# Языческая ночь

Юрий Николаевич Костарев

ЯЗЫЧЕСКАЯ НОЧЬ

Стихотворения


Апрель


1


Расточились снега,


Отшумели ручьи


К середине апреля.


А дорога нага


И скрипучи грачи,


Неспособные к трелям.


Но незримо для глаз


Прорезает трава


Толщу глины и грязи —


И опять в первый раз


Ищешь в сердце слова,


изумляясь их связи.


2


Ах, какое в апреле небо!


Тучи — полные невода.


Полон дождиком каждый невод,


Да никак не прольется вода.


Ах, какое в апреле солнце! —


Ошалевшее на ветру,


Жеребенком оно несется,


Закусив удила поутру.


Ах, какое в апреле сердце:


Шелохнись — и вовсю зазвенит!


Поднимается сердце в зенит,


И что может упасть — не верится.


Ну, а если и упадет, —


Кто-то бережно подберет.


Дядькины уроки


Он говорил мне, парясь в бане.


Отменно мудр, маненько пьян:


«Чему не выучился Ваня,


Того не превзойдет Иван.


В июне хороши березки


На добрый веник,


А поздней


Они годятся лишь на розги


Для непослушных сыновей».


С тех пор береза облетала


Уж не один десяток раз.


Меня жизнь парила и мяла.


Дала науки про запас.


Мне, клеванному много в темя,


Достало мудрости понять:


Чему не выучило время,


То и не следовало знать.


* * *


Далеко, далеко, далеко —


За кувшинковой тихой рекой,


За девически чистою речкой,


Обещающей вольный покой,


За пригорком с травой-муравой


Не про всех есть такое местечко —


Тайна жизни моей,


Детства мой мавзолей.


Далеко, далеко...


Недалечко.


Далеко, далеко, далеко


Отошел беспечальный покой


С незатейливой песней сердечка


И с такой молодой —


С нашей мамой родной,


И со мной, к ней летящим с крылечка


Прямо в руки ее.


Прямо в счастье свое —


Далеко, далеко...


Недалечко.


Мама, ты — далеко, далеко,


Лишь не гаснет под образом свечка.


И надежда на вечный покой


Недалеко уже...


Недалечко.


* * *


По-за туманами светится


Теплый вдали огонек...


Светлые проблески месяца


Над перекрестком дорог.


Нынче куда подеваться мне,


Душу пристроить куда? —


Мама притихла под святцами,


В речке остыла вода.


Мудро и прочно устроенный,


Мир стал чужим и седым.


В путь поутру вышли трое мы,


Как я остался один?


Полнится серыми красками


Тень уходящего дня.


Что-то не очень уж ласково


Вечер встречает меня.


Но все приветливей светится


Близкий уже огонек...


Может быть,


Кто мне и встретится


За перекрестком дорог.


Насмешка


Случайно обнаружил темный волос —


Единственный — у белого виска...


И прозвенел беспечно юный голос:


— А помнишь, как седой ты все искал?


* * *


Обычай стародавний есть в народе:


Пока не кукарекнет петушок.


Гулять он может смело на свободе —


Другое мясо попадет в горшок.


Ты, милый мой, — пока еще цыпленок,


Мир видишь из-под мамина крыла.


Ищи букашек среди трав зеленых,


Клюй крошки, что упали со стола.


Я знаю: тебе кажется порою,


Что ты уже совсем большой петух,


И что молчанье — не к лицу герою...


Но я тебе советую как друг:


Коль ты не хочешь угодить в горшок,


Не кукарекай, милый петушок!


Не торопить судьбу


Так толком и не знаю.


Где ямб, а где — хорей,


Чем петь восторги мая,


Чем — трезвость декабрей.


Я доверяю речи,


Которая ведет


Меня к тебе навстречу,


А не наоборот.


Но как Емеля с печи,


Тогда лишь и шагну,


Когда вдруг щучьи речи


Поманят в глубину.


Уже ума хватает


Не торопить судьбу,


Когда терпенье тает


И рвет крючком губу.


Стараюсь благодарно


Любой урок принять,


Усвоив, что бездарно


На зеркало пенять.


Порадуемся утру...


Простим успех


Друг другу,


Везение простим,


Приняв душой науку


Быть честным и простым


Перед чужой удачей,


Перед бедой своей,


Когда душа исплачет


Все, что дышало в ней.


Поистине, лишь мудрый


Все заключил в себе —


И свет святого утра,


И прах былых любвей.


Порадуемся утру,


Его голубизне


И ласковому чуду —


Родной своей жене.


* * *


Семьянин я никудышный


И хозяин — никуда:


Создавал меня Всевышний


Не для этого труда.


Только тот, кто на подхвате, —


Не иначе, с похмела —


В земляной споткнулся хате,


Кинул в кучу мал-мала.


Так с тех пор и разминаюсь,


В жизнь запущен на авось.


Так всю жизнь и разрываюсь,


Распланированный вкось.


Исполнитель тычет в землю,


А Конструктор — ввысь влечет.


Я пытаюсь крикнуть. «Не для...»,


Да забит землею рот.


И стою я в огороде,


В небо крыльями машу


И при всем честном народе


Вкривь пою и вкось пашу.


Был задуман я Всевышним


Для веселого труда —


Но ошибка, видно, вышла:


Сверх лимита, значит, лишним


Записали — не туда.


* * *


Спит на облаке ветер, тучи дождик прядут...


Существуют на свете дом, семья и уют.


Поустроились люди — все тип-топ у людей:


Есть индейка на блюде или целый индей.


Но судьба — не индейка, а с индеем — не жизнь:


Счастье выглянет мельком, горе — скрозь провались!


Ну а все-таки, все же — смотришь в небо, не в грязь.


Как же, Господи Боже, и не жить, народясь?!


Как не помнить про милых, одиноких в ночи


У подушек остылых, у горючих кручин?


Как же землю не холить, сердцем в небо глядясь, —


Чтобы завтрашний холод не ожег нас сейчас!


Помнишь: ливень отвесный с маху пал на крыльцо?


Словно ангел небесный вдруг омыл нам лицо...


Ветер в облаке ожил, громыхнул дальний гром,


Пруд в ознобливой дрожи, хлопнул ставнями дом.


Но в забвенье счастливом бьется сердце, звеня:


Вдруг и в нынешний ливень ангел вспомнит меня.


* * *


Екатерине Козыревой


Не пей, пока не мучит жажда,


Пока душа молчит, не пой,


И не посмей ступить однажды


Счастливой некогда тропой.


Там смертный сон смежает вежды,


Там не исплачешь никому


Ни опрокинутой надежды,


Ни ожидающую тьму.


