# По правилам любви

Юрий Николаевич Костарев

ПО ПРАВИЛАМ ЛЮБВИ

1998


Живая вода


Видели, как ряскою ржавеет,


Вянет непроточная вода?


Речка без движенья не умеет,


Речке без течения — беда.


Вот и речь, она — как речка эта:


Предпиши загон ей — и она,


Арестантски в правила одета,


Промолчит певцу, соврет поэту,


Задохнется в пресной мути сна.


Но зато как плещется в частушке,


У влюбленных как поет она!..


И кивнет из дальней дали Пушкин,


И вздохнет про молодость жена.


А река волну вздымает снова —


И опять ей некогда прилечь...


Хорошо нескованному слову


Самому привольно строить речь!


Трали-вали


Хорошо писать — потом —


Биографию поэта:


Как томился жаждой света,


Как был Господом ведом;


Как ходил в штанах одних


И зимою он, и летом:


Мол, ему-то был неведом


Стыд за штопочку на них;


Мол, постом морил себя,


Чтобы мысль была яснее,


Отрешенную идею


Пуще жизни возлюбя;


Мол, скрывался от людей, —


Дескать, думать не давали...


И другие трали-вали


Про его святой удел.


А на самом деле что? —


А по жизни было вот как:


Был поэт объят мечтой?


Был. Покушать вдоволь водки,


Закусить не рукавом,


Не плодом своих сомнений,


А срубать полста пельменей,


Не стесняясь никого;


Да надеть хоть раз штаны,


В коих можно выйти в люди,


Чтоб не ёжится средь судий —


Быть где все во всём равны.


Но зачем мечтать о том,


Что нелепей всех мечтаний...


А и грезил он, бесштанный,


Как войдет под старость в дом,


Где родная ждет жена,


Всё понявшая под старость, —


И любовь не расплескалась:


Вновь подхватит их волна.


Вот такой смешной поэт.


Было ведомо поэту:


Полной правды в жизни нету,


И за жизнью — тоже нет.


Только разве же о том


Надо знать нам про поэта...


Просто стало меньше света


В мире, где мы все — потом.


По правилам любви


Ничто нас так не радует,

как падение праведника

и позор его.

Ф. Достоевский


У нас в народе сдохнуть не дадут:


И хлебца отщипнут, коль есть в наличье,


А уж винища — от души нальют...


И в том народа русского величье.


Нет, вовсе сгинуть с нашими людьми,


Пожалуй что довольно-таки сложно.


Но жизнь прожить по правилам любви


С моим народом точно невозможно.


Пока среди ничтожных самых ты,


Приветят лаской щедрою утешной.


Но чуть достиг хоть малой высоты,


Осадят вмиг — и в землю мордой грешной!


И жди, пока вразнос пойдет жена,


А лучше — сдохнет дойная корова...


Тогда ты станешь мил народу снова


И вновь тебе — любовь его, сполна!


Душа


Отчего душа болит


На закате дня?


Ведь неплохо день прожит


Нынче у меня.


Отчего болит душа


В мягкой тьме ночной?


Жизнь не очень хороша, —


Да ведь нет другой.


Утром душу что томит


В ожиданьи дня?


Вот жена спокойно спит,


Приобняв меня.


Днем придут ко мне друзья,


Душу отведем:


По ступеням лет скользя,


Речи поведем.


Нет, не больше, чем других,


Бьет меня судьба,


И не злобствуют враги


С пеной на губах.


Жизнь вином любви поит,


Где там смерть — Бог весть!..


Отчего душа болит?


Оттого, что есть.


На сквозняке


Ко мне пришел мой самый горький друг —


Но долго я держал его у двери:


Я сделал вид, что не услышал стук...


И в это сам почти уже поверил.


А он последний отдавал кусок


Мне — сам живя единственной рыбалкой.


Он на ветру, как желтый лист, усох,


Со мной делясь последнею рубахой.


Нет, не могу — какие тут слова! —


Чем я отличен от бесплодной смоквы?


Я дверь открыл, но отчитал сперва...


И не сожглась душа, и не отсохла.


И всё простивший, поклонился друг,


И для приличья отломивши хлеба,


Из-под моей он крыши поутру


Ушел. А у него-то кров — лишь небо.


Когда же мне выплачивать долги?


Кому? Я всех порастерял в дороге...


Стою, стою на ветреном пороге —


А никого. А дни — долги, долги.


