# По прочтению Коэльо 2

Дэвид Филиппович Кеслер

ПО ПРОЧТЕНИЮ КОЭЛЬО


Маленький городок Сент-Женевьев-о-Буа расположился недалеко от Парижа, всего около часа езды на машине. Город не мог похвастаться какими-нибудь особенно значимыми достопримечательностями, красивыми зданиями или соборами, да и лесов вокруг тоже уже не было. Возможно, свое название он получил в те далекие времена, когда был окружен рощами и дремучими лесами. Но все это осталось в прошлом.

И все же, Сент-Женевьев-о-Буа был известен, можно сказать, даже знаменит, он приковывал жаждущие взгляды не только парижан, но и многих обитателей близ лежащих городов как Франции, так и многих других государств Европы, Азии и обеих Америк, суля несказанные радости, наслаждения и развлечения. Это объяснялось тем, что в городе располагался широко известный публичный дом, очень изысканный, предназначенный прежде всего для людей богатых, очень богатых, в котором работали только первоклассные девочки не старше тридцати лет, обладавшие как красивой внешностью, так и прекрасной фигурой с обязательно длинными ногами. У них должен был быть также покладистый характер, а также умение развлекать гостей не только соблазнительным телом, но и песнями, танцами и интересными беседами. А так как постителями дома были почти исключительно люди пожилые, замученные напряженной работой, то эта вторая обязанность часто становилась первой.

Причиной появления в городе людей пожилых и очень занятых было то, что в Сент-Женевьев-о-Буа благодаря наличию, как уже было сказано, знаменитого публичного дома, проводились международные симпозиумы, конференции и форумы, и, как справедливо решили их организаторы, это обстоятельство должно привлечь большее количество участников, ведь ничто человеческое, в том числе и секс, финансистам, менаджерам и предпринимателям не будет чуждо.

Мадам Клотильда, хозяйка заведения, которую, впрочем, никто кроме как Мадам не называл, приехала из Эльзаса в Сент-Женевьев-о-Буа, получив в наследство от умершего богатого дядюшки роскошный двухэтажный особняк. По началу она томилась в маленьком провинциальном городке, который скорее можно было бы назвать большой деревней, хотела продать дом и переехать в Париж, но потом практическая жилка одержала верх, она решила остаться и организовать публичный дом, совершенно не надеясь на успех. Но, как ни странно, дела пошли хорошо, чему способствовали необычные организационные способности Мадам и ее огромная воля. Она сделала в доме обстановку почти домашней, совсем не формальной, совершенно не похожей на другие публичные дома, куда приходят посетители только для того, чтобы заняться обычным сексом и набирала девочек, которые соответствовали задуманному ей плану. Желающих работать в борделе не было отбоя, пришлось даже завести лист ожидания, но он разросся до таких размеров, что многие претендентки успевали состариться, так и не достигнув желаемой цели. Мадам Клотильда решила создать заведение, в котором сочетались бы прелести многовековои традиции японских домов гейш с комфортабельностью европейских публичных домов, и, нужно сказать, ей это удалось.

История особой популярности заведения мадам Клотильды у людей богатых и влиятельных была таковой. Как-то раз среди посетителей борделя оказался известный финансист, случайно оказавшийся в Сент-Женевьев-о-Буа. Ему понравилось заведение, он рассказал о нем сослуживцам и друзьям, и так началась слава этого публичного дома. Дело приобрело такой размах, что Мадам решилась купить, правда, почти за бесценок, принадлежавший когда-то новуришу времен Наполеона Ш роскошный трехэтажный особняк в стиле ампир, вход в который охраняли два крылатых коня. В дальнейшем бывший владелец особняка кусал себе локти, сожалея, что продал его так дешево.

Мадам была довольна соим заведением, пока на одной из конференций, а, соответственно, и среди посетителей заведения, не оказался один из русских магнатов, совладелец газовых месторожднеий.

"Мадам", сказал он, "у вас прекрасно, но мне чего-то не хватало. Я даже знаю, чего. Вы недооцениваете того, что Россия развивается гигантским темпами, скоро она догонит и перегонит Америку, не говоря уж о Европе. Когда мы приезжаем сюда, то скучаем по нашему быту, по девочкам со славянскими чертами, менталитом и темпераментом. Француженки и негритянки, как хороши и изобретательны в любви они ни были, могут удивить и удовлетворить каких-нибудь китайцев, африканцев или австралийских аборигенов. Но не нас!" говорил он в порыве взявшегося откуда ни возьмись чувства носталгии и прививаемой с детства уверенности в превосходстве славянизма над уже почти загнившим европейством.

"Да ведь он совершенно прав. Посетитель всегда прав. Я недооценила разнообразия вкусов наших гостей. Необходимо как можно быстрее исправить эту ошибку", думала Мадам, ворочаясь в постели с одного бока на другой в попытке найти выход из этой ситуации.

Утром ей пришла идея, показавшейся единственно правильной, и она разослала гонцов в различные части Восточной Европы.

"Мои требования вы знаете", сказала она им. "Поезжайте и привозите девочек. Не скупитесь на обещания, а там будет видно".

Так в цетре Франции появились русские, украинки, польки, чешки. Белоруссок вскоре пришлось отправить домой - несмотря на прелестную внешность и белокурые волосы они никак не могли понять, что от них требуется. Мадам с грустью отказалась от их услуг и направила к своим товаркам по профессии, которые были не так требовательны.

Однако изобретательный и изощренный характер мадам Клотильды не давал ей возможности остановиться в своем безграничном желании завоевать если не весь мир, то хотя бы всю Францию. (Ее любимым героем был Наполеон Бонопарт, его портрет украшал ее стол, и она в тайне мечтала о том, что родись во время жизни любимого императора, стала бы, без сомнения, его женой).

Среди женщин, одержимых чистолюбивыми идеями феминизма и желанием не только сравняться в правах с мужчинами, но и покорить сильный пол, но не имеющих времени, чтобы обзавестись семьей или, в крайнем случае, подобающим любовником, по мнению Мадам, тоже могут оказаться желающие анонимно развлечься на досуге в публичном доме и удовлетворить свои естественные потребности. Кроме того Мадам не без оснований решила, что среди участников международных сборищ без сомнения окажутся и гомосексуалисты, а с их желаниями тоже нужно считаться. Так в борделе оказались мужчины, как мускулистые и сильные, так женоподобные и нежные. Их поместили во флигеле особняка, специально перестроенного и не менее роскошного и комфортабельного, чем основное здание. Как и в Ноевом ковчеге, в публичном доме уживались представители различных полов и направлений любовных утех.

От посетителей не было отбоя. Участники всевозможных симпозиумов и форумов считали делом чести посетить заведение мадам Клотильды. Им казалось, что приехав домой и сказав, что не были в тамошнем публичном доме, они навсегда потеряют уважение друзей и сослуживцев.

Но не нужно думать, что среди гостей были только люди богатые и известные. Там появлялись иногда и люди среднего достатка из соседних городов. Скучая от обыденности жизни и уже ставших надоедливыми ласк законных жен, они мечтали вкусить от запретного плода. Бедолагам приходилось копить деньги из своих скромных заначек, чтобы, собрав нужную сумму и сославшись дома на срочные дела, поехать в Сант-Женевьев-о-Буа и там уж разгуляться вволю.

Одним из таких посетителей был кюре, отец Огюст.


Огюст родился младшим сыном в бедной рабочей семье, мужская половина которой состояла в Коммунистической партии или ей сочувствовала, а женская была ярыми католичками. Несмотря на протесты отца, Огюста по настоянию матери отдали с детства в монастырь, а затем в духовное училище. Христианское учение, рассказы о жизни святых и духовная музыка так повлияли на впечатлительного мальчика, что он решил посвятить себя служению Церкви и не мыслил другой жизни кроме жизни священника. Ребенком, он с удивлением слышал на каждой проповеди о грехе тела, не понимая отчетливо, что это такое, не представляя себе, что подобный грех может коснуться и его тоже. Возможно, что эти мысли пришли бы ему в более позднем возрасте, но каждая месса непременно начиналась и кончалась утверждениями о необходимости бороться с плотским грехом, а также красочными описаниями греховности женского тела. Но потом, уже юношей, ему стало ясно, что не является исключением, что он такой же, как и другие, те, которые живут по другую сторону ограды, отделяющей училище от всего мира. Огюст завидовал каждому, победившему зов плоти ради высокой цели - Диогену, который, хотя и был язычником незнакомым с учением Иисуса Христа, сидя в бочке, предавался размышлениям только о вечном, а не о женском теле; Симону-Столпнику, посятившему Богу жизнь на столбе вдали от людей; он завидовал даже Марии Магдалине, которая променяла веселую и развратную жизнь проститутки на любовь и служение Иисусу. Он с ужасом ожидал наступления ночи, когда во сне ему являлась одна святая за другой, он раздевал их и вожделенно целовал прелестные груди. Наступало утро, Огюст опять был усердным послушником, молился, изучал богословие и морил себя голодом в надежде, что ночные кошмары, наконец, оставят его. Но это не помогало, во сне святые приходили снова и снова, сменяя друг друга. Он был так запуган карами, которые после смерти обрушаться на него, что даже не решался рассказать об этих сновидениях своему духовному отцу. Директор училища, наблюдая за ним и видя, что послушник тает на глазах, посоветовал лучше питаться и не морить себя учениями.

Выйдя из училища, Огюст был направлен священником в маленький провинциальный городок Бонвиль, недалеко от Парижа. Его несколько удивило, когда директор при прощании сказал ему:

"Сын мой, хочу надеяться, что никакие соблазны не поколеблят вашу веру в учение нашего Господа Бога и удержат от мирской суеты и безнравственности".

"Неужели он знает о моих снах?" с ужасом подумал Огюст.

Ему даже показалось, что директор сказал это с каким-то подтекстом, несколько иронично, даже фривольно. Огюст ничего не понял и промолчал.

По приезде в Бонвиль он волей-неволей окунулся в жизнь французской провинции. Несколько месяцев прошли в хлопотах устройства на новом месте, подготовке к богослужениям и знакомстве с членами прихода. Прихожанам понравился молодой кюре, и на исповеди они начали рассказывать ему такое, от чего у бедного молодого человека шевелились на голове волосы. Однажды он осмелился и расспросил одного из них подробности его интимной жизни, то, что, естественно, не изучалось ни в монастыре, ни в духовном училище. Прихожанин несколько удивился неосведомленности святого отца и превратил исповедь в школу общения с женщинами. Он настолько проникся жалостью к исповеднику, что даже, как бы по секрету, сообщил, что совсем недалеко, в Сент-Женевьев-о-Буа, есть совершенно потрясающий публичный дом, куда он сам изредка ходит в тайне от жены, и посоветовал туда как-нибудь наведаться. А затем сказал, что неплохо было бы взять служанку помоложе, чтобы на практике использовать полученные от него знания. В конце исповеди он не примянул напомнить святому отцу о тайне исповеди.

Огюст подумал о своей служанке и внутренне содрогнулся. Конечно, не нужно было торопиться с выбором, но он был так неприспособлен к всяческой работе, в том числе и домашней, что сразу же согласился взять в служанки одну из прихожанок, старую деву лет около шестидясяти, рано состарившуюся на тяжелой работе, женщину очень верующую и неплохую хозяйку, которая за небольшие деньги вызвалась вести его хозяйство.

"До вас я была служанкой у отца Марка, нашего кюре. Когда он заболел, я не отходила от него ни на минуту, глаза ему закрыла, когда он умер. Святой был человек, царство ему небесное, пусть будет ему земя пухом", рассказывала она ему.

Огюст с грустью подумал, что любая, которая убирала дом и готовила сносную пищу была для него хороша как служанка - он с отвращением вспоминал то, что много лет ел в монастыре и училище. Но в остальном...

То ли монастырская закалка, то ли страх разоблачения не позволили Огюсту последовать мудрому совету прихожанина, и он оставался девственником. Во время богослужений он, сам того не желая, выискивал взглядом одну из прихожанок, мысленно раздевал и овладевал ею.

Однако ни молитвы, ни бесконечный пост, ни усердная подготовка к мессам не давали ему успокоения. Все его мысли были заняты только женщинами, прекрасным соблазнительным женским телом, он представлял себе самые укромные и интимные их части хотя в действительности их никогда и нигде не видел.

"Какой я несчастный человек", думал он, без сна ворочаясь ночами в своей девственной постели. "Почему меня окрестили католиком? Будь я протестантскм или православным священником, я уже не говорю о богослужителях других сект, то мог бы жениться и жить нормальной половой жизнью, иметь жену, заниматься любовью с ней так часто, как мне бы этого хотелось. А теперь приходится страдать от этого воздержания. Как долго я смогу это выдержать, не знает никто, даже сам Господь Бог".

Он долго не мог заснуть, вставал, чтобы попить воды, даже иногда плакал с досады и от жалости к самому себе. На следующий день приходилось рано подниматься к утренней мессе, а он чувствовал себя уставшим и злым на весь мир.

"Я так долго не выдержу. Может быть пойти к врачу и попросить меня кастрировать?" приходило ему иногда в голову. Но он тут же отбрасывал эти мысли. "Как же можно быть священником, если ты кастрат? Что скажут прихожане, когда узнают об этом, ведь в провинции все знают всё друг о друге. Да они перестанут ходить в церковь и будут совершенно правы. Это не выход из положения. Нужно придумать что-то другое".

Огюст понимал, что может быть только священником, никакая другая работа ему не под силу. Заниматься ремеслинничеством или пойти работать на фабрику, он не мог, потому что не был способен заниматься ручным трудом. Можно было бы пойти в школу и учить детей религии. Но для этого нужно получить соответствующее образование, хотя знаний у него достаточно, таковы правила. А на что жить во время учебы, которая длится несколько лет, у него ведь нет никаких сбережений - время, когда церкви были переполнены и пожертвования лились рекой, уже давно прошло. И чем дольше он обдумыва свое положение, тем безвыходней оно ему представлялось.

Вдруг пришла мысль, показавшаяся ему совсем неплохой, поехать в соседний приход и познакомиться с тамошним кюре, отцом Батистом. Как он слыхал от прихожан, тот живет в этом районе уже много лет, пользуется уважением, конечно, знает ситуацию и может дать дельный совет, как жить дальше. К тому же становилось просто неприлично так долго жить отшельником и не познакомиться с другими священниками. Его могли счесть не только гордецом, но даже человеком невоспитанным.


Огюст написал письмо отцу Батисту, в котором сожалел о том, что такое длительное время не нашел возможности познакомиться с уважаемым человеком и попросил о встрече. Вскоре пришел ответ, в котором отец Батист приглашал Огюста к себе - он живет здесь давно, имеет собственный дом рядом с церковью, быт у него уже налажен, они смогут посидеть в саду за бутылочкой хорошего вина, вкусно поесть и поговорить о трудной жизни провинциального священника в такие неспокойные времена, когда люди потеряли всякий интерес к религии и думают только о вещах низменных.

Огюст долго обдумывал, в каком костюме поехать на визит. Можно было бы явиться в скромном обыденном костюме, у него такой был, правда не совсем новый, но потом решил, что для первого раза это мало подходит. И решил пойти в той одежде священника, в которой проводил торжественные богослужения.

Он поехал в соседний город на автобусе, не рассчитал время и приехал на час раньше положенного. Он застал отца Батиста в столярной мастерской, где тот что-то вытачивал. На нем был рабочий халат поверх рабочей рубахи и штанов. Он осмотрел с головы до ног Огюста.

"Я человек простой. Могли бы так не выряжаться, вы ведь не на прием к Папе Римскому собрались, а пришли к обычному провинциальному священнику. То не подавали о себе вести почти целый год, а теперь появляетесь на час раньше Я совершенно не ожидал, что вы приедете так рано. Приехали бы во-время, я бы успел одеть что-нибудь подобающее", сказал Батист с милой улыбкой .

Огюст так растерялся, что не мог вымолвить ни слова, только смотрел на хозяина виноватым взглядом.

"Не смущайтесь, у меня никто не стесняется. Все ведут себя как дома. И вам советую чувствовать себя также. Подождите меня в саду, я сейчас прийду, только переоденусь".

Появился он через несколько минут в обычном костюме, хоть и не новом, но чистом и выглаженной голубой рубашке.

"Теперь я выгляжу вполне прилично", сказал он удовлетворенно. "Располагайтесь поудобнее, выпьем для начала вина, а потом и поедим".

Теперь Огюст мог лучше рассмотреть собеседника. Отец Батист был невысокого роста, крепко скроенный, среднего возраста, где-то между сорока и пятьюдестью, с проседью в коротко подстриженных волосах, добродушным выражением лица и умными, добрыми и выразительными светлыми глазами. Огюст сразу почувствовал к нему расположение.

"Такому человеку можно рассказать все, что тебя волнует, и он поможет, во всяком случае, попытается сделать, что может", подумал Огюст с радостью. "Если бы он согласился стать моим духовным отцом. Лучшего человека мне не найти".

Они выпили вина, которое оказалось очень хорошим, такого прекрасного вина, как показалось Огюсту, он никогда раньше не пил. Даже у прихожан, которые приглашали его к себе, подавали какую-то невкусную бурду.

"Нравится?" спросил Батист довольно. Было видно, он был рад, что порадовал гостя. "Его приносит мой прихожанин в обмен на отпущение грехов. Он торговец вином и получает различный товар из всех районов. То, что он продает, может быть, не лучшего качества, но меня он снабжает всегда самым лучшим. Конечно, для уважаемого гостя я выбрал бургундское. Я уж не говорю о его вкусе и запахе. Но какой цвет, это ведь настоящая кровь божья! Ну ладно, хватит о вине. Расскажите, как вы живете на новом месте. Наверное, много трудностей. Я вспоминаю свои первые годы здесь, и пока жизнь стала более ни менее сносной, прошла, как мне показалось, целая вечность. Если понадобится мой совет, всегда буду рад вам помочь".

Огюсту рассказывать было особенно нечего, и все повествование заняло несколько минут.

"Да уж, живете вы невесело. Но не огорчайтесь, все образуется", сказал Батист. "Вы, очевидно, нуждаетесь в духовнике. Как бы ни была чиста и безгрешна ваша жизнь, кое-что все равно неожиданно появляется, а покаяться некому. Если не возражаете, я буду вашим духовным отцом. Вас же я прошу быть моим наставником. Мой, отец Жак, недавно умер, и я чувствую себя одиноко без возможности получить не только мудрый совет, но и отпущение грехов, что в моем положении не менее важно. Несмотря на разницу в возрасте, я уверен, что сделал правильный выбор. У вас умные глаза, вы недавно окончили училище и еще не успели забыть то, чему вас там учили. Надеюсь, вы меня понимаете".

