# Сияли ночи

Юрий Николаевич Костарев

СИЯЛИ НОЧИ

1994


Дождем припасть


Остыть слезою на щеке ребенка.


Светиться теплым угольком в золе.


Пролиться с неба трелью жаворонка.


Спать зернышком в декабрьской земле.


Глядеть на небо одиноким волком.


Ветрищем крылья мельницы вращать.


В сон суженой пробраться тихомолком.


Биеньем крови стужу укрощать.


Ростком неодолимо рваться к свету.


Припасть дождинкой к жаркому лицу...


Вот малости, доступные поэту,


Вот чем лишь и вернет он долг Творцу.


Теперь не речи


Вот в чем она, реальность бытия:


Я прежде всё придумывал страданья —


И это было только модной данью,


Угодой стихотворческому «я».


Теперь жизнь ухватилась за меня,


И места нет бумажному надрыву:


Куда еще пришпоривать коня —


И так он мчит во весь опор к обрыву.


Все ухищренья стали ни к чему,


Когда взаправду


Вдруг беда настигла:


Какой уж «почерк» тут и выбор стиля —


Ни сердцу воли нет и ни уму...


Что было заготовлено для речи,


Теперь бедой ложится мне на плечи.


«Полночные очи твои...»


Хлынул вечер в прибрежные травы,


А оттуда — пушистым зверьком


В обещании лунной отрады


К сердцу буйному льнет холодком.


Как люблю я преддверие ночи,


Что баюкает, счастье суля,


И никто мне судьбу не пророчит,


И никто надо мной не судья.


Ни солгать, ни украсть нет желанья,


Ни чужую жену восхотеть...


Только мучает горькое знанье,


Что уже над собой не взлететь.


Но пока что не в инее травы


И полночные очи твои


Тешат сердце мне сладкой отравой


И спасительной ложью любви.


Светло и прямо


Ах, как мне было хорошо,


Когда в пять лет, себя не зная,


И радости не сознавая,


Рука в руке я с мамой шел.


Не надо было понимать


Теперь известную мне данность,


Что грустное названье «давность»


Несет в себе и слово «мать».


Но пятилетний человек —


Он верует светло и прямо,


Что властна отменить лишь мама


И мрак, и дождь, и грусть, и снег.


Придут любимые потом,


Друзья и жены, и потомки.


Но чуть зима, но чуть потемки


Дохнут на сердце ранним льдом,


Как снова надо тьмой и льдами


Улыбка мамина встает —


И отступают мрак и лед


В пределы, что подвластны маме.


«Еще не завтра умирать...»


Еще не завтра умирать,


Еще в глазах довольно сини,


И внукам горестной России


В нас незазорно поиграть.


Да и не смерти я боюсь:


Что смерть? —


Прыжок в другую бездну! —


А лишь того, что неизвестно,


За что сейчас в потемках бьюсь.


Чего бояться! — ведь уйду,


Один ли, вместе ль со стихами,


К Рубцову, к Пушкину и к маме,


Не в этом, так в другом году.


А только хочется сейчас —


Теперь, пока душа трепещет,


Знать, что последний выдох вещий


Услышит кто-нибудь из вас.


Навстречу декабрю


Как река покрывается льдом,


Так стреножено сердце печалью,


И судьбой неотвратной ведом,


Я ноябрь одиноко встречаю.


Жизнь ушла в бессловесную глубь,


В потаенные омуты сердца...


Не лелей боль свою, не голубь


И к печали не дай притерпеться.


Здравствуй, мудрый остылый ноябрь,


Заметай мне дорогу порошей.


Бей поспешною вьюгой! — но я


Не поддамся озлобливой дрожи.


Я, как волк — одинокий дикарь,


Понукаемый болью, не злобой.


Ухожу от погони в сугробы —


В чистый, белый и честный декабрь.


А река все струит подо льдом


Бесконечные вечные воды...


Надо льдом — мамин дом.


Я. И осень. И годы.


Вино для вас


Еще чуть щиплет губы мне вино


Такой недавней юности...


Но тех, с кем ликовал я, нет давно


Как жара в лунности.


Перебродило горькое вино


Моей похмельной зрелости...


Но не дает забвения оно —


В нем нету крепости.


Я затеваю новое вино


Для недалекой старости...


И зреет пусть полсотни лет оно,


А час придет, будь выпито оно —


Пусть вами будет выпито оно


Без слез и жалости!


Вечерний декабрь


В этом мире лишь звери и дети


Любят вьюги и грозы равно —


И зимой не тоскуют о лете,


И не грезят о севере в зной.


... Есть в декабрьской истовой стыни


нарочитая строгость и хмурь:


так не сходятся праздничный иней


и укрытая в тучах лазурь.


Только полно! — настолько ли чужды


Отживающему декабрю


Юный месяц в невнятице вьюжной,


Поцелуем согревший зарю,


И ресницы замерзшие эти,


И сквозь них — обжигающий взгляд?..


Только ты, только ты есть на свете.


Всё к лицу тебе: и снегопад —


Чтоб светились глаза сквозь снежинки,


И озноб на июльской заре.


Даже эти смешные морщинки,


Что не портят ни фей, ни царей.


А декабрь...


Что — декабрь? Что — потери?


Что восторги июльских ночей?..


В этом мире лишь дети и звери


Любят крепче и горячей.


Не плачь!


Никто не виноват, поверь,


Что нам упало разлучиться:


А просто плакал в поле зверь


И тосковала в небе птица.


А просто в этот час Господь


Кого-нибудь другого слушал —


И стала розной наша плоть,


И разминулись наши души.


А просто выпала судьба


Пригубить нам из чаши гнева,


А просто в мае снег упал


И ноябрем дохнуло небо.


И неприкаянно душа,


Не смея и дохнуть в неволе,


Без слез томилась, не дыша,


И тосковала птица в поле.


Не плачь! — уже нам не к лицу


Ни плакать, ни мечтой томиться...


Смотри: двоих ведут к венцу:


Ты слышишь, как ликуют птицы!?


Дай Бог им так же, как теперь,


Любить и век не разлучиться —


И пусть не плачет в поле зверь


И не тоскует в небе птица.


Последняя звезда


Вот ведь какая беда,


Вот незадача какая:


Светом последним сверкая,


В небе погасла звезда.


Над ледяною рекой


В неколебимых оковах


Ни щебетанья, ни слова —


Но бесконечный покой.


Царства пройдут и цари,


Звезды умрут и планеты,


Кратким нездешним приветом


Небо на миг озарив.


На ледяные мосты


Стань без восторга и гнева:


Нет у нас общего неба,


Нету заветной звезды.


И не на миг не замрет,


Не застучит с перебоем


Сердце мое горевое,


Бедное сердце твое.


А потому что беда


К нам подступила такая —


Светом последним сверкая,


В небе сгорела звезда.