У бабки в гостях


Ну экой боярин,


Шмелина какой!


А шапку с полями


Напялил на кой?


И галстук — в жару-то! —


Ну чисто ахтер...


И нос шибко круто


Над миром простер.


А мир наш — забыл, чать? —


Земля да навоз.


Нам пир — не в обычай,


Когда сенокос.


Родню-то не скличешь


Середь бела дня:


С литовкой поищешь —


Найдется родня.


Поди-ко, родимой! —


Весь мир на лугу...


А мне, неходимой, —


Пасти мелюзгу.


Потом отоспишься,


С покоса пришед:


И в толк будет пища,


И к сердцу — привет.


А пир уж не я ли


Сряжу некакой...


Ух, экой боярин,


Шмелина такой!


* * *


А по утрам — так чисто-чисто


И в небесах, и на душе


За гранью — гвалт юнцов речистых


И откровения мужей.


За гранью ночи — стыд пред миром


За бестолочь сумбурных дней,


За отдружившихся друзей,


Увлекшихся другим кумиром.


В такое утро восстаешь


Из летаргического мрака,


Приемля честно и без страха


Предназначение свое.


До вечера утихла грусть,


Все мне доступно и понятно,


Несбыточное — вероятно...


Я даже счастья не боюсь.


У Лукоморья


В остылом доме — все постыло.


Все — ни к чему, ни для кого,


И только бродит кот унылый,


Одно живое существо.


Пойдешь налево — пусто слева,


Шагнешь направо — тишина:


И поделиться не с кем хлебом,


И выпить к вечеру вина.


Никто не хлопнет громко дверью.


Не засмеется невпопад...


Зря долгий век тебе отмерил


Создатель щедрый наугад.


И вот шагаешь для сугрева


В глухой космической тиши:


Налево глянешь — пусто слева,


Направо ступишь — ни души.


Так без отчаянья и гнева


Под взглядом старого кота


Вершится равнодушье неба,


Идет земная маята.


Но главное — не в том забота,


А — кто же друга подберет,


Когда предчувствуя свободу,


Душа от тела отойдет?


Франсуа Вийон


Как же холодно, Боже,


В одиноком пути:


Хуже, чем без одежи,


Без огня впереди.


Без попутчика возле,


Без приюта, где ждут...


Рай и пряник — но после,


А сейчас — ад и кнут.


А сейчас — корчи рожи,


Будто ты — Арлекин.


Как я, Господи Боже,


Уродился таким?!


Я душою на небе,


А ногами — в аду...


Я в бездомьи, в бесхлебьи,


Я в безверьи бреду.


* * *


Дождь плачет и смеется, как пьяный инвалид,


Когда привольно пьется и культя не болит.


Знакомая тропинка под хвоею — как лед,


Иду к тебе с запинкой, так сердце нынче мрет.


Надеемся напрасно любимых уберечь


От бед, к ним непричастных, от непутевых встреч.


Тебе так не хочу я превратностей любви,


Но остаются всуе старания мои.


Когда дожди, отплакав, уступят место льдам,


Мир будет одинаков для нас, у нас — и к нам.


За горе жить с поэтом расплата — поделом:


Ты из весны не в лето шагнула — а в дурдом,


Где спутаны рассветы, закаты, чай, вино,


Где песни не допеты, хоть все ушли давно.


Но все мои дороги — они ведут к тебе:


Не к злючке-недотроге, а к счастью и судьбе...


Живи, как поживется, а я — как Бог велит.


Дождь плачет и смеется, как пьяный инвалид.


* * *


Нет ни весточки


От невесточки,


Ни посылочки


Нет от сыночки,


Ни малюсенькой


Закорючинки


Ни от внученька,


Ни от внученьки...


И повестушки


Нет от смертушки.


* * *


С чем же, бабушка, с чем ты придешь


В срок назначенный к Богу?


Где безгневное слово найдешь.


Собираясь в дорогу?


Чем ты нас оправдаешь — глухих,


И слепых, и бездушных?


Нас — ни добрых, ни злых — никаких,


Просто — сердцем недужных?


Мы тебе не хотели вредить,


Но — безвольная мякоть —


Не сумели тебя обрядить


И тем паче — оплакать.


В час, когда изольется душа


У престола Господня,


Ты поведай о нас не спеша:


Как мертвы мы сегодня —


К милосердию, к вере, к добру


И к любви нетелесной...


Я, наверно, попозже помру.


Но при встрече небесной


Разговор нам придется начать


Все с того же примера:


Для общения с Небом опять


Посылают курьера.


Обереги, судьба!


Обереги, меня, судьба, обереги


От одиночества в конце дороги, —


И так уж слишком потерял я многих...


Пусть нынче здравствуют и други, и враги —


Пусть рядом встанут на моем пороге:


Мне жаль терять и этих, и других —


И так недостает уж слишком многих.


Повремени, моя судьба, повремени,


Не будь такою щедрою на тризны:


Ведь может быть — недужная Отчизна


И воззовет к нам в роковые дни.


Что старые грехи! Что укоризны! —


Мы все ростки одной большой родни,


У изголовья немощной Отчизны.


Не дай мне Бог последним уходить,


Когда и попрощаться будет не с кем,


И ни в одном окошке занавески


Не дрогнут тайно, — только водку пить


Придут по обязательной повестке


Те, кто и всех приходят хоронить...


Не дай мне Бог, чтоб попрощаться не с кем.


К родному порогу


Есть эхо надежды в печали


Туманом укрытых равнин...


Оглянешься, а за плечами —


Уже ни друзей, ни родни.


И только — дорога, дорога,


И след уплывает в туман.


И мама стоит у порога,


Прощая мой честный обман,


Что я одолею теченье,


Успею застать ее тут,


Вернувшись домой за прощеньем


При сборах в последний маршрут.


Ах, мама, какой же я старый —


Ты видишь оттуда меня? —


От зряшних свершений усталый,


Весь в пепле былого огня,


Хочу, чтоб ты знала об этом.


А сведает кто-то еще —


Расскажет пусть целому свету:


Мне все остальные — не в счет.


Вот только бы эта дорога


Меня довела до двери.


Прилягу в траву у порога


В надежде дождаться зари.


Обещал я маме


Серовато, снеговато


На дворе...


Что-то крику многовато


О добре.


Где-то милости Господни


Льют дождем.


Как вчера, мы и сегодня


Зря их ждем.


Ну а небо снова немо —


Год и век...


Хорошо, не камни с неба,


Просто — снег.


Что-то стала седовата


Голова,


Что-то стала сыровата


Трын-трава.


Отстраненно, сиротливо


Стынет высь...


