# "Движение". 1994

Людмила Тимофеевна Клементьева

Из сборника стихов "Движение". 1994, издательство "Аслан".Москва.

Книга стихов "Движение", издательство "Аслан", Москва, 1994 год.

Две части:

I-Новгород. 1975-1983,

II-Москва. 1984-1994.


I.


Решетчатый сонет


За мной следит решетчатая тень


с усердием шута, что парадоксы


плетет без умолку для царской пользы,


надев колпак дурацкий набекрень.


А пользы - чуть. Гораздо больше позы.


И мне играть с узором темным лень.


Куда занятней - спорить целый день


о разности поэзии и прозы.


Но все-таки: она за мной следит.


Решетка, сито, сеть - или магнит,


что тянет за собой зрачки и волю.


Поймать меня, просеять через боль,


наверно, метит. Ну и шут с тобой! -


Срифмую и рукой глаза прикрою.


1975


Храмины, храмы, хоромы.


Рощи античных колонн.


Переговоры с Хароном


и троекратный поклон:


Греция, Рим, Византия.


Дальше - рукою подать.


Дальше - российский вития


в бозе начнет почивать.


Ты западня моя, Запад.


Берег последний высок.


Сроки побед и парадов


бьются о желтый висок.


1979


Вышью облако крестом,


солнце - гладью. Желтый лучик


разобьется о горючий,


обо мне плакучий дом.


В сто лучей, на сто свечей.


Златорунная кифара,


семиструнная гитара -


эхом эллинских речей.


Незатейливый узор


по лазоревому полю.


Кифареда свитой вольной


легких пальцев перебор.


1979


Движение


По октябрю брести, по черноте


дождем отполированной до блеска,


по рыжим отблесками, и не ловить окрестность


силками слов. Полнеба оглядев,


оставить осень - осени. Прости,


пространство темное - лихое время.


Брести по водам и зеркальным верить.


Средь фонарей - как посреди олив,


И мгле, как солнцу, подставляя лоб


уверенно. Я не причастна


агонии окрестного пространства,


огням последним и дождям взахлеб.


С условием, что возвращенья нет,


шагаю в ритме собственного сердца,


вдыхаю безучастие бессмертья,


и выдох затуманивает след.


1975


"Я знаю всё - все козни, все крючки,


Все каверзы, что строятся любовью.


И сны мои мудреные легки,


И мудрость бережет мои виски,


Совиный глаз уставя в изголовье.


Я знаю всё. И не грозит печаль


собаки перед запертой калиткой.


Успела откричать и отмолчать.


И памяти каленая печать


бесстрастна, как буддийская улыбка".


Я знаю? всё? - Как я была глупа,


когда слагала памятник несчастьям,


еще не ведая, что вот - моя судьба


смеется и поигрывает снастью.


1977


Время играет против нас.

(мнение)


Мой дорогой, что времени - года?


Что за нужда ему - игра (и за, и против)?


Что океану - капли?


Как вода: туда-сюда


бурлит, но не уходит -


поскольку некуда.


Оно в круговороте.


И мы с тобой бежим,


или парим.


И образуем пару,


и пируем


над сонным шпилем,


и вино смакуем.


И время не считает поцелуи.


А музы потешаются над ним.


1978


К вопросу об эмансипации


Самостоятельность моя -


самой стоять, не опираясь


на мужню руку. Всем на зависть:


не женщина, а статуя.


"Хозяин и его слуга


в тебе соседствуют на славу", -


так гостья редкая сказала


(а взгляд был темен и лукав).


"Свободно дышится, когда


живется, как тебе угодно:


варить не хочешь - спи голодной,


а кавардак - что за беда?


Не надо пальцы в кровь стирать,


стирая грязные рубашки,


терпеть нелепые замашки,


и что, и с кем, и где - гадать".


Я соглашаюсь: "Брак суров.


Рабыней - легче. Вот несчастье."


Но циферблатик на запястье


заторопил. И - не до слов.


Закрылась дверь. Опять одна -


могу свободой упиваться,


могу паяцем посмеяться,


необходимость осознав.


