# Горькая ложь

Алексей Казовский

Опубликован: на Ямале

Первым делом я выкинул с балкона телевизор. Как только он сморозил очередную лживую пошлятину. Выбросил, предварительно убедившись, конечно, что внизу на тротуаре никого нет, и не ожидается. С величайшим удовлетворением проследил за его красивым полётом и смачным - электрокишки нараспашку - приземлением.

Потом взял в кладовке бумажный мешок, чтоб собрать обломки с асфальта и вынести на мусорку. Открыл дверь, и в это время в кармане брюк противно заёрзал мобильник. Пришлось вернуться на кухню за веником, и всю дорогу, пока ходил туда-обратно, мерзкое пиликанье жгло мне ляжку. В подъезде вытащил электронного уродца на свет божий, коротко бросил звонившему директору: "Я уволен!", и с удовольствием хрястнул трубку о бетон. Кнопочки и осколки пластмассы радужными брызгами заплясали по ступенькам. Смёл их аккуратно и, выйдя из подъезда, следом за онемевшим пустомелей отправил в мешок сплюснутые останки телеразвратника.

Редкие прохожие обходили меня стороной, хмыкали многозначительно, оглядывались с опаской и сочувствующими улыбочками.

Я закурил, стоя возле ржавого бака с веником в руке, и призадумался. Вспоминая, как дошел до жизни такой.


Умер я вчера утром, в субботу. Еще и суток не прошло, а вот поди ж ты, будто несколько лет пролетело...

Перед смертью я проснулся. Конец недели не скучным выдался, особенно в пятницу вечером, вот и спал дольше обычного - кислотно-щелочной баланс в организме восстанавливал. Для завершения процесса вода понадобилась, пришлось топать в ванную. Выключателем щелкнул, и тут лампочка возьми и перегори с громким хлопком. Кран на ощупь отыскал, напился, облил голову, хотел в зеркало на себя посмотреть - не видать толком ничего. Взгромоздился кое-как босиком на край ванны, на ощупь снял плафон, за лампу взялся, а она, зараза, из цоколя вывалилась.

Выполнять акробатические трюки, лишний раз рискуя загреметь с эмалированной чугуняки на кафель, и тащиться в кладовку за плоскогубцами, мне ничуть не улыбалось. Поэтому, отбросив сомнения, я ухватился пальцами за цоколь, торчащий из патрона и, как заправский электрик, тут же получил такой удар током, что падение на пол во весь рост показалось мне после этого сущим пустяком и счастливейшим избавлением от судорожной трясучки.

И вот ведь странно, сроду не верил в загробную жизнь, а тут... Сначала я, правда, отключился на пару секунд, а вынырнув из небытия, почему-то оказался под потолком и увидел своё "измученное нарзаном" тело, раскинувшееся поперёк ванной комнаты. Яркий свет струился вокруг, изливаясь сквозь исчезающие перекрытия над головой, и торжественная музыка звучала в ушах. Меня вдруг подхватили под руки невесть откуда взявшиеся двое мужиков с крыльями, и мы начали медленно подниматься все выше и выше, прямо в клубящиеся облака. Мужики были одеты в белый и чёрный балахоны до пят и физиономии имели самые простецкие, бородатые: чёрный - испитую, глумливую; белый - наоборот, добрую, благообразную.

Пробили мы облачность и оказались вдруг в широком коридоре с дверьми по обе стороны. Окружающее очень напоминало поликлинику, потому как вдоль стен выстроились очереди из людей разного возраста. К тому же, судя по разнообразию цветов кожи и разрезов глаз, поликлиника была международная. Все стояли чинно-благородно, в затылок друг другу, поэтому толпу сограждан я узнал сразу по громким возгласам "Вас тут не стояло!" и толкучке. А между очередями слонялись взад-вперед неприкаянные личности, не знающие, видно, куда приткнуться.

Мы тоже не стали нигде задерживаться. Крылатые мужики торопливо протащили меня мимо прочих душ, ожидающих своей участи, и остановились у последней двери, возле которой почему-то никого не было.

- Тебе сюда, шагай, не боись, - осклабился щербато чёрный сопровождающий, а белый только вздохнул смиренно и пояснил:

- Личные дела безбожников рассматривает святотатственная тройка - уполномоченный святотать Владимир с почётными отцами-основателями.