Обещал я маме


Жить счастливо —


Да не получилась жизнь.


Дома


Спал, как спят только дома, у мамы.


Только мамы нет в доме давно.


И колодец, и сад меж домами —


Как ушедшего детства кино.


Почему же мне здесь так отрадно,


Так светло и покойно так мне?


Сам не знаю уже. Ну и ладно:


Счастье даром — дороже вдвойне.


Недоступен ни горю, ни страху,


Тенью маминой ласки храним,


Не кидаюсь я в прошлое с маху,


А гуляю в обнимку я с ним.


И в шуршании зреющих вишен,


И в скрипении ставней рябых


Я душой просветленною слышу


Примирительный выдох судьбы.


* * *


Светлой душе моей мамы


Моя не знавшая покоя мама


Владела верным средством от тоски.


И если дождик тосковал за рамой,


Она садилась нам вязать носки.


Моя не слишком грамотная мама


Значенья слова «стресс» или «хандра»


Не то чтобы совсем не понимала —


А просто их к себе не применяла,


Как не хотят не своего добра.


Когда октябрь


Шлет с неба телеграммы


Морзянкой дождика,


И вязнет шум в ушах,


Я чую шорох спиц в руках у мамы —


И оживает стылая душа.


Я маминой души дыханье слышу —


И, разорвав объятия тоски,


Мне добрый сон


Теплом в затылок дышит...


И вяжет мама ангелам носки.


Предрассветное


Иззябнув на утренней стыни,


Не мог надышаться теплом.


И плыли из сердца простые


Слова, напоенные сном.


И так на душе было тихо,


Так было легко и светло,


Что верилось: есть еще выход,


Еще ничего не прошло.


Я к маме приду — она дома,


Я кликну любимую — и


Они, моим зовом влекомы,


Раскроют объятья свои.


И что мне все градусы стыни,


Что буйной весны ледолом...


Любимая, ты была, ты ли?


Ты, мама, согрела теплом?


Такие игры...


Так сладостно бывает в девять лет


На целый день укрыться от домашних,


От наставлений надоедно-зряшних —


И через них презреть весь белый свет,


И мстить им невниманием высоким —


И упиваться горем одиноким.


Так упоительно бывает в тридцать пять


В угаре счастья, в двух шагах от славы


Поддаться зову мстительной забавы:


Уйти в себя, в провалы сердца, вспять,


И тешась, что любой побег — до срока,


В молчанье затаиться одиноко.


Но как обвал настигнет — пятьдесят!


И мучает невмочь похмелье счастья —


А с новою надеждой грех встречаться,


А юноши к обочине теснят...


И оборачиваются пророчеством


Кощунственные игры с одиночеством.


* * *


Возраст — это когда понимаешь:


То нельзя и седьмое — нельзя,


В прятки больше с собой не играешь,


По-над жизнью уже не скользя.


Годы — словно врачей предписанье:


В жизни многое — не про тебя...


И всему-то ты знаешь названье,


И не врешь про любовь, не любя.


Возраст — это когда озаренно


Осознаешь однажды нутром:


Март ликующий, август зеленый


Как-то все же горчат октябрем.


И научишься чуять незримо


В плеске падающего листа


Смех ребенка, улыбку любимой


И отцовскую ласку Христа.


Была лишь молодость


Я поутру из дома вышел,


Мне было тыщу с лишним лет.


Но хлынул вдруг в лицо мне свет —


Сверкнуло солнце из-за крыши.


И начало вовсю сиять!


И мне вдруг стало двадцать пять.


Еще угрюмо хмуря брови,


Я шел с понуростью слона,


Но тут вдруг девушка одна


Взглянула на меня с любовью


И улыбнулась мне она.


Не смея чуду удивляться,


Я понял — мне уже семнадцать.


И ноги сами понесли


Меня от шумных улиц в скверы,


Где тихие пенсионеры


Собачек махоньких пасли.


Но там густые были тени


И дрогли там кусты сирени.


Весь нетерпением горя,


Я припустил бегом из сквера:


Во мне жила упрямо вера,


Что не могли начаться зря


Сегодняшние превращенья.


И правда, я через мгновенье


Был на границе пустыря.


Там шло футбольное сраженье,


Мне оказали уваженье,


Доверив свитер вратаря.


Мы были в этот день в ударе:


Нам — гол, а мы — им два в ответ.


Метался их вратарь в угаре...


В тот миг мне было десять лет.


Сияло солнце, день был светел


Улыбкой юного лица.


Была лишь молодость на свете —


И жизни не было конца!


После дождя


Кто-то тучи починил,


Вытер досуха планету,


До отвала выдал свету,


Напрочь смыв следы чернил.


Залихватским женихом


Свежевыбритое солнце


Упоительно смеется


В ликовании лихом.


И омыт, хотя небрит,


Не совсем еще обсохнув,


Весь веснушчатый подсолнух


Малым солнышком горит.


И цветет, как на заказ,


Девяносто девять раз


Солнце в небе, в огороде,


В луже — явно, при народе —


И еще — тайком, для нас —


В быстрых брызгах Ваших глаз.


Удивляется народ:


Было грязно — стало ясно.


Знать, и вправду не напрасно


Пел под утро дымоход.


Уж и тешим сердце мы! —


Больше нас тоска не студит...


А когда еще наступит


Белый обморок зимы!


Бухара


Р. Тачкину


За окном скрипит урючина,


А мне слышится — уключина.


Плещет листьями джида,


А мне чудится — вода.


Жажда ведома лишь пьющему,


Мудрость — до конца дающему:


Все бы отдал Бухаре,


Будь тенечек на дворе.


По ночам трещат цикады —


Мне кузнечика бы надо,


Мне бы травку-мураву —


Детских лет моих траву.


Не заботливо ухоженную,


А самой природой роженную...


Словом, мачеха — не мать:


Ей меня не обнимать.


Ты была до шага пройденной,


А не стала все же родиной.


Бухара, ты Бухара —


Тридцать три уже с утра.


Языческая ночь


Там ели черные и мох,


Там по ночам вещуют птицы,


И то, что там тебе приснится,


Не уместится в краткий вздох.


Каким венчаешь сон занятный


В уютной спальне поутру...


Тайга не жалует игру,


Не принимает ход обратный.


В ночной дремучей тишине


Есть то, что слуху неподвластно,


Чего не услыхать опасно,


А услыхать — страшней вдвойне:


О том, что днем ты гонишь прочь


Усильем доводов разумных,


Тебе шепнет невнятно сумрак


И возвестит сурово ночь.


Коснется холодом не кожи —


Нет, сердце стужей ознобит


И вещею предсмертной дрожью


С голодным волком породнит


И с птицей гибнущею — тоже.


