# 34 Новеллы О Любви

Александр Николаевич Ковалёв

Книга прозы известного питерского поэта Александра Ковалева - своеобразный творческий эксперимент. Её составили 34 новеллы о любви, написанные автором по мотивам собственных интимных лирических стихотворений.

34 НОВЕЛЛЫ О ЛЮБВИ


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА


Это не обычная книга, а скорее своеобразный творческий эксперимент автора. Я давно думал над тем, как трансформировать стихотворение в прозу. В равноценную прозу - рассказ, новеллу, притчу - не уступающую хорошему, профессиональному стихотворению в яркости образов и чувств. Казалось бы, это просто - взять строки, наполненные эмоциями и образами, и развернуть их в повествование с героями, событиями и диалогами. Но на деле всё оказалось гораздо сложнее. Стихотворение - это концентрат чувств, сжатый в несколько строк, где каждое слово весит тонну, а паузы между строк звучат громче слов. В рассказе же нужно создавать пространство, в которое читатель сможет погрузиться, увидеть мир, услышать голоса и почувствовать запахи. Наверное, это в какой-то мере возможно с сюжетным стихотворением, с балладой, с историческими или даже с гражданственными стихами. Но как быть с лирикой? Тем более с лирикой интимной.. Как, например, обратить в прозу такие строки: "Нам пора отвыкать друг от друга / с белозубой игрой на лице. / Чем очерченней замкнутость круга, / тем больней расставанье в конце...".

Когда я заговаривал об этом со своими друзьями - профессиональными литераторами, мне обычно отвечали: - Не заморачивайся. Проза - есть проза, стихи - это стихи. Хочешь поменять стиль, поискать что-то новое - попробуй писать так, как это делают сегодня в Интернете молодые, вне правил, техники, традиций... Я бы ещё добавил - вне чувственности, вне логики, вне любви к слову, а зачастую только ради демонстрации собственной, этакой неординарной духовной конструкции.

Я не хочу писать так, как "пишут сегодня". Не хочу изменять себе, своему стилю, своему голосу, сформировавшейся за долгие годы манере письма. Не хочу, наконец, изменять традициям великой школы русской и советской поэзии. Но мне всё ещё хочется попробовать сделать что-то новое, как когда-то я пробовал себя в больших формах прозы, в очерках, в критике, в юморе...

Я написал эту книгу - книгу новелл о любви по мотивам своих лирических стихотворений. В итоге я понял, что переписывать стихотворение в рассказ - значит не просто менять форму, а заново переживать те же чувства, находить новые детали и создавать целый мир из нескольких рифмованных строк. А вот насколько книга удалась, это уже судить читателю.


РЯДОМ С ТИХИМ ГАЗЕТНЫМ

КИОСКОМ


У киоска, что рядом со школой,

где торгуют "Вечеркой", "Футболом",

"Огоньком" и газетою "Труд",

кто сегодня стоит на ветру?..


Это Петя. Его синяя куртка, хоть и немного потертая, все еще хранила запах зимней свежести и приключений. Он стоял, как всегда, чуть в стороне, стараясь не привлекать внимания. Его взгляд был прикован к дверям школы. Каждый вечер, ровно в начале шестого, когда последние ученики высыпали на улицу, он ждал. Ждал ее.

Она была из шестого. Высокая, с копной русых волос, которые всегда казались немного растрепанными, словно она только что выбежала из бури. Ее смех, звонкий и беззаботный, доносился до Пети, как самая прекрасная мелодия. Он знал ее имя - Катя. Знал, что она любит читать стихи и мечтает стать артисткой. И ещё знал, что она никогда не обратит на него внимания, потому что он учился в пятом, а она, к сожалению, в шестом. Но он все равно шел сюда каждый вечер в начале шестого, перед последним звонком, чтобы только проводить ее взглядом

Для Пети эти несколько минут ожидания были целой жизнью. Он представлял, как подойдет к ней, как скажет что-то умное и смешное, как она улыбнется ему в ответ. Но каждый раз, когда она проходила мимо, его ноги словно прирастали к земле, а слова застревали в горле. Он лишь провожал ее взглядом, чувствуя, как сердце сжимается от невысказанной нежности.

Впрочем, дальше вы знаете сами. Да, это была та самая история с удивительно грустным концом. История первой, робкой любви, которая так часто остается невысказанной, затерянной в лабиринтах школьных коридоров и детских страхов. История, которую вы сами, наверняка пережили когда-то, "потому что тогда были в пятом, а она, как известно, в - шестом...". Одна из тех историй, которые повторяются из поколения в поколение, как старые,

любимые песни.

Вы помните этот киоск, где когда-то продавали "Вечерку", "Футбол", "Огонек" и газету "Труд"? Тогда подойдите к нему сегодня в половине шестого и увидите, что у киоска снова стоит мальчик. В новой, ярко-синей куртке, которая еще пахнет магазином. Он тоже согревает дыханием ладони, и его взгляд прикован к дверям школы. Он ждет. Ждет свою Катю, которая учится в шестом, а он - в пятом. И, возможно, он тоже когда-нибудь напишет об этом стихи, вспоминая, как стоял здесь, рядом с тихим газетным киоском, и чувствовал, как мир вращается вокруг одной-единственной улыбки.

Он ждет её долго и терпеливо, не сводя глаз со школьной двери. Но время идет, и школьные двери пустеют. Катя, как всегда, выходит последней, смеясь над чем-то, что ей сказала подруга. Мальчик в синей куртке делает шаг вперед, его сердце колотится где-то в горле. Он уже почти готов произнести заученную фразу, но тут из-за угла выбегает другой мальчик, тоже в синей куртке, но чуть более поношенной. Он хватает Катю за руку и что-то быстро ей говорит, а потом они вместе убегают, оставив нашего героя стоять в одиночестве.

Он опускает руки, его дыхание больше не согревает ладони, а лишь вырывается прерывистым паром. Он смотрит на киоск, на знакомые обложки газет и журналов, на прохожих, которые спешат по своим делам, и чувствует себя таким маленьким и незаметным. Он поворачивается и медленно идет прочь от киоска, от школы, от места, где каждый вечер он переживал целую бурю эмоций. Но в его глазах уже нет той прежней тоски. Есть лишь легкая грусть и понимание того, что это был всего лишь один из многих уроков, которые преподает жизнь. Урок о том, что иногда нужно просто отпустить, чтобы дать место чему-то новому. И, возможно, когда-нибудь, он тоже будет стоять у такого же киоска, но уже не в роли наблюдателя, а в роли того, кто идет рядом, держа за руку свою единственную. И тогда он поймет, что та, первая, невысказанная любовь, была лишь ступенькой к чему-то настоящему.


* * *

У киоска, что рядом со школой,

где торгуют "Вечеркой", "Футболом",

"Огоньком" и газетою "Труд",

в лыжной куртке из синей болоньи,

согревая дыханьем ладони,

кто сегодня стоит на ветру?


Он идет сюда снова и снова

каждый вечер в начале шестого -

перед самым последним звонком,

чтобы лишь проводить ее взглядом,

потому что он учится в пятом,

а она, к сожаленью, - в шестом.


Впрочем, дальше вы знаете сами,

ибо в этой классической драме

с удивительно грустным концом

вы и сами играли когда-то,

потому что тогда были в пятом,

а она, как известно, в - шестом.


Рядом с тихим киоском у школы,

репетирую старые роли,

поколение входит в игру.

Присмотритесь с улыбкой к подмосткам -

рядом с вашим газетным киоском

кто сегодня стоит на ветру?


ГОРОД НА ДВОИХ


Когда б...

Ты помнишь: город на двоих,

В огромном небе звезды,

словно блюдца...


Ты помнишь этот город на двоих. Мы шли по улицам, что были только нашими, освещенными неземным светом. Каждый шаг казался вечностью, каждый взгляд - откровением. Город дышал нами, а мы - им. Звезды, огромные, как блюдца, смотрели на нас с высоты, словно древние свидетели нашей тайны. И не было пути назад, не было возможности остановиться. Мы были обречены на это движение, на эту бесконечную прогулку по миру, созданному для нас двоих. И в этом не было печали, только предвкушение чего-то большего, чего-то, что еще не успело раскрыться.

В этом городе утро приходило неспешно, принося с собой трели птиц, которые казались нам самой прекрасной музыкой. Мы просыпались вместе, еще не до конца осознавая реальность, чувствуя тепло друг друга, и радость нашего одновременного пробуждения. Солнце, робко выглядывая из-за горизонта, окрашивало мир в нежные тона. И, казалось, никогда не будет конца этому счастью, нашей молодости и любви.

Но время неумолимо. Теперь, мысленно возвращаясь те дни, я порой теряю нить воспоминаний, детали событий, чувств и эмоций. Как жаль, что даже эти драгоценные моменты ускользнули, потускнели, как старые фотографии, выцветшие и потерявшие свою яркость. Адреса, где мы жили, где мы любили, стерлись из памяти, оставив в ней лишь смутные отголоски.

Увы, дорога жизни необратима. Нам уже никогда не пройтись вместе по тем, прежним улочкам нашего "города на двоих", не вернуться туда, в тот полдень, где трава была густой и пахла медом и солнцем. Упасть в нее, ощущая ее мягкость, и смотреть в небо, где плывут облака, похожие на причудливых зверей. И где в ленивой безмятежности, я мог когда-то долго-долго думать над строкой, над смыслом всего, что происходит. Не зная, как быстротечно лето, как быстротечно время, как быстротечна жизнь.

И остается только помнить, и надеяться, что где-то там, в глубине памяти, эти моменты, хоть и изрядно утраченные, все еще живы, как звезды, которые когда-то казались нам блюдцами в огромном ночном небе.


* * *

Когда б...

Ты помнишь: город на двоих,

огромном небе звезды,

словно блюдца...

да не сменить ноги, не оглянуться,

не то чтоб возвратиться хоть на миг.


Когда б...

Ты помнишь: птичьи голоса

будили нас чуть свет

лишь солнце глянет...

Да только,

словно старых снимков глянец,

утрачены и эти адреса.


Когда б

упасть в те травы над рекой,

в тот полдень,

полный запахов и света,

и долго-долго думать над строкой,

не ведая, как быстротечно лето.


ЗА ПОЛЧАСА ДО ПЕРВОЙ ПТИЦЫ


Когда сорвавшийся болид

сгорит дотла в пыли обочин,

боль ночная отболит

на переломе дня и ночи...


Я знаю, ты любишь эти предутренние мгновенья. Мгновения, когда последние звезды августовского звездопада, срываясь с предрассветного купола, устремляются к земле и тихо сгорают дотла в пыли пригородных проселков. Мгновения, когда время словно растворяется, и ночь, почти отболевшая, открывает дверь в иное пространство - пространство, где прошлое и будущее сходятся в одном дыхании. Здесь нет тревог и суеты, нет спешки и нет долгих ожиданий. Лишь тишина, наполненная едва уловимым шёпотом листвы в переулке и предутренними сновидениями, полными покоя и счастья.

В этих коротких снах ты чувствуешь, как тяжесть дней постепенно спадает, словно невидимая рука осторожно снимает с плеч груз пережитого. Сердце начинает биться ровнее, а мысли становятся яснее. В полудреме, на грани пробуждения, ты видишь лица, давно забытые, слышишь голоса, что когда-то согревали душу, и ощущаешь тепло, которое не подвластно времени. Ибо в эти редкие минуты время словно замедляет свой бег и открывает пространство для настоящего - без масок и ролей, без страхов и сомнений. Здесь можно услышать собственное дыхание, почувствовать биение своего сердца, ощутить, как внутри пробуждается что-то давно забытое, но не утраченное.

Этот миг - он словно тонкая нить, связывающая прошлое и будущее, напоминающая о том, что жизнь - не только череда событий и забот, но и бесконечный поток ощущений, чувств и надежд. В нем можно найти силы отпустить то, что тяготит, и принять то, что приносит свет.

И вот, когда первые лучи рассвета касаются твоих окон, этот светлый сон медленно растворяется, уступая место новому дню. Первые птицы начинают петь Их трели, словно зовут в новый день, полный возможностей и открытий. Но в глубине души остаётся тихая уверенность: где-то внутри тебя живёт этот островок покоя, к которому всегда можно вернуться, когда мир вокруг становится слишком громким и неспокойным. Где-то внутри тебя есть уголок, где можно укрыться от суеты, где можно просто быть собой - свободным, спокойным, живым.

Я знаю это, и я хочу, чтобы каждый новый рассвет дарил тебе возможность вновь и вновь, за полчаса до первой птицы обретать этот миг. Миг, когда всё возможно, когда можно просто быть, дышать и мечтать. И пусть эти мгновения станут твоей силой, твоим светом в темноте, твоей тихой гаванью в бескрайнем океане жизни.

Пусть эти мгновения останутся твоим островком покоя, твоим неизменным спутником, твоей тихой пристанью в бурях жизни. И пусть каждый рассвет напоминает тебе о том, что даже в самых непростых моментах есть место свету, надежде и любви - тем силам, которые делают нас людьми и помогают идти вперёд, несмотря ни на что.


* * *

Когда сорвавшийся болид

сгорит дотла в пыли обочин,

боль ночная отболит

на переломе дня и ночи.


Когда в гранитный парапет

волна устанет биться слёта,

и бледный августовский свет

затеплится у переплета.


Когда на стыке двух времен

есть полчаса до первой птицы,

я умоляю об одном:

пусть сон сомкнет твои ресницы.


Пусть хоть на эти полчаса

твой сон не потревожат гулко

ни звук шагов, ни голоса,

ни шелест листьев в переулке.


Пусть хоть на стыке двух времен

тебе, как в юности, приснится

и светлый, и счастливый сон

за целый миг до первой птицы.