И посмеялась. Боже мой,


как время терпеливо длится,


пока молчу я над страницей


о нити, втрое скрученной.


1978


Гречанка


Вот я из бронзы смотрю -


из круглого зеркала, теплого.


- Я ль с головою кудрявой, как море?


Пью из тяжелого аска с узором двухцветным.


Сон виноградин душистый сладко тревожить.


Перебродили. А я - сонно куда-то бреду.


Как ослепительно желт


Кайроса гладкий затылок!


- Случай, не уходи! - в аске достанет вина.


Мне по-секрету шепнул тайну знакомый божок:


скоро прокиснет вино,


зеркало зелень убьет,


глина -в глину уйдет.


Кайрос, глупыш, оглянись!


Что тебе мраморный Рим?


1978


Ламентация


Молчит мой пыльный телефон,


посколку ты - не телепат.


Но если ТАК потребно - ВСЁ возможно.


Завороженно, как в окно острожник,


гляжу: рука там вскруживает диск,


и возникает быстрый писк,


по проводу ко мне и -


так жду я, губы приоткрыв, и каменею.


Молчит мой серый телефон.


И шнур его - змея клубком.


И знаю я - молчит по ком.


1978


Время осени


1.


Осень цепкая. Ветер - скрипкою.


Уже некуда, темень! - А кроет.


И тоскует по девке паломник,


черный ворон по белой вороне.


Тема терпкая. Тьма безликая.


Сладкой прелью до смерти надышимся.


Освежит карамелькою мятной


снегопад. И устало услышим мы:


тишина воспарила над крышами -


голубицей меж сердцем и садом.


2.


Решетки, ветки, провода


черным-черны. Обнажены


все правила. И никогда


не будут, видимо, нужны


уловки карнавальных дней,


где нагота ничем прикрыта,


ничем особенным. - Как свиток -


узором греческих корней.


3.


Потемки, фонарные лики,


стенанья голубок с утра.


С утра уж темнеет, и хлипки


покинувшие маскерад.


Ты, темная наша природа,


не бейся, не бей о стекло.


Был день ослепительный подан,


но кто-то его уволок.


Немытое с лета окошко.


земля распростертая ниц.


Под серым - собаки и кошки,


и пристальный глаз голубиц.


1977


Пространство пыльное обняв,


я у ветров ищу защиты


от пустоты в углах разлитой.


Меняю угол - на коня.


На - камни дыбом - Карадаг,


переворот волны прибрежной,


меж городами поезда,


кругов кромешность.


Но пропитав себя насквозь


движенья приворотным зельем,


бреду я к дому и до слез


бездомную жалею землю.


1979


Свобода, здравствуй! Узнаю


твои сияющие очи.


Отечество для блудной дочки,


неупрекающий приют.


Вольноотпущеннице, мне


с тобою не наговориться,


но - налетаться летней птицей,


лишь волю чуя на спине.


Но - набродиться по слюде,


по серебру границы моря,


между набегами прибоя


путь не размытый разглядев.


Приют цикадовый ночной -


"Мускат" по кругу, незнакомцы,


стихи родные, в дальних солнцах


ахейцы, мчащие домой.


1982


Новгород, 1975-1982 гг.


II.


Последние стансы к Евгению


Ветер западный - стонут мосты,


что в пролет уже не пролететь,


что по горло нагнало воды:


захлебнуться, застыть, умереть.


Ветер западный нам поперек.


Перейти его - может снести,


унести далеко, на восток,


словно щепки сжимая в горсти.


Ветер западный. Небо летит,


позолоту сорвав с куполов.


То ли плачет кто, то ли свистит -


не расслышать за десять шагов.


Ветер западный морем налит.


И не только от слез по лицу


всё струится, плывет, и не вид-


но, как Ангел продрог на шпицу.


Ветер западный, Боже ты мой!


Прижимаясь к твердыне домов,


человек всё идет не домой,


словно где-то зовет крысолов.


Словно вышел недобрый ловить,


гнать вперед, лабиринтом водя.


- Умереть, захлебнуться, застыть.