А возвратишь себя в тиши


К костру, мигающему чутко,


Не зябким выкриком рассудка,


Но тихим выдохом души...


И мне, бежавшему геенны,


Теплы и внятны небеса —


И милость вечного Творца


За миг до гибели Вселенной.


* * *


За окном — сухая горечь сада


И безмолвье лунного костра.


Лишь кузнечик, словно Шахразада,


Излагает сказки до утра.


Увядает, отсмеявшись, лето,


Уступает осени права.


Источив запас тепла и света,


Солнышко ушло за перевал.


Оттого, что дни пошли на убыль,


Оттого, что ночи холодны,


Так милы уступчивые губы


И утешно слезы солоны.


Потому что говорят приметы,


Что надолго воцарится стынь, —


И разлука на руины лета


Не цветы бросает, а полынь.


Оттесняет жесткою рукою


Осень ваше лето за холмы —


К долгому постылому покою,


В сон и одиночество зимы.


И дай Бог увидеть вам оттуда,


Как сквозь мглу и морось октября


Улыбнется вам, спугнув остуду,


Юная апрельская заря.


Прощание с летом


Пора прощаться с летом,


Хотя и страшно жаль


Оставить без ответа


Безгласную печаль


О медленных рассветах,


О яростной любви, —


Они остались в метах


Шальных зубов твоих.


Напрасно Бога просим


Еще повременить:


Неотвратима осень,


И все же надо жить.


И крест свой в одиночку


И не ропща тащить,


Пытаясь тщетно в строчку


Боль сердца уместить.


Смеркаются рассветы,


И впереди — зима.


И — в сарафан одета —


Ты, как весна сама.


* * *


Еще жужжали у реки шмели,


Еще в низинах клевера цвели...


А между тем суровела погода —


Нет-нет утрами сиверко гудел,


Но днем взрезали хариусы воду,


Но лес желтеть упорно не хотел —


Так много оставалось в листьях соку


И столько было скрыто в тучах гроз!


И эскадрильи голубых стрекоз


Пикировали в жесткую осоку,


Взлетали по спирали вверх стрижи...


И все же


К сентябрю клонилась жизнь.


Бабье лето


Такое лето осенью вернулось —


Хоть уноси «аляску» на базар:


На рыжее убранство сонных улиц


Стекает жар — вот-вот взметнет пожар!


Ну просто лето — и такое лето!


Выкидывает осень номера...


Уметь бы так кудесничать поэту —


И он бы не витийствовал, не врал.


Сместила осень с ходу сроки, даты —


И я, как в мае, тыщу лет назад,


Лечу к тебе молоденьким солдатом,


Без адреса, по сердцу, наугад.


Жаркой осенью


Осень. Угасающие травы.


Солнце жжет. И не понять уже,


То ли осень мне пришлась по нраву,


То ли я ей чем-то по душе.


Я бы рад подругой сделать осень,


Да она ведь сдаст меня зиме...


Сквозь октябрь проглядывает прозимь,


Жухлый лист так на асфальт набросан,


Как небрежное «Прощай!» в письме.


* * *


Оранжевый, и желтый, и багряный —


Уж как принарядился нынче лес!


Но слышится какой-то отзвук странный


И странный отсвет видится окрест.


Смотри: едва лишь теплый лист качнется —


И вот его куда-то ветр понес!


И кажется, что через миг начнется


Багряная агония берез.


А лист несет, корежит, крутит, вертит.


Он то погаснет, то опять блестит


И весело летит навстречу смерти —


И верится, что век не долетит.


Он лишний миг на дереве не виснет:


Ведь все едино — сколько ни держись...


Все в жизни бесконечно, кроме жизни —


Да кроме смерти, что венчает жизнь.


Себя вверяя милости Господней,


Лечу сквозь вечный человечий лес —


И падаю до самой преисподней,


И воспаряю снова до небес.


А лист — что лист! — он, поздно или рано,


А снова в сонме листьев прорастет...


Оранжевый и желтый, и багряный


Осенний лес готовится в полет.


* * *


Опочило лето у подножья


Зябких расколдованных берез —


И стоят они уже без дрожи,


Без прозрачных августовских слез.


Но скажу, что вовсе не заметил,


Как шальная молодость прошла.


А и не заметил — сам в ответе:


Не хотела стариться душа.


Все в карьер.


В галоп стремилось тело


В неуемной жажде перемен...


Глядь — а голова-то поседела,


Оттоптались ноги до колен.


Как же полыхающие листья


В душу мне остуды нанесли?


Кто березы добела отчистил?


Где рассветы в розовой пыли?


Как воспоминание о рае,


Гаснет в небе поздняя заря,


Средь берез недвижно замирая


На седых полянах октября.


В октябрьском лесу


Блистание оранжевой парчи,


Ликующе-победное вначале,


Утрами блекнет, теплится ночами —


И угасает, словно дым свечи.


В такое время только лишь вдвоем


И одолеешь зов золы и тленья.


Соблазн остаться неприметной тенью,


Лишь сном во сне улыбчивом твоем.


Как хорошо нам вместе, так тепло


В кольце неразмыкаемых ладоней! —


Нас время обтекает, словно плот,


Не втянутый в водоворот бездонья.


А впереди — глухие вечера


И длящиеся бесконечно ночи,


И незаметно общее вчера


Вольется в завтра наших одиночеств.


И только богоданная душа


С годами не проходит, не стареет...


В лесу так быстро нынче вечереет.


Пойдем! — не то нас навсегда завеет


Осенний ветер, листьями шурша.


* * *


Все просто.


Все на свете этом просто:


Созрел в урочный час последний лист —


И светится прозрачная береста,


И лес перед причастьем зимним чист.


И слышно не за метры, а за версты,


И видно далеко через года:


Звенят мои серебряные весны,


Отхлынувшие разом в никуда.


Планируя меж стынущих деревьев,


Летит к собратьям одинокий лист, —


И кажется: из брошенной деревни


Сейчас уйдет последний гармонист.


На заре


Какие звезды в октябре! —


Оранжевые в стылой сини,


Они мигают на заре


Сквозь успокоенный осинник.


Покойно и недвижно все,


Невнятной негою объято:


Дымки на трубах сонных сел,


Дороги в глянцевых накатах.


Нигде, ни в чем движенья нет,


Еще и ранний зверь не рыскал,


И только звезды сыплют искры,


Врезаясь в медленный рассвет.


И так отрадно в эту пору


Знать, что оставил позади


Тропу у ветхого забора


И теплый возглас: «Заходи!»


* * *


Опадают медленные листья,


Рвутся паутинки меж берез,


Облака над пашнями повисли,


Но уже без обещанья гроз.