Огюст посмотрел на него с благодарностью.

"Это большая честь для меня, и я принимаю ваше предложение с радостью".

"Ну и прекрасно. А вот и еда".

Дверь дома отворилась и показалась служанка кюре с подносом, уставленном различной едой.

"Как видите, это не только еда, но и Софи тоже. Она больше, чем служанка, она мой добрый гений. Без нее жизнь здесь была бы несносной".

Батист и Софи посмотрели друг на друга. По тому, как они переглянулись, Огюст понял, что их отношения несколько отличаются от отношений священника и его служанки. Огюст окинул взглядом Софи и отметил, что она привлекательна, еще достаточно молода, крепкая, с округлыми формами.

"Счастливый человек. Иметь такую служанку!" подумал Огюст. "Не то, что моя старая уродина".

Софи поставила еду и направилась в дом. Огюст про себя отметил, что взгляд Батиста был устремлен на определенные выпуклые части ее тела.

Некоторое время Огюст и Батист молчали.

"Да ешьте, все должно быть очень вкусно. Софи прекрасная хозяйка, не говоря уже о том, что у нее масса других положительных качеств. Если бы не она... А у вас, как я понял, служанка не только старая, но еще и уродливая. Почему бы вам не найти другую, помоложе?"

Огюст долго молчал, не зня, что ответить.

"Бонвиль - маленький город, там все обо всех все знают, а мне бы хотелось сначала завоевать доверие. Кто знает, как долго я здесь еще останусь".

"Долго", сказал отец Батист твердо. "Сюда попасть легко, но отсюда трудно вырваться. Но не расстраивайтесь, провинциальная жизнь имеет свои преимущества. Но возвратимся к вашей жизни. Если так уж трудно найти приличную служанку, почему бы вам не наведаться в Сент-Женевьев-о-Буа? Не будь Софи, я бы ездил туда с удовольствием. Там публичый дом, правда, очень дорогой. Но чего не сделаешь ради удовлетворения наших потребностей, мы ведь вполне нормальные мужчины хотя и католические священники".

"Опять этот Сент-Женевьев-о-Буа. Теперь о нем говорит уже и отец Батист", подумал Огюст.

Расстались они друзями в полной уверенности, что могут стать друзьями. Всю дорогу домой Огюст вспоминал свой визит.

"Какой прекрасный и умный человек. Он все понимает", думал он. "Жаль, что я из-за своей гордыни не познакомился с ним раньше. А ведь гордыня - один из смертных грехов. Поделом мне, ведь он мог дать мне уже давно мудрый совет, и я не мучился бы от половой неудовлетворенности. Ну хорошо, я готов поменять мою старую служанку на молодую, но как это сделать? Не могу же я поместить в газете объявление о том, что ищу служанку, молодую и желающую разделить со мной ложе. Это ведь совершенно невозможно и подозрительно. „Для чего это нашему кюре вздумалось поменять служанку? Явно, что здесь дело нечисто!“ скажут они. Что же делать? Мне ничего другого не остается, как поехать в Сент-Женевьев-о-Буа в публичный дом, хотя он и дорогой. Придется копить деньги, а я ведь и так живу очень скромно, и так почти во всем себе отказываю. В чем поехать туда, не могу же я появиться в публичном дому в сутане. Значит, нужно купить что-нибудь приличное и, конечно, не в Бонвиле. Это стоит денег, и немалых, а откуда их взять? Кроме того, нужно объяснить, почему я должен вечером ехать в этот город, к тому же еще хорошо одетым. Значит, надо поехать в сутане и где-то переодеться. Но где?"

Он подумал о том, что не знает адреса заведения. Ведь невозможно спросить у первого встречного, как пройти к публичному дому.

От обилия проблем у него разболелась голова, ночью он не мог заснуть и проснулся к утренней мессе разбитым и в плохом настроении.


Прежде всего Огюст решил вечером поехать в заветный город, так сказать, на разведку, посмотреть, кто же посещает публичный дом и во что они одеты.

Каково же было его удивление, когда на вокзале он увидел красочное объявление, написанное крупными буквами: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К МАДАМ КЛОТИЛЬДЕ. Ниже был указан адрес.

"Слава Всевышнему, одна проблема уже отпала", с радостью подумал Огюст. "Это хорошее предзнаменование, значит Бог не против того, чтобы я посетил это заведение".

Идти до публичного дома оказалось довольно долго, он располагался в красивом особняке в самом центре города. Огюст уже собрался рассмотреть, кто же является посетителями заведения, как они выгдядят, во что одеты, но тут ему стало ясно, что сделать это совсем не просто. Не мог же он стоять в сутане рядом с домом терпимости, пусть даже с задумчивым или отсутствующим видом, подчеркивая всем своим обликом, что он не имеет никакого итереса и отношения к тому, что там внутри происходит. Это выглядело бы, без сомнения, неестественно и смехотворно. Он даже представил себе насмешливые взляды прохожих, которыми бы они его рассматривали. Зная насмешливый характер жителей Франции, он почти твердо знал, что они бы думали.

"Хороша же наша полиция нравственности! Дошли уж до того, что переодевают своих агентов в священников! Конечно это сделано, чтобы не дать другим бедолагам возможности посещать дом развлечений".

"А, вот и кюре. В пароксизме зависти он высматривает посетителей, чтобы потом через тайную полицию узнать их имена и просить Папу Римского всенародно отлучить их от лона нашей любимой церкви. Вот будет потеха, можно себе представить это зрелище!"

Нет, нужно придумать что-то другое. Он осмотрелся. К счастью, на противоположной стороне улицы был небольшой садик, поросший густыми кустами. Огюст посмотрел, следит ли кто-нибудь за ним, и не обнаружив никого подозрительного, залез а самую гущу.

Вход в особняк был виден как на ладони.

Вскоре появился первый посетитель, человек средних лет, он был одет в красивый, явно дорогой костюм, затем второй, тоже хорошо одетый. Третий, почти старик, с тосточкой, был вообще шикарно экипирован. Огюст приуныл, значит, придется раскошелиться на дорогую одежду. Но вслед за ним прошло несколько мужчин весьма скромного вида. А потом еще несколько в будничных костюмах. Но все были при галстуках! Огюст никогда не носил галстуков, да и где и когда? В семинарии или во время мессы? Придется купить галстук и научиться его завязывать. Конечно, можно было бы вырядиться этаким бродячим художником, которму галстук не нужен, но для этого нужно иметь соответствующий раскованный и на все наплевательский вид, а его-то у Огюста не было. Единственное, что его радовало, можно купить недорогой костюм, лишь бы он выглядел хорошо.

Стемнело, и Огюст решил выбраться из своего укрытия. На освещенной улице он не увидел ни одного человека, значит, можно не беспокоится, его никто не видел. И тут он увидел, что к его сутане прилипли листья, маленькие веточки, он выглядел так, как будто его вываляли в грязи. Он попробовал привести себя в порядок, но убедился, что быстро это не сделать. Он посмотрел на часы - нужно спешить, автобус отходил через полчаса. Он так спешил, что пришел на станцию задолго до отправления автобуса. Его внимание привлекла надпись: Туалет. Он вошел - туалет был не очень большим, но чистым, и в нем были две закрывающиеся кабинки.

"Вот и прекрасное место для переодевания. До сих пор все идет, как по маслу".

В автобусе Огюст попытался найти место где-нибудь в заднем ряду, но там все было занято, единственное свободное оказалось в самой средине.

"Святой отец, кто это вас так разукрасил?" услышал он насмешливый голос.

Огюст втянул шею в сутану и ничего не ответил. Больше всего он боялся, что в автобусе окажется кто-нибудь из его прихожан, но страх его был так велик, что он не решался рассмотреть пассажиров. Поездка казалась ему бесконечной. Когда он вышел в Бельвиле, на перроне никого кроме него не было, значит, в автобусе не было никого из местных. Не было никого и на улицах города, и Огюст пробрался к себе домой без приключений. Половину ночи он потратил на очистку своей сутаны, и когда, наконец, добраля до постели, заснул мгновенно. Проснулся он свежим, с ясной головой и в хорошем настроении как после успешно выполненной важной и сложной работы.

Почти целый месяц ему пришлось оказывать себе почти во многом, но делал он это без особого труда, почти с удовольствием, ему это было не в новинку, ведь в училище он тоже морил себя голодом, чтобы притупить сексуальный голод. Теперь же, когда у него была цель, ради которой он готов был вообще ничего не есть, лишь бы купить достойный костюм как первую ступень длинной лестницы, ведущей к долгожданному лишению девственности.

Наконец, как ему показалось, он собрал достаточную сумму. Он позвонил отцу Батисту и уже собрался попросить его выбрать подходящий костюм, но услышал насмещливый голос своего нового друга:

"Куда это вы пропали? Мы должны были бы уже давно встретиться. За это время у меня накопилось огромное количество грехов, от которых хотелось бы освободить мою бессмертную душу. Мне кажется, что и ваша тоже нуждаетесь в том же, не так ли?"

Когда Огюст получил, наконец, возможность изложить свою просьбу, в ответ он услышал, что Батист только насмешливо крякнул.

"Приезжайте, а там увидим".

Сердце у Огюста упало, без посторонней помощи ему с покупкой костюма не справиться. Это очень осложнит его жизнь, если отец Батист откажет в помощи.

"Неужели вы сами не понимаете, что эта идея просто смехотворна", сказал отец Батист почти не поздоровавшись и не давая Огюсту открыть рот. "Да это же курам на смех! Представьте себе сами эту сцену - два кюре приходят в магазин одежды для того, чтобы один из них выбрал другому костюм. Так дело не пойдет. Я дам вам в помощь Софи. Она женщина и куда лучше справится с этой задачей, чем я. А теперь рассказывайте, как вы были в Сент-Женевьев-о-Буа? Все разузнали?"

"Откуда вы все знаете, я ведь не успел ничего рассказать".

"Для этого не нужно быть ни ясновидцем, ни Шерлоком Холмсом. Все и так ясно. Для чего это вам вдруг понадобился приличный костюм? Ну ладно, я вовсе не хочу вас смущать, поезжайте с Софи в другой город, здесь покупать костюм не стоит, это может вызвать подозрения, и она поможет вам. Она все понимает, и вы можете ей во всем доверять также, как это делаю я".

"Месье кюре хочет купить что-нибудь особенное?" спросила участливо продавщица, когда Огюст и Софи пришли в небольшой магазин. "Я всегда считала, что невозможно бесконечно носить одну и ту же рабочую одежду, пусть даже очень изящную. Представьте себе пожарного, который ходит в гости или в ресторан в каске и защитной одежде. Военные тоже не всегда носят свою форму, хотя она, особенно парадная, совсем неплоха. Чем же священники хуже их? Позвольте мне выбрать для вас приличный и недорогой костюм. У нас есть такой. Уверяю, вы будете довольны.".

"А он не мнется?" спросил он.

"Не беспокойтесь, костюм сделан из первоклассного немнущегося материала. Можете носить его хоть каждый день, он все равно будет выглядеть как новый", успокоила его продавщица. "Нашими изделиями все остаются довольны".

Огюст вышел из примерочной кабины и осмотрел себя в зеркале первый раз в жизни. Никогда раньше он не видел себя в полный рост. В зеркале он увидел высокого молодого человека, худощавого, с темными волосами и грустными темносерыми глазами. Лицом своим он остался доволен, целиком он никогда не видел его - в монастыре и училище это было невозможно, брился он перед маленьким зеркальцем. Он еще раз придирчиво посмотрел себя в костюме и остался доволен. Выглядел он в темносером костюме действительно прекрасно, так не стыдно появиться где угодно, не только в Сент-Женевьев-о-Буа. Он был не настолько чистолюбив, чтобы представить себя на приеме в мерии или еще где-нибудь. О визите к президенту Французской Республики он даже не помышлял.

"Теперь подберем вам еще рубашку в тон", сказала продавщица довольно.

"И галстук", промямлил Оливье жалобно. "Только не слишком яркий".

Софи восхищенно посмотрела на Огюста.

"Ах, была бы я помоложе и свободна, не выпустила бы я вас", сказала она с улыбкой.

"Я не умею завязывать галстук, не могу же я бесконечно просить других", пожаловался он ей.

"Не беспокойтесь, я знаю, что делать", успокоила она его. "Нужно один раз правильно завяать, потом когда он не нужен, расслабить и повесить на вешалку. А при надобности одеть, затянуть по шее, и все будет в порядке.".

Батист и Софи заставили Огюста еще раз надеть костюм, рубашку и галстук, пройтись в нем по комнате, несколько раз озабоченно спрашивали, не жмет ли он, чувствует ли себя в Огюст в нем удобно. Все трое были так заняты обсуждением нового костюма, рубашки и галстука, что совсем забыли про исповедь.

Уже по дороге домой он вспомнил, что не отпустил грехи отцу Батисту, и тот тоже даже не вспомнил об исповедании Огюста.

Потянулись дни поста, иначе это время и назвать было нельзя. Каждое утро Огюст осматривал скопленные за день деньги, подсчитывал общую сумму и, понимая, что этого все равно недостаточно для посещения публичного дома, тяжело вздыхал. Никогда время не тянулось так медленно, так уныло. Его даже перестала согревать мысль, что все равно, рано или поздно, у него будет достаточно денег для утоления любовного голода. Даже, когда он копил деньги на костюм, время проходило быстрее. И с каждым днем нарастала неуверенность в собственных силах.

"А вдруг я не справлюсь. Заплачу деньги и не смогу ничего делать. Вот будет позор! Проститутки будут надо мной смеяться и говорить, что не понимают, зачем к ним пришел такой бессильный мужчина. А о деньгах и времени, когда я себе вовсем отказывал, говорить нечего", думал он по ночам.

Наконец, как ему представлялось, он накопил нужную сумму.

"Совершенно непонятно, когда лучше поехать", вдруг пришло ему в голову. "Днем, чтобы успеть к вечерней мессе, но в это время я могу встретиться в автобусе с моими прихожанами, нужно будет объяснять, зачем мне понадобилось в Сент-Женевьев-о-Буа. Поехать вечером - все девочки могут быть уже заняты. Придется ждать. Так можно и не успеть на последний автобус".

К тому же пользоваться проституткой, которая только что занималась любовью с другим, неизвестным мужчиной, показалось ему неприличным. Все равно, что есть после кого-то из непомытой посуды. И Огюст решил поехать в полдень.


Он аккуратно сложил костюм, рубашку и галстук в небольшой саквояж, постарался придать себе независимый деловой вид и пошел на автобусный вокзал. В полупустой автобус он сел один и доехал спокойно без особых приключений, что несколько его успокоило и придало уверенности в благополучном завершении давно задуманного дела.

Приехав в Сент-Женевьев-о-Буа, он направился в туалет, заперся в кабинке и переоделся. Выйдя оттуда, он посмотрел на себя в зеркало и сразу почувствовал себя свободным и независимым. Идя по улице, он ловил на себе женские взгляды.

"Вот уж никогда не думал, что приличный костюм может так изменить человека", подумал он. "Может быть, завести роман с местной обитательницей? Нет, это опасно, она захочет узнать, чем я занимаюсь, да и другим вопросам не будет конца. Все таки лучше ходить безымянным в публичный дом. Там, во всяком случае, до меня ни у кого не будет дела".

Перед входом в желанное заведение он остановился в нерешительности, но потом, набрав для храбрости воздуха, отворил дверь.

В просторном зале сидела женщина средних лет. Она осмотрела его с головы до ног.

"Заходите. Я вижу, вы здесь в первый раз, я имею в виду не у нас, а вообще в таком заведении. Не стесняйтесь. Сюда приходят, чтобы получить удовольствие, а не для того, чтобы робеть", сказала она с заученной, но одновременно и милой улыбкой. "Посмотрите альбом с моими девочками и можете спокойно выбрать ту, которая вам понравится. Уверяю вас, что останетесь довольны и захотите прийти снова. Надеюсь, вы пришли за любовью, а не за тем, чтобы читать мораль. Однажды к нам пришел один, и вместо того, чтобы заниматься сексом, принялся гневно осуждать девочку, которая хотела его обслужить, за то, что у нее такая работа. Правда, он оплатил посещение, у нас все платят сначала, таково правило, но я его все равно выгнала, а когда он появился снова, навсегда отказала от дома. Он оказался кюре. Ну и что, свои проповеди пусть читает в церкви, а не в публичном доме. Это разные учереждения. Надеюсь, вы так не поступите".

"Не беспокойтесь, я знаю, за чем пришел", сказал Огюст решительно.

Он огляделся. Зал был большим, потолок украшен лепкой, на стенах висели картины в золоченных рамах, мягкие кресла с красной обивкой и освещалось оно светом из нескольких ламп с розовыми абажурами. Это придавало помещению вид комнаты для приема гостей, который он видел во время посещения своих богатых прихожан. Некоторый диссонанс вносила лишь стойка, за которой находилась женщина, явно хозяйка этого заведения. Огюст не представлял себе, что в публичном доме может быть так красиво. Он представлял себе, что там должна быть большая комната вроде спальни в церковном училище, уставленной множеством кроватей, на которых пары усердно занимаются любовью.

"Я вижу, вам у меня нравится. Я постаралась избавится от казенщины и придать моему заведению уютный вид. Мне кажется, это мне это удалось. Может хотите пройти в бар и выпить аперитив, вино или коньяк. Это придаст вам уверенности и сделает вашу любовь еще более страстной", любезно предложила женщина.

"Нет, спосибо, я и так чувствую себя уверенно", ответил Огюст.

"Тогда садитесь. Я уверена, что в таких уютных креслах вам нечасто приходилось отдыхать".

Он сел в кресло и собирался уже рассматривать предлагаемых женщин, но в это время из боковой двери вышла одна из них.

Они посмотрели друг на друга. Такие глаза выражали раскаяние и недоумение, как и почему она здесь очутилась, они как буд-то говорили, что девушка здесь случайно, по ошибке, что ее призвание вовсе не в том, чтобы заниматься проституцией, она может быть верной, любящей женой и заботливой матерью. Подобные глаза Огюст уже где-то видел, но где, припомнить никак не мог.

"Я уже выбрал. Я пойду с ней", сказал он.

"Вы берете ее час, на два?" спросила Мадам.

Огюст хотелось сказать, что хотел бы провести с девушкой два часа, он не был уверен в своих силах, ему нужно время, чтобы прийти в себя, часа может и не хватить, но когда услыхал цену, сказал:

"Нет, только на один час." И почему-то добавил: " У меня нет такого количества денег".

С радостью он отметил, что на часовое пребывание денег у него достаточно, даже немного останется.

"Может быть, хотите шампанского в номер?"

"Нет, нет!"

