"

"Температура выше 38. Возраст. Кашель. Сопутствующие болезни".

"Хорошо, позвони в амбуланс. Они приедут, возьмут дома".

"Спасибо. Не буду тебя отвлекать".

Через день пришел положительный результат, мы оказались в изоляции. Надо было что-то делать с мамой. Состояние не улучшалось.

"Только госпитализация", - по-министерски категорично заявила Натали. К вечеру того же дня маму положили в отделение больных коронавирусом. Мы же оставались в изоляции. Я знал, как коварен этот вирус. У многих он вообще бессимптомен. А некоторых переводит в иной мир за считанные дни или даже часы. Посетителей в отделение не пускали, к тому же мы были в десятидневной изоляции. По очереди я и Натали звонили в отделение. Новостей не было. Состояние мамы средней тяжести и стабильное. Так нам отвечали и в первый, и во второй день. Времени у меня было много. Я читал медицинские статьи. И надеялся закончить замечательную книгу Харари "История будущего". Вечером в новостях кроме эпидемии рассказывали о распространении воинствующего ислама в Европе и Америке. В голове у меня вертелось "эпидемия... будущее... ислам... Европа". Завтра заканчивалась изоляция. Было довольно поздно. Около одиннадцати вечера. Я собирался ко сну. Раздался звонок.

"Состояние вашей мамы Авиталь резко ухудшилось. Дыхательная недостаточность. Мы должны перевести ее на искусственное дыхание".

"Я приеду сейчас", - я еле сдержался, чтоб не крикнуть от отчаяния.

"Вы в изоляции. Это невозможно".

"У меня завтра заканчивается ее срок. Сейчас почти одиннадцать. Через час завтра. А по традиционным иудейским законам завтра уже наступило*".

Я не сдержался, крикнул: "Я врач!".

"Я знаю, - спокойно ответил интерн, - я понимаю, мама. Я позвоню сейчас же своему завотделением и вернусь к вам".

Минут через пятнадцать он позвонил: "Приезжайте".

Ночью мамы не стало.


ДЖАМАЛЬ


Две ночи я провел в палате интенсивной терапии. Видел всех родственников Арно, бывших жен, детей, внуков, подруг и друзей. Они менялись, а я находился около своего товарища. Я сидел тихо, не докучал расспросами врачей и сестер. Мне достаточно было видеть, что они делали, о чем говорили, и я представлял картину сердца и сосудов Арно, пораженных атеросклерозом и расширенных специальными баллончиками. Вставленные внутрь артерий спирали выделяли в кровь препараты, в вены капались жидкости, а мониторы попискивали в такт работы сердца Арно. На третий день утром я ушел домой. Расположился у себя на мансарде. Сделал в турке кофе с хелем. Не торопясь прихлебывал его и смотрел сверху вниз на перекрестье узких парижских улочек. Накрапывал легкий дождь. Парижане шли с раскрытыми зонтиками. Заходили в кафе, в цветочный магазин. На моем столике пребывало три предмета - чашечка кофе, альбом Лувра, раскрытый на репродукции "Похищение Европы" Буше и, наконец, почти законченный "ядерный чемоданчик". Я устал после двух бессонных ночей в больнице и как бы задремал, сидя в кресле на мансарде, и тогда между легким сном и явью вновь привидилась та же змея. Тяжело дыша, я пытался понять, что за связь змеи, чемоданчика и "Похищения Европы", но так и не понял.

Незадолго до окончания Сорбонны я вновь посетил одну из мусульманских студенческих тусовок. Говорили все о том же, как нелегко арабскому населению в Европе. Я бросил только одну фразу: "И все-таки здесь им живется намного лучше, чем в Сирии или Ираке". Несколько человек обернулись на меня, молча посмотрели, словно на предателя, и ни в чем не бывало продолжили разговор. Я одел куртку, собрался выйти на улице. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу. В полумраке нельзя было разглядеть кто это. Но незнакомец заговорил. "Я уверен тебе рассказывали про двоюродного брата из Катара. Меня зовут Мансур. Твои родители писали мне, что ты в Москве".

"Я был там три года назад".

"А я тебя сразу узнал по фотографиям. Родители послали".

"Я через несколько месяцев заканчиваю учебу и возвращаюсь в Иерусалим, домой".

"У меня к тебе есть предложение погостить у нас в Катаре. А потом поедешь домой".

"Я не против

Вдвоем мы вышли на парижскую улицу.

"Ты прав мой брат, здесь им живется намного лучше. Но иногда лучшее на чужбине становится хуже, чем худшее дома. Многие из них совершенно чужие здесь, никакого участия в социальной жизни не принимают, а значит думают о плохом - о грабеже и терактах".

Эти несколько слов, брошенные двоюродным катарским братом, запали мне в голову. С особой отчетливостью я вспомнил их, сидя на веранде их дома на окраине Доха. После Парижа катарская жара накрыла с особой силой. Брат что-то говорил, а мои мысли вертелись вокруг чемоданчика и "Похищения Европы". За несколько дней мы с братом сблизились, все время проводили вместе. Брат работал на "Аль Джазире".