Долго и несмело разгораясь,


Гаснет вмиг холодная заря...


Стынут лужи, образуя завязь


Сумрачной печали декабря.


* * *


Угас кленовый лист.


Дубы лысеют.


В наркозе речка.


Зверствуют ветра...


Но


В знак неотвратимости


Весенней


По хрупким лужам


Скачет детвора!


* * *


И все еще не устоялся снег —


Хотя декабрь и лед в окне, и стужа.


Зима скользит по застекленным лужам,


Не в силах взять стремительный разбег.


В окно спросонья глянешь поутру:


Белым-белы деревья, крыши, трубы,


Невзрачный серый цвет пошел на убыль.


Вступай, зима, в свои права, не трусь!


И враз остынешь, на землю ступив:


Куда уж, право, быть еще наивней! —


В который раз обвел красавчик-иней


Меня и мне подобных простофиль!


Но вот однажды грянула метель,


Позастелила серые дороги —


И поутру сугробом ткнулась в ноги


Зима — лохматый добрый белый зверь.


Зимняя ночь


Необузданно-ярым


Встал мороз на дыбы,


Отрицательным жаром


Опаляя дубы.


С наслаждением дышит,


Доводя мир до корч...


Сердце спит и не слышит,


В сердце — зимняя ночь.


День пройдет, месяц минет


В упоении дрем —


И замрет, и застынет


Год сплошным январем.


Кто придет и пробудит


От постылого сна?


Или вечно пребудет


Нулевая весна?


* * *


Диковинные птицы


В садах моих живут:


Их крылья словно плицы,


По струям солнца бьют —


И гонят мой кораблик


По ласковой волне,


И брызги солнца краплют


И светятся во мне.


Поют и свищут птицы,


И подхватив меня,


Дают мне вдрызг напиться


Веселого огня.


С любимой поделюсь я


И друга оделю —


Избавлю их от грусти,


Им солнышка налью.


...Да полон друг делами,


Любимой дома нет.


Над зимними садами


Мерцает лунный свет.


И дома не сидится,


И в гости не зовут.


Поумолкали птицы,


По веткам не снуют...


Но без тоски и страха,


Надежды не тая,


Ждет их колдунья-птаха,


Поэзия моя.


Ветка в окне


О чем поешь ты,


Зяблик на ветке,


Охваченной белым огнем?


О чем поешь ты, о чем,


Зяблик на ветке?


О чем скрипишь ты,


Белая ветка,


Изредка-редко скрипишь?


Зяблику что говоришь


Изредка-редко?


Ветка


Во сне вспоминает весну


И снова отходит ко сну.


Зяблик


Скликает розовых зяблих


Рябину клевать в палисадник.


* * *


Февральский реял яростный закат —


Как знамя одиночества и воли:


Сначала кровью затопило поле,


А вслед мороз ударил в свой набат.


Так буйствовал бесчинно пир зимы


В угодьях околдованной природы:


Томились льдом окованные воды


И стыли травы в сумраке тюрьмы.


Всяк сущий в одиночестве примолк:


Ни смеха птицы, ни зверушья вздоха,


И лишь под утро — тоже одиноко —


Возликовал над скудной тризной волк.


...Но как ни скован этот мир, ни смят,


А где-то Север снится вольной птице,


И тесно от щенят в норе волчицы,


И что ни день — осмысленней их взгляд.


И первая проталинка в снегу —


Как девичья коленка из-под платья,


И подступает славное занятье —


Сосулькой сладкой хрупать на бегу!


* * *


— Где же пределы у этой зимы?! —


И негодуем, и сердимся мы, —


Сколько же можно без теплого света


Жить среди этой слепой кутерьмы?!


— Долго, — вещают нам твердо приметы, —


Долго не выйти из этой тюрьмы.


— Сколько, — юродствуем, — длится весна!


Солнце невнятно, сосулька пресна.


Вечно распутица будет тянуться,


Словно распутница в одури сна?..


— Долго, — ручьи, как мальчишки, смеются,


Ведь к океану дорога длинна.


Как же занудлива эта жара! —


Знойно сегодня и душно вчера,


И наперед угрожают теплынью —


Лютою самою, прямо с утра...


Вяжет оскоминой, словно полынью,


Рот бесконечного лета пора.


А в октябре не найти даже слов


Для описанья длины вечеров —


Их протяженность и вымерять нечем,


Ты и не болен и не здоров...


Длится сплошной нескончаемый вечер,


Тянется осень, как жвачка коров.


Можно терпеть эти муки и вечно —


Жаль, не продлятся они бесконечно.


* * *


Недостижимо счастье —


И разве в том печаль?


Важнее приближаться


К тому, что манит вдаль.


Держать открытой душу


И ближним, и врагам,


Чужой души не руша,


Не мстя чужим богам.


Но ты проходишь мимо —


И зацвела трава,


И кажутся пустыми


Все прежние слова.


И тонкий шорох платья,


И тень твоих духов


Сильнее, чем заклятье


Надменных каблуков.


И даже осмотреться


Грех —


Слышат или нет.


Как зазвенело сердце


Шагам твоим вослед.


* * *


Если б не вглядеться,


Не вмолиться,


Если б не вродниться так в тебя,


Можно бы и вовсе не родиться,


А родившись, жить и не любя.


И ведь вовсе не для эволюций,


Революций и химер других


Почки в мае на деревьях рвутся,


Зреют в августе плоды на них.


Если б ограничить лишь любовью


Сосуществование двух тел,


Быть могла бы ты и не тобою —


Я другую бы любить сумел.


Но случилось что уже случилось —


И другого не велел Господь —


Даровав души нам двуединость,


Он забыл соединить нам плоть.


Если б молодое вечно сердце


Образумить в силах сединой...


Господи, яви нам чудодейство


И пошли нам в осень майский зной!


Но и не имея прав на чудо,


Как и все иные чудаки,


Высшим чудом почитать я буду


Взгляд, согревший воздух у щеки.


* * *


Была моя любовь лицом светла,


Рыжа, в веснушках и зеленоока.


Ни с кем не схожа,


Но ушла далеко,


Звезда моя далекая зашла.


Слова смеялись на ее губах


И птицами в мое слетали сердце,


И каждый ласковый посланец птах


Знал, где ему,


Вострепетав, усесться.


И как положено у всех людей,


Именовались мы Адам и Ева,


И всюду было сердце —


Прямо, слева,


Внутри и вне.


И не было больней,


Чем, расставаясь аж до рая с ней,


Томиться тщетной суетою дней


И мучась безлюбовной мукой ада,


Ждать забытья,


Что будет как награда


В отместку зряшной юности моей.