Они отпустили мои руки и беззвучно испарились. Дверь отворилась сама собой.

За порогом комнаты, напротив входа, за обширным, в красном сукне, столом располагались в креслах ещё трое бородачей - лохматые по краям, лысый в середине. Лица их и медальные профили оказались мне с детства очень знакомы, так что я, действительно, перестал мандражировать и шагнул смело вперёд. Троица воззрилась на меня сначала довольно грозно.

- Ага, еще один наш явился, - сказал центральный с прищуром.

- Выкормыш-то наш, а вот на поводу у капитала пошёл, - хмуро скривился чернявый плотный справа.

- Не пошёл, повели, - заступился рыжий слева.

- Всё одно, ликовал вместе со всеми поначалу, а затем и продался...

- Так деваться-то некуда было, семья...

- Не спорьте, товарищи, интеллигенция всегда с гнильцой была, а этот технарь хотя бы задумывался иногда, - лысый остановил их перепалку. - Давайте решать.

- К вечной стенке его, и вся недолга, пусть отплясывает под пулями!

- А я думаю, он вполне достоин вознесения в коммуну, - задумчиво протянул рыжий и добавил: - В качестве технического персонала. Коли не забыл ещё, как настоящая работа делается.

- Нет, - возразил почётным спорщикам уполномоченный, - он ещё сам в себе до конца не разобрался, и вообще, недостаточно мёртв на текущий момент.

Святотать Владимир мудро посмотрел вдаль и загадочно улыбнулся.

- Так что, пусть возвращается обратно и учится думать и понимать, а не принимать за чистую монету всё, что ни попадя. И запомни, - наконец обратился он непосредственно ко мне, - у тебя будет только одна попытка, один шанс исправить всё для всех. Если додумаешься...

Лысый опёрся кулаками о стол, поднялся и вперил в меня острые зрачки.

- Короче говоря - вон отсюда! - вдруг заорал он, наливаясь злобой. - Во-о-он!

Тут же рядом объявились давешние крылатые мужички, подхватили меня подмышки и выволокли за дверь. Далеко тащить не стали, белый очертил на полу коридора огненный люк, откинул монтировкой крышку, а чёрный с едкой ухмылочкой пихнул меня вниз. Многочисленные зрители в очередях только ахнули.

А я вот ахнуть не успел, забарахтался на лету, пытаясь скрюченными пальцами вцепиться в проносящиеся мимо клубы облаков, и... очнулся на холодном кафеле ванной.

Когда способности соображать и двигаться вернулись, уполз на четвереньках в спальню, чтобы там зализать физические и душевные раны. Жена, подхватившаяся было на грохот, вспомнила, что она со мной не разговаривает с вечера, и осталась в постели, совершенно проигнорировав моё появление. Поскуливая беззвучно, я развернулся и уковылял опять в зал, на диван.

В дверях появилась дочь в кофточке с откровениями. Глянула на мою мученическую физиономию и тоже сначала ничего не сказала. Мне стало очень стыдно и в то же время обидно до слёз за себя несчастного - не уважают в семье кормильца, ни в грош не ставят. Оказалось, я ошибался.

- Пап, дай денег, тысячу, - Света смотрела куда-то в сторону и морщила конопатый носик.

Меня ставили, и даже не в грош, а в целую тысячу рублей, что в грошах составляет... Я задумался, но сосчитать не смог.

- Зачем? - спросил я, только чтобы заполнить паузу, а сам теперь лихорадочно пытался вспомнить, где бумажник.

- Мы с девчонками после экзамена в кино собрались. Ну, а там попкорн, газировка, все дела...

Бумажник оказался в заднем кармане брюк, под пуговицей, что и помогло ему не потеряться вчера. Правда, был он почему-то плоский, как крокодил Гена, а ведь когда я уходил с работы, в нем лежало ползарплаты из банкомата...

И вот тут, когда выудил купюру и протянул дочери, я понял вдруг, что она мне чуток соврала. Они с подружками, и не только, собирались посидеть в кафе, а не в кино - невелика разница, но всё же. Откуда-то мне это стало известно.

- Долго не засиживайтесь там и крепкого не пейте, - я шутливо придавил глаза бровями и помассировал пальцами висок. - С отца примера не бери. И позвонить не забудь, как отстреляешься с экзаменом. Ни пуха!