НАШ САД


Пойдем мимо ветхой ограды

в осенний, заброшенный сад,

где так упоительно сладок

был первой листвы аромат...


Вот и осень. Не та, что золотая, пышная, с бабьим летом и последними теплыми лучами. А та, что уже дышит прохладой, пахнет влажной землей и предчувствием зимы. Именно в такую осень, когда небо затянуто серыми облаками, а ветер шелестит в почти голых ветвях, я иду к нему. К нашему саду.

Ветхая ограда, покосившаяся, местами прогнившая, кажется, вот-вот рухнет. Но она стоит, как верный страж, оберегая воспоминания. Я прохожу мимо, и каждый скрип калитки отзывается в сердце. Осенний, заброшенный сад... Он уже не тот, что был тогда, когда мы впервые вошли в него. Тогда он был полон жизни, зелени, ароматов. Аромат первой листвы... Как упоительно сладок он был! Он смешивался с запахом твоих волос, с легким ароматом твоей кожи. И каждое колебание молодых высоких крон, каждый шелест и вздох юной, ярко-зеленой листвы был наполнен тобой.

Я иду по тихой, тенистой аллейке. Она открылась нам однажды, случайно, за поворотом старой ограды. И с тех пор стала нашим убежищем. Здесь, среди шелеста листвы, мы делились секретами, мечтали, строили планы. И каждое утро, когда мы приходили сюда, синицы словно играли на флейте. Их звонкие трели были нашим приветствием, нашей песней. Они знали о нас, о нашей любви, и радовались вместе с нами.

Я иду вдоль акаций и кленов. Их листья уже не зеленые, не золотые. Они пожухли, потемнели, и лишь кое-где проглядывают остатки былой красоты. Я иду туда, где у сонной воды овального пруда, в опавшей золоченой листве, теряются наши следы.

Наши следы... Они были такими четкими, такими ясными. Мы шли рядом, рука об руку, и казалось, что ничто не сможет стереть их. Но время, как безжалостный садовник, сметает все.

Старый садовник... Ты помнишь его? О, нет. Он не был безжалостен. Скорее у него была душа флейтиста. Вместе с нами он слушал пение синиц, приветствовал шелест молодой листвы, а потом с горечью следил за её неизбежным сентябрьским увяданием и вместе с нами числил слетевшее золото листвы горчайшей из наших потерь. Садовник... Он был свидетелем нашей любви. Он видел, как мы приходили сюда, как смеялись, как нежно держали друг друга за руки. Он видел, как мы уходили, оставляя за собой шлейф счастья. И теперь он, как и мы скорбит по ушедшему. По этому золоту, по этой красоте, по этой любви, которая ушла, как листья с деревьев.

Я останавливаюсь у сонной воды. Мое отражение в ней такое же бледное, как и осеннее небо. Я протягиваю руку, касаюсь холодной поверхности. И в этот момент мне кажется, что я слышу шепот. Шепот ветра, шепот листвы, шепот воспоминаний. И в этом шепоте я слышу твой голос. Он зовет меня, он манит меня. Я закрываю глаза. И снова вижу тебя. Твои глаза, полные любви. Твою улыбку, такую нежную. Твои руки, которые так крепко держали мои. И я понимаю, что ты всегда будешь со мной. В этом саду, в этих воспоминаниях, в моем сердце.


Осенний, заброшенный сад... Он не просто место. Он - храм нашей любви. И пока я помню, пока я прихожу сюда, сад жив. Он жив в шелесте каждого листа, в каждом дуновении ветра, в каждой капле росы. И я буду приходить сюда снова и снова, чтобы пройти мимо ветхой ограды, чтобы пройти по тихой аллейке, чтобы пройти вдоль акаций и кленов. Чтобы снова и снова вспоминать. И чтобы снова и снова чувствовать тебя рядом.


* * *


Пойдем мимо ветхой ограды

в осенний, заброшенный сад,

где так упоительно сладок

был первой листвы аромат.


Где в тихой, тенистой аллейке,

однажды открывшейся нам,

синицы играли на флейте,

приветствуя нас по утрам.


Пойдем вдоль акаций и кленов

туда, где у сонной воды

в опавшей листве золоченой

теряются наши следы.


Туда, где с душою флейтиста

садовник еще и теперь

слетевшее золото числит

горчайшей из наших потерь.


ТУМАН ОШИБОК НАШИХ


Ты просила меня: - Подожди,

Все еще образуется, верь мне.

Просто время такое - дожди.

Как-нибудь проживем,

перетерпим...


Я помню тот вечер. За окном лил дождь, мелкий, назойливый, словно пытался смыть с города всю его суету и тревогу. Ты сидела напротив, сжавшись в кресле, и твои глаза, обычно полные света, казались тусклыми, как мокрое стекло. Слова твои звучали тихо, но в них была такая непоколебимая вера, что я не мог не поддаться.

- Верь мне, - шептала ты, и я верил. Верил в то, что за этими бесконечными дождями обязательно придет солнце, что все наши трудности - лишь временное явление, которое мы сможем "перетерпеть".

Шли месяцы. Дожди сменились серой, промозглой осенью, а потом и вовсе закружили в своем ледяном танце метели. За окном уже не было слышно унылого шепота капель, но теперь его сменил пронзительный вой ветра, несущего с собой снежную пыль. Декабрь накатил, холодный и суровый, и мир за окном превратился в черно-белую картину. И вот теперь уже я говорил: - Не грусти. Как-нибудь проживем, перетерпим.

Я смотрел на тебя, на твою усталость, на тени под глазами, которые стали глубже, чем прежде. Твоя вера, казалось, иссякла, как ручей в засуху. Ты больше не просила меня ждать, ты просто молчала, и в этом молчании было больше боли, чем в любых словах. Я чувствовал себя виноватым, но не знал, как это исправить. Я пытался быть сильным, пытался найти выход, но каждый раз натыкался на стену непонимания, на невидимую преграду между нами.

Время текло долго, мучительно медленно. Зима, казалось, не собиралась отступать. Но чем ближе казался нам март, тем нам обоим становилось яснее, что виноваты не дождь и не снег. Виноваты мы сами, ты и я. Но пока это были только догадки, предощущение истины. Или нет?.. Скорей бы весна.

Март принес с собой не только первые робкие лучи солнца, но и пронзительную ясность. Мы сидели у окна, наблюдая, как тает снег, как пробиваются первые подснежники. И в этой тишине, нарушаемой лишь капелью, мы оба поняли. Поняли, что дело было не во времени, не в дождях и не в снегах. Дело было в нас. В наших невысказанных обидах, в наших страхах, в нашей неспособности услышать друг друга.

Дождь был лишь фоном для наших сомнений, снег - метафорой нашей холодной отчужденности. Мы ждали, что кто-то другой, что-то внешнее изменит нашу реальность, но забыли, что истинные перемены начинаются внутри. Мы оба были виноваты. Виноваты в том, что позволили нашим чувствам остыть, нашим словам затеряться в шуме жизни.

И теперь, когда март наконец-то пришел, мы стояли перед выбором. Продолжать, "перетерпеть" или попытаться построить что-то новое, что-то настоящее, что-то, что не будет зависеть от погоды за окном. И я знал, что это будет труднее, чем пережить любой дождь или снег. Но впервые за долгое время я чувствовал не страх, а надежду. Надежду на то, что мы сможем найти путь друг к другу, даже если этот путь будет проложен не под солнцем, а сквозь туман наших собственных ошибок.


* * *

Ты просила меня:

- Подожди,

Все еще образуется, верь мне.

Просто время такое - дожди.

Как-нибудь проживем,

перетерпим.


За дождями декабрь накатил,

зазвенели метели под ветром.

И теперь уже я говорил:

- Как-нибудь проживем,

перетерпим.


Но чем ближе казался нам март,

тем ясней становилось обоим:

если кто-то из нас виноват,

то ни дождь и ни снег -

мы с тобою.


КРУГ

О чем ты вновь?

Неужто, все сначала?

Но я старался, я хотел.

Я смог...


- О чем ты вновь? Неужели всё сначала? Этот вопрос неотступно звучит в моей голове. Я вижу его в немом укоре твоих глаз, в нервном взмахе ресниц, порой в легком дрожании уголков твоих губ. Я слышу этот вопрос в шелесте листвы, в тихом плеске волн, в едва уловимом аромате ночных цветов. Он звучит в моей голове, как эхо давно забытой песни, как отголосок обещаний, данных тебе тогда, в сумерках.

Но я старался, я хотел. Я помню эти ночи, когда звезды казались ближе, а воздух был пропитан предвкушением. Я вкладывал в каждое движение, в каждое своё слово, в каждый взгляд всю свою душу, всю свою надежду. Я лепил себя, как скульптор, стремясь воплотить образ, который жил в твоих глазах, в твоих мечтах.

Я старался, я очень старался. И я смог. Я точно знаю, что смог или почти смог достичь твоего идеала. Однажды я почувствовал это. Вот он я, такой, как ты мечтала. Я чувствовал это в том, как ты смотришь на меня, как твои пальцы касаются моей руки, как твое дыхание становится чуть прерывистым. Я видел отражение своих усилий в твоем восхищении, в твоей радости, в твоем спокойствии.

Мне кажется, что я стал даже идеальней твоих мечтаний. Как там, у классика - "Красив, талантлив, нежен и доверчив...". Я старался быть именно таким. Я изучал твои желания, твои слабости, твои тайные стремления. Я учился быть тем, кто сможет заполнить пустоту, кто сможет подарить тебе то, чего тебе так не хватало. Я стал зеркалом твоих самых сокровенных грез...

И что же теперь? Неужели всё сначала? Но это невозможно. У меня больше нет сил. Дай отдышаться, дух перевести. Мы оба знаем, каким долгим был этот путь, каким извилистым, полным сомнений и падений. Но я... Нет, мы вместе преодолели все. Я стою перед тобой, готовый, совершенный, как мне кажется. Ведь совсем недавно мы оба чувствовали, как напряжение последних лет спадает, как усталость уступает место спокойствию и душевной гармонии внутри и вокруг нас.

Тогда - о чем ты вновь? Ведь вот он, круг, так правильно очерченный твоею рукой. Я вижу его - четкий, ровный, манящий. Это не просто линия на земле, это граница нового мира. Мира, который ты создала для нас. Мира, где все мои старания обрели смысл, где моя сущность нашла твое идеальное воплощение.

Ступай же в него, входи. Я готов шагнуть вместе с тобой в этот круг, в эту новую главу, где мы будем жить той жизнью, о которой ты так долго мечтала. И я, наконец, смогу быть тем, кем ты всегда хотела меня видеть.


* * *

О чем ты вновь?

Неужто, все сначала?

Но я старался, я хотел.

Я смог.

И вот он я, такой,

как ты мечтала.

И даже идеальней,

видит бог:

красив, талантлив,

нежен и доверчив...


Дай отдышаться,

дух перевести.

Ведь вот он, круг,

так правильно очерчен

твоей рукой.

Ступай в него, входи.


НЕБЕСНЫЙ ТАНЕЦ


Говорила мне:

-...ведь не на годы.

И всего только сутки пути.

Поезжай, там такая свобода -

хочешь - пой,

хочешь - птицей свисти...


Она говорила, и слова ее, легкие, как пух одуванчика, уносились куда-то вдаль, к горизонту, который казался таким близким и манящим.

- Ну, что ты, в самом деле. Столько лет не был на юге. Поезжай, ничего со мною не случится. И потом, ведь не на годы расстаемся, милый. Всего только сутки пути. А там - простор, теплынь, воздух, фрукты. Там такая свобода: хочешь - пой, хочешь - птицей свисти...

Я слушал, и сердце мое трепетало от предвкушения и... сомнений. Она рисовала картины: солнце, заливающее золотом бескрайние поля, горы на горизонте, шепот ветра в листве, пение птиц, которое, казалось, будет звучать только для меня. Она говорила про природу, про ее исцеляющую силу, про то, как там, вдали, можно забыть обо всем, что тяготит.

Долгие годы, по существу со дня нашего знакомства, мы ещё ни разу не расставались даже на несколько дней. И вот эта неожиданная путевка на Кавказ. Увлеченный её красноречием, я медленно поддавался. Если бы ещё она объяснила, что мне делать с этой моею свободой без неё. Как распорядиться этим даром, который она так щедро мне преподносила? Жаль, что она забыла это объяснить.

И вот я здесь. Солнце действительно заливает все вокруг, воздух напоен ароматами трав, терпкими и сладкими. Я лежу навзничь на июньском лугу, утопая затылком в мягкой, пронизанной дремотой траве. Мир вокруг кажется замедленным, почти остановившимся. И только на самом отлете сознания в голове витает все тот же вопрос: Что мне делать с моею свободой в этих обетованных края?

Я закрываю глаза, пытаясь уловить ту самую свободу, о которой она говорила. Но вместо птичьего свиста или собственной песни, я слышу гул. Сначала негромкий, потом все более отчетливый. Я открываю глаза. Над головой, в бездонной синеве неба, два самолета чертят в воздухе белые полосы. Они движутся синхронно, словно танцуя в невесомости. И вдруг, словно по чьему-то невидимому приказу, их траектории начинают сплетаться. Кажется, они что-то рисуют или пишут?

Сначала это были просто линии, но потом, с каждым новым витком, с каждым поворотом, они обретали форму. И я узнал, узнал эти небесные письмена. Это было ее имя, написанное в небе, огромными, белыми буквами, которые медленно таяли, оставляя лишь легкий след. Я лежал, пораженный. Вот она, моя свобода. Не в песне, не в свисте птиц, а в этом небесном послании. Два влюбленных в неё самолета, словно посланники той, что отправила меня сюда, чертят её имя в синеве. Это было так неожиданно, так трогательно, почти наваждение. Этого просто не могло быть. Но это было, и я отчетливо это видел.