Глаза и очи


У любимой не глаза — но очи.


Не ступня у милой — но стопа:


Улыбнется — и светлеют ночи.


Ступит — и смолкает листопад.


Можно бы сказать, конечно, проще —


Всякая напыщенность смешна —


Но язык души наивно точен,


Но струна сердечная нежна.


Оттого румянятся ланиты


И трепещут юные уста


В час, когда признания свои ты


Шепчешь, невзначай поэтом став.


А когда серебряною ночью


Вспыхнет ссоры черная гроза,


Гаснут очарованные очи,


Леденеют чуждые глаза.


А когда вину твою прознает,


И стоишь пред нею, как нагой, —


Так она глазами и пронзает,


И топочет гневною ногой!


Мраморно тогда белеют щеки


И губа смыкается с губой...


Где же скрылся ангел синеокий?


Где царевна с легкою стопой?


Но не вечны грозовые ночи,


Снова даль прозрачна и чиста —


И опять навстречу блещут очи


И зовут ланиты и уста!


Еще не прожита судьба


Та наша долгая зима


Под неоглядным звездным кровом


Пустым не омрачилась словом —


Плодом не сердца, но ума.


Мы угадали невзначай,


Чем пагубен восторг случайный —


И минул нас соблазн начальный


Признаньем обойти печаль.


Внутри той сумрачной зимы


Так было прибрано и чисто.


Был так созвучен с ней лучистый


Свет, коим наполнялись мы!


И вовсе нет на нас вины,


Что мы не встретили рассвета, —


И не упали в тайны лета,


Пройдя воротами весны.


Ты вспоминаешь иногда


В своем раю зеленом южном,


Как под коньком на круге вьюжном


Взрывались солнцем брызги льда?


Но нет нетающего льда,


Как нет хронического счастья —


Не дошептать, не докричаться


Нам друг до друга никогда.


Хотя — не прожита судьба.


Хотя — еще наступят зимы...


А вдруг и вправду повторимы


И звезды, и ледовый бал,


И льдинки на моих губах,


Слетевшие с конька любимой...


* * *


Могла прийти — но не придет.


И полюбить — не полюбила...


Январь кудель свою прядет,


А был апрель, и счастье было.


И солнце таяло в снегу


И не могло никак растаять.


А ты шептала на бегу:


— Как Вы могли меня оставить?


И в самом деле, как я мог —


Одну, в апрельском шалапутье?


Я был бы счастлив, будто Бог,


Немного опытнее будь я.


Кода бы знать, что поцелуй


Надежнее всех обещаний!..


А ты звенела: — Почему


Меня Вы редко навещали?


Застыло солнце на снегу,


И не морозя, и не грея...


А я бегу, бегу, бегу —


И не могу догнать апреля.


* * *


В окрестности моей судьбы


Вас так давно не заносило:


Тут все уныло, некрасиво —


А ведь от Вас-то и ходьбы


Лет восемнадцать,


Может, двадцать —


Во всяком случае, не век.


Неужто мне не докричаться,


Неужто времени разбег


Нас разметал неудержимо,


И мы, как две звезды, горим,


Обречены светить другим,


Меж тем как время мчится мимо,


Сметая все крылом своим?


А мне одно и светит счастье:


Когда рассыплются на части


Те звезды, жар отдав годам, —


Вдруг суждено хотя бы там


Нам в двух пылинках повстречаться...


* * *


Не думал, что прорвется слово.


Но что поделать, как же быть,


Когда теперь, как в двадцать, снова


Не смог, не смел не полюбить?


Как в двадцать лет...


Да что там двадцать! —


Что мы умеем в двадцать лет:


Чужою плотью наслаждаться


И таять от своих побед?


Но ведь совсем не в этом счастье —


Я понял это лишь теперь,


Когда устав рычать и драться,


Во мне угомонился зверь.


Остаться не стыдясь мужчиной,


Я человеком становлюсь:


Собрав у края глаз морщины,


В колодец памяти гляжусь.


И бережно в руках влюбленных


Тебя, как прежнюю, несу


Сквозь тихий листопад в лесу,


Сквозь взоры юношей зеленых.


Другому


Ты перебьешься, мне — нужней.


Пусть у тебя душа нежнее,


Но у меня — болит о ней.


И между мною и меж нею


Столь много общих бед и слез,


Я столько горя ей принес,


И столько было в ней участья


К моей расхристанной судьбе...


Не понимаю, сколько счастья


Здесь причитается тебе.


* * *


Мне прятаться не надо —


Не юный паж.


Не стыну за оградой


До третьих страж.


Оставлю у подъезда


Букет цветов:


Всему двору известна


Волшба их слов.


Сияли две планеты


Сквозь морось туч...


Нет, не вручила мне ты


От сердца ключ.


Я в близкий час разлуки


Со льдом в глазах


Свои омою руки


В твоих слезах.


Твои я щеки вытру,


Уснешь к утру.


Я в сердце —


Пусть небыстро —


Твой след сотру.


Закроет глупый лирик


Театр Теней...


И станет в этом мире


Чуть-чуть темней.


* * *


Этот поезд не шел, не летел — он тащился.


Как не знал, что меня к Вам он вез...


Относительно шпал мы кометою мчимся,


Но стоим относительно звезд.


Как Ваш смех в краткий миг и баюкает сердце,


И колеблет подножия скал...


По сравнению с вечностью все мы — младенцы,


Но сравнительно с Вами я стар.


Не от взрыва ли яблока юной Елены


Пала Троя, пощады прося?..


Для других Вы — одна из пылинок


Вселенной,


Для меня же — Вселенная вся.


Только что Вам и сердца мои ухищренья,


И поверженной Трои урон...


Звезды меркнут в глазах, осветив на мгновенье


Вами не осиянный перрон.


Оправдание


Уж в чем ее он только ни винил,


Чем ни корил безудержно и горько,


Из-за нее как ни чудесил только,


Какие только муки ни испил!


Когда мы познакомились еще,


Был парень Геркулеса он мощнее,


Теперь же стал соперником Кощея —


Все косточки видны наперечет.


И он меня как друга попросил,


Как знатока в высоком самом ранге:


— Скажи, кто это — дьявол или ангел,


Посланец темных или светлых сил?


А я смотрю: чертовки голова —


Как знак беды над черною тропою...


Но вот не приминается трава


Под ангельски прекрасною стопою.


И я сказал: — Дружок, моя вина,


Но есть и мне, конечно, оправданье:


Зачем искать, чему и нет названья —


Наверно, просто Женщина она.