Девушка повела его в свою комнату. Огюст заробел и пошел за ней, не совсем понимая происходящее. Он так растерялся, что даже не рассмотрел комнату. Единственное, на что он сразу обратил внимание, была широкая кровать.

Девушка улыбнулась.

"Раздевайтесь и ничего не бойтесь. Со мной вам будет хорошо", сказала она спокойно. "Мной все остаются довольны.".

"Ты должна мне помочь. Я ведь в первый раз", промямлил Огюст.

"Я это поняла сразу, как только вас увидела. Но не беспокойтесь, я знаю, что делать".

Но помогать ему оказалось не нужно. Он сразу приступил к делу и занимался им успешно, как буд-то это было ему хорошо знакомо. Он чувствовал в себе столько силы, что, как ему показалось, может заниматься любовью еще и еще.

Вдруг зазвучала тихая приятная, но какая-то грустная музыка.

"Час уже прошел", сказала девушка. "Я вижу, вы неутомимы в любовных делах, но что поделаешь, вы оплатили только один час. Нужно вставать".

Огюст начал быстро одеваться, не зная здешних условий, он побоялся, что его могут выгнать голым на улицу.

"Приходите еще, мы будем вам рады", сказала она заученным голосом.

"Приду, но только к тебе".

Уже уходя, он обратил внимание на то, что в комнате перед маленькой иконой девы Марии горела лампадка.

Огюст порылся в карманах, достал деньги, которые у него остались, и протянул их ей.

"Это тебе. Здесь немного, все то, что у меня осталось".

"Спасибо", сказала она. "Но это лишнее, вы же и так их копили не за один день. Я ведь вижу, что вы человек небогатый".

Но деньги взяла.

Огюст шел к вокзалу в необычно приподнятом настроении, такого с ним никогда не было. Он чувствовал легкость как человек, сделавший, наконец, что-то очень важное, то, от чего зависила его жизнь. Ему хотелось громко петь, танцевать, кричать на всю улицу: "Теперь я мужчина! Я - настоящий мужчина!"

На вокзале он опять переоделся в туалете, аккуратно сложив костюм в саквояж, одел сутану, постарался принять подобающий званию кюре и его одеянию смиренный вид и прошел в автобус.

Вечернюю мессу он провел с таким блеском, что был бы награжден аплодисментами, если бы это было принято в церкви.

"Дорогой святой отец, только теперь я поняла, что вы человек необычный. Вы ведь святой! Глядя на вас, я твердо решила, что моего младшего, его ведь зовут тоже Огюст, как вас, обязательно отдам в церковную школу. Пусть будет тоже священником, как вы".

Прийдя домой, Огюст вдруг почувствовал усталость, накопившуюся за этот долгий необычный день, разделся и собрался уже лечь, когда вспомнил, что не прочел вечерней молитвы.

"Так нельзя! Это просто неприлично идти спать, не помолившись на ночь! Ну и что? Хоть я теперь уже не девственник, но все равно остаюсь пастором моей паствы и должен соблюдать принятые ритуалы. Молитва снимет часть моих грехов, а остальное доделает отец Батист. Надо бы не забыть отпустить и ему грехи, а то в прошлый раз я этого не сделал".

Отец Батист встретил Огюста с иронической улыбкой.

"Можете мне ничего не рассказывать, по вашему лицу и так все видно. Даже не знаю, поздравлять вас или ругать. Не могу сказать, что посещением публичного дома вы бросили вызов всему католическому миру и даже самому Папе, доказав, что католические священники могут с тем же успехом заниматься сексом, что и их прихожане, я не говорю уже о проповедниках евангелических и православных. Для молодого здорового мужчины естественно заниматься любовью с женщиной. Значительно хуже желание спать с другим мужчиной, а такое, как известно, тоже встречается среди католических священников, даже высокого ранга, я уж неговорю о нас грешных, священников, так сказать, низшего звена. Однополая любовь всегда считалась грехом в церковных учениях различных направлений, хотя я не стал бы осуждать гомосексуалистов и в своих проповедях никогда не касаюсь этой темы. Что создано природой, не может быть грешным. И все-таки не забывайте, что вы - кюре, и ваша прямая задача - нести вашей пастве учение Иисуса Христа, учите их добру, и чем больше людей вы обратите в истинную веру, тем с большей уверенностью будете после смерти вкушать райское блаженство. В наше время это очень важно, именно сейчас, когда люди ходят в церковь редко, если вообще ходят. Что говорить, на службах появляются в основном люди пожилые, я бы сказал вернее, старые, которые приводят своих внуков или внучек, пока они еще согласны на такое развлечение. А где молодежь или среднее поколение? Для них церковное учение превратилось в свод законов - как себя вести, что можно делать и чего нельзя. А ведь это ложно! Учение Церкви - это не конституция. Люди забыли о мистическом предназначении Учения всесильного Бога. Все верят только в науку. Действительно, с ее успехами нельзя не согласиться. Например, когда мы волнуемся или видим любимого человека, то лицо краснеет, а сердце бешенно стучит в груди. Это происходит от того, что надпочечники, есть такие маленькие комочки над почками, начинают выделять особые вещества, заставляющие нас краснеть, а сердце биться сильнее и чаще. Я не стану спорить с учеными, они знают, что говорят. А люди верят только им, не думая о том, кто научил надпочечники выделять эти вещества, более того, кто создал человека таким, каков он есть. Объяснять это - наша основная задача. Для этого и существуем мы, священники. Паства верит нам, и мы не должны ее разочаровывать. Поэтому, заклинаю вас, кроме меня не говорите никому о вашем падении - никто не поймет вас, не простит, только осудит и проклянет. А мы как духовные отцы друг друга будем отпускать друг другу наши мелкие грехи, вы мне, а я вам. Но только мелкие!"

"Как хорошо, что я нашел такого прекрасного духовника, который меня понимает и прощает", думал Огюст, совершив перед сном вечернюю молитву. "Он прямо не сказал, но прозрачно намекнул, что недаром наш Бог создал два пола - Адама и Еву, а то, что Он потом признал их половую связь грехом и выгнал из рая, думаю, сам в этом в дальнейшем раскаился. Откуда бы взялся род человеческий, прославляющий Всевышнего? Без греха пребывали бы Адам и Ева в раю, а наша Земля осталась бы необитаемой, без увеличевающего с каждым годом количества в Иисуса Христа верующих и его прославляющих. И спасибо Тебе, Господи, что ты создал из адамова ребра женщин, приносящих так много радости нам, мужчинам".


"А, это вы опять!" сказала Мадам, увидев появившегося вновь Огюста. "Очень рада, что вам у нас понравилось".

Огюст скромно потупился и ничего не ответил. Краешком глаза он огляделся.

Как он помнил по своему первому посещению, просторное помещение было освещено несколькими торшерами под розовыми абажурами. Теперь же горело всего несколько свечей, и это придавало гостинной загадочно-мистический вид. Он даже подумал, что, если бы их было тринадцать, если бы женщины не сидели вперемешку с мужчинами и за овальным столом со скучающим видом не играли бы в карты, то он принял бы это сборище за участников Тайной Вечери.

Девочки подняли на него глаза. Было видно, что они были рады каждому гостю, так уж надоело им вынужденное безделье.

"Да не стойте вы с таким нерешительным видом", Мадам усмехнулась подбодряюще. "Вы ведь уже знаете, что почем. Выбирайте любую, они все здесь".

Оливье смотрел на девочек, стараясь найти ту, с которой он был в прошлый раз.

"Неужели я ее не найду? Неужели она уже занята?" подумал он и в этот момент увидел ее. Она сидела в простом черном платьи, единственным украшением было лишь ожерелье из жемчуга на шее.

Девушка смотрела на него вопросительно и с нескрываемым интересом, возможно, даже с надеждой, или это только показалось Огюсту.

"Я пойду с ней", сказал Огюст, указывая на девушку.

"О, месье - человек постоянный. Среди наших клиентов такое встречается не слишком часто, а если и встречается, то заканчивается печально. Я имею в виду, печально для меня, для всех нас, для заведения. Хотите знать почему? Такое постоянство кончается чаще всего свадьбой, и мы лишаемся нашей сотрудницы, в основном, одной из лучших. Так что берегитесь, месье, и подумайте хорошо, прежде, чем сделать окончательный выбор".

"Свой выбор я уже сделал", сказал Огюст.

"Опять только на час и никакого шампанского в номер?" сказала Мадам немного иронично.

Огюст промолчал, ведь не объяснять же ей, что у него нет денег на более длительное занятие любовью, а уж о шампанском и говорить нечего.

Они пришли опять в ее комнату. Огюст притянул ее к себе, но девушка отстранилась.

"Вы не хотите сначала раздеться?" спросила она с некоторой иронией в голосе и начала сама раздеваться.

На Огюста пахнуло ее запахом, особым запахом теплого женского тела. По ночам он старался вспомнить, чем пахла она, и не мог вспомнить.

"Как же я забыл этот запах, ведь в мире нет ничего более приятного", подумал Огюст, прежде чем погрузиться в плотское забвение. Больше он не помнил ничего.

Совершенно неожиданно для него зазвучала тихая грустная музыка. Огюст с грустью разжал обьятия, вылез из постели и собрался уже начать одеваться.

"Не одевайтесь", сказала девушка. "Подождите меня".

Она накинула халатик и ушла, но через несколько минут возвратилась, улыбаясь.

"У нас есть еще полчаса".

"Но ведь я сказал тебе, у меня нет больше денег", со смущением промолвил Огюст.

"Ни о чем не беспокойтесь, я все уладила".

Еще через полчаса Огюст с сожалением понял, что теперь-то настало время одеваться.

"Накоплю денег и обязательно снова прийду к тебе", сказал он решительно.

"Мы можем еще посидеть в баре и что-нибудь выпить. Конечно, не шампанского, а просто красного вина. Не уходите".

"У меня нет денег", сказал Огюст с сожалением и даже стыдливо. Он хотел еще раз объяснить ей, что для того, чтобы прийти в это заведение и побыть с ней всего час, ему пришлось копить деньги почти целый месяц, отказывая себе во многом.

"Опять вы за свое. Деньги есть у меня. Мне просто не хочется, чтобы вы так скоро ушли. Я хочу еще побыть с вами".

Такого он не ожидал. От своих прихожан он много раз слышал, - об этом, к сожалению, в церковном училище не говорилось ни слова - что в делах любви главой является мужчина, и за ним, только за ним, а никак не за женщиной, остается право выбора и последнее слово. А тут оказалось, что верховодит она, а не он. Огюст уже собрался сказать, что в следующий раз он скопит побольше денег, столько, что ему хватит даже заказать шампанского в номер.

И как бы в ответ его мыслям он услышал насмешливый голос девушки:

"Вот уж не думала, что вы такой рьяный приверженник мужской чести. У вас ведь в жизни такой благочестивый вид, правда, в постели это выглядит совсем иначе. Я пригласила вас выпить стаканчик вина, значит, плачу я. И не думайте ни о чем".

Она засмеялась как-то мило, сердечно, в этот раз совершенно без насмешки, и от этого смеха по телу Огюста разлилась волна теплоты и благодарности.

"Какое счастье, что я ее встретил. Она понимает, что я небогат, но это ей совершенно безразлично", подумал он с радостью.

Присутствующие в гостинной встретили пару с несколько ироническими улыбками, Огюсту даже показалось, что во взглядах женщин да и некоторых мужчин явно проглядовалась нескрываемая зависть.

"Сядим за этот столик", сказала девушка, подводя Огюста к столику в глубине зала. "Здесь нам никто мешать не будет".

Она даже села несколько развалившись, явно подражая посетителям, чувствовавших себя хозяевая положения, людьми задающими тон и не от кого не зависящимими. Огюст решил, что эта роль пришлась ей очень к лицу. Сам же он никак не мог избавиться от застенчивости, которая сковывала его и не давала раскрыться. Он понял, что только в той небольшой комнате наедине с девушкой, а не в церковном училище, где он учился раньше, ни теперь в повседневной жизни, даже не в церкви, где он, без сомнения, должен бы быть главой, не даже с отцом Батистом, которого считал своим другом и который знал о нем то, чего и не представляли себе прихожане, он не чувствует себя свободным, раскованным, таким, каким хотелось ему быть.

С милой улыбкой к ним подошла Мадам.

"Что желают господа? Конечно, шампанского? И почему вы выбрали именно этот столик, здесь так темно и неуютно", сказала она, показывая, что тоже вошла в роль и дает возможность девушке хотя бы на время почувствовать себя богатой посетительницей, которая приказывает и сама выбирает то, что считает нужным. "Хотя, очевидно, вам хочется интима. А для этого лучшего места не найти".

"Мой друг не пьет шампанского. Мы бы хотели красного вина. Конечно, бургунского, красного, как кровь", сказала девушка небрежно.

"У мадам прекрасный вкус, вы хорошо разбираетесь в винах".

"Да уж, за четыре года у вас, научишься и не такому", сказала девушка и вдруг, встретившись со взглядом Мадам, осеклась, понимая, что явно вышла из роли.

"Я вас не совсем понимаю", сказала Мадам холодно.

"Что же касается этого места, то оно нам обоим нравится, полумрак создает интимность и уют. Это как раз то, что нам нужно", сказала девушка, виновато посмотрев на хозяйку и желая перевести разговор совершенно на другое.

"Как вам будет угодно", сказала Мадам уже милой улыбкой.

Девушка подождала пока Мадам удалиться. Ей хотелось поговорить без посторонних ушей, но она никак не могла решиться сказать что-нибудь первой. Огюст тоже смущенно оглядывался и тоже молчал.

"Как тебя зовут?" выдавил он, наконец, из себя.

"Вондель", ответила она. "Так зовут меня здесь. Но вообще-то я Ванда".

"Наверное, Ванда", повторил он ее имя, сделав ударение на последнем слоге, по-французски.

"Нет, Ванда", поправила она, ударяя на первый слог. "Я ведь полька".

"Полька?" Огюст очень удивился. "Никогда бы не сказал. Ты ведь говоришь по-французски совершенно правильно, только с каким-то неуловимым акцентим. А он придает твоей речи даже какое-то очарование. Ты ведь совершенно не отличаешься от наших женщин, я бы даже сказал, ты куда красивее их, во всяком случае, большинства из тех, которых я видел".

Он чуть было не сказал: "Среди моих прихожанок".

"Конечно", сказала она с гордостью. "Недаром Польшу называют Францией Восточной Европы. Наши женщины такие же пикантные и привлекательные, как и француженки. Думаю, что в больших городах, в Варшаве или в Кракове, они одеваются не хуже, чем здесь, и их почти невозможно отличить даже от парижанок".

"Расскажи о себе. Как ты жила в Польше?"

"Не сегодня. Если мы подружимся, я расскажу вам все о себе. Но не сейчас", сказала она как-то отчужденно. "Я не хочу рассказывать о себе людям, которых плохо знаю".

"За это время я часто думал о тебе. Правда, мы встречаемся только во второй раз, но, если я в тебе не ошибся, мы подружимся, во всяком случае, я бы хотел стать твоим другом".

"Вино мы уже выпили, и теперь вам самое время уходить. Я не хочу, чтобы ваше посещение вызвало ненужные пересуды".

"Мне казалось, что к тебе здесь относятся хорошо. Разве у тебя нет подруги?"

"Подруги, нет. Но у меня есть друг, Робер, он сидит там, в углу", она указала на молодого человека, сидевшего за общим столом. "От него у меня нет секретов, он знает обо мне все. Он - моя лучшая подруга. Недаром же говорят, что лучшая подруга - это голубой".

Она вдруг, неожиданно для Огюста, стала серьезной, как-то внутренне изменилась и сказала:

"А теперь вам действительно нужно уйти. И приходите снова, когда сможете".

Она решительно встала и уже собралась присоединиться к остальным.

"Подожди. Как только у меня появятся деньги, я приду снова и только к тебе. И тогда я приглашу тебя выпить вина", сказал Огюст.

"Это все совершенно неважно. Главное, чтобы вы пришли опять и выбрали меня", сказала Ванда, и Огюсту показалось, что ее голос задрожал.


Не успела закрыться дверь за Огюстом, как раздался насмешливый голос Мадам:

"Могу с уверенностью сказать, что за мою жизнь я видела многое. Но мне ни разу не приходилось повстречать проститутку - ах, извините, жрицу любви, - которая не только платила бы сама клиенту за любовные развлечения, но и угощала его вином, опять таки за свои деньги. Вондель, скажи откровенно, неужели он сексуальный монстр? Или тебя привлекают в нем качества, мне непонятные или неизвестные? Расскажи нам не таясь. Тогда все станет на свои места, и я не буду задавать в дальнейшем глупых вопросов".

Ванда растерялась.

"Да нет же, он совсем не сексуальный монстр. Совсем нет. Но он очень мил и мне нравится. Я ведь знаю, что он совсем небогат и, чтобы прийти к нам, несколько недель должен отказывать себе во многом, даже необходимом. Мне хочется хоть немного скрасить его невеселую жизнь. Он - человек мужественный, а мужественность должна быть вознаграждена".

"Этого я не понимаю. Но, скажу откровенно, мне это не нравится. Начинается с пустяка, а кончается тем, что... Я даже не хочу это обсуждать, не говоря уж о том, да и думать тоже не желаю. Девочка, ты ведь для меня, что дочка, я хочу тебе, да и всем вам только хорошего. Так вот дети мои, - вы ведь все для меня мои дети, Бог не дал мне собственных, что поделаешь, такова моя судьба, и я не могу на нее пожаловаться, - послушайте моего совета, не допускайте клиентов близко к сердцу, особенно мужчин - им только дай палец, они всю руку отхватить готовы. Ничем хорошим это не кончится".

Клотильда с сочувствием и так выразительно посмотрела на окружающих, что Ванда почувствовала, когда их взгляды встретились, что краснеет, краска залила не только ее лицо, казалось, горит грудь, ноги, руки, все ее тело. Так краснела она только два раза в жизни, в четырнадцать и в восемнадцать лет.

"Еще немного", в ужасе подумала она, "загорится скатерть на столе, а там и весь дом".

Она огляделась, не заметил ли кто-нибудь чего-то необычного, не почувствовал ли жара, который исходил от нее. Но остальные сидели как ни в чем ни бывало.

"То, что он не женат и не имеет постоянной подруги, мне совершенно ясно", сказала одна из девочек. "Но было бы интересно узнать, чем он зарабатывает себе на хлеб насущий. На булочника или продавца он не похож, равно как и на рабочего фабрики или шофера. Я уж не говорю об интеллектуальной профессии, учителе, инженере, враче и, конечно, он не ученый, не финансист и не предприниматель - этих я насмотрелась вдоволь".