- Ладно, папка, спасибо! - Светланка улыбнулась смущенно и убежала.

Как ни тяжело, но с женой тоже надо было навести мосты после вчерашнего, и я снова поплелся к ней в спальню. Сел на уголок кровати в ногах.

- Маша, не серчай ты на меня так сильно, - без всякого притворства забубнил я, - Петька на день рожденья затащил в ресторан, ну я и не рассчитал на голодный желудок. Расслабился после трудной недели, виноват...

Жена отложила книжку, подперла рукой голову и внимательно смотрела на меня, пытаясь изобразить на лице строгую мину. Не получилось.

- Сильно приложился? - спросила участливо.

- Ага, чуть мозги не вылетели. Зато в голове прояснилось более-менее. Пойдем, позавтракаем чего-нибудь. Кофейку бы...

Господи, как же я люблю её, вот именно такую - родную, добрую, и без тени косметики на красивом русском лице!

- Ладно уж, бедолага, - Маша откинула одеяло и поднялась, потянулась сладко. - Умойся для начала...

Мир в семье был восстановлен на удивление быстро, и я прямо воспрял духом.

Мы завтракали в гостиной, планировали, не спеша, новый день, на тумбе у псевдокамина как всегда лучился довольный жизнью телевизор. В нём очередная мисс-новости с фарфоровой улыбкой бубнила что-то насчет достигнутых успехов в стабильности, об отдельных недостатках в борьбе с кризисом и коррупцией, смаковала подробности аварий и преступлений. Слушал я вполуха, прихлебывая горячий кофе, и набрасывал список для похода на рынок.

Маша закончила перечислять продукты, забрала листок, я отвлекся на телеящик и сделал звук погромче, заинтересовавшись сообщением о гибели очередного губернатора. Репортаж с места событий вел популярный корреспондент, и чем он дальше рассказывал, тем больше я понимал, что врёт он безбожно, объясняя зрителям причины катастрофы вертолёта и делая умозаключения о возможных заказчиках предполагаемого теракта. Не понимаю, откуда пришло это знание, но в моей голове чётко выстроились фамилии участников и 'пособников' высокого мероприятия - людей известных и не очень; и весь 'регламент' инспекционного полёта - от вечерней бани с водкой и девочками на берегу таёжного озера, до стрельбы на бреющем из карабинов по медведю. Хоть сразу топай в прокуратуру. Вот только доказать что-либо или объяснить источник своей информированности я бы не смог, конечно. Да и кому доказывать?..

Думать об этом мне сразу же надоело. Такие знания во все времена неизбежно приводят к извечным российским вопросам, на которые настоящих ответов ни у кого никогда не было. Хоть темечко разбей об стену. Вернее, тебе разобьют.

Поэтому я просто выкинул из головы всё лишнее, отчего она стала совсем пустая и лёгкая, и, насвистывая про себя рекламный мотивчик, отправился с Машей на рынок. Пешком. Благо до этого зеркала нашей жизни было рукой подать.

Дальше суббота прошла как обычно: уборка, готовка, вечером бдение у телеящика со всё нарастающим остервенением - вот с утра в воскресенье на меня и накатило, окончательно...


- Красиво живешь, коли так техникой разбрасываешься, - донеслось вдруг из-за спины, - но ты правильно сделал, сосед. На самом деле, мудрое решение - брехунам не место в доме, ату их!

Обернулся, рядом стоял длинный лохматый мужик в клетчатой куртке, заношенных джинсах и кроссовках. На носу его кривились битые очки в тонких серебристых кольцах, на макушке торчал козырьком в небо картуз. Кого-то мне напомнила эта колоритная личность. Я задумался.

- Да не смотри, не смотри так, не он это, - мужик улыбнулся щербато. - Похож только...

Сообразил я, наконец, о ком подумалось, рассмеялся и, сделав вид, что ищу кого-то ещё, оглянулся по сторонам и спросил:

- А где кот?

- Съел я его - шкура на польты пошла, под рабочий кредит... - начитанный собеседник подмигнул мне и щёлкнул пальцем по горлу, - а вот запить нечем. Дал бы стольник бывшему регенту на опохмелку, а?