Я смотрел в небо и тихо улыбался. Я всё понял. Она не забыла сказать. Она просто знала, что именно так я и найду свою свободу. Не в тишине и уединении, а в этом грандиозном, воздушном признании. В том, что даже на расстоянии, даже вдали, я остаюсь в центре чьих-то мыслей, чьих-то чувств.

Я смотрел, как самолеты, прервав свой небесный танец, уплывают за горизонт. Как её имя медленно растворяется в синеве, оставляя лишь легкий, размытый силуэт. И в этот момент я понял. Моя свобода - это не отсутствие чего-то, а возможность видеть мир глазами того, кто любит. И сегодня, за тысячи километров от неё, под этим небом, я видел мир ее глазами. И это было прекрасно.


* * *

Говорила мне:

-...ведь не на годы.

И всего только сутки пути.

Поезжай, там такая свобода -

хочешь - пой,

хочешь - птицей свисти.


Говорила про солнце, природу...

Позабыла сказать второпях,

что мне делать с моею свободой

в этих обетованных краях.


В луг, пронизанный терпкой дремотой,

брошусь навзничь затылком к траве:

два влюбленных в тебя самолета

чертят имя твое в синеве.


НА ХОЛМЕ

Мы лежим на спине.

Ты и я,

затерявшись в зеленом пространстве,

там, на самой вершине холма...


Мы лежим на спине. Ты и я. Зеленое море травы обнимает нас, унося куда-то в бескрайнее июльское полуденное солнечное пространство. Здесь, на самой вершине холма, время будто замерло. Мы лежим неподвижно, прикрыв глаза, прижавшись затылками к мягкой, чуть влажной от росы траве. Дыхание затаилось в груди, настолько глубоко, что кажется, будто мы вот-вот перестанем дышать. Мы боимся уронить этот раскаленный, сияющий солнечный шар, который мы держим на кончиках наших плотно смеженными ресницами.

Ибо здесь, на холме, выше крыш, выше дымящих труб и тонких антенн, выше самых раскидистых крон деревьев, для такого огромного, всепоглощающего шара нет иной подходящей опоры. Только наши ресницы, словно хрупкие крылья бабочки, способны удержать его. И достаточно только легкого взмаха, всего лишь мимолетного движения наших сомкнутых плотно ресниц, чтобы солнце, внезапно сорвавшись с ресниц, понеслось по упругому склону холма к далекому подножью. И тогда оно рассыплется на сотни неравных, до срока сгоревших осколков, оставив после себя лишь пепел и пустоту.

Мы лежим на спине. Ты и я. Там, на самой вершине, под этим безжалостным солнцем, затаив до предела дыхание, плотно-плотно ресницы сомкнув. Потому что мы верим. Верим, что можем еще сохранить. Пусть не свет, который так легко погасить, но хотя бы тепло. Тепло друг для друга. И это тепло, как последний уголек в потухшем костре, мы бережно храним, опасаясь даже легкого дуновения ветра, которое могло бы его развеять. Оно пульсирует где-то глубоко внутри нас, отзываясь тихим стуком сердец, слившихся в едином ритме. Мы чувствуем его кожей, проникающим сквозь тонкую ткань одежды, согревающим каждую клеточку нашего существа. Это тепло - наша единственная защита от холода мира, от его равнодушия и суеты. Мы - два атома этого мира, соприкоснувшиеся на пике бытия, объединенные невидимой силой. И пока наши ресницы сомкнуты, пока мы держим этот хрупкий шар, мы существуем.

И даже когда солнце начнет клониться к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, мы останемся здесь. Мы будем смотреть, как тени удлиняются, как мир вокруг нас меняется, но наше тепло, наше хрупкое сокровище, будет по-прежнему согревать нас. Ибо мы знаем, что даже когда свет погаснет, когда шар упадет и разобьется, останется нечто большее - память о том, как мы пытались вместе сохранить наше тепло. И эта память будет нашим путеводным светом в наступающей темноте.


* * *

Мы лежим на спине.

Ты и я,

затерявшись в зеленом пространстве,

там, на самой вершине холма,

под июльским полуденным солнцем.


Мы лежим неподвижно,

прижавшись затылком к траве,

затаив до предела дыханье,

боясь уронить раскаленный, сияющий шар

с наших плотно смеженных ресниц.


Ибо здесь, на холме, выше крыш,

выше труб и антенн,

выше самых высоких деревьев,

нет иной подходящей опоры.

для такого огромного шара.


И достаточно взмаха,

всего только легкого взмаха

наших сомкнутых плотно ресниц,

чтобы солнце,

внезапно сорвавшись с вершины,

понеслось по упругому склону

к подножью,

рассыпаясь на сотни неравных,

до срока сгоревших осколков.


Мы лежим на спине.

Ты и я -

там, на самой вершине,

затаив до предела дыханье,

плотно-плотно ресницы сомкнув,

ибо верим, что можем еще сохранить

пусть не свет,

но хотя бы тепло друг для друга.


ВОЗЛЕ СТАРОГО ПРИЧАЛА


Возле старого причала

над притихшею водой

в этих окнах свет печальный

всходит с первою звездой...


Старый причал, словно огромный скелет неведомого морского чудовища, торчал из воды, обросший водорослями и воспоминаниями. В ранних сумерках над притихшею водой, где отражались первые, робкие звезды, в окнах старого дома, примостившегося у самого берега, как всегда загорался свет. Свет этот был особенным - печальным, словно в нем отражалась вся тоска уходящего дня, вся грусть одиночества.

Через мгновение, словно в странном, непонятном ритуале, в этих окнах, запотелых от влажного морского воздуха, в перекрестье рам, хранящих следы многих лет, появлялся женский силуэт. Он появлялся там каждый вечер, замирая в перекрестье рам, как в прицеле, и неподвижно стоял, словно вглядываясь в темноту, в бескрайнее море, в далекий горизонт. Казалось, женщина искала там что-то, что давно потеряла, или кого-то, кто так и не вернулся.

Она стояла у переплета, зябко пряча плечи в старый, выцветший плед. Ветер, словно дикий зверь, завывал где-то наверху, трогая кровельную жесть, издавая жалобные стоны. Этот звук словно сопровождал её необъяснимый ритуал, перечил ее собственной неподвижности, ее невысказанным словам. Каждый раз, возвращаясь в это время со службы домой, я невольно наблюдал этот ритуал и пытался понять - Кто она? Зачем она подходит к окну и подолгу стоит у переплета, вглядываясь в мутное и пустое заоконное пространство. Может быть, она ждет кого-то? А может, давно устала ждать и делает это просто по привычке. Устала от бесконечных вечеров, проведенных в одиночестве, от пустых обещаний, от надежд, которые так и не оправдались. А может быть, некого уже было ждать. Может быть, тот, кого она ждала, давно ушел, оставив лишь пустоту и этот печальный свет в окнах.

Потом, она задергивала штору плотно, словно пытаясь спрятаться от мира, от своих мыслей, от самой себя. И тогда свет в окнах гас, оставляя только темноту и тишину, нарушаемую лишь шепотом волн и завыванием ветра.

Кто была эта женщина? Что за странное действо, каждый вечер разыгрывалось за этими окнами? Я так и не узнал этого. Возможно, об этом мог знать только старый причал. Но это был свидетель немой, твердо хранящий тайны тех, кто когда-то приходил и уходил из этого дома, оставляя за собой лишь отпечатки на песке и эхо в сердцах. Тихое эхо, которое каждый вечер, с первой звездой, зажигало в окнах старого дома печальный свет, напоминая о том, что даже в самой глубокой тишине есть место для надежды, пусть и такой хрупкой, как последний луч заката.


* * *

Возле старого причала

над притихшею водой

этих окнах свет печальный

всходит с первою звездой.

В этих окнах запотелых

в перекрестье рам и лет

каждый вечер, как в прицеле,

чей-то женский силуэт.


Постоит у переплета,

зябко пряча плечи в плед,

задернет штору плотно,

совсем погасит свет.

Где-то ветер одичало

тронет кровельную жесть.

Может, просто ждать устала,

может, некого уже.


ЯЗЫЧЕСКИЕ ПИСЬМЕНА


Залижут волны знаки на песке

солеными, седыми языками,

но мы опять напишем их ступнями -

языческие наши письмена.


Волны, словно седые, соленые языки, лизали берег, стирая наши следы. Каждый раз, когда мы приходили сюда, на этот пустынный пляж, мы оставляли на песке свои знаки - отпечатки ступней, причудливые узоры, начертанные нашей плотью. Это были наши языческие письмена, понятные только нам двоим, тайный язык, который мы создавали и разрушали вместе с приливами.

- Что нам с тобой случайная волна? - спросила ты, глядя на пену, которая тут же смывала наши последние послания. Я кивнул, чувствуя, как холодный песок просачивается сквозь пальцы. Мы были как эта граница между твердью и хлябью - на волоске, на грани, всегда готовые к тому, что нас, словно наши следы, смоет, растворит, изменит.

- Да ведь и мы сами тоже, в сущности, граничим, - продолжил я, подбирая слова, - Как эти твердь и хлябь - на волоске...

Мы знали, что наши знаки на песке эфемерны. Мы знали, что волны сотрут их без следа. Но почему же, отчаявшись в успехе, устав от одуряющей ходьбы по этому бесконечному берегу, мы вновь и вновь вколачивали вехи в песок, как пограничные столбы? Зачем мы делали это, зачем пытались закрепить то, что по своей природе зыбко, неуловимо и так недолговечно?

- А, может быть, мы оба неправы? - прошептала ты, и в твоем голосе звучала усталость, но и какая-то новая, странная надежда. - И эта сопредельность лишь начало, в котором наших знаков межевых ни ты, ни я еще не прочитали?


Я посмотрел на тебя, на твои глаза, в которых отражалось бескрайнее море. Возможно, ты была права. Возможно, эти знаки, которые мы оставляли и которые стирались, были не просто следами нашего присутствия, а чем-то большим. Может быть, это были первые, еще не понятые нами слова на языке, который мы только начинали изучать. На странном языке, который связывал нас с морем, с берегом, друг с другом. На языке странного танца на песке, который был вечным, несмотря на мимолетность каждого отдельного знака. Мы чувствовали, что мы - часть этого вечного танца, часть этого бесконечного диалога между сушей и морем, между нами и миром, а наши языческие письмена, пусть и смываемые волнами, были лишь началом долгой, неизведанной истории.

И в этом танце, в этом вечном диалоге, мы находили свой смысл. Каждый след, оставленный на песке, был не просто попыткой зафиксировать момент, а актом творения, утверждением нашего существования в этом изменчивом мире. Мы были художниками, чьим холстом был берег, а кистью - наши ноги. И пусть волны были неумолимы, они же и давали нам новую возможность для творчества.

Мы шли дальше, вдоль кромки воды, где песок был плотнее и следы держались дольше. Ты взяла мою руку, и мы шли бок о бок, наши шаги сливались в единый ритм. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее - ощущение песка под ногами, прохлада ветра на коже, шум прибоя, который казался нам музыкой.

- Смотри, - сказала ты, указывая на причудливый узор, оставленный водорослями. - Это тоже знак. Может быть, море пытается нам что-то сказать?

Я присмотрелся. Действительно, в переплетении водорослей и мелких ракушек угадывались какие-то формы, напоминающие древние руны. Мы склонились, пытаясь расшифровать послание стихии, но оно ускользало, как и все на этом берегу. И в этом ускользании была своя прелесть. Мы продолжали идти, оставляя за собой новые и новые письмена. Они были не для кого-то другого, а для нас самих. Они были свидетельством нашей связи, нашей способности находить красоту в мимолетности, смысл в повторении. Мы были как эти волны, постоянно меняющиеся, но всегда остающиеся собой. И наши языческие письмена были лишь отголоском этой вечной трансформации.

Когда солнце начало клониться к закату, мы остановились. Перед нами простиралось море, отражающее последние лучи солнца. Наши следы тянулись за нами длинной вереницей, но уже начинали размываться.

- Мы вернемся, - сказал я, глядя на тебя.

- Обязательно вернемся, - ответила ты, и в твоих глазах я увидел отражение того же понимания, той же тихой радости.

Мы знали, что завтра волны снова придут, чтобы стереть наши следы. Но мы также знали, что мы вернемся. И снова напишем наши письмена. Потому что в этом бесконечном цикле созидания и разрушения, в этом диалоге с морем и друг с другом, мы находили свою истинную суть. Наши языческие письмена были не концом, а лишь началом новой, неразгаданной главы в нашей вечной истории.


* * *


Залижут волны знаки на песке

солеными, седыми языками,

но мы опять напишем их ступнями -

языческие наши письмена.


Что нам с тобой случайная волна?

Мы к ней давным-давно уже привычны,

и сами тоже, в сущности, граничим,

как эти твердь и хлябь - на волоске.


Но почему ж, отчаявшись в успехе,

устав от одуряющей ходьбы,

мы вновь и вновь вколачиваем вехи

в песок, как пограничные столбы.


А, может быть, мы оба неправы,

сопредельность - только лишь начало,

в котором наших знаков межевых

ни ты, ни я еще не прочитали?..


ОШИБКА В ПРОГНОЗЕ


Видно, снова ошибка в прогнозе.

Но ведь ясно:

на убыль - зима.

Ну, разок,

ну, другой подморозит,

а потом ...


Похоже в прогнозе снова ошибка. Снег валил всю ночь, укрывая город пушистым одеялом, а утром, вместо обещанной оттепели, мороз лишь усилился. Я выглянул в окно, наблюдая, как снежинки, словно крошечные бриллианты, кружатся в воздухе, и вздохнул. Зима не собирается сдавать своих позиций.