"Если бы я узнала, что он священник, то ничуть бы не удивилась", сказала Мадам. "У него уж больно благочестивый вид. Когда он к нам проиходит, старается выглядеть этаким рубаха-парнем, но все равно чувствуется, что он не свободен, что-то ограничивает его свободу. А когда уходит, то как бы пятится назад, как те кюре, которые после мессы удаляются как раки, спиной вперед, не в состоянии оторвать взгляд от своего патрона Иисуса, как буд-то тот их гипнотизирует. Впрочем, я могу и ошибаться, хотя и почти уверена, что права. Почти".

"Ну это легко проверить", сказал один из молодых людей. "И я берусь это сделать. Могу его выследить, пройду вмсте с ним весь путь от нашего заведения до его дома, да так, что он ничего не заподозрит. Это не составит никаких трудностей, он ведь смотрит только на Вондель, кроме нее для него никто не существует. Ну и, конечно, на вас, Мадам. Но только на Вондель и на вас А нас, грешных он даже не замечает, мы для него вроде мебели".

"Забудь об этом", в голосе Клотильды появились властительные ноты, глаза превратились в кусочки серо-голубого льда. "Ты уже, очевидно, забыл, что когда я брала тебя на работу, то постаралась внушить, что, помимо любовных утех, основным правилом моего заведения является уважение к посетителю и признание его полной и абсолютной анонимности. Это три краеугольных камня, на которых зиждется успех моего предприятия. Разве продавец мясной лавки интересуется тем, почему покупатель требует тот или иной кусок мяса и откуда у него на это деньги?"

Мадам закатила глаза к небу и голосом полным скорби и сожаления к самой себе промолвила:

"Господи, почему ты наградил меня такими несмышленными детьми? Я ведь этого не заслужила, я всегда старалась направить их на путь добра и справедливости".

Она тяжело вздохнула, покачала головой и ушла. В ее походке было что-то от короля Лира, который убедился в предательстве своего любимого потомства.

Остальные тоже начали постепенно расходиться. Ванда осталась только с Робером.

"Какой он милый", сказал Робер с восхищением. "И верный. Я видел, как он смотрел на тебя, так смотрят только влюбленные. Ты должна быть довольна, что возбудила любовь, хорошо, пусть у клиента, - человека, который приходит к нам только для одного, чтобы оплатить и получить плотскую любовь, - но это все равно прекрасно. Я даже завидую тебе, такого со мной никогда не встречалось, я даже никогда не слышал, чтобы такое вообще было. Не будь ты моей ближайшей подругой, я бы попытался отбить его у тебя. Ты ведь понимаешь, что это только шутка", добавил он, лукаво усмехаясь.

"В каждой шутке есть доля правды", сказала Ванда. "Но я тебе верю, ты сказал это действительно шутя. Ты никогда не сделаешь мне ничего плохого. Только благодаря тебе я стала той, какая я теперь есть Это ведь ты заставил меня, да, почти заставил, пойти заниматься французским. Ты и никто другой приучил меня читать, и я читаю много, и это мне нравится - теперь я смотрю на мир совершенно другими глазами. И все это сделал ты. А что касается моего клиента, это совершенно другое дело. Я не думаю, чтобы ты имел у него успех. Я уверена, что ему нравятся только женщины".

"Не обижайся, я просто сказал, не подумав о том, что это может быть тебе неприятно. Но, если быть совершенно искренним, я тебе завидую. У меня никогда не было постоянных клиентов. А так хочется..."

"Если он второй раз выбрал меня - это еще ничего не значит, он ведь был-то у нас всего дважды. Очень хочу, чтобы он пришел снова, и снова мы были вместе".

"Значит, он тебе тоже не безразличен?"

"Не могу сказать тебе ничего определенного, ни да, ни нет. Когда он ушел после первого посещения, я подумала о том, что он мне понравился, и была бы рада, если бы он появился снова. Он выгодно отличается от всех наших клиентов, и от богатых, которые приезжают в наш город на конференции или симпозиумы - для них мы только приятный способ отвлечься от повседневных забот, не больше, так ходят в кино, желая развлечься, и забывают, какой фильм они смотрели сразу по выходе из кинотеатра; этот отличается тоже и от женатых небогатых наших посетителей, которые чувствуют себя чуть ли не ворами, которые крадут деньги у семьи, у детей, у жены, но ничего поделать с собой не могут - продажная любовь, что запретный плод, который всегда сладок. Он не такой хотя, без сомнения, чего-то боится, но в этой боязни нет ничего от развязности человека, который оказался далеко от семьи и может вести себя бесконтрольно. Мне кажется, что в его боязни есть что-то от боязни морального греха, от страха человека, понимающего свою слабость, но не способного ничего с этим поделать и с горечью и сожалением, можеть быть, даже со страхом ожидающего расплаты за свой грех".

"Вот уж не ожидал от тебя такого тонкого и интересного психологического анализа. Значит, ты продолжала думать о нем".

"Но после его ухода я, откровенно говоря, сразу о нем забыла, вернее, подумала, что было бы хорошо, если бы он пришел снова, но потом перестала о нем думать. Но вчера ночью он мне приснился, и этот сон был таким приятным, только не подумай, что это был эротический сон, ничего подобного, с эротикой он не имел ничего общего! Как буд-то вспоминаешь события своей жизни, когда тебе было хорошо. А когда он появился снова, в этом для меня не было ничего неожиданного, я знала, что он придет, и ждала его".

"Ты счастливая..."


Огюст вышел с таким ощущением, как если бы он расстался с человеком дорогим, необходимым, и встреча с которым отодвигается на неопределенное время, может быть, навсегда. Как буд-то он уезжает в далекое путешествие и не знает, когда возвратится, может быть, никогда. Если бы он читал книги, а он их не читал, единственной для него была Библия, но в ней об этом не говорилось, то почувствовал бы себя младшим сыном английского аристократа, который уезжает в далекую Индию заработать деньги и оставляет на родине любимую невесту. Но он ничего не знал о страданиях младших сыновей английских аристократов, и мысли его были заняты совершенно другим.

По пути домой он вспоминал в подробностях Ванду, то, как они сидели в гостинной и пили вино. Его восхищало то, что богатой посетительницей она чувствовала себя превосходно, это шло ей больше, чем роль проститутки, которой она была на самом деле. Но больше всего его удивило то, что думал он больше об их разговоре, вовсе не о том, чем они занимались в постели, не о том, ради чего он приехал в Сент-Женевьев-о-Буа. Значительно чаще приходило на ум то, что она рассказала ему немного о себе и даже назвала свое настоящее польское имя.

"Если бы у нас было больше времени, если бы не атмосфера публичного дома, не присутствие хозяйки и ее товарок по профессии, она рассказала бы мне все о себе", подумал он и тут же понял, что такое совершенно невозможно. Как он себе представлял, для Ванды он не более, чем обычный посетитель, и если она назвала свое истинное имя, это ничего не значит. Для него она тоже больше предмет для удовлетворения половых потребностей, чем человек, с которым хочется провести всю жизнь. Когда он это понял, то успокоился и приехал домой в хорошем расположении духа.

Но спокойным Огюст оставался недолго. Уже на следующее утро у него возникло ощущение потери. Такое чувство он испытал в первый раз, когда в лет пять или шесть он в чем-то провинился, и отец, человек сторогих правил, лишил его десерта, клубничного муса, который Огюст очень любил. Второй раз, уже в церковной школе, он во время утреннего богослужения вспомнил, что лысина одного из священников во время разговоря начинает морщится, образуя причудливые узоры. Огюст увидел это так отчетливо, ему стало смешно, и он громко рассмеялся. Ему приказали удалиться и в качестве наказания не позволили несколько дней вскапывать любимые грядки клубники, занятие, которое он любил. И вот теперь, во время мессы, рассказывая о верности своему долгу, не только о супружеской верности, но и о верности своей любви к отчизне, делу, которым занимаешься, он вдруг так отчетливо представил себе Ванду, Ванду раздетую, занимющуюся с ним любовью и Ванду одетую, в черном скромном платьи с жемчужным ожерельем на шее. Голос его прервался, и окончание мессы он скомкал.

Его окружили прихожане.

"Месье кюре заболел?" спрашивали одни.

"Ничего удивительного. Он так погружен в молитву и свое предназначение нести людям добро, что даже похудел, сплошные кожа и кости. Тут и заболеть недолго", говорили с сочувствием другие.

"Оставьте нашего дорого кюре в покое и отдайте его мне на попечение", сказала служанка. "Я его приведу домой, напою горячим отваром малины с медом, и к вечерней мессе он будет совершенно здоров".

Лежа в постели, попив омерзительного напитка, - он очень не любил малину с медом - Огюст все время обдумывал, как бы ему снова встретиться с Вандой, но не в публичном доме, а где-нибудь наедине, пусть даже в парке, в кафе или еще где-нибудь, только не в этом заведении, под любопытными взорами хозяйки и других служительниц и служителей покупной любви. Она бы рассказала о себе, а он, возможно, мог бы ей в чем-нибудь помочь, например, отпустил бы ей грехи или что-нибудь в этом роде. Как он представлял себе, она сама недовольна той жизнью, которую ведет у мадам Клотильды.

Чем больше он думал о возможной встрече на едине, чем больше перебирал различные варианты, тем неразрешимее казалась ему эта задача. Конечно, можно было бы приехать в Сент-Женевьев-о-Буа и дожидаться пока Ванда выйдет пройтись или за покупками, ведь не целые же сутки сидит она в ожидании посетителей. Но тут же понял, что это может быть опасно. Не ясно, когда Ванда выходит, может быть рано утром, может быть, днем, значит, нужно целый день провести в этом городе, где можно встретить приехавших туда по делам прихожан, кроме того, бесцельное пребывание у особняка вызовет подозрение прохожих, его примут за грабителя или террориста, вызовут полицию тогда неприятностей не обберешься.

"Отец Батист! Он - человек умный и всезнающий, только он может мне помочь", пришло в голову Огюсту.


"Опять что-то случилось?" спросил отец Батист. "По вашему виду можно сразу понять, почему вы пришли. Если хотите, чтобы я отпустил вам грехи, вид у вас покоянный, я бы даже сказал похоронный, как буд-то грех делает вашу жизнь невыносимой. Но, поверьте мне, смертных грехов вы не совершаете. Когда же дело идет о моем исповедании, вы приходите как мессия, мне иногда кажется, что вокруг вашей головы я вижу нимб или по крайней мере белые крылышки за спиной. Но если вы приходите за советом, вид у вас такой, как буд-то завтра предвидится крушение мира. Ладно, рассказывайте, в чем дело".

Огюст долго собирался, не зная с чего начать, но, как ему показалось, встретил полное непонимание со стороны духовного отца, когда рассказал о своих затруднениях.

"Я совершенно не понимаю, зачем это вам надо?" сказал Батист тоном, каким успокаивает мать плачущего ребенка, желающего получить в подарок слишком дорогую игрушку. "Что с того, если вы узнаете, как она жила раньше, что это изменит? Она просто продажная женщина, проститутка, и я не думаю, чтобы ее биография могла заинтересрвать священника совсем другой иепархии. Она ведь даже не ваша прихожанка. Своим поступком вы отбиваете хлеб у ее священника, задачей которого является направить заблудшую на путь истинный".

"Она перестала быть для меня просто проституткой, к которой я хожу время от времени. Мне кажется, она стала родным человеком, и я хочу больше узнать о ее жизни. Я думаю о ней все время", сказал Огюст с обидой в голосе.

Батист осмотрел его оценивающим взглядом, как буд то хотел определить, насколько серьезны намерения собеседника, потом молча встал и взял телефонную книгу.

"Мадам, без сомнения, человек современный и не может быть, чтобы в заведении не было телефона. А вот и он, в рубрике „Особые услуги“. Будете говорить?"

"Прошу вас, попросите ее к телефону, а когда она ответит, я поговорю с ней сам".

Отец Батист вздохнул и набрал номер.

"Здравствуйте", сказал он в трубку женщине, которая подошла к телефону. "Я бы хотел поговорить с Вондель, если это возможно".

На другом конце провода после длительного молчания женщина ответила:

"Вы бы лучше пришли сразу к нам. Или вы хотите сначала обговорить время, когда сможете с ней встретиться? Или хотите пригласить ее в отель или надом?"

"Возможно".

"Хорошо, тогда я ее позову".

"Все в порядке. Сейчас она подойдет", сказал Батист. "Говорите с ней, если еще не раздумали".

Дрожа от страха и нетерпения Огюст взял телефонную трубку. В ней раздался знакомый голос:

"Это Вондель. Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Когда вы хотите к нам прийти?"

"Это я, Огюст. Ты помнишь меня? Я был у вас уже два раза", сказал Огюст нерешительно.

"Конечно, я вас прекрасно помню. Вы хотите заранее предупредить меня, в какой день придете, и хотите и чтобы я была свободна?"

"Нет, я просто хочу с тобой встретиться, но не у мадам Клотильды. Мы бы посидели в кафе, попили кофе. Я думаю, нам есть что рассказать друг другу. Я ведь ничего о тебе не знаю, а я хочу узнать тебя поближе".

Она ответила не сразу.

"Ну, хорошо", сказала она. "По средам я хожу в библиотеку. Если хотите, в ближайшую среду, в двеннадцать, мы можем встретиться в кафе "Монплезир".

"Ближайшая среда - это ведь только через четыре дня. Ты не можешь прийти раньше, я не могу так долго ждать".

"В другой день я, к сожалению, не могу".

"Хорошо. Значит, до среды. Я очень хочу тебя видеть".

"Я тоже буду рада встретиться с вами в кафе", сказала она.

Огюст осторожно положил трубку, как буд-то боялся разрушить интимнось их разговора. Вдруг он забеспокоился.

"А никто не сможет узнать, что я звонил из вашего телефона. Это ведь может вызвать неприятности".

"Не беспокойтесь. Мы ведь живем в свободной стране, и телефоны пока не прослушиваются", успокоил его Батист. "И не забудьте купить цветы".


Если бы кто-нибудь спросил Огюста, как прошли эти четыре дня, он, наверное, не смог бы ответить. Он беспрерывно думал о Ванде, и сам не мог себе объяснить, почему она занимает все его мысли.

В среду он стоял перед кафе с букетом цветов.

"Какие красивые цветы!" воскликнула появившаяся Ванда. "Мне никто никогда не дарил цветов".

"Будь я богаче, я бы подарил тебе что-нибудь подороже".

"Мне дороги и цветы".

Огюст выбрал столик почти в самом конце зала и заказал обоим кофе с пирожными.

"Ванда, - я могу называть тебя так? - расскажи о себе. Мне хочется узнать тебя поближе. Наверное, твоя жизнь в Польше была интересной".

"Если бы она была интересной или хотя бы сносной, я никогда бы не приехала сюда. Да и что я могу рассказать? Семья у нас была бедная - мать, брат и сестра, я - самая старшая. Отец спился и ушел, а мать, чтобы прокормить нас всех, тяжело и много работала. В четырнадцать лет я тоже начала работать, хотя школу не бросала. В классе я всегда была одной из лучших.

Однажды летом я пошла в лес собирать ягоды. Как сейчас помню, набрала много черники. Домой я шла по дороге, и меня обогнал автомобиль. Он остановился, из него вышел человек и предложил подвезти меня. Но вместо этого он повалил меня и изнасиловал. Все было так быстро и неожиданно, что я почти ничего не поняла. А через несколько месяцев у меня начал рости живот. Я думала, что заболела, но мама догадалась сразу, начала меня расспрашивать, она думала, что это кто-нибудь из соседских ребят. Я ей все рассказала, а она расплакалась. „Еще одним ртом больше“, сказала она. Родился сынок. Пришлось еще больше работать, что поделаешь, кормить-то его было нужно, да и семье помогать. Сыночка я любила, как ни уставала на работе, всегда его ласкала, целовала, читала ему разные книжки. Я любила читать и много читала, а тут появилась возможность не только читать для себя, а читать и для сына. Хотелось, чтобы он вырос умным и образованным. Поэтому и школу я не бросила".

"А соседи, соученики, те наверное над тобой издевались?" спосил Огюст.

"Ну что вы! У нас такое встречается, но девочки беременнеют чаще от своих однолеток, соседей по двору или классу, с которыми дружат. К этому уже привыкли, так было испокон веков, и никто не удивляется, даже жалеют девочек. Все понимали, как мне тяжело. А учителя удивлялись, как мне удается и работать, и сына ростить, и хорошо учиться. Мне нравилось учиться, много знать. Я даже хотела, когда вырасту, тоже стать учительницей.

Я росла, и несмотря на тяжелую жизнь стала красивой девушкой, так говорили соседи и мои подружки по классу. Парни вились вокруг меня, предлагали пойти в кино, на танцы. Но после того раза я ни на кого даже смотреть не хотела, все мужчины мне стали противны. Мне казалось, что во мне они видят только легкую добычу, ни о какой любви речи и быть не могло. Мне же хотелось полюбить и быть любимой.

Когда мне было уже восемнадцать, я шла поздно вечером после работы с другого конца города. Вдруг какой-то человек, я его даже хорошо не рассмотрела, набросился на меня, утащил в кусты и изнасиловал. То, что я опять забеременела, стало понятно уже вскоре - я уже не была такой наивной. Когда я рассказала матери о том, что беременна, то покраснела я во второй раз в жизни, как тогда, в четырнадцать. Я краснела вся и так сильно, что казалось, от жара загорится весь дом. Но ничего не произошло. Родила опять мальчика.

"Так у тебя двое детей!" воскликнул удивленный Огюст. "Где же они? Здесь с тобой?"

"Нет, они остались в Польше у мамы. Брат и сестра подрасли и после школы подрабатывают. А я посылаю им почти все деньги, которые зарабатываю".

"Какая у тебя тяжелая и необычная жизнь!"

"Когда я родила второго, жизнь перестала меня радовать, захотелось умереть, но я подумала о моих детях. Кто их вырастит, кто поставит на ноги? Очевидно, такая у меня судьба. Другая бы на моем месте опустилась, пошла бы по рукам или удавилась. А я продолжала работать и находила утешение в моих двух любимых сыновьях и моей семье. И, конечно, в Боге. Я всегда, сколько себя помню, верила в нашего Иисуса Христа и с малолетства каждое воскресенье ходила к мессе.

"Так вот почему в твоей комнате висит икона святой Девы Марии!" воскликнул удивленный и восхищенный Огюст. "Значит, ты тоже религиозна!"