- Успокойся, большое дитя.


Ветер западный скоро падет,


спать уляжется на мостовой.


Кто-то сильный мосты разведет


в час, когда ты вернешься домой.


1988


Из цикла "Портреты"


"Ах, быстрей бы весна", - говорит.


В белом коконе снега


он устал. Из окошек сквозит.


День начался - как не был.


"Ах, быстрее бы лето пришло!" -


Ветер гонит потоки,


зонт выламывает - так весло


вырывают пороги.


"Ах, быстрее бы осень!" - писать


на заброшенной даче.


Задыхается город, как тать


в непосильной удаче.


"Ах, быстрей бы зима, - говорит, -


Новый год, свечки, Святки.


Ах, быстрей!"


Ах, куда он спешит


да бежит без оглядки?!


1988


Всего-то раз в деревне дачницей,


оставив долгие дела,


столичной, молодой, удачницей


легко и попросту жила.


Поглаживала срубы серые,


похаживала босиком,


приваживала одурелого


цепного пса и ни о ком


злых дум не думала. Не делала


в деревне больше ничего.


А запахи крестили стрелами.


А лбом в траву - нежней всего.


А в электричке, стоя каменно,


зубами сжала долгий хрип -


боль деда, крепкого крестьянина,


попавшего под "перегиб".


1988


Все живы, говорю, все живы,


еще снуют.


Еще не стары, говорливы,


еще поют.


На кухнях и на дальних дачах - >br>

кто что соврет? ,


Всё чаще в храм хожу и плачу.


А рок - орет.


Детей раздора и развала,


нас гонит страх:


всё больше в голосах металла,


и сталь в глазах.


1989


Пятерик


1.


И прилетает рыба - висит


в небе восточном.


Сон-дирижабль, чудище-кит


медленной ночью


по-над щекой - так что губам


просто коснуться.


Не оторвусь: двойня-судьба -


вся ли? - но в руце.


Всё ли ты понял? Я проросла


в небо навстречу.


Мой осторожный, не было зла.


Родина-вечер,


Родина-ночь, вече ворон


перед зарею.


Преображенье света, сторон


скроешь ли? - Скрою.


Были одни, стали - одно,


пульсы совпали.


Сфинксу - в песок, рыбе - на дно,


долги и дали.


Видимость тел долго у дел


в видимом мире,


словно не пел и не глядел


Сириус, Сирин.


Падает осень серым дождем


в бедные травы.


Как пережить? Не переждем


время облавы.


Мой осторожный, кто нам судья -


тот и учитель.


Клеточкой, вдохом каждым обняв,


с легкостью птичьей


я ли лечу, ты ли летишь -


так совпадаем.


Сирин пропел. Далее - тишь.


Время окраин.


2.


Не многих, а много - тебя одного.


Блудница?


Любила? - Люблю и сейчас, и всего.


Что снится


тебе, невозможный мой, не-меня-люб?


Не можешь


отпрянуть: не балуй! - Я не... Ловлю


не кожей,


не взглядом, не вдохом - душа дугой:


сгиб лука.


"Дай, Господи, счастья ему с другой!"


По-друга:


по-одаль, по-слушай, пос-смей... по-до-жду.


Светает.


Опять - как вчера, как в таком-то году.


Не знаю -


за что позволяется руку во сне


на спину


и руку под голову и... Не-не-не-


не сгину,


пока тебе нужно меня укорять,


покуда


ты любишь меня - опять и опять


я - буду.


3.


Выбивай дробь, выпивай свист,


выдыхай весть - а в ответ:


никого нет, никому - нет.


Потолка низ - белый-бел лист.


Не шали, лев, кошка, не вой,


дева, не смей - не живи.


Не с тобой твой. Он не твой - твой.


Смейся с пешими - с лешими.


Чтоб глаза - свет, Китеж из-под


Озера-Яр - глубоки:


словно дна нет, и на дне нет


водоворот-синь-тоски.


Рыба-царь мой, государь мой,


не ловлю я в невода.


Что мне надо - то дано той.


А мне - небыль, сине небо, синь-вода.