Но ведь ясно же: зима неотвратимо идет на убыль. Я мысленно, раз за разом повторял это, как мантру, пытаясь убедить в этом себя, тебя и весь мир вокруг нас.

В ту зиму ты хандрила - невеселые вести, тревожные мысли, долго не было писем от близких. И я, как мог, не слишком убедительно и не очень умело пытался вернуть тебя прежнюю.

- Ну, разок, ну, другой подморозит, - говорил я. - Это лишь последние, отчаянные попытки холода удержать свою власть. А потом - ты ведь знаешь сама - всё изменится. Придут долгожданные письма и добрые вести. Придут добрые безмятежные сны и уйдут последние тревоги и сомнения. Верь мне...

Я закрывал глаза, представляя себе ту, другую реальность. Воздух упругий от озона, свежий, бодрящий, наполненный предвкушением чего-то нового. И не будет больше серой пелены и стылого ветра. Солнце, наконец, прорвется сквозь облака, и его лучи будут ласково греть, обещая тепло и пробуждение. А под солнцем закружатся птицы. Их звонкие трели разбудят спящую природу, наполнят воздух радостью и жизнью. Я представлял, как они будут порхать над просыпающимися деревьями, их крылья будут ловить солнечный свет, а песни будут звучать как гимн весне.

И тогда, завидев тебя, почтальоны будут сами спешить навстречу. Не с казенными конвертами, полными скучных отчетов или с газетами, полными тревожных новостей, а с чем-то особенным. Может быть, с открытками, украшенными яркими цветами, или с маленькими букетиками первых подснежников. Они будут спешить, потому что в их глазах будет отражаться та же радость, то же предвкушение, что и у меня.

Глаза у них будут лучиться и "в твои без опаски смотреть". В них исчезнут прежние усталость и равнодушие. Только искреннее тепло, доброта и понимание. Они будут видеть в тебе ту, кто ждет перемен, кто верит в лучшее, и будут разделять эту веру.

Ты ведь знаешь, так всё и случится. Это не просто мечты, это обещание, которое дает сама природа. Зима, какой бы суровой она ни казалась, всегда уступает место весне. И эта перемена неизбежна, как смена дня и ночи.

Только надо дождаться, суметь. Не сдаваться под натиском холода, не терять веру в тепло. Нужно просто терпеливо ждать, сохраняя в сердце ту самую уверенность, что скоро всё изменится. И тогда, когда воздух наполнится озоном и птичьими голосами, ты вместе со мной подойдешь к распахнутому окну, прильнешь к моему плечу и тихо скажешь: - Мы дождались...


* * *


Видно, снова ошибка в прогнозе.

Но ведь ясно:

на убыль - зима.

Ну, разок,

ну, другой подморозит,

а потом -

ты ведь знаешь сама -


будет воздух упруг от озона.

Будут птицы под солнцем кружить.

И, завидев тебя, почтальоны

будут сами навстречу спешить.


И глаза у них будут лучиться,

и в твои без опаски смотреть...

Ты ведь знаешь,

всё так и случится.

Только надо дождаться,

суметь.


ПЕРЕКРЕСТОК


Две тихих улицы сошлись

па равнозначном перекрестке,

и выбор прост

и выбрать просто...


Наш перекресток. Я бывал на этом перекрестке тысячу раз. Я знаю его с детства. Вот здесь, около этого газетного киоска мы встречались с нею сотни раз. В первый раз я случайно увидел её около киоска в том сентябре. Она вышла на перекресток со своей улицы, и пошла с большим коричневым портфелем метрах в десяти впереди меня по направлению к нашей школе. А я, не понимая зачем, как зачарованный шел следом, боясь обогнать, боясь, что она вдруг обернется, заметит меня, смерит равнодушным взглядом и ускорит шаг. Потом я узнал, что она новенькая, из седьмого "Б". Потом я почти две недели специально шел в школу пораньше и ждал её у перекрестка, чтобы пойти следом. А потом она, наконец-то, обернулась и сказала: - Ну, хватит уже. Ты же из седьмого "А". Хочешь, пойдем вместе...


И мы пошли вместе. И с тех пор этот перекресток стал для нас некой магической точкой, точкой отсчета. Здесь мы встречались, отсюда бегали в кино, на каток, на дискотеку. А потом... Потом все просто, как это бывает в жизни. Она после школы уехала в другой город поступать в институт, я ушел в армию, потом укатил на Север...

И вот теперь я стою здесь один и с удивлением рассматриваю обе улицы, сложившиеся в наш перекресток. Как странно, почему именно эти две улицы сошлись у киоска? Одна - это её улица, все та же, разве стала чуть-чуть длинней - на полквартала, на три окна, на номер дома. Привычная, знакомая до последней трещины на асфальте. Другая же - совсем незнакома. За всю свою жизнь в нашем городке я едва ли два-три раза прошелся по этой улице. Нужды не было. Но по какому-то неведомому закону, по прихоти судьбы или просто случайности, две эти улицы сошлись...

Боже мой, что я несу. Вру сам себе. И я, как когда-то она мне, говорю себе: - Стоп. Ну, хватит уже. Какие улицы? Я ведь прекрасно знаю, что она вернулась после института в наш городок, вышла замуж, работает теперь в нашей школе. И я сейчас стою здесь и жду, когда она после занятий пойдет из школы домой и, может быть, как это было семь лет назад, случайно, буднично и просто мы опять сойдемся у нашего киоска, как сошлись когда-то в этот перекресток две тихие улицы, и скажем друг другу... Вот только что мы скажем?..

Я пытаюсь представить эту нашу случайную встречу, разговор с нею и вдруг со всей ясностью понимаю - поздно. Что-то неумолимо изменилось. В воздухе перекрестка повисла невидимая нить, незримо разделяющая эти две улицы, два мира. И два этих мира, соприкоснувшись когда-то в юности, не оставили нам ничего иного, кроме того, чтобы при встрече сегодня взглянуть друг на друга, словно узнавая что-то давно забытое, но тут же отвести глаза, пряча их под тенью ресниц. Кивнуть друг другу - жест вежливости, не более. И разойтись. Разойтись, чтобы жить иначе, где каждый идет своей новой, только ему предназначенной дорогой, не обещающей взаимного пересечения в будущем. И после, в тишине своих новых дорог, ещё долго дурачить себя тем, что такой перекресток в твоей жизни однажды уже случился, и что перекресток этот был равнозначен. Что выбор был прост. Но две тихие улицы, сойдясь на мгновение, не оставили после себя ничего, кроме легкого шелеста листьев и запаха свежей газеты из того самого киоска.


И тогда я, повернувшись спиной к киоску, иду прочь той самой, незнакомой улицей, унося с собою легкую грусть по тому мгновению, когда две тихие улицы сошлись, и мир на секунду замер, предлагая выбор, который, казалось, был так прост.


* * *

Две тихих улицы сошлись

па равнозначном перекрестке,

и выбор прост

и выбрать просто,

и прежде не было вопросов,

когда впервые у киоска

в обычный узел перекрестка

две тихих улицы сошлись.


Две тихих улицы сошлись.

Одна все та же, разве стала

чуть-чуть длинней -

на полквартала,

на три окна,

на номер дома...

Другая вовсе незнакома,

но по какому-то закону

две этих улицы сошлись.


Две тихих улицы сошлись...

Как странно, буднично и просто

сойтись случайно у киоска,

кивнуть друг другу,

взгляды пряча,

и разойтись,

и жить иначе.

И после тем себя дурачить,

что перекресток равнозначен -

две тихих улицы сошлись.


НЕ ПРОЩУСЬ, УЙДУ ДО СРОКА...


Не прощусь, уйду до срока,

попрошу один билет.

Ветер с северо-востока

под крыло ударит вслед...


Я стоял у трапа, в череде пассажиров медленно двигаясь к широко распахнутому люку аэробуса, готовому к отправлению. Точнее - к отлёту. В груди бурлило смешанное чувство - желание уйти, вырваться из этой пестрой людской очереди, двигающейся на посадку, вернуться назад в аэровокзал, в город... И страх перед неизвестностью:

- А что потом? Ведь ещё час назад всё было иначе. Я ведь твердо решил, - Больше не просить, не прощаться - просто уйти, не оглядываясь, не объясняясь. Взять один билет, чтобы не было лишних вопросов, чтобы не было лишних слов... И тогда я шагнул на трап.

Ветер с северо-востока холодной струёй ударил под крыло самолёта. Он словно подталкивал меня, подгонял к решительному шагу. Я крепче пристегнулся ремнями к креслу, чувствуя, как между небом и землей меня уносит стремительно заверченная ледяная струя.

Самолёт взмыл в небо, и, перед тем как устремиться в зенит, медленно поплыл в прощальном крене.

- Вот так, - подумал я, глядя в иллюминатор, - Выше всех твоих сомнений, выше всех своих обид...

На мгновение мне показалось, что с набором высоты всё становится проще, что боль и тревоги отступают, остаются далеко внизу, в квадрате полей, изрезанных пыльными морщинами проселков

Самолёт набирал высоту, и за иллюминатором уже совсем исчезли знакомые очертания города, улиц, домов. Внутри меня разгоралось странное чувство - смесь облегчения и тоски, свободы и привязанности. Казалось, что с каждым метром вверх я отдаляюсь от прошлого, но вместе с тем всё сильнее ощущаю его тяжесть, словно невидимая нить тянет меня назад. И только перед тем, как лайнер окончательно ушел за облака, мне на мгновение вдруг показалось, что там, внизу на самом краешке полета, в зеленом квадрате поля на мгновение промелькнуло твоё лицо. Оно мелькнуло в окне, как призрак, как напоминание о том, что не всё так просто оставить позади. И наши земные обиды, и наши земные сомнения, потому что без них не было бы того, что связывает нас, без них не было бы того, что стоит сохранить.

В салоне было тихо, лишь приглушённый гул двигателей и тихие разговоры пассажиров. Я смотрел в иллюминатор, пытаясь поймать в облачных размывах последний взгляд на землю, на то, что оставляю позади. В голове крутились мысли - о том, что впереди, о том, что осталось не сказанным, о том, что, возможно, ещё можно исправить.

А потом я закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя ветру с северо-востока унести меня вперёд, к новым горизонтам, но с сердцем, которое всё ещё бьётся в ритме тех, кто остался внизу. И в этом полёте, в этом мгновении между прошлым и будущим, я нашёл свою силу - не в прощании, а в принятии случившегося и в надежде на будущее.


* * *

Не прощусь, уйду до срока,

попрошу один билет.

Ветер с северо-востока

под крыло ударит вслед.


И, стремительно заверчен

леденящею струей,

пристегнусь ремнями крепче

между небом и землей.


Проплыву в прощальном крене

перед тем, как взмыть в зенит,

выше всех твоих сомнений,

выше всех своих обид.


Но внезапно, острой болью

разорвав невзгод кольцо,

там, внизу в квадрате поля

промелькнет твое лицо.


И уже через мгновенье,

высотой по горло сыт,

захочу земных сомнений,

захочу земных обид.


ВОСПОМИНАНИЕ

О ЮЖНОЙ ЧАЙНОЙ


В южной чайной у входа все чаще

лишь сквозняк колыхнет занавеску.

Зря старается старый чайханщик,

протирая армуды до блеска...


Сквозняк, словно невидимый призрак, проскользнул в распахнутую дверь южной чайной, заставив тонкую, выцветшую занавеску трепетать в унисон с его невидимым дыханием. Старый чайханщик, сгорбившись над столом, с привычной тщательностью протирал армуды - стеклянные чаши с тонкой талией, предназначенные для ароматного чая. Его движения были отточены годами, каждый поворот тряпочки, каждый блик, отраженный в гранях стекла, казались частью древнего ритуала. Но сегодня в его стараниях сквозила какая-то обреченность.

Он завел пластинку, старую, с потрескивающими звуками, мелодия которой когда-то наполняла это место жизнью, смехом и оживленными разговорами. Теперь же она звучала как эхо из прошлого, теряясь в пустых углах и на пустых столах. Чайханщик знал - это бесполезно. Сезон на исходе.

Сегодня наша чайная, некогда шумная и полная жизни, была почти безлюдна. Лишь несколько постоянных посетителей, словно привязанные к этому месту невидимыми нитями, собрались здесь, чтобы разделить последние мгновения уходящего лета. Чайханщик, как и прежде, был искусен в своем деле. Он заваривал чай с той же тщательностью, с той же любовью. В тонких, звенящих армудах, которые он так бережно протирал, чай все так же был крепок и вкусен, наполняя воздух пряным ароматом.

Но сейчас в воздухе витало нечто иное. Нечто, что нельзя было скрыть за привычными словами или улыбками. Это была тихая горечь расставания. Она отчетливо ощущалась на губах, когда они касались ободка армуда и мы делали первый глоток.

Внешне почти ничего не изменилось. Мы сидели у окна за всё тем же, нашим столом, негромко разговаривали, иногда смеялись, немного хрипловато, пытаясь заглушить витавшую в воздухе невысказанную печаль. Говорили о стихах, о погоде, о пустяках, которые казались такими важными в этот момент. Но взгляд чайханщика, виноватый и понимающий, говорил больше, чем наши слова. Он видел, как уходит лето, как уходят люди, как уходит время. Он понимал - сезон на исходе.

За окном уже слышался шелест опадающих листьев - предвестник осени, которая неумолимо приближалась, унося с собой тепло и яркие краски. Воздух становился прохладнее, и южное солнце уже не грело так ласково, как прежде. Мы сидели, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь потрескиванием пластинки и редкими вздохами чайханщика. Казалось, само время замедлило свой ход, позволяя нам в последний раз насладиться этим умиротворением, этой особой атмосферой, которая скоро исчезнет, уступив место другой, более суровой реальности.