"Конечно, без веры в Бога моя жизнь была бы бесцельна. Я уверена, что наш священник, отец Матеуш, именно поэтому хорошо ко мне относился. Я даже думаю, он любил меня как собственную дочь, ведь Бог не дал ему возможности иметь своих собственных детей. Когда я приходила к нему на исповедь, он говорил, что несмотря на двоих незаконнорожденных детей я чиста перед Богом, и в том, что меня изнасиловали, моей вины нет никакой. Когда я сказала ему, что мне очень хотелось бы выйти замуж за хорошего человека, не просто быть хорошей женой, я хотела бы служить ему, делить с ним и радость и горе, отец Матеуш даже сказал, что я как Мария Магдалина".

"Ты просто сняла камень с моей души!" воскликнул Огюст. "Теперь мне все ясно! Когда я впервые тебя увидел, первое, на что я обратил внимание, это были твои глаза. Они мне кого-то напоминали, мне казалось, я их уже видел. Теперь я вспомнил. Еще в монастыре, когда я был почти ребенком, я часто останавливался перед картиной, на которой Мария Магдалина рассказывает Иисусу о своей судьбе и просит отпустить грехи. У тебя глаза Марии Магдалины! Поэтому, не сомневаясь, в первый же раз я выбрал тебя. Где-то подспудно мне казалось, что запретные любовные занятия с тобой не будут такими грешными, какими они могли бы быть с другой. Но я перебил тебя. Рассказывай дальше!"

"Отец Тадеуш поддерживал меня в трудные минуты жизни, и не только на словах, он время от времени давал мне деньги на детей", продолжала она смущенно. Ее удивили воспоминания Огюста. "Однажды он познакомил меня с одним человеком, которому было за сорок, сказал, что тот хочет на мне жениться и воспитывать моих двух двоих как своих собственных. Своих он из-за болезни иметь не мог, поэтому его жена и бросила. Но я ему отказала. Потом приехал человек из Франции и сказал, что ищет симпатичных девушек на работу; что за работа он не объяснил, но я решила поехать в незнакомую страну, хуже, чем в Польше не будет. Так я оказалась у мадам Клотильды".

"Тебе нравится эта работа? Не находишь ли ты ее грешной?"

"Нет", ответила она удивленно. "Работа как работа, как всякая другая, которая приносит деньги. Работа, которая не только дает мне возможность жить прилично и даже помогать моей семье, но и приносить радость другим. Вам, например. К тому же Мадам относится к нам очень хорошо, говорит, что все мы для нее, что ее дети. По воскресеньям мы все ходим в церковь к утренней мессе, так решила она, говорит, что нельзя жить в грехе и нужно очищать душу. Ко мне же, как кажется, она относится даже лучше, чем к другим. Она это не говорит вслух, но я чувствую, я всегда чувствую отношение других ко мне.".

"Я очень рад, что тебе нравится жить во Франции. Но что же было дальше? Как тебе удалось завоевать доверие хозяйки?"

"Во Франции жизнь оказалась совсем не такой, как в Польше. Я не говорю о нравах, они, конечно, значительно отличаются от наших. К тому же я приехала, не зная ни одного слова по-французски. К счастью, рядом оказался Робер, я о нем уже вам говорила, он мой друг. Робер - человек совершенно необыкновенный, он все знает и кроме того у него удивительный дар убеждения. Это он посоветовал мне пойти пойти на курсы изучать французский, и не только посоветовал, он объяснил почему это необходимо. Я ведь не всю жизнь собираюсь заниматься проституцией. Благодаря ему я теперь не только свободно владею языком и могу без труда объясняться с клиентами, особенно с теми, которые приходят больше, чтобы поговорить, чем заниматься любовью. Я читаю книги, не только любовные романы для женщин, а серьезные книги, хожу в кино и театры, когда есть время. Мадам ценит людей не только за красоту и умение развлекать клиентов, а также за ум. За это же она полюбила и Робера, злые языки говорят, что он ее любовник. Не знаю, он ведь голубой. Но то, что Мадам его любит, это видно сразу"

"Как же он очутился у вас?"

"Робер не делает секрета из своей жизни, поэтому и я могу рассказать тебе о нем. В молодости у него был друг, они любили друг друга, жили вместе и собирались умереть в один день и в один час - Робер всегда говорит об этом с иронией. Друг как-то уехал по работе в другой город, возвратился домой внезапно и застал Робера с их общим приятелем. Робер клянется, что у него с этим приятелем ничего не было, они просто пили вино, слушали музыку и разговаривали. Я уверена, что было именно так. Робер не стал бы изменять человеку, которого любил. Но друг не поверил ему, как ни уверял его Робер. Он избил беднягу, обозвал последними ругательными словами, обвинил в развратности, сказал, что никогда его не любил, а жил с ним из жалости и буквально вышвырнул на улицу. Робер очень переживал, потом пустился во все тяжкие - запил, начил курить марихуану и крутить любовь с первым встречным. Как он признался, делал он это в пику своему бывшему другу, если уж тот обвинил его во всех смертных грехах, пусть так и будет. Это продолжалось какое-то время, потом деньги кончились, он пришел к мадам Клотильде и сказал, что хочет у нее работать. Он был очень хорош собой, сразу видно, что это человек неординарный, и Мадам взяла его при условии, что он перестанет пить и курить марихуану. Он обещал ей это и сдержал слово. А потом Мадам влюбилась в него. Он живет у нее, а если они и занимаются любовью, то это, возможно, какой-то другой, не совсем обычный способ. Но это их удовлетворяет, и они оба довольны жизнью и друг другом".

"Какой странный человек. Он ведет себя как заблудившаяся овца", сказал Огюст.

"Не будь так строг к людям. В жизни бывает всякое. А теперь расскажи о себе. Я ведь ничего не знаю. Даже не знаю, как тебя зовут".

"Огюст", сказал он. Потом посмотрел на часы. "Сейчас у меня нет времени. Когда мы снова встретимся?"

"Приходите в дом, я буду рада вас видеть".

"Нет, только не это! Я еще не накопил достаточно денег. Хотелось бы встретиться где-нибудь, хоть здесь, и поговорить".

"Хорошо, тогда до среды, здесь в кафе. И вы мне расскажете о себе".

Огюсту очень хотелось поцеловать ее в губы, но он не решился, вокруг были люди, и ограничился только поцелуем в щечку.


"Какая необыкновенная судьба у нее!" подумал Огюст по пути домой. "И какая сила воли - двое детей, тяжелая работа, чтобы прокормить их и помочь семье. А теперь жизнь в совершенно чужой стране, где работает в публичном доме, но при этом выучила французский, читает книги, ходит в кино и театры, и при этом не чувствует себя несчастной. А я при любом затруднении, при любой неприятности падаю духом и бегу к отцу Батисту за советом и помощью".

Чем больше он думал о Ванде, тем прекраснее и чище она ему казалась. При одном воспоминании о ней его сердцу начинало учащенно биться и в груди разливалось какое-то неизвестное ему до сих пор чувство стеснения. По ночам она снилась ему, весь день он не мог ни о чем другом думать. Даже при чтении Библии он выискивал те места, в которых говорилось о любви. В проповедях он все больше и больше нацеливал свою паству на то, что только в любви человек может обрести настоящее счастье, что только полюбив можно рассчитывать на вечное блаженство в раю.

Одной из его прихожанок была мадам Кремо, старая дева лет за пятьдесят, женщина со злым неприятным лицом, которая несмотря на состоятельность выглядевшая старше своего возраста. В округе ее не любили за сплетни, заносчивость, дурной и склочный характер. Она была очень религиозна и не пропускала ни одной недели, чтобы не покаяться в грехах. Эти грехи были смехотворно ничтожны - то она с неприязнью посмотрела на соседскую кошку, которая залезла случайно в ее садик, то она обругала собаку, которая на нее без особой причины залаяла.

"Какая богопослушная женщина!" думал о ней Огюст. "Даже такие ничтожные грехи вызывают у нее желание покаяться, тогда как остальные грешат значительно больше и куда реже приходят исповедаться. Вот только такие богобоязненные и попадут в рай".

Он даже рассказал о ней отцу Батисту, но тот отнесся к этому скептически.

"Я всегда осторожно отношусь к людям, которые просят отпустить им грехи ничтожные, такие, какие и грехом-то назвать нельзя. Мне всегда кажется, что у них на душе есть такое, о чем они ни себе, ни своему духовному отцу даже признаться не хотят и не могут. Это желание таких людей непременно попасть в рай, по-моему, не более чем хорошо замаскированное кокетство старухи, которая по привычке накладывает на лицо огромное количество косметики, лишь бы оставться вечно молодой. Знаете, желание быть безгрешным и непременно попасть в рай мне кажется смешным. Ну, представьте себе, что произойдет, если все после смерти переселятся в рай - он будет переполнен, там даже повернуться будет невозможно, и он навсегда потеряет свою привлекательность. Но об этом я могу сказать только вам. Если люди узнают о моем мнении и перестанут ходить в церковь, мы потеряем наше теплые места проповедников и вынуждены будем просить милостыню на улице. Такая перспектива ни вам, ни мне не понравится".

Во время очередной мессы Огюст, осматривая своих прихожан, заметил, что мадам Кремо ведет себя несколько странно. Если обычно она сидела прямо с гордо поднятой головой, то в этот раз она боязливо озиралась, нервно теребила сумочку, часто смотрела на часы, как буд-то с нетерпением ожидала конца мессы. После окончания богослужения она подошла к Огюсту и сказала, что ей срочно нужно исповедаться.

"Отец мой", начала она. "Слушая ваши проповеди, я начала сомневаться, правильно ли я живу. Я стала с удивлением замечать, что люди смотрят на меня искоса, здороваются сквозь зубы, и не только мои соседи, но и сослуживцы. Все ходят в гости друг к другу, а меня никто не приглашает. А я ведь люблю всех, почему же они этого не понимают".

"Может быть, вы искуссно скрываете, дочь моя, когда говорите, что любите всех. Я-то вам верю. Но верят ли вам другие? Позвольте спросить вас, любите ли вы ваших соседей и сослуживцев или любили или любите сейчас кого-нибудь одного, единственного, мужчину, который стал вам необходимым человеком? "

"Теперь в моем-то возрасте, сами понимаете... А раньше, когда я была молода и недурна собой, я не смогла найти достойного моей руки".

"Гордыня - один из смертных грехов. Но не будем сейчас говорить об этом. Если вы считаете, что уже не можете в вашем возрасте полюбить мужчину - я так не считаю, вы еще достаточно молоды, хотя любить можно в любом возрасте - возьмите на воспитание ребенка, может быть, не ребенка, если считаете это слишком ответственным поступком, то хотя бы бездомную кошку или собаку. Или заведите аквариум с цветными рыбками. Полюбите! Полюбите кого-нибудь. Уверяю вас, любовь в корне изменит вашу жизнь.

Мадам Кремо как-то странно посмотрела на него, ничего не ответила и ушла.

"Давать другим хорошие советы я большой мастер, а что делать самому мне, никак решить не могу. Неужели я влюбился? Это совершенно невозможно! Для священника может существовать только одна любовь, это любовь к Богу. Остальное нужно выбросить из головы, я не имею права на другое".

Каждый день, несколько раз в день он повторял про себя, что такое совершенно невозможно, преступно, но помимо воли его мысли так или иначе возвращались к Ванде. Он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы забыть ее или по крайней мере не так часто о ней думать, но все было безрезультатно. Он молился много раз в день, прося Всемогущего о помощи, перечитывал Библию, ища защиту в Святом Писании, прилежно как никогда готовился к каждой проповеди, посещал больных своей общины, даже тех, кто в этом не нуждался, но любая, даже совершенно невинная на первый взляд ассоциация так или иначе была связана с ней. По пути к одной безнадежно больной и повторяя мысленно слова утешения, он проходил мимо городского сада, где росло много кустов, и вспомнил кусты перед борделем. В другой раз, обращаясь во время проповеди к деве Марии, защитнице всех оскорбленных и несчастливых, он подумал о том, как плакала четырнадцатилетняя Ванда после того, как ее изнасиловали. Он даже придумал для себя заклинание, которое должно было предохранить его о мыслях о Ванде, но несмотря на все ухищрения, считал дни до заветной среды.

И все таки несмотря на то, что предстоящая встреча с Вандой представлялась ему счастьем, которое он, может быть, даже не заслужил, все чаще задумывался он над тем, что он расскажет ей о своей жизни. Солгать ей во имя спасения, эта идея ему не понравилось, и он ее сразу отверг. Он не может сказать ей, что работает продавцом или шофером такси, что женат и отец двух детей. Он встретится с ее глазами, лучистыми серыми глазами, и она сразу поймет, что он говорит неправду, окорбится и уйдет, а тогда все пропало; если она даже согласиться принимать его как гостя в публичном доме, отказать ему она не сможет - это ее работа, так она зарабатывает деньги, да ей никто не позволит так поступить, - то во всяком случае ни о каких встречах наедине и думать нельзя будет. Сказать ей правду прежде всего может оказаться опасным. Она может насмеяться над ним, будет с издевкой говорить о том, что он нарушил закон католической церкви и поддался соблазну своего слабого тела, а о душе и не подумал. И уйдет, оскорбленной. В худшем случае она расскажет о нем в заведении мадам Клотильды, и над ним будут там смеяться, и он не сможет больше посещать заведение, это будет очень плохо, он уже привык утолять свой любовный голод нормальным способом, а где найти другой публичный дом, неизвестно. Еще хуже, если Ванда будет его шантажировать и требовать денег за молчание, а где их взять, он и так отказывает себе почти во всем необходимом. И в любом случае ни о чем другом, кроме отношений продавца и покупателя нечего и мечтать.

Он представил себе Ванду и понял, что должен сказать ей правду, если у него осталось хоть какое-нибудь уважение к самому себе, рассказать все, ничего не утаивая. Она не станет издеваться над ним и уж, конечно, никому о нем не расскажет и не станет шантажировать. Женщина с такими глазами не способна на низость! Правда только укрепит их взаимное доверие и будет хорошим основанием для возникновения дружбы.


И опять Огюст стоял перед кафе с букетом цветов. Сердце билось в груди сильно и часто, то бросало в жар, то в холод. Он смотрел по сторонам, как если бы хотел увидеть Ванду первым и похвастаться этим перед ней. Ему даже в какой-то момент показалось, что уже видит ее, но когда женщина подошла поближе, убедился, что это не Ванда. Часы на соседней церкви пробили полдень, а ее все не было. Огюст покрылся потом.

"Неужели она не прийдет?" с горечью подумал он. "Значит, я ей не нужен. Она видит во мне только клиента, а в друге она не нуждается".

Он уже собрался уйти, когда увидел запыхавшуюся Ванду.

"Я не могла прийти раньше", заговорила она извиняющимся тоном. "Больше всего боялась, что вы уйдете, не дождавшись меня".

Наконец, она увидела цветы, который продолжал держать в руках Огюст, и с плохо скрываемой горечью сказала:

"Если они мне, то могу только сказать, что вы меня разбалуете, и я перестану видеть в себе проститутку".

"Для меня ты не проститутка, ты женщина, о которой может мечтать любой мужчина как о желаемой жене, порядочная женщина".

Она с благодарностью посмотрела на него. Он взял ее за руку и повел к столику в глубине зала. Ванда в нерешительности постояла у предложенного Огюстом столика, неловко улыбнулась и сказала:

"Может быть поедем к вам?"

Огюст смутился. Он представил себе, как вместе с Вандой они войдут в его дом под испытывающими взглядами его прислуги, не говоря уж о прихожанах.

"Нет, это совершенно невозможно", ответил он.

"Как знаете. Просто мне казалось, что кафе не лучшее место для встреч. И кроме того, вы ведь давно не были у нас в доме и хотели бы..."

Перед глазами Огюста на секунду возникла комната Ванды, широкая постель, он даже ощутил запах этой женщины, но заметил вопросительный взгляд Ванды.От волнения он опять покрылся потом.

"К сожалению, это совершенно исключено", сказал он, желая придать словам как можно больше уверенности, но сразу понял, что вместо необходимой твердости его голос звучал почти жалко.

Они молча сели за столик. Огюст взял вандины руки в свои и посмотрел ей в глаза.

"Ты хотела узнать мою жизнь, и я согласен рассказать тебе правду".

"Надеюсь, в вашей жизни нет ничего предосудительного. Вы ведь не бандит, не убийца?", сказала она с милой улыбкой. "Вы не похожи на преступника".

"Нет, никакого преступления я не совершал и не совершу. Но прошу тебя, узнав правду, не осуждай меня, а попробуй войти в мое положение".

"Все, что вы мне ни расскажете, я приму с покорностью и благодарностью - ведь никто из наших гостей никогда не рассказывал о себе правду".

"Мне так хочется, чтобы ты стала моим другом, а без взаимного доверия дружба невозможна. Ты ведь рассказала о своей жизни, теперь очередь за мной".

"Не беспокойтесь. Тайна вашей жизни, если она и есть, останется только во мне, и никто ничего не узнает, даже Робер, хотя я рассказываю ему все. Он ведь мой испытанный друг, и друг не из болтливых. Но если вы не хотите, можете не рассказывать ничего о себе".

"Я тебе доверяю, уверен, что кроме тебя никто другой обо мне ничего не узнает. Дело в том, что я священник одной из общин соседнего городка. Тебя это удивит и возмутит до такой степени, что ты сейчас же встанешь и уйдешь. Но я ничего не могу с собой поделать. Я ведь еще молод, и мне просто нужна женщина. Но прошу тебя, будь ко мне снисходительна, я ведь и сам знаю, что ходить в публичный дом большой грех, особенно для священника".

"Значит, мадам Клотильда не ошиблась. Она как-то сказала, что не удивится, если узнает, что вы кюре".

"Она так сказала? Значит, мне лучше больше не появляться у вас".

"Не беспокойтесь, Мадам - женщина порядочная, она уважает чужие тайны и учит нас поступать так же. Приходите без страха, если вы, конечно, хотите".

"Значит, ты меня не осуждаешь? Больше всего я боялся, что ты, узнав обо мне правду, ты не захочешь иметь со мной дела. Ты ведь религиозна, истинная католичка".

"Я прежде всего женщина. А женщины многое прощают, особенно тем, кого они любят или которыми по крайней мере дорожат. А о вас, я того сама не ожидала, часто думаю и с нетерпением жду среды, когда смогу снова прийти в это кафе и просто поговорить с вами. То, что я католичка, мне совершенно не мешает наслаждаться вашим обществом даже после того, когда я узнала, что вы священник. Я вам уже говорила, что отец Матеуш, мой польский духовный отец, не раз говорил мне, что я как Мария Магдалина, которая грешила не ведая того, что делает. Я рада, что и тебе напоминаю Марию Магдалину. Но ее судьба была не так печальна, как моя - она встретила Иисуса и полюбила его. Я как-то читала роман Дэна Брауна „Код Леонардо да Винчи“, там говориться о том, что Иисус и Мария Магдалина даже поженились, и она родила ребенка от него. Я не знаю, было ли это на самом деле, но мне хотелось бы в это верить. Я тоже хочу выйти замуж, боготворить мужа, заботиться о нем и, конечно, иметь от него детей. И чтобы муж тоже любил меня и принял моих польских детей, как своих собственных. Но где найти такого?"

