# Прекрасно жить!

Юрий Николаевич Костарев

ПРЕКРАСНО ЖИТЬ!

1997


Февраль


Синица в звон пошла — февраль в исходе:


Трещит зима по швам, мороз не в моде!


А если и блажит порою вьюга —


Так и она бежит оттуда, с юга.


Синица в звон пошла, сосульки плачут.


Но и слезу душа переиначит:


Пурга — к большим снегам,


А слезы — к счастью...


И грех с тобою нам не повстречаться.


Последняя пурга


Зима держалась до упора —


И даже чуть перебрала:


Ни днем, ни ночью не спала,


Храня сугробы у забора


И у кленового ствола.


И партизанила ночами


С остатком белых вьюг своих


Под стягом вихрей ледяных —


И все ж не сладила с ручьями


И с пацанами возле них.


Вот и вчера — на грани срыва,


Уже на выдохе — она


Тоскою смутною пьяна,


В горячке белой глухо взвыла —


И гнев свой испила до дна.


А утром, вскинувшись спросонок,


Вспылила, но уже незло —


И солнце в небе расцвело...


В объятьях маминых ребенок


Всплакнул — и вновь уснул светло.


«Мне сказать бы...»


Заключу лицо в ладони,


Молча в душу погляжу,


Не страшась ничьей погони,


Не круша ничью межу:


— Даст Господь еще мне пару


Отрезвелых ясных лет —


Без потопа и пожара,


Поглядеть на белый свет?


Как-то я без детства прожил,


Юность — скоренько прожил,


Людям, добрым и хорошим,


Помотал немало жил:


И без мысли куролесил,


И любовь опровергал,


И стеснялся тихих песен,


И признаний избегал.


Всё оставил пепелищу,


Что назначено душе...


— Ну зачем ты, дядя, ищешь


Что просвистано уже?


У тебя сегодня дома


Треплет ветер старый хлам,


За столом — народ знакомый:


Новый плут да прежний хам!


— Ничего, я им дорогу


До порога укажу:


Слава Богу, понемногу


Тропку к людям нахожу.


Мне бы молвить близким людям,


Что терзал я их, любя:


«Потому-то бьем, что любим —


а казним-то мы себя».


Мне теперь понятно стало,


Что сказать и как сказать, —


Если б жизнь начать сначала!


Знать бы то, что надо знать!


... Но слова обрыдли судьям,


а друзей — не нахожу...


погляжу в глаза я людям, —


ничего я не скажу.


На рассвете


Лес обобран до нитки —


Не сыскать ничего:


Даже нет паутинки


На просторах его.


Только небо и воля


На сквозящем ветру


Да поземка, что с поля


Прибрела поутру.


Доползла — и упала


Обреченно под ель...


А когда рассветало,


В лес ворвался апрель.


И наполнился смехом


И дыханием лес,


И сияньем — как эхом


Вечно юных небес.


Круг по кругу


Любимая, не смей, не смей


И в самом черном сне представить,


Что нас когда-нибудь не станет,


Что нас, как всех, постигнет смерть.


Мы будем вечно, без конца —


Пока в глаза глядим друг другу —


Взмывать всё выше круг по кругу


Под взглядом доброго Творца.


А если одному из нас


Наскучит вольное паренье


Внезапно, сразу, в трезвый час,


И он очнется в заточеньи


Любовной каторжной тюрьмы, —


То эти смертные — не мы!


На грани


И день и ночь скользит Арахна


Вперед — назад, назад — вперед:


На поле паутины дряхлой


интригу времени плетет.


На сломе двух тысячелетий.


На грани горестных эпох


Меня что впишет в бездны эти? —


Лишь краткий вздох.


Я общей участи не против,


Пусть был или казался прост:


Плыл в теплых толпах утлой плоти,


Но головой касался звезд.


Не очень в дружбе одаренный


И не талантливый в любви,


Я жизни был побег зеленый —


И нужен был я меж людьми,


Был без меня бы мир не полон —


Как без тебя, как без него.


Неразделенный хлеб не солон:


Что без гостей за торжество?


У края двух тысячелетий,


Век, — мой тебе утешный вздох:


Орут, являясь миру, дети, —


И кажется, им внемлет Бог.


В потоке


Утешное осеннее тепло


И лихорадка юного апреля —


Всё в кровь мою с дыханием текло:


И жгли меня года, и просто грели.


Рассудочность протяжных белых зим


И поцелуйные привалы лета —


Ваш дальний свет почти неразличим,


Мой оклик замирает без ответа.


Я с Временем сраженье не веду —


Оно со мною милосердно было:


Не торопило попусту, не било,


Не волокло, как рыбку в неводу.


Горчащее веселье бытия


Перетекает к юным и беспечным.