Мы допивали чай, чувствуя, как тепло разливается по телу, но оно не в силах было развеять легкую меланхолию, окутавшую нас. В каждом движении чайханщика, в каждом его взгляде читалось понимание. Он видел, как уходит не только сезон, но и часть нашей юности, наших беззаботных дней. Он был хранителем этих воспоминаний, и сейчас, когда посетителей становилось все меньше, он, казалось, сам становился частью уходящего времени.

Потом мы встали, оставив на столе несколько монет. Чайханщик кивнул нам, и в его глазах мелькнула благодарность. Мы знали, что он будет ждать нас снова, когда весна вернется, когда южная чайная вновь наполнится жизнью. Но сейчас, выходя на улицу, мы уносили с собой не только аромат чая, но и тихую грусть расставания, которая навсегда останется в наших сердцах, как напоминание об уходящем лете и о южной чайной, ставшей для нас символом этого прекрасного, но такого короткого времени.


* * *

В южной чайной у входа все чаще

лишь сквозняк колыхнет занавеску.

Зря старается старый чайханщик,

протирая армуды до блеска.


Зря наводит на утвари глянец,

помоднее пластинку заводит.

Всё равно никого не заманит -

в южной чайной сезон на исходе.


В южной чайной, теперь малолюдной,

где чайханщик, как прежде искусен,

в наших тонких, звенящих армудах

чай все также и крепок, и вкусен.


Но все чаще -

и тут не поспоришь,

не обманешь друг друга словами -

расставания тихую горечь

мы отчетливо ловим губами.


Мы смеемся чуть-чуть хрипловато,

говорим о стихах, о погоде...

Но чайханщик глядит виновато,

понимая - сезон на исходе.


ЭХО СТАРОГО ПАРКА


В старом парке все тише закаты -

танцплощадку замел листопад.

Ах, какие ушли музыканты

и уже не вернутся назад...


Закаты в старом парке становились все тише, словно угасающий огонек. Осенний листопад заботливой и неотвратимой рукой, заметал аллеи, скамейки, танцплощадку, с которой давно уже ушли музыканты, превращая всё в пестрый ковер из золота и багрянца. Ах, какие ушли музыканты! Их мелодии, когда-то наполнявшие воздух радостью и беззаботностью, теперь лишь призраками бродили в памяти. Они отыграли свое до последней ноты и ушли, прихватив с собой и нотные листы, и, казалось, саму душу музыки. И только репродуктор всё ещё кричал со столба рядом с танцплощадкой, словно пытался вернуть субботний мотив, воскресить прошлое.

Но это больше ничего не меняло. Парк стал безлюдным и серым. Заметенный листвой круг танцпола зиял пустотой, как рана на сердце. Ах, какие ушли кавалеры! Они ушли и увели за собою подруг, оставив лишь эхо смеха и шепот признаний. Разбрелись, разлетелись кто куда, словно осенние листья. Не отыщешь их, не заманишь, кричи - не кричи. Только ветер, словно старый друг, временами свищет им вдогонку, без следа растворяясь в наступающей ночи.

Парк, прозрачный и продутый осенним ветром, жил по инерции. После пяти часов, когда солнце уже клонилось к закату, на столбе оживал репродуктор. Это была мелодия, та самая, что когда-то звучала здесь каждую субботу. Она была слабой, как последний вздох, но в ней было столько нежности и грусти, что казалось, сам парк ненадолго оживал. Но так только казалось. Репродуктор тоже устал. Его голос становился все тише, словно понимал всю безнадежность продолжения этого проигранного спора со временем, с уходящей молодостью. И к шести, безнадежно охрипший, он замолкал, срывая последний аккорд, словно прощаясь с тем, что уже больше не вернется до следующей весны.

И тогда в парке наступала тишина. Сумеречная, предвечерняя тишина, в которой каждый находил что-то свое: кто-то - утешение, кто-то - грусть, а кто-то - просто возможность еще раз прикоснуться к тому, что навсегда осталось в сердце.


* * *

В старом парке все тише закаты -

танцплощадку замел листопад.

Ах, какие ушли музыканты

и уже не вернутся назад.

Отыграли своё до минуты

и ушли, нотный лист прихватив.

Зря кричит со столба репродуктор,

вспоминая субботний мотив.


В старом парке безлюдно и серо -

танцплощадки пустующий круг -

Ах, какие ушли кавалеры,

увели за собою подруг.

Разбрелись кто куда, не отыщешь,

не заманишь, кричи - не кричи.

Только ветер вдогонку засвищет,

без следа растворяясь в ночи.


В старом парке прозрачном, продутом

по инерции после пяти

все кричит со столба репродуктор,

повторяя заветный мотив.

Но и он по субботам все тише

тянет этот проигранный спор.

И к шести, безнадежно охрипший,

замолкает, срывая аккорд.


СВИДИМСЯ, НЕ СВИДИМСЯ


Свидимся, не свидимся -

как там дальше сложится?

Что ж, присядь, как принято.

Помолчим, как водится...


Свидимся, не свидимся?.. Этот вопрос повис в воздухе, невысказанный, но ощутимый, как легкий холодок на коже. Мы оба как-то бессмысленно перемещались в полумраке комнаты, где тени танцевали на стенах, словно предвещая безысходность. До поезда оставалось ещё пара часов, и они были бесконечно томительны и неуютны для нас обоих.


- Что ж, присядь, как принято, - я жестом указал на старое кресло, в котором когда-то сиживали поколения нашей семьи. Ты послушно опустилась в него, и тишина окутала нас, плотная, как бархат. Мы оба молчали. Это было наше молчание - не неловкое, не напряженное, а наполненное невысказанными словами, общими воспоминаниями и той особой грустью предрасставания, которая рождается между близкими людьми.

Время текло медленно, словно густой мед. За окном уже сгущались сумерки, окрашивая небо в оттенки фиолетового и индиго. Скоро придется идти. Я знал, что ты проводишь. Это было частью нашего негласного договора, ритуала, который мы соблюдали каждый раз, когда приходило время расставаться.

Время. Я встал, и ты обреченно последовала за мною. На пороге, в прохладном вечернем воздухе, мы остановились. Твои руки сомкнулись вокруг меня, крепко, но бережно. Ты уткнулась лицом в мое плечо, вдыхая знакомый, ещё не выветрившийся запах моего пальто, который всегда ассоциировался у меня с домом, с покоем. Потом нежно коснулась моего шарфа, который я небрежно накинул на плечи. Поправила. Этот маленький жест, такой обыденный, казался мне в тот момент самым важным. Он говорил о заботе, о внимании, о том, что даже в момент прощания ты помнишь о мелочах.

Мы шли по пустынной улице, освещенной редкими фонарями. Каждый шаг приближал нас к неизбежному. Наконец, показалась станция, тускло освещенная, с почти безлюдным перроном.


- Пиши мне, не забывай, - тихо прошептала ты.


Твои слова прозвучали тихо, но отчетливо. Я кивнул, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Вот и все прощание. Поезд тихо тронулся, его гудок прорезал вечернюю тишину. Ты стояла на перроне - тонкий силуэт на фоне тусклого света. Я поднял руку, и ты ответила тем же. Махали мы не столько друг другу, сколько той невидимой нити, которая прочно связывала нас, несмотря на долгие расставания и на непомерные расстояния, несмотря на неопределенность будущего.

Свидимся, не свидимся - как там дальше сложится? Мы не знали. Но знали, что будем писать. Будем ждать. И будем надеяться. Потому что в этом молчании, в этих привычных жестах, в этих простых словах было больше, чем в любых громких обещаниях. Была жизнь. И была любовь.


* * *

Свидимся, не свидимся -

как там дальше сложится?

Что ж, присядь, как принято.

Помолчим, как водится.


Проводи до станции,

хоть не очень хочется.

Обними, как принято.

Шарф поправь, как водится.


Не сказавши адреса,

попроси по имени:

Ты пиши, - как водится.

Напишу, - как принято.


Вот и все прощание.

Поезд тихо тронется.

Помаши, как принято.

Я - в ответ, как водится.


ДАВАЙ, ПОСТРОИМ ДОМ


Давай попробуем, построим

высокий дом на берегу.

Не век же - у друзей постоем,

да у чужих углов в долгу.


Ветер ласково трепал волосы, принося с собой солоноватый запах моря и свежесть южного летнего утра. Мы стояли на берегу, глядя на бескрайнюю синеву, сливающуюся с горизонтом. В воздухе витало предвкушение чего-то большого и очень близкого, чего-то нашего.


- Знаешь, а давай попробуем, построим здесь дом, - прошептала ты, и в твоем голосе звучала та самая решимость, которая всегда вдохновляла меня.

- Наш, высокий дом на берегу, - подхватил я, представляя, как он будет возвышаться над волнами, словно маяк нашей мечты. - А ведь, и вправду, сколько можно постоем у друзей, да в долгу у чужих углов...


Эти мои слова, словно эхо наших долгих скитаний, прозвучали вдруг особенно остро. Мы оба устали от временных пристанищ, от ощущения себя гостями в чужой жизни.


- Как было бы здорово. Свой дом. Здесь, на берегу, под этим синим небом, - ты подняла руку, словно обнимая необъятное пространство над нами. В твоих глазах я видел ту же искру, что и в моих - жажду созидания, желание оставить свой след в этой жизни и в собственной судьбе.

Мы начали с малого. Сначала - кредит, чертежи, наброски, споры о планировке. Потом - поиск материалов, подрядчики, бесконечная нудная беготня и рутина, которые, однако, не казались нам обременительными. Мы строили наш дом. Каждый вбитый гвоздь, каждый уложенный кирпич был шагом к нашей общей цели. Зачастую мы работали бок о бок с наемными строителями, наши руки покрывались мозолями, но сердца наполнялись радостью.


- А теперь сложим печь, и трубу побелим, - мечтал я, представляя уютные вечера у огня. - И берег тихий обживем, - вторила ты. Мы уже чувствовали себя хозяевами этого места, хотя дом еще только обретал свои очертания.


И вот, настал этот день. Дом стоял, крепкий и надежный, устремленный к небу. Стропила, словно руки, тянулись к солнцу, а беленая труба обещала тепло и уют. Мы стояли на пороге, держась за руки, и смотрели на свое творение с гордостью и трепетом.


- Дело за новосельем, собираем друзей, - сказала ты, и в твоем голосе звучало предвкушение.


И мы их собрали. Когда наши друзья вошли, их глаза расширились от удивления. Они ходили по комнатам, восхищаясь простором и светом, и мы видели, как в них зарождается то же чувство, что и у нас - чувство дома.


- Они вошли и онемели, - прошептал я, и это было правдой. А ты улыбнулась, и в этой улыбке было столько щедрости и любви. И эта твоя улыбка словно говорила - живите, пользуйтесь, владейте, всем хватит места и тепла. Мы хотели поделиться нашим счастьем, нашим домом, нашим теплом со всеми. Потом мы подняли бокалы, и янтарная влага старого крымского вина щедрым теплом разлилась по телу, вытесняя из памяти все тревоги, дурные вести и худые времена. В этот момент прошлое казалось далеким и незначительным.

А потом, когда гости ушли, мы ещё долго стояли у окна, глядя на закат, уплывающий за синий морской горизонт. Дом наш был не просто строением из камня и дерева. Это было воплощение нашей мечты, нашего труда, нашей любви.


- Давай попробуем, построим вдвоем наш дом на берегу, - повторил я, и теперь эти слова звучали не как призыв к действию, а как утверждение свершившегося. Мы построили. И это было только начало. Начало новой жизни, наполненной теплом, уютом и безграничной любовью.


* * *

Давай попробуем, построим

высокий дом на берегу.

Не век же - у друзей постоем,

да у чужих углов в долгу.


Давай под небом этим синим -

оно и нам принадлежит -

поставим стены и поднимем

стропила легкие в зенит.


Печь сложим, и трубу побелим,

и берег тихий обживем.

как-нибудь в конце недели

друзей на праздник соберем.


Они войдут и онемеют.

мы с тобой из-за стола -

живите, пользуйтесь, владейте,

всем хватит места и тепла.


И мы порадуемся вместе,

и выпьем старого вина.

Забудем все дурные вести

и все худые времена.


И новый в жизни счет откроем,

и все долги простим врагу...

Давай попробуем, построим

вдвоем наш дом на берегу.


МИРИСЬ - МИРИСЬ


Любимая, нет-нет, ты не права.

Еще не все потеряно, есть средство:

вспомнил их, подсказанные детством -

"мирись-мирись" - волшебные слова...


Её пальцы, тонкие и холодные, не дрогнули. Они лежали на столе, словно чужие, отстраненные от всего, что происходило между нами. Я смотрел на них, на эти изящные, но теперь такие далекие от меня руки, и чувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния.

- Любимая, нет-нет, ты не права, - прошептал я, и мой голос звучал глухо, словно из-под земли. Я видел, как дрогнули её губы, но она не подняла глаз. Её взгляд был прикован к какой-то невидимой точке на стене, туда, где, казалось, застыло время.

- Ещё не всё потеряно, есть средство, - продолжал я, пытаясь удержать ускользающую нить нашего общего прошлого. В голове моей вспыхнули яркие картинки: солнечный день, смех, наши детские руки, переплетенные в нехитром ритуале примирения.

Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но оно тут же погасло, сменившись привычной маской равнодушия. Она стала взрослой. Мы оба стали взрослыми. И это взросление, казалось, выжгло из нас способность верить в простые, искренние жесты.