На следующее утро я встал первым в доме. Только светало. Сегодня я вдруг понял, что мне нужно делать. После утреннего кофе я позвал Мансура прогуляться.

"Мне надо с тобой поговорить про дело чрезвычайной важности и абсолютной секретности", - начал я.

"Ты меня интригуешь, но я обещаю молчать".

"Хорошо. Мне нужна помощь с "Аль Джазирой".

"Что именно?"

"Мне нужно... нужно только пятнадцать минут в самое "горячее" время вечером, чтоб выступить".

"Ты понимаешь, это практически невыполнимо".

"Практически да. Но мы с тобой должны его получить. И я тебе скажу почему. Только молчать и в случае успеха и в случае неудачи. Пойдем подальше отойдем от домов. Я тебе все расскажу".

После нашего разговора прошло недели две. В телецентре вечером сновали люди. Мансур, как сотрудник, прошел свободно, зато мне пришлось выложить все из карманов, снять пояс и часы, пройти все положенные проверки.

"Это мой двоюродный брат", - представил меня Мансур. Мы проследовали наверх в лифте в какую-то маленькую комнатенку. Мансур приоткрыл боковую дверь, и я увидел оттуда одну из роскошных студий "Аль Джазиры".

"Через двадцать минут через эту дверь войдешь в студию. Пойдешь, глядя только вперед, со сдержанной улыбкой. Сядешь с края за стол. Незаметно из-под своего стула выдвинешь чемоданчик. Когда тебе дадут слово, положишь его на стол и начнешь говорить. Говорить четко, не торопясь, уверенно, как говорят президенты перед народом".

Мое напряжение достигло предела. Входя в студию, я почувствовал прохладу от мощных кондиционеров, но светло-голубая рубашка под серым пиджаком мгновенно прилипла к спине. Пока все шло по плану, по моему плану с Мансуром. Я знал, что синхронный перевод моего короткого выступления будет и на Би-Би-Си и на Си-Эн-Эн, а потом в новостях во всех мировых каналах. В последние секунды перед выступлением я вспомнил две картины - Серова и Буше.

После краткого вступления я раскрыл свой чемоданчик, повернул его к камере и сказал:

"... Я обращаюсь ко всем без исключения правительствам Европы. Посмотрите на красную кнопку этого чемоданчика. Ее нажатие после набора соответствующих кодов стирает с лица земли столицы европейских стран. Мои требования максимально просты и справедливы. В месячный срок ввести в парламенты и правительства представителей мусульман в соответствии с их квотой в населении. Эти люди должны участвовать в управлении всеми европейскими государствами. Я верю в вашу благоразумность и преданность идеалам демократии..."

Первым сдался Париж. Через три недели средства массовой информации сообщили о введении активистов и политиков мусульман в правительство. За Парижем это проделали еще более пятидесяти стран. Последней сдалась Москва.

Я сидел в маленьком иерусалимском кафе. По ватсапу разговаривал с Мансуром. Сейчас мы могли это себе позволить. Мы победили. Все месячные усилия интерпола найти нас не увенчались успехом. Теперь же после бескровной революции поиск потерял смысл.

"Ты знаешь, что блефовать и притворяться большой грех", - сказал Мансур.

"Если бы Зевс не прикинулся быком, он бы не похитил Европу. Если бы я не сделал этого, Европа никогда бы не была нашей", - ответил я.


Примечания (*):

Полипрагмазия - термин, обозначающий избыток лекарств

Хель - кардамон (ивр.)

Ховаич (ивр.) - смесь приправ, применяемая в Йемене для готовки блюд, для чая и кофе. Обычно туда входит кардамон, гвоздика, корица и др.

Триместр - первая треть беременности, первые три месяца

Джабль Мухабр - часть Восточного Иерусалима

Мамила - район престижных магазинов и туристическое место в центре Иерусалима

Шалом Ханох - известный израильский певец

Алия бет - незаконный переезд евреев в Палестину в сороковые годы 20 века

"Эксодус" - известный корабль, который англичане не пропускали в Палестину и вернули обратно

Хупа - сооружение на израильских свадьбах, похожее на беседку, обычно украшенное и символизирующее открытый дом молодой пары

Мошав - маленькое поселение, деревня

Бат-Мицва (ивр.) - (совершеннолетие девочек по Торе в 12 лет)

Мелатонин - препарат от нарушений сна, есть данные, что эффективен при перелетной болезни

Рабочая неделя в Израиле начинается в воскресенье (первый день недели)

Метаболический синдром - несколько, связанных собой состояний и болезней, например, избыточный вес, повышенный сахар и артериальное давление, высокий холестерин в крови

Лехаим (ивр.) - за жизнь, аналог тоста -за ваше здоровье

Керен иштальмут (ивр.) - социальная накопительная программа у многих работающих

...завтра уже наступило - по иудаизму новый календарный день наступает не в полночь, а вечером после появления трех звезд на небе