"Неужели ты не можешь найти мужа? С твоей-то красотой!"

Она грустно улыбнулась.

"Где, в публичном доме? Наши посетители приходят вовсе не для того, чтобы найти себе жену".

"А в библиотеке, куда ты ходишь? Туда ведь приходят разные люди. Думаю, что ты недостаточно настойчиво добиваешься своего".

"Может быть, вы и правы. Но только те, кого я встречала здесь, во Франции, мне не подходятв мужья".

Она помолчала немного, а затем сказала, глядя прямо в глаза Огюста:

"Кроме вас..."

Сердце Огюста забилось, ему захотелось с радостью закричать: "Я бы тоже хотел стать твоим мужем и быть всегда вместе с тобой. Лучше тебя нет никого, такой как ты мне не найти никогда!", но потом с грустью вспомнил о своем положении, о том, что он католический священник, не имеет права жениться и всю жизнь должен заниматься любовью незаконно, скрыто.

"К сожалению, это совершенно невозможно. Ты ведь знаешь, что я взял на себя обет безбрачия. Хуже этого ничего не придумать", сказал он дрожащим голосом и добавил: "Особенно после того, как я встретил тебя".

"Да, вы правы. Хотя мне хотелось бы, чтобы все было по-другому".

"Тебе, наверное, было бы милее, если бы я не был священником, я имею в виду, католическим священником".

"Нет, что вы! Вам же нравится быть священником".

"Что значит нравится? Это мое призвание, о котором я мечтал с детства. Когда мать отдала меня в монастырь, я был очень мал и не представлял себе, что значит быть священником. Но уже в церковном училище понял, что я хочу быть проповедником, только проповедником, и никем другим. И я не жалею, что выбрал именно эту стязю, а не какую-нибудь другую".

Огюст пытался говорить убежденно, сам будучи уверенным, что говорит правду. Но встретившись с глазами Ванды, вдруг осознал, что лукавит, что даже несмотря на то, что проповедничество его устраивало, приносило удовлетворение, его тяготят условности и ограничения католической церкви. Ему даже показалось, что будь он рабочим, бухгалтером или продавцом, жизнь его сложилась бы интереснее, счастливее, во всяком случае, он не имел бы проблем с сексом. Как и все нормальные люди, он бы женился, занимался бы любовью с женой столько раз и тогда, когда у него возникало желание, имел детей, а когда бы жена ему надоела, ходил бы в публичный дом ради удовольствия и разнообразия. Но тут же начал мысленно ругать себя за эти кромолькые мысли. Ему даже захотелось перекреститься, чтобы выгнать дьявола, который внушает ему такие недозволенные мысли. Если бы не присутствие окружающих, он бы, без сомнения, перекрестился, но что они подумают? Как воспримут этот жест?

Ванда же смотрела на него со смешанным чувством - восторгом, грустью и сожалением - и ничего не говорила. Она думала о том, что ее мечта выйти замуж и зажить нормальной жизнью потерпела неудачу.

"Наконец, я встретила единственного человека, за которого хотелось бы выйти замуж, да и тот оказался католическим священником", подумала она.

Она встала, поблагодарила Огюста за кофе и сказала:

"Уже поздно. Мне пора. Очень было приятно посидеть с вами в кафе", и собралась уже уйти.

"Ты уже уходишь? Мы ведь даже не договорились о встрече", проговорил Огюст нерешительно.

"Приходите лучше в дом", сказала Ванда, поцеловала его в щеку и ушла.


Огюст стоял у столика и не знал, как себя повести дальше.

"Она сразу поняла, что я говорю неправду и, конечно, возмутилась. Как всякая хорошо воспитанная женщина, не выдала своих чувств. Но по ее тону, по тому, что она быстро, без всякого повода ушла, ясно, что она не хочет общаться с человеком, который говорит одно, а делает другое. И в завершение, даже не назначила встречу в кафе, а сухо сказала, что я могу прийти в это чертово заведение", подумал он и, опустив голову, направился к автобусной станции.

В автобусе по пути домой он вспомнил Ванду и себя в постели, почувствовал вожделение, необходимость физического обладания женщиной. Это желание было так велико, что он оглянулся - не заметили ли сидевшие поблизости пассажиры его возбуждения. Но те были заняты разговорами друг с другом или своими мыслями, и на Огюста никто даже не обратил внимания.

Приехав в Бонвиль, он первым делом почти побежал к постели, гда под матрасом был спрятан кошелек с деньгами, скопленными для посещения публичного дома, и начал их пересчитывать. Он подсчитал деньги и решил, что, если еще немного съэкономит, то на следующей неделе можно будет не только посетить заведение мадам Клотильды, правда, всего на час любовных занятий, но зато после этого можно будет даже пригласить Ванду в бар, выпить с ней по бокалу вина и поговорить. Он считал деньги почти каждый вечер, перед вечерней молитвой. Убедившись, что сумма неуклонно увеличивается, удовлетворенный, он ложился спать с чувством того, что еще один день не прожит бесцельно и приближает его к цели.

.


Ванда, расставшись с Огюстом, вышла из кафе с глазами полными слез и направилась в библиотеку. Однако уже по пути она поняла, что ей туда не хочется.

"Только бы не расплакаться", подумала она. "Хороша я буду с черными потоками туши, смешанной со слезами".

Она села на скамейку в городском парке, вытащила карманное зеркальце и принялась внимательно рассматривать свое лицо. К счастью, потоков туши она не обнаружила. Но из зеркала на нее смотрела молодая женщина с грустным даже трагическим выражением красивых серо-голубых глаз и скорбной складкой между бровей, того, чего раньше она в себе не замечала.

"Так и недолго постареть. А что дальше? Уехать в Польшу после того, как Мадам выгонит меня? Жить там в бедности? А как же дети, я ведь так хотела дать им возможность жить по-человечески, выучит их достойной профессии, выйти замуж и пойти работать в какую-нибудь фирму, а на старости лет вместе с мужем зажить счастливой жизнью пенсионерки. Очевидно, не судьба! Разрушилась надежда найти хорошего мужа, который бы мне, кроме всего, еще и нравился. Я и намекала, и открыто говорила, что лучшей жены ему не найти, а в ответ только и слышала, что, не будь он католическим священником, женился бы на мне, но ему важнее проповедничество, чем женитьба. Может быть, я была недостаточно настойчива, не смогла объяснить ему более вразумительно, что наша встреча могла бы и не произойти, она была почти чудом, а чудеса происходят не каждый день".

Она посидела еще немного в парке, подставив лицо теплому августовскому солнцу, и решила уже уйти - все равно никакого чуда не произошло и не произойдет. Она еще раз посмотрела в зеркальце, постаралась улыбнуться своему отражению, но это ей плохо удалось - ее лицо по-прежднему сохраняло почти трагическое выражение.

Она встала, и в это время ее окликнули. К ней быстрыми шагами шел Робер.

"Хорошо, что я тебя встретил", сказал он. "Сейчас мне не хотелось бы оставаться в одиночестве. Мне нужен совет близкого человека, такого, как ты. Сам я не могу ничего решить".

Ванда увидела, что он взволнован, угнетен, вот-вот готов расплакаться. А она сама была так погружена в собственные мысли, что даже не заметила необычного состояния друга.

"Что с тобой? Таким я тебя никогда не видела", спросила она.

"Я повздорил с Клотильдой. За последнее время она уже несколько раз говорила мне, что была бы непрочь выйти за меня замуж. Как мог, я отшучивался. Но сегодня она мне сказала, что требует, чтобы мы поженились, говорит, что после смерти хочет оставить мне все свое состояние и обеспечить мою безбедную старость. Сначала я думал, что она шутит, но вскоре понял, что это совершенно серьезно. Я был неслыханно удивлен, попытался ей объяснить, что женитьба между нормальной женщиной и голубым невозможна - я ведь даже не бисексуал, а самый настоящий гомосексуалист, я никогда не спал с женщиной и делать это впредь не собираюсь -, что отсутствие нормальной половой жизни между мужем и женой рано или поздно приведет к разладу и закончится развдом. Но она ничего слышать не хочет, твердит, что теперь, после климакса, секс ее совершенно не интересует, она любит меня просто как хорошего человека и не хочет, чтобы, когда я состарюсь и не смогу больше найти клиентов, должен был уйти из публичного дома, просить милостыню на улице и умереть в ночлежке для бездомных. Когда же я ей сказал, что не оставляю надежды найти постоянного друга, которого полюблю и который будет любить меня, она рассердилась, закричала, что уже сейчас я могу уйти и искать этого друга".

"Она тебя не прогонит. Немного посердится, но потом простит. Когда любишь, прощаешь любимому человеку все. Поэтому успокойся и пойдем попьем кофе. Я тебя приглашаю", сказала Ванда.

Сама того не желая, она привела Робера в то же самое кафе, в котором незадолгл до этого была с Огюстом. Официант осмотрел их, рот его искривился в плохо скрываемой иронической улыбке.

"У мадам, очевидно, сильная жажда. Не успели вы от нас уйти, как появляетесь снова", сказал он, а потом добавил едва слышно, с наигранным недоумением: "И с другим".

Ванда окинула его презрительным взглядом, говорившим, что вступать в разговор с плебеем у нее нет ни малейшего желания.

"Ты уже была здесь сегодня? С кем же?" невольно вырвалось у Робера.

"С Огюстом. Ты ведь помнишь его, он несколько раз был у нас и каждый раз со мной. Мы время от времени встречаемся здесь, в этом кафе, и говорим о жизни. Он не хочет часто появляться в борделе, во-первых, он небогат, а во-вторых, что самое главное, он хочет видеть меня наедине, вдали от постороних глаз".

"Конечно, я его прекрасно помню. Очень приятный молодой человек. Но почему именно в кафе? Разве он не может пригласить тебя в какой-нибудь недорогой отель, если у него так мало денег, или, по крайней мере, к себе домой?"

"Все эти варианты ему не подходят".

"Разве он женат или очень известная фигура в городе? Ладно, в конце концов, это его дело. Мне показалось, что ты ему нравишься, может быть даже больше, да и ты к нему тоже неравнодушна, возможно, даже влюблена".

"Я рассказала ему о своей жизни, а он мне о своей. Мне показалось, что это тот самый человек, за которого я бы хотела выйти замуж. Но он говорит, что не может жениться. Теперь я даже не знаю, что делать. Наверное, нам лучше не встречаться. Пусть приходит лучше в публичный дом, платит за любовь деньги, а с моей безнадежной идеей выйти замуж нужно кончать".

"Не спеши. Не этот, так другой. Ты еще молода, у тебя все впереди. Положись лучше на волю случая, ведь и Огюст тоже появился совершенно случайно. Также неожиданно появится кто-нибудь еще".

"Кого-нибудь я не хочу. Огюст мне нравится, думаю, что я даже в него влюбилась, хотя и понимаю, что все это глупости. Мне суждено жить и умереть проституткой, а о том, чтобы выйти замуж за хорошего человека нужно просто забыть. Бог отвернулся от меня!".

Она почувствовала, что готова расплакаться и, чтобы поменять тему разговора сказала нерешительно:

"Хватит говорить обо мне. Расскажи лучше, что собираешься делать".

"Не знаю. Очевидно, собиру свои вещи и пойду, куда глаза глядят".

"Вот этого-то делать не нужно. Идем. Уверяю тебя, все образуется. И, если хочешь послушаться моего совета, нужно ценить людей, которые тебя любят. Большинство только говорят, что любят, а в действительности холодны, как рыба или как замороженные лягушачьи лапки из супермаркета. Пойдем!"

Она обняла его и почти силой повела в заведение.

Клотильда ходила по гостинной от одной стены к другой. Увидив входящего с видом побитой собаки Робера, она кинулась ему на шею.

"Я так боялась, что ты ушел навсегда, и я тебя никогда больше не увижу. Забудь обо всем, что я говорила! Твое спокойствие для меня превыше всего. Если ты будешь счастлив, буду счастлива и я. Когда ты ушел, я поняла, почему люблю тебя - ты свободный и честный человек, а я могу любить только такого".


"А теперь пошли в бар. Не беспокойся, деньги у меня есть, так что тебе не придется опять за меня платить", сказал Огюст Ванде, вставая из постели в ее комнате. "Конечно, мне было бы куда милее поговорить с тобой наедине. Но ведь ты не хочешь встречаться со мной вне борделя, прошлый раз ушла, почти даже не попрощавшись. Я так хочу, чтобы ты понимала меня, и мы стали настоящими друзьями".

"Мы уже и так рассказали друг другу все, что можно и нельзя было рассказать. А друзьями так просто не становятся. Но если вы хотите, пойдемте в бар".

В баре никого не было, только мадам Клотильда со скучающим видом стояла перед стойкой. Она окинула Огюста ироническим взглядом, было видно, что с ее языка готова была сорваться колкость, или, по крайней мере, что-то не слишком приятное. Огюст даже внутренне съежился, но к его удивлению она ничего не сказала.

Огюст подвел Ванду к тому же столику в глубине зала, где они уже сидели раньше, и заказал два бокала вина. Мадам принесла вино молча, как будто все происходило в каком-нибудь баре, а не в публичном доме и также молча удалилась.

"Странно, она ведет себя так, как будто недовольна тем, что мы пришли", сказал удивленный Огюст. "Мы ведь не делаем ничего предосудительного".

"Не обращайте на нее внимания", сказала Ванда, "Она - женщина, а у женщин бывает плохое настроение без всяких причин".

"Но ведь у тебя не такой характер? Я тебя пока еще плохо знаю, но ты кажешься мне очень уравновешенной, хотя ты тоже женщина. Из тебя получится прекрасная жена".

"Мне тоже так кажется. Я очень хочу выйти замуж и уйти отсюда. Но мой муж должен быть человек порядочный, высокой нравственности, обязательно католик, и я хочу, чтобы он понимал меня. Я уж не говорю о постели, там будет он счастливым человеком. Больше того, я буду его верной слугой, буду боготворить его, во всем его слушаться и повиноваться. Вы ведь не знаете, я прекрасная кулинарка и могу готовить вкусные блюда, не только наши польские как бигус, но и французские, не даром я окончила здесь еще и кулинарные курсы. Так что мой муж будет всем доволен".

"В этом я не сомневаюсь. Ты без сомнения могла бы быть прекрасной женой. Любовь с тобой здесь в публичном доме принесла мне так много радости, я не думаю, что другая могла бы дать то же, была бы настолько желанна".

"Я тоже так думаю. Но мужа найти я все-таки не могу. Наверное, я родилась под несчастливой звездой и мне суждено работать здесь, в борделе, пока еще молода, а потом умереть в бедности где-нибудь в подворотне".

"Не будем сейчас говорить об этом. Никто ничего не знает. Наша судьба в руках нашего Господа Иисуса. Прошу тебя, давай встречаться в нашем кафе, там ведь так уютно. А здесь, под недружелюбным взглядом Мадам, я чувствую себя скованным. Мы должны лучше узнать друг друга, а там видно будет".

Ванда кивнула головой, встала и ушла, не дожидаясь пока Огюст расплатится.


Встреча с Вандой так поглотила его, что, выйдя из борделя, он забыл даже посмотреть по сторонам, нет ли поблизости знакомых.

Он думал только о ней. Сердце билось в восторге, в голове стоял легкий туман.

"Какое счастье, что я ее встретил! Ведь все могло быть иначе! Я бы оставался девственным священником, который мучается от полового воздержания, и не встретил бы эту великолепную женщину, не узнал бы не только радостей секса. Даже просто общение с ней преобразило мою жизнь. Значит, Богу было угодно, чтобы так произошло, значит, мои деяния нельзя рассматривать как грех. Слава Всевышнему за его мудрость!"

В автобусе Огюста не покидало это странное чувство, которое он никогда раньше не испытывал. Он смотрел в окно, и всюду ему мерещилась Ванда. Он видел ее повсюду - и в облаках на небе, в деревьях, даже в окнах мелькавших по ходу автобуса домов.

И вдруг он понял, что означает это чувство.

"Да ведь я влюблен! Я влюбился в Ванду! Я влюблен! Влюблен!"

Он был счастлив и не переставая повторял про себя: "Я влюблен!"

Из полузабытия его вывел голос водителя автобуса: "Бонвиль", и Огюст понял, что нужно выходить, он приехал в город, в котором жил.

Он машинально шел по знакомым улицам, которые казались ему теперь чужими и враждебными, во всяком случае, неприветливыми.

И тут он увидел церковь. Он внезапно заслонила дорогое ему лицо Ванды, знакомые и уже ставшие дорогими черты любимой женщины. Огюст вдруг ясно осознал, что он опять кюре местного прихода, которому нужно заботиться о прихожанах, защищать их от грехов и неустанно направлять на путь истинный. Это произошло так внезапно, что он даже не испытал не то что горя, ему даже не стало грустно.

Но вечером, после богослужеия, он опять вспомнил Ванду и ощущение влюбленности возвратилось снова, с прежней силой, даже, возможно, сильнее, чем до этого, в автобусе. Он непрерывно думал о Ванде, он помнил все, что между ними было, и удивлялся подробностям этих воспоминаний. То он видел ее в кафе, явственно слышал, как она рассказывала о своей жизни в Польше, вместе с ней ненавидел людей, которые ее изнасиловали, воспользовавшись доверчивостью неопытной девушки, страдал, узнав, что она забеременела не будучи замужем и без церковного благославения; думал о ее тяжелой жизни и непосильной работе, чтобы не дать семье, ее детям, матери, брату и сестре, умереть с голоду; о ее жизни во Франции, стране совершенно чужой, где она была вынуждена заниматься проституцией, чтобы посылать скопленые гроши на родину, но нашла в себе силы выучить французский, читать книги, даже ходить в кино и театр. Он вспоминал Ванду в постели, удивлялся ее опытности в любовных занятиях, она могла возбудить его даже тогда, когда ему казалось, что он больше ни на что не способен, и делала это так корректно, ненавязчиво, как буд-то это было делом само собой разумеющимся. Он восхищался ею и мысленно говорил себе, что лучшей жены ему никогда в жизни не найти.

Ночью она приснилась ему, он пережил снова то, что было наяву, и проснулся с твердым убеждением, что уйдет из церкви, - ведь не может же он жить двойной жизнью: ночью, пусть даже в мыслях, во сне, грешить, а на следующий день, во время мессы, как ни в чем ни бывало призывать прихожан вести праведный образ жизни.