- Ну да, ссора. И я опять, наверное, не прав. Но ведь не смертельно, - мой голос стал чуть громче, в нем звучала мольба. - Помнишь: мирись - мирись,.. - я переплел мизинцы своих рук, пытаясь обратить разлад в скверное подобие шутки. Потом я протянул ей руку со своим оттопыренным мизинцем, но её рука осталась неподвижной.

- Ну, что же ты, дай руку мне,.. - я повторил это, как заклинание ещё раз, и в этот момент почувствовал, как между нами выросла невидимая стена. Она отвела взгляд. Она безразлично мерила им пространство. Она стала взрослой и уже не верила словам детской игры, как много лет назад.


Я смотрел на неё, и мне было больно. Больно от того, что мы потеряли эту детскую непосредственность, эту способность прощать и забывать обиды одним лишь прикосновением мизинцев.

- Да я и сам больше не верю, - нехотя признался я себе, чувствуя горечь поражения. Увы, разучился верить волшебству, висящему на кончике мизинца.


Но что делать, когда всё, что мы накопили за годы жизни, весь наш опыт и взрослый разум оказывается бессильным перед лицом этой тихой, разрушительной боли? И в то же время наш детский опыт кричит о том, что есть выход, есть, но взрослый мир не дает ему это услышать?

Я смотрел на её холодные пальцы, на её отстраненный взгляд, и понимал, что слова "мирись-мирись" больше не имеют той силы. Они остались лишь отголоском прошлого, красивой, но бесполезной мелодией в мире, где правят другие законы. Законы, которые мы сами себе установили, или которые установил для нас мир.

Я отвел взгляд, чувствуя, как последние крохи надежды тают в воздухе. В тишине комнаты, нарушаемой лишь едва слышным тиканьем часов, звучал невысказанный приговор. Приговор нашей любви, нашей близости, всему тому, что когда-то казалось незыблемым.

"Но, как же быть, когда бессильны разом, как перед плахой, оправданья шепот, и наш непоправимо взрослый разум, и наш неповторимо детский опыт?.." - эти слова повисли в воздухе, как эхо разбитой мечты. Я не знал ответа. И, судя по её молчанию, она тоже.


Я поднял руку, чтобы коснуться её, но остановился на полпути. Её пальцы, всё ещё лежащие на столе, казались теперь не просто холодными, а ледяными. Они были символом той пропасти, что разверзлась между нами. Пропасти, которую не могли преодолеть ни детские заклинания, ни взрослые сожаления.

Потом я поднялся со стула, чувствуя тяжесть в груди, и на ватных ногах пошел к выходу из кафе. Каждый шаг от неё казался шагом в неизвестность. Я оглянулся. Она всё так же сидела, неподвижная, словно статуя, высеченная из холодного камня. Её лицо было непроницаемым, но я видел в глубине её глаз ту же боль, что терзала и меня. Боль от осознания того, что мы потеряли что-то очень важное, что-то, что нельзя вернуть никакими словами, никакими жестами.


Дверь за мной тихо закрылась, оставив её наедине с тишиной и воспоминаниями. А я вышел в мир, где "мирись-мирись" стало лишь детской сказкой, а реальность требовала совсем других, куда более сложных и горьких решений. И я не знал, смогу ли когда-нибудь снова найти дорогу к её сердцу, к тому, что когда-то было таким близким и понятным.


* * *


Любимая, нет-нет, ты не права.

Еще не все потеряно, есть средство:

я вспомнил их, подсказанные детством -

"мирись-мирись" -

волшебные слова.


Я вспомнил все.

Что за беда - разлад?

Переплетем мизинцы наши крепче,

и станет на душе светлей и легче,

как много-много лет тому назад.


Дай руку мне...

Но ты отводишь взгляд,

ты безразлично им пространство меришь,

ты стала взрослой и уже не веришь

словам игры, как много лет назад.


Да я и сам, подобен большинству,

давно уже успел перемениться,

и разучился верить волшебству,

висящему на кончике мизинца.


Но как же быть, когда бессильны разом,

как перед плахой, оправданья шепот,

и наш непоправимо взрослый разум,

и наш неповторимо детский опыт?..


КРУГОВОРОТ


Все пройдет, как бывало не раз.

Время лечит - известное дело:

вот и радость моя улеглась,

вот и горе мое отболело...


И это пройдет - говорил один мудрый, древний правитель. Время лечит - известное дело. Уляжется отчаяние и отболит горе. Так и будет. А ведь, казалось, что та боль, та пустота, что поселилась в груди после её ухода, никогда не рассеются. Но дни сменялись неделями, недели - месяцами, и вот уже солнце светило иначе, а воздух пах не только дождем, но и чем-то пока не осязаемым до конца, каким-то неуловимо новым предчувствием.

Снова осень, первая осень после нашего расставания Грибная пора. В воздухе витал терпкий аромат прелой листвы и влажной земли. Я бродил по лесу, собирая в корзинку крепкие боровики и рыжие лисички. Это стало моим ритуалом, моим способом вернуться к себе. Каждый гриб, найденный под опавшим кленовым листом, казался маленькой победой над прошлым, словно копил во мне нехитрые надежды на будущее. Надежды на то, что пройдет эта осень, а потом ещё одна зима и снова будет тепло, снова придут ясные, солнечные дни, зазвучат птичьи голоса и детский смех.

Я достал из кармана старый телефон, пролистал контакты. Её имя значилось там, последним в списке, как напоминание о том, что было. Но я давно не набирал его. Не было ни желания, ни необходимости. Впрочем, как и желания вычеркнуть, а точнее - удалить её имя из этого списка. Вспомнилась строчка из одного хорошего поэта: "Телефонов былых номера вспоминаются реже и реже...". Прошлое осталось в прошлом, как старая фотография, на которую приятно иногда взглянуть, но уже не хочется пережить заново.

Я срезал очередной подберезовик, когда в небе раздался протяжный и тоскливый клёкот. На юг уходила очередная журавлиная стая. Невольно вспомнилась ещё одна строчка: "Вот и птицы в иные края потянулись густой вереницей...". Я смотрела на стройный клин, режущий синее небо. Они знали, куда лететь, где искать тепло и новую жизнь. И в этом было что-то утешительное. Все в этом мире вернулось на круги своя, подумалось мне. Так и должно быть.

Я шел по лесной тропинке, корзина приятно оттягивала руку. Тусклые солнечные лучи пробивались сквозь багряную листву, рисуя на земле причудливые узоры. Я чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Не резкая перемена, а плавное, естественное течение. Как вода, которая всегда находит свой путь.

Нет, я ничего не забыл. Но боль утихла, оставив лишь легкий шрам, напоминание о том, что я.., что мы оба пережили. И это было хорошо. Потому что жизнь продолжается. Она всегда продолжается. И осень, с ее грибной порой и улетающими птицами, была лишь очередной страницей в этой бесконечной книге. Страницей, которая обещала новые главы, новые встречи, новые надежды.


... Вечером, сидя у окна с чашкой горячего чая, я смотрел на звезды, которые уже начали проступать на темнеющем небе. Они были такими же, как и всегда, далекими и вечными. И в их мерцании я видел не одиночество, а бесконечность возможностей. Круговорот жизни, который не останавливается, а лишь меняет свои формы. И я, как часть этого круговорота, чувствовал себя не потерянным, а обретенным для продолжения собственной дороги в этом мире. Готовым к новому её повороту, к новым встречам, к новому повторению, пусть даже в чьей-то другой истории.


* * *


Все пройдет, как бывало не раз.

Время лечит - известное дело:

вот и радость моя улеглась,

вот и горе мое отболело.


Снова осень - грибная пора-

в нас нехитрые копит надежды.

Телефонов былых номера

вспоминаются реже и реже.


Вот и птицы в иные края

потянулись густой вереницей...

Все вернулось на круги своя,

чтобы в ком-то другом

повториться.


С БЕЛОЗУБОЙ ИГРОЙ НА ЛИЦЕ


Нам пора отвыкать друг от друга

с белозубой игрой на лице..


Нам пора отвыкать друг от друга. Мы оба это знали, но эта белозубая игра на лице, которую мы так долго оттачивали, казалась единственным щитом. Улыбка, натянутая до предела, скрывала трещины, которые с каждым днем становились все глубже. Чем отчетливей замыкался круг наших отношений, тем яснее становилось, что конец неизбежен. И чем ближе он подступал, тем больнее становилось расставание.

В нашем мире, предельно рациональном даже в чувствах, где каждый шаг просчитан, а каждая эмоция - под контролем, наши судьбы, казалось, были решены за нас еще до нашего рождения. Не было места спонтанности, не было пространства для неожиданных поворотов. Все было предопределено, словно по сценарию, написанному кем-то другим. В этом не было никакого обмана, никакой лжи. И, что самое страшное, не было ничьей персональной вины. Мы просто плыли по течению, подчиняясь невидимым силам, которые вели нас к неизбежному финалу.

За ночным окном бушевала февральская вьюга, и мне вдруг с неизбежной ясностью представилась эта, почти сюрреалистическая картина: скоро-скоро полночная вьюга, словно предвестник забвения, разнесет нас на белых руках, унося в разные стороны, в неизвестность. Она закружит нас в своем ледяном танце, стирая следы нашего общего прошлого, оставляя лишь холодную пустоту. И вот, когда этот момент почти настал, когда ветер перемен уже шепчет о грядущем разлуке, я смотрю на тебя, и в твоих глазах вижу ту же растерянность, что и в своих.

Нам пора отвыкать друг от друга. Слова эти звучат в нашем сознании как приговор, как горькая истина, которую мы оба знали, но боялись произнести вслух. Мы строили нашу жизнь на хрупком фундаменте общих воспоминаний, на невысказанных обещаниях, на тихом понимании, которое теперь казалось таким далеким. И теперь, когда этот фундамент начинает крошиться, когда стены нашего общего мира рушатся, я задаю тебе вопрос, который мучает меня до глубины души: - Но скажи мне, пожалуйста, как?

Как отвыкнуть от того, что стало частью тебя? Как стереть из памяти тепло твоих рук, звук твоего смеха, твой взгляд, который всегда понимал меня без слов? Как научиться жить без тебя, когда каждый мой вдох, каждый мой шаг был связан с тобой? Как отвыкнуть от того, что стало моим миром, моей вселенной, моей единственной реальностью?

Белозубая игра на лице уже не спасает. Она трещит по швам, обнажая боль, которую мы так долго скрывали. И в этой боли, в этой неизбежности расставания, я ищу ответ. Ответ, который, я боюсь, никогда не найду. Потому что отвыкнуть от тебя - это отвыкнуть от себя. И это самое страшное, что может случиться в нашем предельно гуманном и одновременно таком жестоком мире.


* * *

Нам пора отвыкать друг от друга

с белозубой игрой на лице.

Чем отчётливей замкнутость круга,

тем больней расставанье в конце.


В нашем мире, предельно гуманном,

наши судьбы за нас решены.

этом нет никакого обмана,

нет ничьей персональной вины.


Скоро-скоро полночная вьюга

разнесёт нас на белых руках...

Нам пора отвыкать друг от друга,

но скажи мне, пожалуйста, как?


ВОСПОМИНАНИЕ О СТАРОЙ МЫЗЕ


Помнишь мызу у самой бетонки,

вдоль ограды огни васильков,

старый дом, где седая эстонка

нас поила парным молоком...


В то лето мы снимали комнатку в Эстонии, на хуторе вблизи городка Вильянди. Страна была большой, всё ещё необъятной, и съехать на пару летних месяцев из шумного Питера куда-нибудь в Прибалтику под эстонский Пярну или в латвийский Саулкрасте считалось делом обычным. Хуторок, где мы обосновались, списавшись с хозяином, был невелик, утопал в зелени полей и восхитительных сосновых рощ, а рядом находилось ещё и небольшое озеро. Словом, райское местечко, о котором можно только мечтать, и которое мы исходили вдоль и поперек в первые же пару недель. Единственное, что немного нас огорчало, была бетонка, пыльная дорожная лента, что разрезала поле вблизи хутора. Это была деталь того шумного, городского мира, из которого мы сознательно сбежали, и потому никогда не выходили на эту дорогу. Нам она всегда казалась дорогой в наше недавнее прошлое. Но однажды, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, ведомые каким-то необъяснимым порывом, мы всё же пошли по ней, а через пару километров свернули с бетонки на узкий проселок, упиравшийся в обветшалую ограду. Вдоль старой, покосившейся ограды в густой траве горели синие огоньки васильков, а потом показался он - старый дом, наша мыза.

Дом дышал покоем и какой-то притягательной силой. Его стены, покрытые благородной сединой, казалось, хранили в себе истории многих поколений. Мы подошли к двери, плотно захлопнутой, словно не желающей впускать чужаков. Но ты, поддавшись неясному притяжению, постучала. Дверь отворилась, и нас встретила она - седая эстонка, с глазами, в которых отражалось солнце уходящего дня. Ее руки, натруженные, но ласковые, держали кувшин, наполненный парным молоком. Она что-то сказала нам на незнакомом языке. Конечно, мы ничего не поняли, но ты улыбнулась и ответила единственно знакомым нам коротким словом: ТЕРЕ - здравствуйте, волшебным словом, послужившим нам верным ключом. Мы были чужими, но в ее взгляде не было ни тени подозрения, лишь тихая, мудрая доброта.

Низкое солнце, косящее травы, остывало, сгорало дотла. Мы стояли, не зная, что ещё сказать, мы ни о чем не просили, но хозяйка, казалось, поняла все без слов. Отворила дверь и жестом пригласила нас к старому деревенскому столу. Белоснежной своей косынкой она смела со стола в ладони крошки хлеба, словно собирая их для птиц, и поставила перед нами полную крынку молока. Странно, но было такое чувство, что мы давно знаем этот дом. Неказистая мебель, шелест занавесок над приоткрытым окном и даже рисунок на обоях в полумраке уходящего дня был до боли знаком, как будто мы видели его в детстве. Запах хлеба, свежеиспеченного, и солнечной хвои, перемешанный с ароматом парного молока, окутал нас, создавая атмосферу уюта и покоя...