4.


Единым стали черный с белым,


и жажду утолил огонь,


и с горем - счастье, слово - с делом


сошлись, когда - ладонь в ладонь -


смеялась я, чтоб не заплакать,


и ты стоял, чтоб не сбежать.


Прошли полмига и полшага


от вечности до рубежа:


дележ-грабеж, рубите руку,


поскольку так - не разомкнуть.


Прощай! - Я не люблю науку


смотреть во след - на узкий путь.


5.


Змея убита, дождь - в горсти,


и ветер высвистан.


И закричал кулик: "Простись!"


И филин пристальный


взвопил и - вкруг луны круги,


всё слева катится,


накатывается и - ни зги:


разора матрица.


Метну перо в вихреворот,


в средину черную -


все прекратится, все пройдет,


закличет колокол,


и пропасть пропадет, и рожь


нальется слухами.


Мысль изреченная есть нож -


любой, хоть кухонный.


Вот радость катится домой


под красной радугой:


тамбовский волк - любимый мой,


мой рай ли, каторга.


Вот у окошка в уголке,


уж и не верится.


Но - свет в окне, перо в руке,


и - мелет мельница.


1989


Если начались такие дни,


что сгибают ветер пополам,


если дни такие - не словам


гнуться, пригибаться. Мы - одни


из немногих, но число нам - тьма


(непонятно - почему не "свет").


Непонятно, почему с ума


не сошли, вдыхая этот бред.


На особой тройке нас несет,


заостряя ветром лик-лицо.


Кроме Бога - кто еще спасет?


Уж скорее - наградит свинцом


кто-то, уж скорее - монумент,


чьи-то память и мемориал -


вместе и раздельно. Кто сказал,


что - опять - решающий момент?


Этот блеф - который раз! Блюет


полдержавы, половина - спит


в летаргии. Снова - недолет


или перелет, или... Хрипи


музыку, вышептывай слова


горлом, сдавленным любовью и тоской.


Склонимся друг к другу - горевать,


хохотать и руку греть рукой.


1989


Из цикла "Портреты"


На зеркале ни пятнышка. На пять


перстов, порозовевших от воды,


накину (как в серсо) пять перстней. Знать,


день преломился у - какой черты?


На пентатонике вплыву, как на челне,


на струге, на... (по гулу за окном)


Гуру, Учитель?.. Отче, кто во сне


в глаза глядел и вел куда? О ком


ком в горле? Только пента, панча, пять.


Напой "Take five", я покиваю в такт.


Послушай, я опять, опять, опять...


Опять люблю? - О нет, совсем не так.


Переломились время, дом и дым


по линии, по грани. Загляни


за слом - ослом "от Буридана" (м-м-м).


Играет лютня им - совсем одним.


1990


Вприпрыжку, через черные, бегом.


По белым, мелу, - легким каблуком


не вдавливаясь, не вдаваясь в суть


(белила, беспорочность). Не забудь -


по зебре - поперек, наискосок:


на белое - то пятку, то носок.


Размеренна разметка. Замело


дорогу снеголетным помелом.


Бело. А что там под? - не разобрать,


и я в пути запуталась, я - вспять,


я в оборот ключа, в круговорот


природы дома. Холодно. Коло-


тит. Калорифер. Колесо. Круги


перед глазами белы и легки -


как белые шерстинки, белый сон -


улыбкой окруженный с двух сторон.


Во сне я поняла, что нету тьмы,


пока есть я и ты, и Он, и мы.


Что белый свет все краски забелил,


вобрал, впитал, и - не видать чернил.


1990


Это май, это маятник


неба в мгновенье расцвета.


Витализмом из веток,


из веры, из вето возник


Конник белый на розовом,


голубогривом - беззвучный,


молчаливо научит


птиц без имени - отзвукам


Гамаюна и Сирина.


Сиры мы, голы и голодны.


Мы сиренью оденемся, головы


запрокинем: без имени


(ибо имени нет


соразмерного вечному)


крикнем: 'милуй мя!' Вечером


в звездах опрокинется свет


наших глаз, что увидели


Конника дальнего белого -


ибо есть преломление целого


на росу и на пуговку кителя,


и на блики очков,


и перламутр обнаженной,


и на белые звуки и звоны


благовеста, и звяки коров.