Но уже во время мессы ему стало ясно, что его призванием я вляетя все-таки служение Богу, Святому Писанию и Церкви., что не может нарушить закона девственности. Господь доверил ему души верующих и пойти против его воли - это огромный грех, такого он никогда не сделает.

"Я не могу бросить моих прихожан", думал он. "Они полюбили меня и верят мне безоговорочно. Хорошо, я уйду, вместо меня приход получит нового кюре. Но будет ли он лучше меня? Он может оказаться значительно хуже, будет вести на глазах всего города развратный образ жизни, играть в карты, напиваться. Его прогонят как неоправдавшего доверия Святого Престола, затем прийдет еще один недостойный, потом еще один. Такая чехорда не приведет ни к чему хорошему, люди только потеряют остатки веры в Бога. Это может быть очень опасно в наш век безбожия, когда приходят в церковь скорей по привычке, чем из желания очистить душу. Иди не ходят вообще. Нет, уж лучше я останусь, со всеми моими грехами. Прихожане о них не знают, довольны мною, моими проповедями и исповедями. Я даже уверен, что несмотря ни на что, я могу настолько очистить от грехов их души, что после смерти они попадут если не прямо в рай, то, по крайней мере, ненадолго в чистилище, но ни в коем случае не в ад. И если они даже узнают обо мне правду (не приведи, Господь!), они простят меня - лучше иметь священника, с грехами, о которых никто ничего не знает, чем нового с грехами, которые им еще неизвестны".

И если день проходил более ни менее сносно, в делах церковных - чтении Святого Писания, подготовка к следующей мессе, посещении больных, отпущении грехов умирающим или, что было реже, уже умершим, то к вечеру он ни о чем другом кроме Ванды не мог думать. Он раздражался, настроение портилось, особенно его удручало то, что изменился настрой его проповедей. Если в первые дни или месяцы пребывания в Бонвиле мессы носили, так сказать, нейтральный характер - он говорил в общих чертах о грехе, об очищении души, о ежедневном служении Богу в делах праведных, затем, после посещений публичного дома и встреч с Вандой о Любви как любви к Богу, так и о любви земной как о любви к семье, ближним, животным, то теперь в его проповедят появились нотки неопределенности, неуверенности в будущем и пессимизма. Было ясно, что так дальше продолжаться не может, нужно что-то изменить в жизни, стать более праведным. Он даже решал не только никогда больше не ходить в бордель, но и вообще не встречаться с Вандой, но тут же с грустью понимал, что на это не способен. И, помолившись перед сном и прося Бога о защите от сексуальных наваждений, ложился спать в надежде, что проснется утром очищенным и грешные мысли оставят его навсегда. Но ночью, несмотря на праведные желания, ему опять и опять снилась Ванда в самых соблазнительных позах, он просыпался, не мог больше заснуть и, не понимая, как дальше ему жить, шел невыспавшись к утренней мессе.

Как-то в городе он увидел объявление о том, что мебельной фабрике срочно требуются рабочие.

"Вот оно, провидение!" подумал Огюст. "Я уйду из церковной службы, поступлю на работу, буду зарабатывать деньги, женюсь на Ванде, и мы заживем счастливой семейной жизнью. Это будет счастьем для нас обоих. Ведь нет большего наслаждения, чем после трудового дня сединиться в постели с любимой женой".


В кафе он взял руки Ванды в свои и, глядя ей в глаза, сказал:

"Я люблю тебя и прошу стать моей женой. Я перестану быть священником, пойду работать на мебельную фабрику, там требуются рабочие и смогу жениться на тебе. Ты согласна? Прошу тебя, ответь „да“".

"Конечно, „да“, я согласна. Я люблю тебя. Значит, я могу сказать Мадам, что ухожу от нее, потому что выхожу замуж?"

Вдруг Огюст почувствовал неуверенность.

"Подожди немного. Мне нужно кое-что уладить. В следующий раз, когда мы опять встретимся, я скажу тебе более определенно".

При одной мысли о Ванде Огюст чувствовал себя счастливым, и это ощущение не покидало его даже во время утренних богослужений. А ночью он опять мысленно соединялся с любимой женщиной в любовных объятиях. С каждым днем сомнения покидали его, и он почувствовал себя уверенно.

"Завтра я увижу Ванду", подумал с восторгом Огюст. "А сегодня ночью, во сне, опять увижу ее, и мы будем заниматься любовью!"

Но ему приснился совершенно другой сон.

Он увидел себя в пустыне. Несчастно палило солнце, а он бодро шел по дороге, которая должна была привести его к Ванде. Вдруг дорога раздвоилась. Он остановился, не понимая, какую из двух он должен выбрать. Молния разрезала безоблачное небо и ударила почти у ног Огюста. Он в ужасе отпрянул, но увидел перед собой ангела. Огюст сразу узнал его по голубым одеждам и крылышкам за спиной.

"О, посланец небес! По какой дороге я должен идти?"

"Правая дорога приведет тебя в рай, левая же - к Ванде, но за ней будет ад".

"Я пойду налево", твердо сказал Огюст.

"Не делай этого!" сказал ангел, угрожающе размахивая крыльями.

"Но ведь я хочу жениться на ней и соединиться с ней в любви!"

"Я слыхал, что ты считаешь Ванду Марией Магдалиной. Это большая ошибка! Она не святая, а посланница Дьявола и хочет утащить тебя в ад, соблазнив своим хотя и прекрасным, но грешным телом. Неужели ты не понимаешь, что святость и девственнось неразрывно связаны между собой. Все святые были девственниками, а если и не были, то перед тем, как попасть на Небеса, долгое время не прикасались к женщине. Это закон аналогичен закону одной из стран, по которому женщина, если она семь лет не имеет половой связи с мужчиой, автоматически считается девушкой. У нас, на небе, то же касается и мужчин. Вспомни святого Аврелия. Этого юношу хотела соблазнить богатая римская патрицианка Василиса, женщина развратная и падкая на молодое мужское тело - ведь Аврелию было всего семнадцать лет, а ей больше сорока. Понимая безуспешность своих попыток, эта женщина оклеветала Аврелия, и его отдали на съедение львам, которых морили голодом несколько недель. Львы мгновенно растерзали несчастного, не оставив даже костей".

Ангел уже приготовился обнять Огюста своими крыльями, когда тот сказал:

"А как же роман Дэна Брауна? В нем же ясно сказано, что Иисус взял в жены Марию Магдалину и у них родился ребенок".

"Глупости! Никакого Брауна не было и быть не могло! А если он и был, то то, что он написал - галиматья, который ты поверил, поддавшись искушению этой соблазнительницы Ванды, посланницы Дьявола".

Огюст проснулся, не понимая отчетливо, где он и что произошло.

"Этот сон приснился мне со вторника на среду. Такие сны всегда пророческие. Это, без сомнения, вещий сон! Он не только всегда сбывается, но и предостерегает".


"Я не могу на тебе жениться. Сегодня мне приснился сон - ангел, посланец Небес, предостерегал меня, от женитьбы. Нельзя его ослушаться, иначе нам грозят муки ада", сказал Огюст Ванде, когда на следующий день они встретились в кафе.

"Неужели вы в это верите?" возмутилась Ванда.

"Конечно, это ведь был вещий сон. Всесильный и мудрейший Господь так нас предостерегает неблаговидных поступков и направляет на путь истинный. Слава великому Богу!"

"А как же я? Что будет со мной?"

"Мы можем по-прежнему встречаться здесь как друзья, и время от времени я буду приходить в бордель. Возможно, со временем я придумаю еще что-нибудь".

"Я не хочу больше встречаться с вами ни здесь, ни там. Прощайте".

И она ушла.

"Никто меня не понимает, даже Ванда. А я-то думал, что нашел в ней родственную душу. Я ошибся в женщине, которую любил!"

Но оставшись в одиночестве, он затосковал, у него пропал аппетит, он плохо и беспокойно спал без приятных сновидений, даже его проповеди стали пессимистическими и перестали нравиться прихожанам.

"Такая жизнь стала для меня невыносимой! Я человек слабый, подверженный греху, который сам себе помочь не в состоянии. Надо обратиться к отцу Батисту, он старше меня, более опытен в делах житейских. Он человек мудрый, доброжелательный, ко мне относится хорошо и никогда не откажется очистить мою душу от греха, дав правильный совет".


На следующий день он отправился к Батисту, но уже по дороге у него возникли сомнения в правильности своего решения.

"Сможет ли он правильно меня понять? Ведь мои сомнения ему совершенно непонятны и чужды. У него есть Софи, а я совершенно одинок. Как бы мне хотелось быть сильным, все решать самому и ни от кого не зависеть. Но я ничего не могу сделать сам без чужой подсказки, все время обращаюсь за советом к отцу Батисту. Однажды ему это надоест, и он укажет мне на дверь", думал Огюст по пути к своему духовному отцу.

"Отец Батист, я пришел к вам за советом. Только не прогоняйте меня, я чувствую, что становлюсь вам в тягость", сказал Огюст уже с порога.

"Друзья никогда не смогут меня обременить, на то они и друзья. Садитесь, располагайтесь поудобнее. Сейчас мы выпьем вина, вы успокоитесь и расскажете, что вас беспокоит. Откройте правду своему духовнику".

"Что я за несчастный человек! Почему я стал католическим священником и не могу жениться на женщине которую не только люблю, я ее просто обожествляю. Одно время я уже думал, что освободился от любви и успокоился. Но вскоре понял, что ошибся. Я по-прежнему люблю Ванду", говорил Огюст со слезами на глазах. Было видно, что только это его занимает, ни о чем другом он даже и думать не может. Он поднял глаза на своего духовника, отца Батиста.

Тот посмотрел на Огюста с сожалением.

"Опять вы за свое. Нельзя так часто повторяться, это становится просто скучно. И почему вы думайте, что безбрачие священнослужителей - привелегия только католической церкви? Эта традиция уходит в глубокую древность, если позволите мне так высокопарно выразиться. Это было еще в древнем Египте и в Индии тоже, я уже не говорю о более поздних временах и возникших тогда религиях. Закон безбрачия существует с незапамятных времен. Поэтому запомните - закон переступать никому не позволено, на то он и закон.Читайте книги, там все написано. Впрочем, вы, наверное, книг не читаете, разве что Святое Писание, и то по необходимости, в кино не ходите, равно как и в театр. "

"Нет", ответил Огюст, потупившись.

"Я тоже. И все из-за того, что на мне сан священника. А так хочется пойти в библиотеку, порыться в книгах, найти что-нибудь интересное, для души. Хотя Софи и ходит туда вместо меня и приносит мне книги, но так хочется пойти и выбрать самому. Но в кино или театре она не может меня заменить, туда я хочу пойти сам. Я уж не говорю о дискотеке. Да, не смейтесь, моя мечта пойти в дискотеку, несмотря на то, что я уже стар для этого. Но посмотреть своими глазами, узнать, что это такое!"

"Никто меня не понимает и не хочет понять. Даже мой духовный отец. А я-то думал, что получу от вас дельный совет. А в ответ выслушиваю только нравоучения и рассказы о несбывшихся желаниях", сказал Огюст грустно и вдруг заметил игривые огоньки в глазах Батиста.

"Но не грустите", продолжал отец Батист. "Нет такого закона, который нельзя было бы обойти. Представьте себе такую страну, граждане которой всегда и при любых обстоятельствах выполняли бы все законы. Да там же можно было бы умереть со скуки. Ну подумайте, все соблюдают правила дорожного движения и переходят дорогу только на зеленый свет, никто не нападает на банки или ювелирные магазины, а мужья никогда не изменяют своим женам. Такой страны, к счастью, в наше время не существует, а если такая страна и появится, то не раньше, чем лет этак через пятьсот или тысячу, если вообще появится. Недаром Анатоль Франс как-то заметил, что люди вообще не меняются или меняются медленно и неохотно, поэтому подобные метаморфозы представить себе трудно, если не невозможно. Во всяком случае, мы с вами до этого не доживем. И слава Богу! Подобное абсолютное соблюдение законов могло бы привести к печальным результатам. Пришлось бы ликвидировать все институты правосудия - полицию, суды с судьями, присяжными и адвокатами, тюрьмы с надсмотрщиками. А куда их всех деть, чем занять? И это сейчас, при такой безработице!

"Я ее люблю и хочу на ней жениться", сказал в ответ Огюст.

"А вот этого делать ни в коем случае не надо". В тоне отца Батиста появились серьезные ноты, от былого игриво-иронического тона не осталось и следа. "Любовь привлекательна только тогда, когда она не повторяется слишком часто и, главное, не является обязательной. Сейчас вы встречаетесь с девушкой один - два раза в месяц, и каждая встеча превращается для вас обоих в праздник. Представьте себе, вы видетесь каждый день, а праздник каждый день - это уже не праздник, а так, рутина. Да, праздником это назвать никак нельзя, когда после тяжелой работы приходишь домой, хочешь отдохнуть, никого не видеть, а там уже ждет тебя жена и куча ребятишек. Кстати, где вы собираетесь работать?"

"Я еще не знаю", нерешительно промямлил Огюст в ответ. "У меня нет четкого мнения. Может быть, вы посоветуете мне, что делать".

"Вот видете. Каждая работа это труд. А так вы работаете кюре, если это можно назвать работой, то не устаете, у вас много свободного времени, его столько, что можно даже съездить в Сент-Женевьев-о-Буа без вреда для основного занятия. Эту работу никак нельзя сравнить с трудом каменщика, плотника или даже продавца. Если она вам дорога, то запомните, что только вы являетесь промежуточным звеном между словом Божьим и паствой. А что там говорит архиепископ, кардиналы и даже сам Папа Римский, никому нет никакого дела, об этом люди узнают из газет, если их читают, или по телевидению, если его смотрят. Основным авторитетом для них являетесь вы, их священник, и никто иной. И не забывайте о вашем предназначении. Что же касается человеческих законов, в том числе законов нравственности, то при известной сноровке их можно легко обойти, а я как ваш духовник в этом вам помогу и с удовольствием отпущу грехи плоти. Но только эти грехи. Не ждите от меня прощения, если вы измените Учению Божьему, Евангелию, своей пастве, людям, для которых вы учитель и наставник, и духовный отец".

"И все-таки я несчастный человек", продолжал свое Огюст. "Зачем я избрал путь католического священника?"

"Да оставьте вы эти стенания! Служители церкви каждой религии так или иначе сталкиваются с трудностями в вопросах половой жизни. У каждого свои проблемы. Не думайте, что мы, католики, самые несчастные. Да, кстати, приходите в пятницу после полудня. Вы встретитесь с человеком, который, возможно, откроет вам глаза на многое и снимет камень с вашей исстрадавшейся души".

"К вам приедет представитель Нунции и скажет, что Папа собирается отменить закон безбрачия для католических священников?" с надеждой спросил Огюст.

"Не будьте таким наивным", в голосе отца Батиста явно слышались нотки не только сожаления, но и презрения. "Это время еще не наступило, и наступит ли оно вообще, неизвестно. Но что совершенно ясно, до этого мы с вами не доживем. Во всяком случае, очень советую прийти в пятницу. Заодно вкусно поедим".

"В пятницу! В пятницу!" думал все время Огюст и приехал даже как всегда раньше назначенного времени.

Батист был уже одет в праздничный костюм, даже при галстуке.

"Вы ожидаете высокого гостя?" спросил Огюст.

"Сами увидете. Мы с вами стали друзьями, поэтому я могу принимать вас без особых церемоний как своего, но сегодня я вынужден приодеться".

Вскоре раздался шум подъезжающего автомобиля, и из черного такси вышел человек в скромном костюме, за которым шел шофер с чемоданом. Огюсту показалось, что шофер был одет значительно лучше своего пассажира, который, ни говоря ни слова приветствия, выхватил чемодан у шофера и скрылся в доме.

"Это отец Мифодий, настоятель самого большого в округе греческого православного собора. Мы с ним добрые знакомые, хоть и не настоящие друзья. Как вы понимаете, он не может навещать меня, католического священника, открыто, это вызвало бы ненужные разговоры", объяснил Батист удивленному Огюсту, понизив голос.

Через некоторое время появился гость в черной рясе, шапочке на голове и с большим золотым крестом на шее.

Отец Мифодий подошел к Батисту, и они расцеловались два раза, в обе щеки.

"Нет, нет, у нас принято три раза", с укоризной сказал гость.

"Ах, да, три раза. Я все время забываю", сказал Батист, улыбаясь.

И они расцеловались в третий раз.

"А это отец Огюст, мой друг и исповедник. Я его пригласил, чтобы вы ближе познакомились с еще одним симпатичным католическим священником и навсегда перестали видеть в нас заклятых врагов по вере", обратился он к Мифодию. "Кроме того, мы вкусно пообедаем, вы ведь любите плоды моря, и Софи приготовила устриц, омаров и другую вкуснятину. Отец Огюст тоже будет этому рад - у него служанка, которая кормит его несъедобными вещами".

"Вкусно поесть - моя слабость". Мифодий посмотрел на Огюста. "И думаю, не только моя. Иметь служанку, которая не умеет вкусно готовить, большое несчастье. Но если вы нуждаетесь в моем совете, как исправит ситуацию, я всегда готов помочь ближнему".

Появилась Софи с большим подносом, уставленного различными блюдами.

"Красавица моя!" вожделенно обратился к ней отец Мифодий. "С каждым моим приездом вы хорошеете и хорошеете. Если это не тайна, поделитесь со мной, как это вам удается. Мне это очень интересно".

"Никакой тайны у меня нет. Нужно просто любить".

"А какую любовь вы предпочитаете, моя красавица, - небесную или земную?"

"Обе".

Разомлев от вина и обильной вкусной пищи, отец Мифодий развалился в удобном кресле. Но Батист не дал ему долго пребывать в состоянии блаженства. Он заговорнически переглянулся с Огюстом и обратился к отцу Мифодию:

"Отец Огюст, не переставая, жалуется на судьбу, сделавшую его католическим священником. Я имею в виду обет безбрачия, всем остальным он доволен. Вы ведь согласились дать ему дельный совет. Так сделайте это".

"Ах, друг мой, обет безбрачия - не самое худшее в жизни. Что с того, что у православных священников нет этого препятствия. Но, как оказалось, найти достойную жену - дело не из простых. Сейчас, когда молодые девицы хотят встречаться с друзьями не всегда достойного поведения, шикарно одеваться, ходить в кино, театры, рестораны, я уже не говорю о дискотеках, найти достойную, которая смогла бы стать матушкой и не посрамила бы чести мужа-священника, такая проблема стала почти неразрешимой. И мы решили обратиться к интернету. На нашей странице мы дали объявление для всех желающих стать женой православного священника с перечислением требований, которыми должна обладать соискательница".