Между тем солнце погасло, короткие сумерки перелились в густую, почти непроглядную тьму. Здесь не было уличных фонарей, в эту ночь не было даже луны, и не было иной возможности вернуться на наш хутор, кроме как попробовать брести наугад, "по звездам", в сторону непонятно где затерянной бетонки. Мы с тобой беспокойно переглянулись, и, похоже, хозяйка это тоже понимала. Напрягая свою память, она с трудом произнесла русское слово - ТЕМНО, взяла нас за руки и повела к одной из дворовых построек, ароматно пахнущих недавно скошенной травой.

- Сено, - догадалась ты. Да, это был сеновал. И, как продолжение дневного чуда - запах трав, неземной, пьянящий, мы вдыхали всей грудью, пока небеса не сомкнулись с землей. Лежа на мягком, душистом сене, мы смотрели на звезды, которые, в ответ миллионом завистливых глаз, смотрели на нас со своей высоты. И небо, не таясь, наблюдало, как тихо смыкаются наши ресницы, унося нас в мир сновидений, где мыза, старая и добрая, всегда будет ждать нас.

Это воспоминание, как драгоценный камень, хранится в глубине души. Оно напоминает о простоте, о доброте, о том, что иногда самые простые вещи, как парное молоко и запах хлеба, могут стать источником настоящего счастья.

Давно уже нет большой, счастливой страны, но даже спустя годы, когда мы где-нибудь, под Приозерском или Рощино проезжаем мимо похожей бетонки, я чувствую легкий ветерок, несущий аромат васильков и парного молока, и вижу вдали старый дом, нашу мызу, где время остановилось, а доброта живет вечно. По крайней мере, в наших сердцах.


* * *


Помнишь мызу у самой бетонки,

вдоль ограды огни васильков,

старый дом, где седая эстонка

нас поила парным молоком.


Были плотно захлопнуты двери

и язык был почти незнаком,

но словечко короткое "тере"

послужило нам верным ключом.


Солнце низкие травы косило,

остывало, сгорало дотла.

Мы тогда ни о чем не просили,

но хозяйка и так поняла.


Белоснежной своею косынкой

крошки хлеба в ладошку смела,

и поставила полную крынку

перед нами на угол стола.


Был рисунок знаком на обоях

и, как в детстве, до боли знаком

запах хлеба и солнечной хвои

перемешан с парным молоком.


А потом продолжением чуда -

сеновал, запах трав неземной

мы вдыхали всей грудью, покуда

небеса не сомкнулись с землей,


чтобы тихо сомкнуть нам ресницы.

Чтобы небо могло не таясь

наблюдать наши звездные лица

миллионом завистливых глаз.


В КОФЕЙНЕ НА УЛОЧКЕ РАНУ


Заглянем на улочку Рану,

где в тихой кофейне "Парнас"

и цены вполне по карману,

и место найдется для нас...


Улочка Рану, словно забытый уголок старого города, всегда дышала особой атмосферой. Ее мощеные камнем тротуары, увитые плющом стены домов, и приглушенный свет фонарей создавали ощущение погружения в прошлое. И посреди этой тихой, умиротворяющей картины, притаилась кофейня "Парнас".

Мы забегали туда всякий раз, когда наезжали в Таллин из Питера, сбегая от суеты и шума большого города. "Парнас" был нашим убежищем, местом, где время текло по своим, особенным законам. Здесь не было модных тенденций, кричащих вывесок или навязчивого сервиса. Только уют, покой и тот самый, неповторимый аромат кофе, который, казалось, насквозь пропитал стены кофейни.


- И цены вполне по карману, и место найдется для нас, - говорила ты, смеясь, и я улыбался в ответ понимающей улыбкой. Это было правдой. "Парнас" не гнался за прибылью, он ценил своих гостей. И для нас здесь всегда находилось место, даже если кофейня была полна.

За стойкой, как всегда, стояла Хельга. Ее седые волосы были собраны в аккуратный пучок, а на лице играли знакомые морщинки, словно карта прожитых лет. Она была душой этого места, его хранительницей. Хельга отмерила зерна, смолола их с привычной ловкостью и поставила турку на огонь. Аромат, который начал наполнять воздух, был для нас как музыка.

- Сто лет не бывали у нас, - сказала она с легким прибалтийским акцентом, подойдя к нашему столику с двумя дымящимися чашками. Ее глаза, глубокие и мудрые, смотрели с теплой улыбкой.

Мы рассмеялись: - Дела, Хельга, дела, - ответили мы в унисон, и это слово, такое простое и убедительное, казалось, объясняло все. Объясняло наше долгое отсутствие, объясняло, почему мы так скучали по этому месту.

И в этот момент, когда мы взяли в руки теплые чашки, когда первые глотки обжигающего кофе коснулись наших губ, стало так славно, как будто мы не расставались на целый год. Словно мы вышли всего на минуту, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и вот уже вернулись. Кофе еще не успел остыть, а воспоминания, которые всегда жили в стенах "Парнаса", снова ожили, окутывая нас теплом и покоем.

Мы сидели, погруженные в тишину кофейни, нарушаемую лишь тихим звоном ложечек о чашки и шелестом страниц журнала, который кто-то перелистывал за соседним столиком. Хельга, словно чувствуя наше настроение, не торопила нас, позволяя насладиться каждым моментом. Ее присутствие было ненавязчивым, но ощутимым - она была частью этого уюта, как старинная мебель или запах свежей выпечки.

За окном, сквозь запотевшее стекло, проглядывала улочка Рану, освещенная мягким, вечерним светом. Казалось, что весь мир за пределами этой кофейни замер, уступив место нашему маленькому островку спокойствия. Мы говорили о пустяках, о том, что привело нас сюда, о том, как изменились мы сами, но при этом чувствовали, что самое главное осталось неизменным - эта атмосфера нашей кофейни.

Это было воспоминание о прошлом и одновременно возвращение в настоящее, в то самое мгновение, которое мы так ценили. И когда, наконец, настало время уходить, мы знали, что вернемся. Потому что "Парнас" на улочке Рану - это не просто кофейня. Это место, где душа находит свой дом, где время замедляет свой бег, и где каждый визит становится маленьким праздником.


* * *


Заглянем на улочку Рану,

где в тихой кофейне "Парнас"

и цены вполне по карману,

и место найдется для нас.


Здесь год перемен не накопит -

все тот же уют и покой.

Нам Хельга отменнейший кофе,

как прежде, заварит с тобой.


Присядет к столу на минутку -

все те же морщинки у глаз -

и скажет, как водится, в шутку:

- Сто лет не бывали у нас.


А мы рассмеемся и с блеском

отшутимся из-за стола

таким убедительно веским,

внушительным словом - "дела".


И станет так славно, как будто

в разлуке не год пролетел,

а вышли всего на минуту

и кофе остыть не успел.


ФОЛЕНДАМ


От самых шикарных витрин

полуденной площади Дам

вернемся с тобой, Паулин,

хотя б на часок в Фолендам...


Полуденное солнце заливало площадь Дам пронзительным светом, отражаясь в витринах, где манекены в роскошных нарядах застыли в парадном ожидании. Паулин, с ее вечно любопытным взглядом, прижимала к себе сумочку, словно боясь потерять что-то из этого великолепия.

Паулин работала переводчицей в амстердамском отделении американского научного издательства "Сайнзревью" и мы познакомились с нею пять лет назад, когда издательство решило перевести и опубликовать у себя мою статью из журнала "Энергомашиностроение". Статья была посвящена исследованию термобарьерных покрытий лопаток высокотемпературных газовых турбин, была переполнена специальными терминами, формулами, графиками и, конечно, перевести её, даже для хорошего технического переводчика с русского, было делом непростым. Мы долго переписывались, тогда ещё по факсу, много раз созванивались. Потом, уже перед выходом статьи, я прилетел в Амстердам на научную конференцию. Мы встретились и провели вместе несколько дней, урывками чередуя работу на конференции с доработкой моей статьи и короткими экскурсиями по Амстердаму и ближним окрестностям.

С тех пор, всякий раз прилетая в Амстердам или следуя через него транзитом, я звонил ей, и Паулин обязательно находила время для встречи.

Вот и сейчас Паулин потащила меня в центр города, на королевскую площадь Дам, сияющую блеском витрин, наполненную людским многоголосьем и резкими криками автомобильных клаксонов. Я же, чувствуя легкое головокружение от блеска и суеты, прошептал:


- А, может быть, в Фолендам? Паулин, хотя б на часок...


Ее глаза загорелись. Она знала, что я имею в виду. Фолендам - это не просто место на карте, это состояние души, тихая гавань, куда она однажды привезла меня ещё в ту первую встречу, и куда мы всегда могли вернуться, когда мир вокруг становился слишком шумным.

Решено. Всего двадцать минут на местной электричке и мы уже в Фолендаме. Тишина окутала нас, словно мягкое одеяло. Воздух был наполнен ароматом моря и чего-то неуловимо сладкого. Под каждым окном, как и прежде, здесь цвели фиалки, их нежные головки склонялись в приветствии. Мы шли по улочкам узким, мощеным камнем, который, казалось, хранил отпечатки бесчисленных шагов. Каждый поворот открывал новую картину, но неизменно вел нас к старой пристани.

А там, у берега, и это было невероятно, словно ожидая нас все эти пять лет, также покачивался утлый рыбацкий вельбот. Его деревянный бок, потрепанный временем и солью морской воды, по-прежнему терся щекой о старую автомобильную покрышку, привязанную к причалу. Мы поднялись на борт, и я, словно ребенок, потрогал рукой шершавую, но такую родную мачту. Ветер здесь был упруг, как лоза, он трепал наши волосы, наполняя легкие свежестью. Сиреневые волны кружились, отражая небо, и в их танце было что-то завораживающее.

И тогда это вдруг случилось. Некий налет официальности в общении, неловкость после долгого перерыва в наших свиданиях куда-то отступили, рассеялись. Именно здесь, на этой старой пристани, под этим небом, мы могли смотреть друг другу в глаза без всякой робости. Вся суета Амстердама, весь его блеск и шум, казались далеким, почти забытым сном. Здесь мы были просто МЫ, два человека, нашедшие свой маленький уголок покоя.

Странно, но в этот миг мне припомнился Ван Гог, тот самый, великий уроженец этого голландского городка. Его страсть, его бушующий гений, его стремление к свету и цвету. Он променял этот тихий городок на Арль, на южное солнце, на буйство красок. И я подумал: - О, как же он ошибался, "на Арль променяв Фолендам...".

Конечно, Арль - это тоже свет, это тоже страсть. Но Фолендам - это другой свет. Это свет, который проникает в душу, а не обжигает ее. Это страсть, которая не кричит, а шепчет. Это тишина, которая говорит больше, чем любые слова.

Паулин взяла меня за руку. Ее пальцы были теплыми и крепкими. Мы стояли так, вдыхая соленый воздух, слушая шепот волн, и я знал, что этот час в Фолендаме будет для нас дороже всех сокровищ Амстердама. Потому что здесь, среди фиалок и старых вельботов, мы находили нечто гораздо более ценное - самих себя. И это было настоящее искусство, которое не нуждалось в рамах витрин или громких именах. Это было искусство жить.


* * *

От самых шикарных витрин

полуденной площади Дам

вернемся с тобой, Паулин,

хотя б на часок в Фолендам.


А там тишина и покой,

фиалки под каждым окном.

Мы к пристани старой с тобой

по улочкам узким пройдем.


Там утлый рыбацкий вельбот

у берега трется щекой,

и можно подняться на борт,

и мачту потрогать рукой.


Там ветер упруг, как лоза,

сиреневых волн круговерть.

и можно друг другу в глаза

без робости всякой смотреть.


Вернемся хотя б на часок

по тем неостывшим следам...

О, как ошибался Ван Гог,

на Арль променяв Фолендам.


СИНЕГЛАЗАЯ ОСЕНЬ


Этой ночью глухой, безголосой,

сквозь пролом в обветшавшей ограде

я увел синеглазую осень

из чужого, счастливого сада...


Ночь была глухая, безголосая, словно мир затаил дыхание. Только ветер с легким посвистом, точно невидимый вор, пробирался сквозь пролом в обветшавшей ограде сада...

Впервые я увидел её в этом саду еще в начале сентября. Это был её сад, и он отчаянно хранил свое сокровище от чужих взглядов в глубине начинающих свое увядание яблонь и слив. Признаться, я тоже не сразу заметил её. Вначале это был только случайный промельк чего-то воздушного, золотисто-нежного, легкий изящный силуэт, почти невесомый и неосязаемый. Но для меня этого было достаточно. Достаточно, чтобы с тех пор мысль о ней ни на минуту не оставляла меня. Я ежедневно приходил и подолгу стоял у этой обветшавшей ограды, часами карауля промельк её силуэта. И вот сегодня ночью я решился. Движимый неведомой силой, словно вор, я увел ее - синеглазую осень - из чужого, счастливого сада.

И тогда сад онемел. Но только на мгновение. Через секунду деревья, отбросив в небо тонкие, изможденные ветви, зашелестели в досаде и их шепот, летевший мне вслед, полный горечи и упрека, звучал как приговор: - Он увел синеглазую осень из чужого, из нашего сада.