— Дай, Боже, — говорю им нынче я, —


Вам устоять в потоке быстротечном!


Дай Бог, чтоб вспоминались вам светло,


Когда придете вы к конечной цели,


Шальной озноб влюбленного апреля


И терпеливой осени тепло.


«Скажите так...»


И тихий звон синичек поутру,


И говор льдинок на веселой крыше,


И утренний восток зарею дышит —


Как будет это всё, когда умру?


Наверно, я перед людьми совру —


И согрешу пред Господом, конечно,


Когда скажу, что жить хотел бы вечно...


Но как я в крайний час в душе сотру


Бегучий лед с нагретой солнцем крыши,


Птиц утренних беспечную игру?


Скажите: «Он лишь на минутку вышел —


Погостевать у солнца на пиру:


Хотя не слишком жаловал жару —


Но был привержен солнечному свету"...


Я стану там припоминать про это.


На Землю глядя рано поутру —


Если, конечно, там существует Время.


Приемля всё


Загостилось нынче бабье лето,


Попирая осени права...


Набирай, народ, побольше света!


Миг еще поторжествуй, трава!


И не очень отравляет знанье,


Что играет осень в поддавки:


Мы и сами ладим летом сани


У веселой ласковой реки,


Зная, что повяжет жизнь метелью,


Что авансы не даются зря...


Ну и что? Душа найдет веселье


И в студеных играх декабря.


Ничего, переживем и это,


И не то еще переживем —


Лишь бы пробивался лучик света


Над сиротским сереньким жнивьем.


Как снежинка из безбрежной тучи


Своего не ведает пути.


Может быть, и человеку лучше


Просто с человеками идти,


Не чураясь ни чьего привета,


Никому неправедно не мстя...


Загулялось нынче бабье лето


У приветной осени в гостях.


Молитва


«Что же наши-то гражданки

В ихний просятся стриптиз?»

Б. Попов


Наступит год и день, и час,


Когда иссякнут в реках воды, —


И оскорбленная природа


В отчаянье отринет нас.


И станет голубь над жнивьем


Кружить без радости обычной...


Но впроголодь нам жить привычно —


И это мы переживем.


Как перетерпим — не впервой —


Позор постыдного бесхлебья


И нуворишское отребье.


И — грех сказать — сирот без войн.


Лес — щепки. Мельница — мука:


Так и положено, наверно...


Но, Господи, спаси от плена


И мук чужого языка!


Чтобы зеленый наш подрост,


Мужчины завтрашней России,


Не по-английски в долг просили, —


По-русски робили всерьез!


Родная речь, родной язык


Милы нам даже на погосте, —


И чтоб нам диктовали гости


Брать в образец их рык и мык?!


Неужто маму помянуть.


Вину свою поведать Богу,


Склонить к согласью недотрогу


Нельзя по-русски как-нибудь?


Неужто Родины заслон


Ее опора и надежда —


Не мальчик вовсе, а тинэйджер,


Не русской матерью взращен?


Да, и еда, и питие


У нас сегодня издалече,


Но будет отпаденье речи —


Последний шаг в небытие.


Превыше всяких бед иных


Обереги, Господь, от счастья


Со всеми в мире объясняться


Без примененья слов своих!


Всё выдержим — хоть путь далек.


Ничто нам не раздавит плечи,


Пока родимого наречья


Не пересохнет ручеек.


Ранняя зима


Тот год зима настала рано:


Ревнуя осень к холодам,


Она из ледяного храма


Пришла к живым еще садам,


Когда румянится от солнца,


А не от стуж калины куст,


И жук на зелени пасется,


И спелых яблок сочен хруст.


Ещё подумалось: «К чему бы?


А уж, наверно, не к добру"...


Но так твои пылали губы


На зябком северном ветру.


Так по-апрельски ликовали


Неискушенные глаза,


Что даже в небе цвета стали


На миг сверкнула бирюза.


Ты сделала безумный выбор.


Но как судить со стороны?


Такой уж, видно, случай выпал?


И в этом нет ничьей вины:


Ты просто чувством заразилась,


Как будто гриппом по весне.


Но, девочка, скажи на милость,


Ведь первозданно белый снег


На этой голове не виден,


А на твоей заметен так...


— Зачем ты девушку обидел


С пригорка лет своих, чудак?


Смотри: ведь осень, отступая,


Не стала горестной и злой...


Да, но не стоит в песню мая


Вводить октябрьский ветр сквозной.


А зимы ранние прекрасны,


Сорокалетним — в самый раз:


Нам вихри сердца не опасны,


А и смертельны — лишь для нас.


Мой сад


Давно уже прочитанная мною,


Предчувствованна от начал самих,


Ты наконец-то не стоишь стеною


Передо мною, осень дней моих.