На том берегу


Весь осыпанный солнечной пылью,


По колено в веселом снегу,


Наколдован далекою былью,


Дом сияет на том берегу.


Всё — на том берегу, а на этом —


Лишь поземка по голой земле


С пригнетенным к дороге поэтом,


Лишь собаки поют на селе.


И закат дышит в спину рассвету,


Лишь вздохнуть успеваешь слегка,


И отраднее воздуха нету,


Чем родной, а не издалека.


Как умею, как нынче по силам.


Как получится, как уж смогу,


Всё тянусь я к сугробам веселым —


Недоступным — на том берегу.


Исход


Ступит мама рядышком к порогу —


И пропустит первого меня:


Мне сегодня начинать дорогу,


Пожелай удачи мне, родня.


Станет молча мама на крылечко,


Студит маму не к поре озноб...


Долог путь, да мамы вот не вечны —


Разве только в сказках наших снов.


Еле вскинет взгляд она к воротам —


Первый оторвался от гнезда:


«Господи всесильный или кто там,


Ни споткнуться, ни упасть не дай!»


Слышу сердце мамы я в дороге,


Но все громче, ближе — гул иной.


Стерся след сыновний на пороге,


Брат и сестры в след ступают мой.


Будем и взлетать, и оступаться,


И смеяться, покрывая плач.


Станет загибать нам в счете пальцы


Время — врачеватель и палач.


Сколько, сколько раз жалеть еще нам,


Что боялись оглянуться — зря...


Был у мамы сыном я крещеным,


Да в дороге крестик потерял.


Наш теплый дом


Среди зимы ворвешься в дом с мороза,


Ну, думаешь, усну пурге назло...


А за дверями — этакая проза:


Авария, отключено тепло.


Но даже если в доме дикий холод,


То возле мамы все равно тепло,


И снова ты здоров, красив и молод,


И хрусталем — стаканное стекло.


И мелешь ты, чего добьешься в тридцать.


Как в сорок маму повезешь в Париж...


Ты не придумал, и тебе не снится —


Ты просто над гнездом своим паришь.


Над этим домом — даже звезды ярче.


Под этой крышей люди — всех родней.


И ты, для мира ничего не знача,


Превыше всех пред мамою своей.


Но вот однажды — подлое такое —


Тридцатое настало сентября,


И встала знаком вечного покоя


Над мамою последняя заря.


И дом, умеющий любую стужу


Преодолеть, отторгнуть и забыть,


Вдруг отчужденно, вяло, неуклюже


Стал привыкать простым приютом быть.


Но слава Богу, есть у мамы внуки —


И правнуки, не знавшие ее,


А в них ее глаза, походка, руки...


И значит, это — Дом, а не жилье.


Они с мороза в теплый дом влетают,


Рассыпав у порога жаркий смех, —


И пусть не до конца, но все же тает


И плавится на сердце черный снег.


На том лугу


От рождения меня


Не манили и не звали


Ни награды и ни званья,


Погремушками звеня.


И тем более — телец —


Золоченые копытца...


Мне всю жизнь иное снится:


Луг — и теплый свет с небес.


А на том лугу — моя


Мама с махоньким ребенком:


Это — розовым теленком —


Я в восторге бытия.


Вот сейчас бы, вот теперь


Оторвать себя от кресла,


Но — свинцом огрузли чресла,


Но — крепка двойная дверь.


А взбрыкнул бы — и стрелой


Поскакал бы прямо к солнцу...


Но быстрей меня несется


«Неотложка"... Не за мной?


Ну а если и ко мне?


Всё равно! — домчат и сами


И на луг рассветный к маме,


И на трон в златом огне.


За полночь


Откуда в доме женщина чужая,


Зачем она мне накрывает стол?


Зачем, моей свободе угрожая,


Моих бровей касается перстом?


Как смеет отирать со лба морщины,


В лицо наивной свежестью дыша?


Нельзя же одиночеству мужчины


Такой жестокой нежностью мешать!


Я так привык, что в доме только эхо,


Так свыкся я с седым в окошке льдом.


Какое дело мне теперь до смеха,


Что согревает мой остылый дом!


Уже почти утихла в сердце замять.


Зачем всё снова поднимать со дна?..


О Господи, да где же моя память! —


Да это ж просто вновь пришла Она.


Вот почему она и знает это —


Где у меня болит больней всего...


Слепому притерпелось жить без света —


Как зрячему неможно без него!


...Мигнули окна зряче под луною.