* * *


Тусклая, тяжелая луна


Догорает пламенем ледовым


Прямо над лицом твоим медовым —


И сквозь осень светится весна.


Умереть и перестать любить —


Разве это не одно и то же?


Неужели все-таки я дожил


До того, что не для кого жить? —


Некого обманной ночью ждать,


Мучаясь обидой небреженья,


Некому проигрывать сраженья,


Не перед кем душу укрощать.


Но ведь умереть и не любить —


Разве это не одно и то же?


Почему же, размахнувшись, Боже.


Ты не захотел меня убить?


Рвется из оков на волю плоть,


Но душа не хочет жить без плена:


Отрешиться от любви смиренно —


Не по силам это мне, Господь!


Потому что в синь Твоих ночей


Дочь Твоя медовым ликом светит


И волну с волной смыкает ветер —


И нельзя, чтоб кто-то был ничей.


* * *


По городу, по городу морозному,


Через пустыни белых площадей...


Нет! — на заре, весной, по лугу росному,


Под щебет птиц и ржанье лошадей...


Нет, все же по заснеженной Магнитке,


Держась окраин, малолюдья, тьмы,


Минуя освещенные калитки,


С тобой в полночный час бродили мы.


Еще не надо даже робких жестов,


Еще отрада — кроткий взгляд ловить,


Не манят вглубь оазисы подъездов,


Еще дрожит тревожной дрожью нить


Между сердцами. Но мы точно знаем,


Что вот сейчас в другую жизнь вступаем.


Так, постигая тайный жар зимы,


Полночным городом бродили мы —


И падал снег, и бледное светло


Рассеянной рукой ласкало нас,


И рядом с нами в этот поздний час


Любовь шагами робкими ходила


Через пустыни белых площадей


Под щебет птиц и ржанье лошадей.


* * *


Не всем дано услышать боль,


Которой мучатся другие,


Да и намеренья благие


Не все становятся судьбой.


Не всем нужна твоя любовь,


Не всем отрада быть с тобою.


А для нее ты — лишь любой,


И скучен со своей любовью.


Сгорай один в своем огне —


Быть может, ей милее стужа:


А вдруг о том она и тужит,


Кто ей ко лбу приложит снег.


Нет, нет! —


Напрасны волшебства,


Отчаянья и осиянья:


От века двое неслиянны,


Как два на дереве листа.


Нынче утром


Первым делом приказала


Ты мне зеркало разбить:


В нем сегодня увидала


Ты серебряную нить.


Знаю это я прекрасно —


Ты всегда права была:


Так бездарны и пристрастны


Стали нынче зеркала!


В этом — бледность восковая,


В том — не светит бирюза...


Выход есть простой, родная, —


Ты глядись в мои глаза.


Нет причины для испуга


И для страха — тоже нет:


Станем греться друг о друга


Мы еще немало лет.


Просто нынче так остужно


Нам у стекол ледяных.


Просто к встрече мая нужно


Продышать глазочки в них, —


Чтоб смотреть,


Как скачет смело,


Преодолевая дрожь,


Неумелый,


Недоспелый,


Голенастый майский дождь!


* * *


Стала девочка женой —


Стала буря тишиной...


Только в этой тишине


Нелегко, как на войне, —


На отчаянной волне,


На семейной тишине:


Шаг ли ступишь,


Слово ль скажешь —


Все не там, да не того,


И порой не знаешь даже,


Пострадал из-за чего.


Что же дальше делать, братцы?


Облысею к тридцати!


Ох, не надо было браться


Тяжкий этот крест нести.


Пусть бы кто-нибудь другой


Называл ее женой,


Пусть бы день и ночь за нею,


Не спуская глаз, ходил...


Стоп, снесло меня теченье,


Не туда я угодил!


Проклиная долю злую,


Не хочу снимать оков:


Только слаще поцелуи


После самых горьких слов.


На отчаянной волне


Расчудесно, братцы, мне!


* * *


«Как мне спалось?» —


Ну что сказать на это:


Мне этой ночью вовсе не спалось —


Был зрячим этой ночью я без света,


Был я богов равноугодный гость!


Мои годами жаждущие губы


Так утолила поцелуем ты,


Что смолкли вдруг Иерихона трубы


И ожили увядшие цветы.


Метаний прежних нету и в помине,


И я благословляю эту ночь:


Никто не помешает нам отныне —


Хотя никто не в силах и помочь.


И не собрат я тем печальным нищим,


Что, выставляя дыры напоказ,


Неутомимо по карманам рыщут


Голодным взглядом ненасытных глаз.


Я падаю до самой преисподней


И воспаряю снова до небес...


Воистину, создание Господне —


Ты, чистая из всех честных невест!


Эхо любви


Дай душу натешить к прощанью,


В глаза наглядеться твои,


Где дышит свечою венчальной


Прощальное эхо любви.


Со страхом и ревностью в сердце,


С улыбкой надменной в лице,


Рассмейся в глаза мне, рассмейся,


Заставь остывать на крыльце.


Давно я усвоил, что жалость —


Худой заменитель любви,


Но даже такую-то малость


Глаза не сулят мне твои.


Судьба ли тебе ворожила,


Господь ли стоял за спиной,


От века ль в тебе это жило —


Но правит лишь сердце тобой.


Дай мне наглядеться к прощанью


В глаза ледяные твои,


В сияние свечки венчальной,


Колеблемой эхом любви.


В автобусе


— Спасибо! — женщина сказала,


Так, за улыбку, ни за что...


И вдруг автобус осияло —


Ну, точно солнышко взошло.


А я напевным счастьем плавлюсь —


И самому себе я нравлюсь,


И — тоже просто, без причин —


Стиха я чувствую зачин.


Всего-то с неба и упало:


— Спасибо! — женщина сказала.


* * *


Печаль не в смерти, если ты допел


И все, что душу маяло, измаял.


И жар твой не по-зряшному истаял —


Кого-то отогреть и ты успел.


Не в том печаль,


Что не возьмешь с собой


В такую одинокую дорогу


Ни горсть земли от мамина порога,


Ни воздуха глоточек голубой.


Но так отрадно было бы в тиши


Чистилища — близ рая или ада? —


Знать, что кому-то тихая отрада —


В строке почуять тень твоей души.


Нераздельное


Есть правота живущей плоти,


Отдельная от правоты


Души, умеющей быть против


И выше плотской маяты.


Но если недоступно слуху


Крушится тело день и ночь —


Как заточенному в нем духу


Безмолвно это превозмочь?


Есть правота предельной боли —


И кто осудит нас, Господь! —


Жить невозможно вечным боем...


И просит милосердья плоть.


Мы потому и человеки,


Что нераздельно это в нас:


И живы мы — в Тебе — навеки,


И смертны мы — в себе — сейчас.