Этот май, этот маятник тих:


сердце в мгновенье решенья.


И усталое стихотворенье


засыпает птенцом на груди.


1990


Что-то нынче случилось.


Смутно мятое небо


Намекает на милость


Тучных туч ради хлеба.


Эта сытая серость,


Эта жадная сырость


Облепила, разделась -


Как пред Рубенсом. Скрылось


Что-то очень - такое,


Что без слез - невозможно.


Душа девочкой воет,


Кривя губы. За ложный


След иль слет, за подмену


В венах - кто виноваты?


Свиты тучи-пелены


Усмирительным адом.


Диктовал Аристиду


Бог разумный рецепты


Очень личные. Свиток -


Зашифрованный лепет.


Хочешь знать что? - Холодный


День, протяжный и скверный.


А любовь и свобода -


Голова Олоферна.


1990


-Не печалься - не пятница.


-Но и не воскресенье.


Солнце медленно катится


К своему западенью.


Все монеты разменные


В шапки нищие брошены.


Разговорною пеною


Захлебнулись хорошие.


Тихо от отупенья


До отчаянья - вроде


После пьяного пенья,


Словно не происходит,


Не исходит послушно


Ежегодно, сегодня,


Вздыбив бедные души,


Вознесенье Господне.


1990


На краю - на околице


Одиночества голоса -


Обручальные кольца -


Кольца Мебиуса.


Непонятно, наглядно:


Вижу, да не осилить -


Замкнут адом и ладом,


Вьется дугами крылий


Путь серебряно-белый.


Путы спрятаны Богом.


Как посмел, как посмела


Рвать смешно и убого


Удивленное нечто


На изнаночный фокус?


Так кольцует калечных


Исколюченный логос.


1990


Неужли комора за спиной?


Из потьмы да в Потьму.


Этот свет - обломочный ночной


Одуванчик. Хоть бы


Обоюду, вместе (чур-чура!)


В тамариска пене


Заблудиться. Хоть бы до утра


Жить без сновидений.


И в желтковой рапсовой заре


Вскинуть выше руки


В голубое - голые. До-ре-...


Закружиться в круге


Гармоничном, города среди -


Разномерно-райски.


Неужели годы впереди?


Чтоб из маски - в майский,


В мой! И обнаженною травой


Под... - какие тайны?


Тонет в обороне тыловой


Твой смешок случайный.


1990


Вразлет - лед. Сети -


врезмет. Парус дырявый -


голосом гол ветер -


темя темно. Явно


сдавленно горло - горы


сгладились, изглодали


твердую твердь ором:


"Боже мой, Боже!" Дали -


до угасанья касанья.


Тоньше комарьего визга


(Боже мой, Боже) знанье:


вынырну, выгляну и ска -


жу, я скажу, и я (Боже!) -


сети вразлет - зацепили.


Пили - не выпили (горше)


Пруд Патриарший. Или


Не так и не там, и не с теми?


Время - вразмет - провалилась:


беда обитания - темень,


зябкая ласка и милость.


Парус дырявый - для криков:


"Не пропадай!" - Не пропажу


зрением нянчишь. А книгу -


Бог мой единственный скажет.


1990


Некому жалобу. - Небу?


В такт головою-плечами,


деревом-ветром, печальным


чибисом, хроносом. Лепо


ли? Или зренье закрыто,


скрыто внутри и снаружи?


Кто за? Полоний убитый.


жало и лоб. Или кружек


для подавания дара


нет, а на земь - недостойно?


Я бы нагнулась. Я жара


крови к лицу не запомню.


Кровник, жалей меня! Эта


тяга железа по шее,


пыльная цепь - кастаньетой -


вещие вещи. А в щели


для проникания к ткани


тесной, телесной, небесной -


молнией, трещиной, бездной -


руки ли? Божие длани?