От обморока отошла душа...


Почти что снова ставшая родною,


Зачем? Куда? К кому она ушла?


Жажда


Счастливые так часто виноваты,


Душою маясь — в чем же их вина?


Но их тревога и светла и свята...


А счастье что? Ну, изопьешь до дна —


И снова надо ждать счастливых ливней,


Чтобы взметнулась радостью река...


А вот печали виноватый иней —


Он держит в равновесии века.


Влюбленные так часто виноваты


Пред нами, чьи восторги позади...


Ну что ты! — не жалей меня, не надо:


И нас еще, хоть краешком, дожди,


А достают...


«Жил да был...»


Граждане, послушайте меня.


Вот и понял я, что каждый


Понимает без труда:


Появился на однажды,


А исчезнешь — на всегда.


В этом нет особой драмы


Для народа, для страны.


Может, только вот — для мамы,


В узком смысле — для жены.


Я, товарищи, на это


Не особенно ропщу:


И претензий явных нету,


И обиду не ращу.


Только все же интересно:


Жил да был — и нет меня...


А узнать бы — только честно! —


Кто на что меня сменял.


Точно я, друзья, не знаю,


Для чего я на земле:


Не зверина я лесная


И не живность на селе.


Не гоняют, словно зверя,


Как домашний скот, пасут,


И словам моим не веря,


Надо мною держат суд.


Получается, и вправду,


Коль взамен другой придет,


Станет в жизни больше ладу


И улучшится народ?


Но нельзя же так вот, просто,


Мне исчезнуть — задарма:


Я ж не только тело, остов, —


Не шкатулка для ума.


Я же в жизни делал что-то


И кому-то нужен был, —


Я зимой с большой охотой


Птичек зябнущих кормил.


И меня любили тоже —


И не бросили пока —


Человек двенадцать, может,


А уж три — наверняка.


И при этаком условьи —


Ни за что и ни про что?!..


Ну а как же быть с любовью?


С неисполненной мечтой?


Это, граждане, признайте,


В корне вредно для души:


Бросить всё и вот вам, нате,


Мол, приехали, — глуши!


Я бессмертия не жажду,


Но и это — никуда:


«Появился на однажды,


А уходишь — на всегда».


Потому и балаболишь,


Сыплешь резвые слова,


Что живешь-то раз всего лишь,


Что живешь-то — однова.


На пороге


Чем больше истончились жилы


И завтрашний короче день,


Тем жарче муки жажды лживой


У чаши жизни, полной всклень.


И пьет доверчивое сердце


Пьяняще-сладостную ложь...


Счастливой памятью утешься,


А боль на праздники помножь.


Ведь были праздники-то, были! —


В кругу доверчивых друзей


Летели деньги легче пыли,


И дрянь, что под стихи мы пили,


Была амброзии вкусней.


Казалось бы, пора и меру,


И честь гостям пора бы знать...


Но как от света — в ночь, в химеру:


Не на Олимп, а лишь в кровать?


Но оторвешься от бокала,


Сожмешь усталые виски,


И — что же, друга, с вами стало?


Ведь вы — не вы, а старики!


И бросишь в зеркало украдкой


Неспешно-торопливый взгляд,


О, Боже! — под седою прядкой


Глаза мальчишечьи скулят,


Что жизнь напрасно пощадила,


Предоставляя миражи,


И меж шутами площадными


Судьбу свою и ты изжил.


И что давно идешь не в ногу,


И строю подпеваешь зря...


Вот так шагнешь в зарю с порога,


А там — закат, а не заря.


На излете


Вот и день прибавился немного


Нынче, на излете декабря.


Но как прежде, неотступно строго


Стынет протяженная заря.


Крепнет свет едва не до обеда,


Полдень вздрогнет — и опять заря:


Сколько ни гонись за ней по следу,


Свет лишь тлеет, за собой зовя.


Нужно было свет ловить в июле,


Но тогда пронзал меня он сам —


И звенел светло любовный улей


У зеленоглазого лица.


И летело невесомо тело,


И роняло солнце в травы нас...


Как же это мимо пролетело —


То, что мне припомнилось сейчас?


А теперь в омшанике все пчелы,


Травы спят, цветами не пыля.


Ах, июль мне повторить еще бы —


И тебя не упустил бы я.


Мне бы только завтра встретить утро,


А зима недолгая не в счет...


День подрос на целую минуту.


Жизнь на день убавилась еще.