Невесело усмехнувшись довольно мерзкой шуточке, я вытащил из кармана бумажник и протянул мужику стольник. И тут узнал его по тонким музыкальным пальцам, схватившим купюру с едва сдерживаемой дрожью. Это был мой сослуживец, бывший, конструктор-чертежник от бога, много лет трудившийся в заводском бюро новой техники. Мы не встречались года четыре, с тех пор как я помог начальству утопить в волнах перестройки завод и почти забыл, как ходить пешком.

- Вадим? - неуверенно взглянул я ему в лицо.

- Спасибо, Коля! Что, сомневаешься? Не сомневайся.

Он переступил нетерпеливо на месте, сглотнул, отчего кадык его пробежался волной по небритому худому горлу, и махнул рукой в сторону магазина:

- Я пойду, а? А то давай вместе... - предложил нерешительно.

- Ты сходи, пожалуйста, а я здесь подожду, - решил вдруг я. - Возьми ещё денег, на закуску, только крепкого не бери.

Так захотелось поговорить с человеком, расспросить, узнать, как живет. Может, помочь чем смогу, или он - мне...

- А вообще-то, я лучше потом схожу, - тут же передумал Вадим и спрятал хрусткие купюры в карман. - Говорить лучше на свежую голову, он дорого стоит - душевный разговор-то! Ты не смотри на мой прикид и физиономию, они лишь маска. У нас в стране нельзя выделяться, нужно соответствовать окружению, тогда не будешь заметен и никто не позарится на тебя самого, как личность, и на твоё имущество, так как подразумевается, что у тебя его просто нет.

У меня аж челюсть отвалилась от таких речей. Уставился на Вадима во все глаза и вижу - не врёт он, видимость его - липа, а слова - нет. Ну, может, самую малость.

- Что, поймался? - хохотнул новоявленный. - Не ты первый. Пошли, присядем где, расскажешь, что у тебя приключилось, - он мотнул подбородком в сторону скамеек на детской площадке.

Мы сели напротив друг друга, и тут меня прорвало. Выговорился и враз сбросил с плеч смятенье, накатившее на меня со вчерашнего.

Вадим слушал не перебивая, заинтересовался очень. Но, выслушав, ответил не сразу и вроде как невпопад:

- Ты думаешь, это недавно случилось? Брось, не прикидывайся, уж ты-то понимаешь, оно подспудно зрело с самой "оттепели". Московская знать всегда тянулась к западному дерьму. Даже выпуская прекрасные книги, фильмы, песни и музыку, уча народ добру, они подспудно желали измазаться, окунуться по уши - дышать, пить и жрать на американский манер. И так же грести деньги, не понимая, что создавать настоящее и можно только, когда ты несвободен, обязан всем и каждому так же, как они обязаны тебе. А в свободе от идеологии и принципов может родиться только дерьмо в красивой обёртке и ничего более. Суворов сказал однажды: "Истинной славы не следует домогаться, она - следствие той жертвы, которую приносишь для общественного блага".

Он замолчал, закрыл глаза и поднял лицо к небу, впитывая чистые утренние лучи. Я не нашёлся, что сказать на эту тираду, ждал продолжения. Вадим приоткрыл один глаз, ухмыльнулся моей озадаченности и осторожному испугу, снова сел прямо.

- На самом деле, всеобщая занятость была совсем неплохим изобретением социализма. Большинству-то из нас чего надо? Заполнить время своего существования каким-нибудь делом и получать за это денежку на харчи и другие маломальские прелести жизни. Тогда мы становимся смирные и не рыпаемся ни за богатством, ни за славой, ни за звёздами на погоны... И это есть хорошо! Все же не могут быть генералами. Главное, чтобы там, - он ткнул указательным пальцем вверх, - всегда были управители, думающие и не забывающие о тех, кто их поднял. Они ведь, и правда, умнее большинства, знают больше и хотят большего, так пусть себе имеют всё, что хотят, давая жить другим. К этому и нужно было вести потихоньку, не спеша. Стремиться и дальше не к увеличению наслаждений, а к уменьшению страданий.

Зачем было снова кидать в толпу кость всеобщего обогащения? Ведь знали же, что невозможно это без ущемления большинства, без эксплуатации нещадной, без разграбления и присвоения общего нажитого, без умерщвления промышленности и, как итог всего, - нации. Если не знали - значит, дураки полные? Не может быть. Значит, знали и специально делали. Дураки-то были и наверху, да ими крутили те, кто совсем не дурак...