Но пожалей меня - просто


за пожеланье жаленья -


запропастился наперсток,


больный синяк на колене,


дыбом щенячий подшерсток:


жуть умиранья-рожденья.


1990


Отказ от ревности


О нет, не надо. Надо ничего.


Черта - в окружность - в точку: понесло


вниз головой ненужной - бью челом -


бескрыло, стыдно, стыло: мне его,


ему - так надобно! И так убог


клубок, что всё равно: клобук, каблук -


всем весом. Бандерилью, вилы ль в бок -


ах, что уж! Расправляющийся лук,


накинутый, закрученный мешок,


где я не целью даже, пустяком,


одним из вариантов. Вар, ожог


неповторимости. О ком я? - Ни о ком.


1990


Живу дорически, то бишь без базы, без


основы, без основания на жизнь.


Пинг-понгом допинг долетает из


вне времени - напутствием на казнь:


казнись - коснись классической возни.


Возницей возникает пассеизм.


Я - пас. Паситесь, мирные во сне,


когда меня провозят мимо. - Из? -


Не важно. - Но куда? - Не в этом суть.


Скажу - забудете. А в этот самый миг


меня, быть может, выше унесут,


покрепче ухватив за воротник.


1990


Из цикла "Портреты"


В конспиративные года,


накухонные, хламовые,


с "Гамзой" горячечной, и - в дар -


пучком - цветами клумбовыми.


С издатом "там" и "сам". - " Когда


вернуть?" - "Уже через четыре" -


"Дня?" - "Нет же, часа" - "Ты куда?" -


"Зря телефон вы не накрыли


подушкой" - "Что?!" - "Люблю, люблю" -


"Ты только ничего не бойся,


не бейся" - "Я совсем не сплю" -


"Бессонница. Гомер..."


- Укройся,


вот так, плотнее: кот-баюн


всех убаюкает - не спросит.


Очнемся: сын - цинично-юн -


из Штатов письма шлет. И осень.


1990


Из "Разговоров с Мастером"


1.


Из глыбы неотесанной,


Из глаз непонимающих,


Из темноты прононсной,


Из жадно ожидающих


Тебя плечей (о, Господи!)


Создай, что получается.


А если надо - розгами,


Резцами, молчью, пальцами


Да речью над - надменною -


Что надо мною трудится -


Я понимаю (бедный мой),


Я верую - получится.


Я под рукой - удобно ли


Тебе, создатель? Надобно ль


Взлететь, упасть? Я - пробная,


Попытка сбыться. Я - одна


Из (знаю)- Измени меня


И сотвори: со-творчество.


Я под каким-то именем


(неважно) буду корчиться -


Устало и потерянно,


Покорно и таинственно,


Родив тебя (мистерия),


Мой Мастер (не единственный).


2.


Сверху вниз глаза -


По земле бродить,


Узловата нить -


Вместо пояса.


Выше высшего -


Пустоту святить,


Захлебнувшись - пить,


Ника нищего.


Сбоку, искоса -


Берегись, беглец,


Сбереги овец,


Разбежав глаза.


Отвернись! - полны


Зрачки мной и мной.


Неразумный Ной,


Взявший две луны.


3.


А теперь, отодвинув реторты и тигли,


Ресторации, ростры, летящие иглы


Человечьих строений - молений о небе,


Темноту настроений, слежавшийся пепел


Всех мостов и таинственной Родины, и


Философских камений, от жизни вдали,


Улыбнись, ибо векторы сходятся в миг,


Где и жив ты, и мертв, и юнец, и старик,


Где еще ты не жил, то есть не умирал.


Ты ладонями вверх - в кругосветный провал -


Дотянись до меня, ибо зреют глаза,


ибо зрят сквозь завесы и жаждут назад,


колесуют, вздымают и дыбятся светом


резким, как нашатырь. Шаг по берегу Леты,


и опять - после точки - начальное Слово,


лишь одно, и не будет второго.


А теперь, дотянувшись, черти на стене


И немей на свету, и засмейся во сне:


В макрокосме косматом единая мера -


Душа стоит души, Агасфер - Агасфера.


1990


Москва. 1984-94