"Вы пользуетесь интернетом?" удивился Огюст.

"Конечно, почему бы и нет! После того, как мы сожгли Коперника, который осмелился оспорить Слово Божье, да и многих других великих и не таких великих людей, - впрочем, это сделала католическая церковь, хотя на совести православной тоже вполне достаточно других нелицеприятных деяний, правда, и не таких кровавых, - мы с удовольствием пользуемся плодами цивилизации и не считаем это ничем зазорным. Так что, друг мой, не жалуйтесь, наше положение, если и лучше, то не на много".

"И вы нашли достаточно девушек, отвечающих вашим требованиям?" спросил Огюст с интересом. Ему очень хотелось узнать, чем окончилась эта захватывающая история.

"Не могу сказать, чтобы наши попытки увенчались большим успехом. Но мы не оставляем надежду. Кто ничего не делает, не может рассчитывать на победу".

"Вот видите, Огюст, у каждого есть свои проблемы. Главное, не делать из этого проблемы".


"Милочка, что с тобой? Я тебя не узнаю", сказала Мадам Ванде. "Я не хочу никого обижать, но ты была жемчужиной моего заведения, как прежде жемчужиной английской королевской короны была Индия. Но теперь все изменилось. Я не узнаю тебя. Ну, хорошо, если бы только я. Но тебя не узнают и наши клиенты, а этого я простить не могу. Вчера с тобой был один богатый господин, наш постоянный клиент, во время симпозиумов он всегда посещает нас и всегда занимается любовью только с тобой. Так вот, вчера он мне пожаловался на тебя, он сказал, чтораньше. Всего год назад, ты всегда была весела, приветлива, ласкова. А теперь ты грустна, безразлична. Он с удивлением и возмущением признал, что если бы ему сказали, что он занимается любовью с бесчувственным бревном, он бы не удивился. Ответь мне, что случилось?"

Ванда не знала, что ответить и только молча смотрела на хозяйку.

"Я влюблена", наконец сказала она.

"Влюблена? Вот и великолепно. Любовь прекрасное чувство. Чем же ты недовольна? Только никогда не нужно смешивать личную жизнь с работой. Представь себе, что было бы, если бы я начала вымещать на вас свое плохое настроение, свои неприятности?"

"Я бы хотела выйти за него замуж, быть ему верной женой, служанкой, родить детей и стать хорошей матерью. Но он не хочет".

"Не хочет... Кто он? Я его знаю?"

"Да, это Огюст".

"Огюст, этот милый молодой человек? Почему же он не хочет на тебе жениться? Он уже женат, нет, не думаю. Может быть, его родители не согласны, чтобы он женился на проститутке? Или есть другие причины? Если он любит тебя, а я уверена, что это так, тебя нельзя не полюбить, почему же он не хочет взять тебя в жены?"

Ванда покраснела и отвела глаза.

"Мадам, я знаю причину", сказал тот молодой человек, который уже предлагал выследить Огюста. "Он кюре в Бонвиле, поэтому и не может жениться. Когда он последний раз уходил от нас, я тайком проследовал за ним, вплоть до его дома, и все выяснил. Он кюре, а они все на одно лицо. Тайком заниматься любовью - это пожалуйста, а жениться - ни в коем случае".

"Как ты посмел! Я ведь запретила тебе!" возмутилась Клотильда.

"Мадам, не сердитесь. Я просто очень любопытен", ответил молодой человек с милой улыбкой.

"Кюре..." повторила Клотильда задумчиво, а затем обратилась к Ванде: "И как ты только умудрилась влюбиться в кюре? Впрочем, в этом нет ничего удивительного, когда я была девочкой, то тоже была влюблена в нашего кюре. Он мне казался самым красивым мужчиной на свете. Но ты-то, дорогая, ты ведь уже не девочка. Тебе было известно, что Огюст кюре?"

"Да", ответила Ванда. "Он мне рассказал. Огюст какой-то странный, то говорит, что не может нарушить обет безбрачия, то решает уйти из Церкви и жениться. Но в последний раз твердо заявил, что не женится никогда. Конечно, я очень расстроилась. А тут еще, как назло, этот клиент. Естественно, что он остался мной недоволен, но мне было не до него. Мадам, обещаю вам, что такое никогда больше не повторится, я уже взяла себя в руки".

"Я тебе верю. Бедная девочка! Но он-то, хорош гусь! Нужно ведь было подумать, прежде, чем влюблять в себя женщину. Хотя все мужчины одинаковые. Жалко, что мы не можем обойтись без них".

И она выразительно посмотрела на Робера. Тот смущенно потупил глаза.


И опять мадам Клотильда не могла заснуть.

"С таким положением никак нельзя мириться. Сегодня влюбилась одна, самая лучшая, и по чистой случайности не ушла от меня. Завтра влюбится другая, потом третья. Так я лишусь моих лучших работниц. Заведение осиротеет, потеряет свою репутацию и превратится в самый заурядный публичный дом, каких много. Все мои многолетние усилия пойдут прахом. Нужно что-то придумать".

И только на рассвете ей пришла в голову прекрасная мысль.

"Мы переедем. В Париж! Появятся новые клиенты, новые заботы, и девочкам будет не до того, чтобы искать мужей. В Париж, это то единственное место, где я смогу развернуться. Я сделаю такое заведение, которое затмит „Мулен Руж“. Все будут завидовать мне. Париж и только Париж! Конечно, можно было бы уехать в Америку, в Нью-Йорк, но при одной мысли об американцах, этих ханжах, меня начинает тошнить. Сходят в бордель, насладятся запретной любовью, а оттуда прямиком в церковь, замаливать грехи. Нет, только в Париж!"

Утром она собрала свой персонал.

"Мы здесь засиделись. Я дого думала и решила переезжать в Париж. Поменять горнизон, как сказал когда-то Ги де Мопассан. Новые заботы - новые развлечения. На сборы вам дается два дня, поэтому поторопитесь".


Огюст чувствовал, что, если он не примет какого-нибудь окончательного решения, то сойдет с ума. Вечером ему казалось, что на следующее утро поедет в эпископат и гордо заявит о своем решении жениться на проститутке. В качестве веского аргумента он сошлется на то, что пойдет по пути Иисуса Христа, который взял в жены Марию Магдалину и сделал из нее святую. Ему, Огюсту, простому кюре французской провинции, такая задача, конечно, не под силу, но он докажет, что из продажной женщины можно сделать женщину высоких моральных принципов. И в ультимативной форме потребует разрешения на женитьбу. Ему, естественно, откажут, обзовут еретиком и попросят удалиться. Тогда он скинет с себя ненавистную сутану, разденется догола, чтобы начать новую жизнь в новой одежде, и со словами „Я не хочу иметь с вами никакого дела! Мне противен ваш консерватизм! Возьмите в пример протестантов и провославных!“ гордо уйдет, хлопнув дверью, женится на Ванде и вместе с ней будет смеяться над недальновидным епископатом. Ночью он видел себя мужем любимой женщины, явственно переживал с нею все радости плотского общения, просыпался в холодном поту и долго не мог вновь заснуть. Однако утром, после мессы, видя устремленные на него восторженные взгляды прихожан, вспоминал слова своего духовного отца о том, что для паствы он, и никто другой, является промежуточным звеном между Богом и верующими, понимал, что не может их бросить на произвол судьбы, отдать в руки Дьяволу, что они сойдут с пути истинного и пропадут без него. На такое предательство он никогда не пойдет! Днем возвращались мысли о Ванде, а к вечеру и желание жениться на ней, эротические сны - все это сменялось утром совсем другими, праведными устремлениями. Через несколько недель эта жизнь стала ему не под силу. Особенно его угнетало то, что он не может встретиться с Вандой.

"Может быть позвонить ей? Услышав мой голос, она сменит гнев на милость, и мы, наконец, увидимся".

Но к телефону подошла Клотильда и сказала, что Ванда не хочет с ним разговаривать. На следующий день он позвонил снова и получил тот же ответ. Так продолжалось целую неделю.

И Огюст решил поехать в публичный дом и потребовать встречи с Вандой. Мадам не посмеет отказать постоянному клиенту, он увидит любимую женщину и вместе они примут решение, которое могло бы устроить их обоих.

Но дверь борделя оказалась запертой. Он позвонил в звонок - никакого результата. Тогда он начал громко стучать в дверь. Наконец, через несколько минут дверь отварилась, и на пороге показалась мадам Клотильда.

"Почему вы стучите?" спросила она недовольным тоном.

"Позовите Ванду, Вондель, как ее у вас называют. Мне нужно поговорить с ней".

"Я вам уже по телефону объяснила, что она не хочет больше вас видеть. Уходите!"

"Этого быть не может! Мы любим друг друга! Вы ее скрываете, поэтому и дверь закрыли на замок. Позавите ее немедленно или я вызову полицию!" почти закричал Огюст.

Вокруг начали собираться любопытные прохожие. Видя это, Мадам помрачнела.

"Разве вы не видите объявления?" и она показала на розовый лист бумаги, прикрепленный к двери.

Ничего не понимая, Огюст прочитал:

"ЗАВЕДЕНИЕ МАДАМ КЛОТИЛЬДЫ ЗАКРЫТО В СВЯЗИ С ПЕРЕЕЗДОМ В ДРУГОЙ ГОРОД".

"Вы уезжаете?" спросил удивленно Огюст. "Но куда и зачем?"

"Это вас совершенно не касается", ответила сухо Клотильда. "Но если вас это так интересует, могу удовлетворить любопытство. Мы уезжаем в Париж. Завтра утром".

"Конечно, вы уезжаете, чтобы разлучить меня с Вандой. Но я так просто не сдамся. Все равно позовите ее. Я не уйду до тех пор, пока она не появится и мы не поговорим. И буду громко стучать в дверь".

Клотильда пожала плечами и закрыла перед Огюстом дверь. Он уже решил вновь начать стучать, но в дверях неожиданно появилась Ванда.

"Почему вы стучите? Заведение закрыто".

"Почему ты не сказала мне, что вы переезжаете? Я пришел не в бордель, а встретиться с тобой и поговорить".

"Бесполезно. Все, что можно было обговорить, мы уже обговорили. Поэтому встречаться нам незачем".

"Мне казалось, что ты понимаешь, но очевидно ошибся. Я не могу нарушить многовековую традицию безбрачия священнослужителей и ради тебя, твоего желания обязательно жениться, бросить свою паству. Бог мне этого не простит".

"Делайте, что хотите, только не устраивайте скандал и позвольте мне уйти".

"Постой, мне пришла в голову хорошая идея. Я прогоню старую служанку и возьму тебя. Мы сможем жить как муж и жена, не нарушая нравственности, а я смогу тебе еще и платить за работу".

"А если у нас появятся дети? Как я объясню им, что их отец из-за страха перед мнением прихожан, из-за собственной неспособности пойти на решительный шаг не хочет признать вас своими детьми? А я? Что будет со мной? Быть служанкой и заниматься с хозяином любовью тайно, и при этом получать гроши? Любовь должна хорошо оплачиваться, тогда она будет называться любовью! А теперь я действительно должна уйти.


Огюст никак не мог заснуть Он пытался найти какой-нибудь выход из положения, перебирал различные возможности, но все они казались ему бессмысленными, глупыми.

И вдруг он вспомнил свое детство. Он сидел в кругу семьи и слушал рассказы отца, который тот слышал давным-давно от своего отца, коммуниста. Хоть отец Огюста и не был коммунистом, а на выборах голосовал всегда только за социалистов, но из любви к своему отцу с удовольствием пересказывал его истории.

"Во время французско-вьетнамской войны одна коммунистка легла на рельсы и, размахивая носовым платком, остановила поезд, который вез солдат на эту бессмысленную, Богом проклятую войну", рассказывал отец.

"Я поступлю также", решил Огюст. "Нужно прекратить бессмысленную войну между сердцем и разумом. Я тоже лягу на рельсы и остановлю поезд, который должен увезти мою любимую. Она выйдет из вагона, и когда увидит, что это я борюсь за наше счастье, призадумается о будущем, а я брошусь перед ней на колени, обниму ее ноги и скажу, что люблю ее больше всего на свете, что моя любовь сильнее всяких возможных неприятностей. Я предложу ей стать моей женой, и она, конечно, тут же согласится, ведь она меня тоже любит. Я оставлю сан священника, пойду работать на фабрику или стану учителем богословия, буду приходить уставшим с работы, но с уверенностью, что ночь проведу в радостях с любимой женой. Мы заживем счастливой семейной жизнью, и у нас будет много детей, ведь мы оба католики, а наша религия не разрешает абортов."

Начало светать, а он и глаз не сомкнул. Довольный, что нашел правильное решение, оделся и пошел в церковь к утренней мессе.

"Времени до отхода поезда у меня достаточно. Я закончу мессу, переоденусь в костюм, в котором ходил в бордель, неспеша дойду до места, где дорога идет прямо и не делает изгибов. Я ведь не хочу, чтобы меня задавил поезд, нужно только его остановить. Потом лягу на рельсы и буду размахивать платком. Она выйдет, мы поцелуемся и поедем к отцу Батисту, чтобы он нас обвенчал."

Но месса непредвиденно затянулась, затем к нему подошли прихожане и начали задавать какие-то вопросы. Огюст переминался с ноги на ногу, украдкой смотел на часы, но прервать их не решался. Наконец, последний прихожанин ушел. Огюст закрыл церковь и посмотрел на часы.

До отхода поезда оставалось всего не многим более десяти минут, а ему еще предстояло найти место, куда лечь на рельсы.

"Так можно и опоздать", в панике подумал он.

Времени для переодевания уже не оставалось, и как был, в одежде священника Огюст сел на велосипед и поехал.

Вдруг у него возникло странное ощущение, как будто его что-то удерживает, не дает двигаться к железнодорожным путям. Он оглянулся и увидел церковь, ту церковь, в которой он уже несколько лет совершал богослужения. Странно, но вид у нее был совершенно не гневный, скорее удивленный или даже сожалеющий. Всем своим видом она как бы говорила:

"Зачем ты бросаешь меня? За эти годы люди поверили в тебя, даже полюбили. Ты им нужен, а теперь ты уходишь от них, чтобы совершать грех, забыв свое призвание учить людей Слову Божьему, сеять чистое и светлое. Ты забыл то, чему учил тебя отец Батист - нельзя переступать закон. А ты хочешь нарушить закон безбрачия и жениться на этой женщине, на проститутке, и предать то, чему должен посвятить всю твою жизнь. Не делай этого! Всю оставшуюся жизнь ты будешь раскаиваться в совершенном, но возвратить ничего не сможешь."

Это произвело на него такое сильное впечатление, что он даже остановился в нерешительности.

"Очевидно, я все-таки делаю ошибку", подумал он. "Может быть, я создан для того, чтобы служить нашему Господу Богу и пресвятой Церкви? Ведь, когда я был ребенком, самым большим моим желанием было стать священником. А потом пришло вожделение, и я забыл то, что было моей детской мечтой, ударился в грех. Теперь Бог меня покарает, и я попаду в ад".

Совершенно отчетливо он увидел себя в аду, в котле с кипящей смолой. Рядом в другом котле варилась Ванда. Она протягивала к нему руки и умоляла жениться на ней. Но он гордо отварачивался от нее и с гордостью говорил, что не променяет никакую плотскую любовь на любовь к Богу.

"Я схожу с ума", подумал Огюст. "Я люблю ее, и нет большего счастья, чем стать ее мужем".

И он поехал дальше, желая найти желаемый прямой участок пути, но дорога все время делала изгибы. Наконец, он нашел нужное место, положил впереди велосипед, чтобы защитить себя, если машинист не сумеет вовремя притормозить, лег на рельсы, вытащил носовой платок ("Все должно быть так, как у той коммунистки", решил он) и принялся ждать появления поезда.

Машинист поезда, увидев лежащего на рельсах человека, который размахивал платком, решил, что у него начались галлюцинации; вчера он был на вечеринке и несколько перебрал. Жена безуспешно останавливала его и предупреждала, что если он не прекратит пить, то у него начнется белая горячка. И вот теперь он видит человека на рельсах.

"Вот она, эта белая горячка", подумал машинист в ужасе. "Теперь меня упрячут в сумасшедший дом, потом уволят с работы. А кто будет кормить семью? Жена меня бросит, а дети пойдут на улицу просить милостыню".

Машинист побледнел, начат тереть глаза, чтобы убедиться, что лежавший на рельсах человек ему не предвиделся, что у него нет белой горячки и он совершенно здоров, и, убедившись, что все наяву, изо всех сил нажал на тормоза. Ему казалось, что чем сильнее он будет нажимать на них, тем скорее остановится поезд. Когда же он смог отчетливо рассмотреть лежавшего и понял, что это священник, то подумал с раздражением:

"Эти кюре вечно придумывают что-нибудь особенное. Если уж так сильно захотелось расстаться с жизнью, можно было бы придумать другой способ и не подвергать опасности жизнь пассажиров. Ведь это противоречит учению Иисуса Христа!"

Поезд остановился в нескольких шагах от лежавшего Огюста.

Из вагонов вышли пассажиры, чтобы посмотреть, что вызвало внезапную остановку поезда. Впереди шла мадам Клотильда, размахивая длинным зонтиком. Когда же она увидала, что виновником происшествия оказался Огюст, то рассверипела. Огюсту даже показалось, что ее глаза метают молнии.

"Дурак! Болван! Недотепа!" закричала она. "Тебя полюбила девушка, которая могла бы стать твоей женой, лучшей которой тебе никогда не найти. Страстной, верной, заботливой. Но ты предпочел свою церковь и затоптал любовь в грязь. Теперь она уезжает с разбитым сердцем и несбывшимися мечтами. Всю оставшуюся жизнь ты будешь жалеть об этой потере. Не будет тебе прощения, ты будешь по ночам плакать, но возвратить ничего не сможешь. Преданная любовь, что расколотая чашка, которую нельзя вновь склеить".

Ей захотелось найти то единственно правильное слово, которое окончательно добьет ненавистного кюре. И вдруг пришло это слово.

"Неудавшийся поп-расстрига!!!"

Ее голос сорвался и перешел в визг.

Она совсей силы она ударила Огюста зонтиком по голове. Тот зашатался, не удержал равновесия, упал, стукнулся головой о рельсы и потерял сознание.

Когда он пришел в себя и раскрыл глаза, то вместо Мадам увидел святого Георгия Победоносца на вздыбленном коне с копьем наперевес и себя, распростертым на земле драконом, из пасти которого торчало копье святого.


1