Не добьется ничего в жизни тот, кто не ставит себе целей и ограничений в их достижении. Так же и нация - мы нация, которая утратила цели и отбросила все ограничения. Цели - интеллектуальные, научные, экономические; и ограничения - культурные, моральные, юридические, идеологические. Мы не хотим быть никому обязанными и не ждём ни от кого обязательств перед нами. Этот путь тупиковый, он ведёт в бездну, к исчезновению, за историческими примерами далеко ходить не надо. Так что же нам теперь, - молча ждать и сдохнуть под весёлую музыку и ложь, льющиеся в уши? Хрен с ней, со страной, пусть идет прахом и по миру с сумой? Или пора начинать снова думать своей башкой и самим работать по-настоящему, и правительство заставить, а не заколачивать виртуальные бабки, распродавая последние богатства. А для этого, не пора ли научиться различать ложь и не бояться правды?

- А ты думаешь, так легко научиться? - прервал я его, поняв, наконец, куда он клонит.

- Ты же вот научился, и я не пропил последние мозги, а за вином и чтением всё же пытаюсь "зреть в корень". Кстати, не пробовал экспериментировать?

- В смысле?

- Ну, неужели тебе не захотелось понять, где границы твоего дара? Что еще, кроме простого изобличения лжи, можно из него выжать?

- Не понимаю, о чём ты.

- Закоснел ты, Коля, в мозгах, если не сказать - закостенел. Голова твоя стала - одна сплошная кость. Не обижайся, пожалуйста. В том, что ты рассказал, есть одна деталь, ускользнувшая от твоего внимания. Вспомни разговор с дочерью - она солгала о том, что только собиралась сделать.

- Ну, и что? Света ведь знала, как будет на самом деле. Так что ложь уже тогда состоялась, хотя само событие еще не произошло.

- Вот-вот, именно! - обрадовался Вадим. - Поэтому и нужно проверить, можешь ли ты заранее узнать правду о том, что только должно случиться.

- Эк ты загнул! Каким же образом мы это проверим?

- Нужно взять какое-то событие, которое точно произойдет, но результат его может быть различным... - мой вновь обретенный товарищ задумался, я же просто смотрел на него, как говорится, лупая глазами.

- Орлянка! - воскликнул Вадим, с размаху хлопнув себя ладонью по лбу. - Дай монетку!

Порывшись в карманах, я вынул пятирублевку и протянул ему.

- Я говорю: будет решка. А ты что скажешь? - он водрузил монету на ноготь большого пальца и с прищуром взглянул на меня.

- Ничего не скажу, - пожал я плечами.

- Значит, я прав, и так и будет!

Пятирублевка серебристой рыбкой сверкнула в небе над нашими головами и, звякнув оземь, покатилась по асфальту. Мы наклонились разом, чуть не стукнувшись лбами, Вадим поднял монету, упавшую цифрой пять кверху.

- Ага, что я говорил!

- Ерунда, - скептически ухмыльнулся я. - Давай еще раз.

- Решка, - снова сказал Вадим и подбросил деньгу. - Твоё слово.

- Орёл, - назло ему брякнул я, хотя почему-то подумал, что опять выпадет решка.

Так и случилось. Сосед недоверчиво прищурился.

- Соврал, небось?

Пришлось сознаться.

- Нет, ты уж, пожалуйста, говори то, что думаешь, - покачал головой Вадим. - Ещё раз - решка!

- Орёл, - возразил я по-честному.

Вертящийся кругляк свечкой взвился в небо, рассыпая солнечные искры, и с маху брякнулся мне под ноги двуглавым орлом вверх. Сосед победно глянул на меня.

Так мы поупражнялись с пятаком минут десять, и я, действительно, каждый раз угадывал конечное положение монеты. Но совсем не разделял при этом Вадимова оптимизма насчет своего дара предвидения.

- Так можно и сотню раз угадать, совершенно случайно. Надо что-то посерьезней выдумать.

- В спортлото давно играл? - Вадим поднялся с лавочки. - Пошли, тут недалеко ларёк, возьмём карточку. Надо воспользоваться шансом, попытка - не пытка.