Не надо приступом идти на стену:


Снаружи здесь не стерегут ворот.


Тот, кто внутри, и рад бы на измену,


Да выхода отсюда нет — лишь вход.


Конечно, мне еще бы малость вёсен,


И августами я не шибко пьян...


Но вовремя свой дар приносит осень


Мне, саду и бездомным воробьям.


Чему-то жизнь уже и научила,


Но все же были песни да гульба:


Долги юнца взимаются с мужчины —


И в том права всесильная судьба.


Прекрасна осень дней моих покоем,


Где тихий сад — не крепость, не тюрьма.


А суждено зиме нагрянуть вскоре —


Что ж, будь благословенна и зима.


Друзьям, друзьям, друзьям


Литинститутским выпускникам 1973-го


Выхожу на главное теченье.


Может быть, и поздно выхожу...


Что поделать, мужики: ничем я


По-другому вам не угожу.


Так сложилась эта жизнь-житуха —


Нету равновесия никак:


То словил удар с размаху в ухо,


То при козырях попал впросак.


Но когда ко дну тебя прижало,


Всем нутром поймешь, без дураков:


Жестко рвет за жабры нас кружало,


Нету мочи рваться из оков.


А и оставаться в круговерти


Общих фраз, домов, закусок, жен —


Это мне, ребята, хуже смерти:


Смертной сетью будней окружен,


Я, ребята, унырну на волю


От обрыдлых надоедных фраз:


Если я морковку чту в застолье,


Не хрен прославлять мне ананас!


Мне теперь бы только умудриться


До конца моих остатних дней


Рассказать, о чем тоскует птица,


И куда нас манит осень с ней.


Извините, мужики, я тихо —


Без битья посуды, без крови...


А и, правда, как скрутило лихо,


Что и не мелькнуло о любви.


«Когда рожден...»


Если ты настолько бестолков,


Что родился второпях поэтом.


То зачем и толковать об этом:


Видно, суд небесный был таков.


Если ж при рождении своем


Был в чело ты Богом поцелован,


Майся над нагим и горьким словом


И, немотствуя, томись о нем.


И с алкающим вина и хлеба


Поделись своим наделом Неба.


А повергнет бомж отказом в стыд —


Вас Господь обоих и простит.


Сад бомжей


Ничего придумывать не надо:


Сердце бьется? — то-то и отрада.


Незачем изобретать слова,


Если ночью слышишь вздохи сада —


И от них кружится голова.


Но в саду-то — пьянь да рвань, да шлюхи,


Жизнь для них — лишь сон, пустые слухи:


Так — позавчерашнее кино...


Мент прошел, раздал пинки да плюхи,


Доглотил трофейное вино.


Чуть не плачу, вас жалею честно,


Но не лезу: знаю — неуместно...


Брат! Мою наглаженность прости:


Там, под галстуком — тебе известно —


Все мое богатство: голый стих.


Разве я средь вас не убивался.


Честным горем вдрызг не упивался,


Не орал, что тоже — человек?..


Только вот такой нам век достался —


Недостойный человека век.


... Ничего придумывать не надо,


Незачем разменивать слова:


Темь и хлад в пустых аллеях сада,


В небесах — ни стройности, ни лада


И трезва седая голова.


Предзимье


Лес облетел. Вздохнули вольно грядки.


Вторые рамы вставлены вчера.


В отхлопотавшем мире всё в порядке:


Неспешны утра, долги вечера.


По выходным капусту бабы рубят


И сеновал трамбуют мужики.


И снова по ночам друг дружку любят,


Остуде и привычке вопреки.


И плоть сквозь рай, минуя муки ада,


Душе несет покой и благодать.


Так человекам и дано. Так надо.


И осень стоит просто принимать


Со всем, чем одарила, озарила,


И что, отняв, другим передала...


Тихонько осень двери притворила —


Недальнюю сестру встречать пошла.


Ты и Она


Ну пусть юнцы, тебя моложе втрое,


Еще не зная сердца своего,


Токуют, точно глухари весною,


Распознавая жизни естество.


Но сердцу твоему — вдруг безответно


Вскипеть?! И смехом громы усмирять,


И ливню подставлять лицо, и ветру —


Дождем лицо свое драпировать?!..


В Ней раствориться, сгинуть, позабыться:


Небытие — превыше всех наград!..


Предвестницей любви взлетает птица —


И падает в уснувший черный сад.


Пылает юность, отвергает осень,


А ты, остыв, сам про себя остришь:


«Когда пробило дважды двадцать восемь,


добро, что хоть мечтою воспаришь».


Ум понимает невозможность счастья,


А сердце то замкнет, то воспоет, —


А сердце глупой птицей, сбитой влет,


И падая, не может ввысь не рваться,


В счастливый погубительный полет.