Но ясен смысл неизрекомый,


Когда, из мрака в жизнь летя,


С восторгом яростной истомы


Исторгнет первый плач дитя.


* * *


Миром правят прагматики.


А за что их любить? —


Что ни дров, ни грамматики


Не умеют сложить?


То есть правильно могут,


А красиво — никак!..


Облака в небе мокнут,


Словно стаи собак.


Рвутся почки, чреваты


Чудом яблока, и


Шепчут мне виновато


Тайну губы твои.


А кругом — человеки:


Словно ты, будто — я.


Мы различны навеки


И навеки семья.


И хотя от праматери


В нас единая кровь, —


Миром правят прагматики,


Человеком — Любовь!


Лишь в этом и равны


Нет, люди не равны —


Ни счастьем, ни талантом:


Одни из нас бедны


Тряпьем и провиантом.


Другие никогда


Не знали слова «нету» —


Всегда им было «да»


Единственным ответом.


Мы если и равны,


То разве лишь пред Богом,


Когда лелеем сны


В сиянии убогом.


И женщина с лицом,


Овеянным слезами,


Кляня вас подлецом,


Все ж делит беды с вами.


Мы если и равны,


То все — одной виною


Пред существом родным,


Как я перед тобою.


Дурная весна


Взгляни, чей флаг там гибнет в море,

Проснись — теперь иль никогда!

Ф. Тютчев


Такое злое половодье,


Такая мутная вода!


В своих заоблачных угодьях


Спит путеводная звезда.


Куда плывем, врезаясь в льдины,


На свет какого маяка?


Кто ведает!.. Нам — все едино,


Судьба пристроит моряка.


Но чтобы дни на дне не кончить,


Чтоб не утоп корабль наш,


Какой умелый нужен кормчий,


Какой надежный экипаж!


А шкипер наш храпит с похмелья,


Команда жрет последний харч,


И как перед чумой, веселье


На палубе восходит в плач.


Не пригодятся нам швартовы:


Ведь мчит корабль наш в никуда —


И нас принять одна готова


Гостеприимная вода.


Диптих


Зачем ты грозный Аквилон,

Тростник болотный долу клонишь?

А. Пушкин


1. С ярмарки


Давно ли я свистал беспечно:


«Когда-нибудь, на склоне лет...»


Конечно, я не думал, нет,


Что молодым останусь вечно,


Но все же как-то этот склон


Не представлял себе я зримо —


И вот меня неумолимо


Сметает с гребня Аквилон,


И я стремительно скольжу...


На чьи мне опереться плечи?


«Иных уж нет, а те далече» —


Пересекли уже межу


Между веселым чистым полем


И тем, где мыслящий тростник


Перед косою близкой сник


И миг продлить уже не волен.


А мой с горы все резче след —


Направо от межи, налево? —


И мают слух слова напева:


«Когда-нибудь — на склоне лет...»


2. Твои ладони


М. М.


Вот и провел по юности поминки,


И постоял я у руин любви —


Достаточно для мыслящей тростинки,


Чтоб ощутить все атомы свои.


Я вспомнил это платьице в горошек,


Ладошки растворенные твои...


И что с того, что нынче храм заброшен, —


Я помолюсь порушенной любви.


А потом прилетит ветер


Я живу не в свое время.


И что делать теперь, кроме


Как нести до конца бремя


Тихой нежности в злом громе.


...А потом прилетит ветер —


И меня осенит словом,


И я стану душой светел,


Будет небо моим кровом.


...И еще прилетит ветер,


И не станет меня, кроме


Возле мамы в фотоальбоме:


Где — на том ли, на этом свете?


Я живу не в свое время,


Но ведь вдета нога в стремя...


Ветер льнет к моему изголовью.


Лишь бы с миром,


Лишь бы с любовью.


После пира


Быть сварливым поутру —


Неотъемлемое право


Пивших сладкую отраву


С Аполлоном на пиру.


Эти пытки вполшутя,


На Парнасе эти игры


Истерзают — словно тигры


Приболевшее дитя.


А потом сумей постичь,


От какого это зелья —


Бессловесное похмелье,


Звуков полный паралич.


Ты хрипи в свою дуду,


А для города и мира —


Только треснувшая лира,


Лишь похмелье на виду.


Пушкин


Нет, весь я не умру...

А. Пушкин


На гениев не учат


За партами судьбы,


Их азбукой не мучат


Ученые рабы


Неколебимых истин


И старых новостей...


Но как метель и выстрел,


Внезапно на листе


То слово проступает,


Что им Господь внушил, —


И Вечность озаряет


Чертоги их души.


Кто гению учитель


И кто ему судья,


Когда он вечный житель


Иного бытия!


И Пушкин сердце мает,


И кудри ворошит —


И сквозь века внимает


Тоске моей души.


* * *


И даже в горький час, когда


Ты сир и наг, и все потеряно,


Ты смело можешь быть уверенным,


Что есть и на тебя беда.


И у тебя есть что отнять,


Есть тот,


Кто и тебе завидовал...


Дай Бог мне счастья безобидного


Того, кому везет, понять,


Врага вчерашнего обнять


И устыдиться за бесстыдного.


Товарищам-землякам


Что ни начинаю — получается.


Как же это славно, господа! —


Вовремя автобусы случаются,


В автоматах брызжет газвода.


Даже теща принесла намедни мне


Не ко дню рождения носки.


Наступают в жизни изменения


В направленье от крутой тоски.


В лужах просто небо отражается,


А не Карла Маркса борода.


И никто со мною не сражается,


И в ответ на «Да» я слышу «Да».


И уже не мнится


Сверхъестественным,


Что тебе в улыбку не плюют...


Пусть стихотворение посредственно —


Но меня за это не побьют?


До конца времен


Ю. Ильясову


Я брат всем остальным


На этом свете:


И сирым, и больным,


И малым детям.


Хозяину в дому —


И кто без крова,


И вору, и тому,


Кто обворован.


Красавцам-силачам,


Их юным женам,


Несчастным палачам


И прокаженным.


Заклятым двум врагам


Обоим вместе:


Я между ними сам


На поле чести.


Тому, кого вчера


Убил подонок,


И кто убил — мне брат


И твой потомок.


Иуде — и тому,


Кто был им предан,


Я свой в его дому —


Он был наш предок.


И каждый раз, когда


Дитя родится,


Лучит мой свет звезда,


Мне свищет птица.


И в час, когда опять


Гроб опускаю,


Я обращаюсь вспять —


Я умираю.


К любви приговорен


До самой смерти,


Я до конца времен —


Брат всем на свете.