Я машинально отправился за ним через двор на улицу, затем через площадь к магазину, у входа в который притулился стеклянный скворечник "ГосЛото". Выложил на пластмассовое блюдце стольник, получил лотерейный листок и отдал его товарищу. А сам все пытался додумать ускользающую мысль, зацепившуюся за слово "шанс" из тирады Вадима. Ведь это лысый святотать в бредовом видении, перед тем как выгнать меня отбывать жизнь дальше, обмолвился о последнем шансе для всех. Он еще говорил, что для этого я сам должен научиться отличать правду от лжи...

- Ручка есть? - отвлёк вопросом настырный спутник.

Завладев шариковым "Паркером", извлеченным мною из внутреннего кармана куртки, он присел у витрины магазина, карточку с цифрами расположил на коленке и с самым серьезным видом проговорил:

- Сосредоточься, пожалуйста, Коля. Я тебе сейчас назову пять чисел, а ты против них свои, которые первые на ум придут. Обязательно должно получиться - я вроде как совру, а ты настоящую правду скажешь. Готов?

Я кивнул.

- Один, два, три, четыре, пять!

Услыхав этот несколько странный для лотереи числовой ряд, я тут же вспомнил старую комедию и не смог удержаться от улыбки, но одновременно на ум пришли совсем другие цифры. Их и продиктовал навострившему уши приятелю. Он аккуратно расставил крестики в ячейках таблиц, сунул карточку обратно в амбразуру, получил билет и вместе с ручкой протянул мне.

- Прибери до тиража, вечером проверишь.

Потом протянул на прощанье руку.

- Ладно, товарищ, рад, что повстречал тебя, но ты человек занятой, а у меня уже трубы горят. Пойду, пивком залью кингстоны и на дно, к себе в берлогу. Бывай. Адрес знаешь теперь, заходи, если что.

Он улыбнулся широко, повернулся и шагнул к открытым дверям книжного магазина, бросив напоследок через плечо:

- Если ты умеешь знать, что будет, - может, ещё кое-что сможешь и изменить...

Что он имел в виду, я сначала не понял. Трудно всё же думать самостоятельно. Разучился - мозги заржавели напрочь.

Шёл домой, поднимался по лестнице, доставал сигарету, подходил к окну, а в голове всё крутил последнюю фразу Вадима. Пока не додумался!

И я попытался представить себе, как, следуя моему желанию, начинает раскачиваться гигантский маятник мироздания, следом трогаются с тяжким гулом ржавые зубчатые колеса, а за ними сдвигаются с места остановившиеся тысячи лет назад стрелки часов эволюции... Попытался представить и не смог. Слишком мал и ничтожен я, чтобы всерьез надеяться сделать такое без посторонней помощи. Пусть всё, что мне пригрезилось тогда, было спектаклем, бесплотным видением, разыгранным для единственного зрителя, но значило это лишь одно - мне обязательно помогут. Сами люди. Нужно только решиться и пожелать.

Но, с другой стороны, а нужно ли знать правду? Хотим мы на самом деле знать всё, что делают и думают наши дети, жены, мужья, тысячи других людей? Скелетов в шкафу может оказаться слишком много. А в себя если заглянуть - что ты сам от себя скрываешь в душе? Нужна она, эта правда, или лучше всё-таки ложь, хоть и горькая?..

Я распахнул окно, вдохнул ветра полной грудью, всмотрелся в окружающий мир и произнес:

- Хочу, чтобы мы, люди, научились думать и узнали правду о себе. Желаю от всего сердца: пусть разум, наконец-то, проснётся в каждом из нас. "И пусть никто не уйдет обиженный!"

Замолчал, прислушался. Дело было сделано, но внешне в мире почему-то ничего не изменилось.

Позади скрипнула дверь. Я обернулся, переполненный возвышенной значимостью момента, и даже не успел отшатнуться.

Маша с порога влепила мне пощёчину!

- Ах ты..! - звонко начала она, но я ласково прикрыл ладонью её горячие возмущённые губы.

- Спокойно, милая! Это было давно, и уже и неправда...

"Эх, пришло время выносить сор из избы", - пробормотал мысленно, обнял жену и поцеловал так крепко, как не целовал уже тысячу лет.

А что ещё оставалось делать? Реабилитировать меня в семье теперь могли только любовь и прощение.

Вот с остальным миром придётся долго разбираться. Всем вместе.


(C) Алексей Казовский, 2011 г.