Под ногами, ворочаясь в полуночных холодных росах, затрепетали душица и мята. Словно вторя деревьям, их тихий ропот был полон боли: - Он увел, он украл эту осень из чужого, из нашего сада. И даже лунный серп, качаясь в небе, словно кричащий вопрос, посреди звездопада, повторял без устали: - Ну, зачем, для чего тебе осень из чужого, счастливого сада?


А она, молода и беспечна, еще совсем не похожая на осень, бесстрашно шла рядом со мною, набросив на плечи свой тонкий светловолосый плащик. В ее глазах, синих, как летнее небо перед грозой, не было страха, только легкое любопытство. Она шептала чуть-чуть виновато, прижимаясь к моей бледной и стылой щеке:


- Ты не спорь с ними, милый, не надо. Ты веди, ты веди меня, милый...


И тогда, словно по волшебству, удивленно и разом над нами смолкли шелест и ропот деревьев и трав. Остался только размеренный стук моих каблуков, отбивающий ритм рядом с ее маленькими золотыми каблучками. Мы шли вперед, оставляя позади чужой, счастливый сад, его печаль и его упреки.

Мы шли в неизвестность, где воздух был пропитан ароматом свободы и предвкушением чего-то нового. Синеглазая осень, еще не успевшая окрасить мир в багряные и золотые тона, дышала свежестью и юностью. Ее легкий плащик, цвета первых лучей солнца, развевался на ветру, а светлые волосы, казалось, ловили и отражали свет каждой звезды, смотрящей на нас с небес.

Я чувствовал ее тепло, ее доверие, и это придавало мне сил. Мы были одни в этом мире, где время остановилось, где только наши шаги нарушали тишину. Ее рука, нежная и прохладная, лежала в моей, и я ощущал, как бьется ее сердце, в унисон с моим.

Мы шли по дороге, которая вела нас прочь от прошлого, от чужих садов и чужих жизней. Впереди простиралась бескрайняя ночь, полная тайн и обещаний. Я знал, что мы не вернемся, что эта ночь - начало нашей собственной истории. И только позади, в ночной, настороженный воздух, там, за старой и ветхой оградой, с крон осиротевших деревьев гулко падали спелые звезды. Они падали, словно слезы, прощающиеся с той, кто ушел, унося с собой надежду.


А когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, окрасив небо в нежные оттенки розового и персикового, я понял, что мы нашли свой собственный сад. Сад, где синеглазая осень будет цвести вечно, где ее глаза будут отражать бесконечное небо, а ее смех будет звучать как самая прекрасная мелодия. И мы будем жить в нем, в нашем собственном, счастливом саду, где нет места чужим упрекам и разочарованиям.


* * *


Этой ночью глухой, безголосой,

сквозь пролом в обветшавшей ограде

я увел синеглазую осень

из чужого, счастливого сада.


В небо тонкие ветви отбросив,

шелестели деревья в досаде -

Он увел синеглазую осень

из чужого, из нашего сада.


Под ногами, ворочаясь в росах,

трепетали душица и мята -

Он увел, он украл эту осень

из чужого, из нашего сада.


И, качаясь кричащим вопросом,

лунный серп посреди звездопада

повторял -

Ну, зачем тебе осень

из чужого, счастливого сада?


А она, молода и беспечна,

и еще не похожа на осень,

шла бесстрашно, набросив на плечи

тонкий плащик свой светловолосый.


И шептала чуть-чуть виновато

у щеки моей бледной и стылой:

- Ты не спорь с ними, милый, не надо.

Ты веди, ты веди меня, милый...


И тогда удивленно и разом

смолкли шелест и ропот над нами.

Лишь каблук мой постукивал рядом

с золотыми ее каблучками.


Да в ночной, настороженный воздух

там, за старой и ветхой оградой,

гулко падали спелые звезды

с горьких крон опустевшего сада.


ИЛЛИАДА - 2025


Я усну на последней странице.

Я проснусь через тысячу лет.

Те же в сумерках речи и лица,

и в кулисах сиреневый свет...


Я усну на последней странице. Не той, что с пожелтевшими полями и запахом пыли, а той, что мерцает холодным светом, где буквы - лишь пиксели, а сюжет - бесконечный цикл. Я усну, погруженный в тишину, которая наступит после того, как последний символ исчезнет с экрана.

Я проснусь через тысячу лет. Не в мягкой постели, а перед тем же светящимся монитором, в кресле, которое, кажется, стало частью меня. Те же в сумерках речи и лица, что мелькали перед глазами, теперь обретут плоть, но останутся такими же призрачными. И в кулисах сиреневый свет, тот самый, что отбрасывал блики на мои веки, будет освещать сцену, где разыгрывается вечная драма.

Те же склоки и споры до хрипа. Голоса, которые я слышал, теперь будут звучать громче, наполняя пространство отчаянием и гневом. И улыбки у алчущих ртов гомеровских героев и новых обитателей Олимпа - злобных доморощенных божков, они будут сиять, как отполированные камни, скрывая под собой пустоту и жажду власти. Ибо они давно отрыдали все старые слёзы, а для новых ещё не пришел черёд. Я видел их, эти слезы, они текли по щекам героев и злодеев, по лицам тех, кто боролся и проигрывал. Но теперь, кажется, время слез прошло, и наступило время чего-то другого, чего-то более холодного и расчетливого.

Что так громко грохочут сандалии? Видно, кованый задник тяжел. Это шаги тех, кто идет по своим делам, не замечая прошлого, не думая о будущем. Их поступь тяжела, как груз веков, который они несут на своих плечах. Они смотрят в мои глаза, но не видят меня. Они идут мимо, ни на минуту не останавливаясь, не меняя темпа, как и положено тем, кто идет бесконечной дорогой в два тысячелетия длиной.

Я вновь засыпаю, проваливаюсь в тоскливую античную дрёму, чтобы через мгновение, леденя пальцы тугой плетью, до крови исхлестать деревянные ребра лживого коня. Я буду бить, бить и бить, пытаясь вырваться из этого сна, из этой бесконечной античной истории. Я буду бить по деревянным ребрам коня, который несет меня сквозь время, не давая ни на секунду расслабиться. Я буду лететь, сжимая коленями деревянные, исхлестанные рёбра, не чувствуя ветра, не видя земли, сквозь время, сквозь века, сквозь бесконечную череду событий...

Но у любой истории, даже этой, древней, как мир, есть свой конец. И тогда я проснусь. Проснусь на последней странице, и тихонечко отворю твою дверь. Я вернусь туда, где все началось. Я вернусь к экрану, к мерцающему свету, к последней странице. Но ты не заметишь, что я вернулся, ты не заметишь, что я прошел сквозь тысячу лет. Ты просто скажешь:

- Привет, - словно ничего не произошло.

Да и что могло произойти? Что могло измениться в этом мире за тысячи лет? Я смотрю на тебя, на твое лицо, в твои глаза, и понимаю, что нет. Ничего не изменилось. Все те же склоки, те же споры, те же улыбки алчущих ртов. Все та же Иллиада, только с новыми героями и новыми божками.


И тогда я снова усну. Погружусь в этот цифровой сон, где время - лишь иллюзия, а реальность - бесконечный цикл. Я промчусь над землей, но уже не как птица, а как тень. Я буду наблюдать, не вмешиваясь. Я увижу, как сменяются эпохи, как рушатся империи и возводятся новые, как рождаются и умирают идеи, но суть остается неизменной.


* * *


Я усну на последней странице.

Я проснусь через тысячу лет.

Те же в сумерках речи и лица,

и в кулисах сиреневый свет.


Те же склоки

и споры до хрипа,

и улыбки у алчущих ртов

обитателей новых Олимпа,

доморощенных злобных божков.


Слезы старые все отрыдали,

а для новых - черед не пришел.

Что так громко грохочут сандалии?,

видно, кованый задник тяжел.


Я усну, да во сне затоскую.

Пальцы плетью тугой леденя,

исхлещу, до крови излупцую

деревянные ребра коня.


Я промчусь над землей, словно птица.

я столетия вмиг покорю.

И проснусь на последней странице,

и тихонечко дверь отворю.


Приподняв от экрана ресницы,

ты рассеянно бросишь:

- Привет...


Разве что-то могло измениться

в этом мире за тысячу лет.


СВИДАНИЕ С ОСЕННИМ ПЛЯЖЕМ


Сентябрь. Дождь. Приморское шоссе.

Курортный полдень тих и непорочен...


Сентябрь. Дождь. Приморское шоссе в курортный полдень, тихий и непорочный. Два-три такси - навстречу, два-три зонта - попутно, вдоль влажных обочин. А потом - ни прохожих, ни машин, только негромкий и протяжный голос залива, голос серых медленных волн.


- Давай на минутку притормозим у нашего пляжа, - прошептала ты, и твоя рука, чуть дрогнув, коснулась моей.

Я кивнул в ответ, чувствуя, как сердце замирает в предвкушении. Мы вышли из машины, и холодный, влажный воздух тут же обнял нас, проникая под тонкую ткань пальто.

Наш пляж. Сегодня он был холоден и пуст, неприветлив и недоверчив к нам, словно перед бедою. Пляж, который еще недавно был полон смеха и солнечных бликов, теперь был пуст и насторожен, казался застывшим в ожидании чего-то неизбежного. Серые волны лениво накатывали на берег, оставляя на песке пенные кружева и обрывки водорослей. Он словно с каким-то волнением ловил влажный хруст песка и ржавых листьев под нашими ногами. Каждый шаг отдавался тихим шорохом, словно сам пляж вздыхал, вспоминая недавнее прошлое. Мы молча шли вдоль кромки накатывающихся волн, держась за руки, и каждый из нас, наверное, думал об одном и том же.

- А помнишь те, совсем другие, дни,..- её голос звучал глухо, словно эхо прошлого. И я мысленно продолжил: - Когда этот берег, этот пляж был молод и беспечен...


Я улыбнулся, вспоминая. Июнь. Солнце. Жаркий песяок, обжигающий плечи и ступни. Мы молодо и беззаботно бежали по кромке воды, смеясь и крича, а волны, казалось, сами бросались нам навстречу, играя с нами. И этот пляж, этот берег, он тогда был таким же - молодым, беззаботным, полным жизни. Мы танцевали под звездами, забыв обо всем на свете. В водовороте музыки и света, где не было ни сомнений, ни обид, ни лжи. А пляж, казалось, дарил нам все это совершенно бесплатно, ничего не требуя взамен.

И я вдруг отчетливо вспомнил, как тогда лениво шуршал песок в складках дюн, и как едва заметно вздрагивали маятники сосен, склоняясь под порывами ветра. Как бесконечно светел был июнь, какой бесконечно далекой в те дни нам казалась осень. Тогда, в разгар лета, мы и представить себе не могли, что наступит такой день, когда мы вернемся сюда, в это тихое, меланхоличное время. Время увядания. Время прощания с нашим пляжем...

Но странно, сейчас, стоя на пустом осеннем пляже, под моросящим дождем, я чувствовала не грусть, а какую-то особую, тихую радость. Радость от того, что мы здесь, вместе. Что мы можем вспомнить те счастливые дни, не теряя их в себе. Что даже в этой осенней прохладе, в этом одиночестве, есть своя красота. И эта красота - в наших общих воспоминаниях, в наших невысказанных словах, в наших сплетенных руках.

Она остановилась и повернулась ко мне. В её глазах отражалось серое небо и спокойное море.

- Красиво, - сказала она, и в этом простом слове было все: и воспоминания, и настоящее, и наша надежда на будущее. Потом она прижалась ко мне, и я нежно обнял её плечи, чувствуя тепло тела сквозь одежду. И мы стояли так, в объятиях друг друга, слушая песню моря, которая теперь звучала иначе - не как зов к веселью, а как мудрое напутствие. Влажный песок под ногами, усыпанный ржавыми листьями, казался мягким ковром, сотканным из прожитых мгновений. Каждый шорох, каждый вздох ветра, казалось, нашептывал нам истории - о беззаботном июне, о смехе, который когда-то наполнял этот берег, и о тишине, которая пришла вместе с осенью.


Дождь продолжал идти, но теперь он казался не холодным, а ласковым. И этот осенний пляж, такой пустой и тихий, стал нашим тайным местом, где время остановилось, чтобы мы могли еще раз пережить то, что было. И понять, что даже после лета, после жарких дней, есть своя, особенная прелесть в тишине осени, в шепоте волн и в присутствии любимого человека рядом.


* * *


Сентябрь. Дождь. Приморское шоссе.

Курортный полдень тих и непорочен:

два-три такси по встречной полосе,

два-три зонта - вдоль медленных обочин.

А дальше - ни прохожих, ни машин,

лишь голос волн, негромкий и протяжный.

Давай на миг с тобой притормозим

у этого знакомого нам пляжа.

Как он сегодня холоден и пуст,

и недоверчив, как перед бедою.

С каким волненьем ловит влажный хруст

песка и ржавых листьев под ногою.


А помнишь те, совсем другие, дни,

когда он был и молод и беспечен.

Как, обжигая плечи и ступни,

он сам бросался нам с тобой навстречу.

И обнимал, и весело кружил

в водовороте музыки и света,

где - ни сомнений, ни обид, ни лжи,.. -

и ни гроша не требовал за это.

Шуршал песок в ленивых складках дюн,

чуть вздрагивали маятники сосен...

Как бесконечно светел был июнь,

какой далекой им казалась осень.


ПАМЯТЬ О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ


Для юности, щедро ранимой

всем тем, что трагично на вид,

что может быть непоправимей,

утраченной первой любви...


Ей было семнадцать. Мир казался огромным, как океан, и таким же непредсказуемым. Каждый вздох был наполнен предвкушением, каждая встреча - потенциальным откровением. И вот, в этом бурлящем котле юношеских страстей, появился он. Высокий, с копной непослушных волос, с глазами, в которых отражалось небо. Он был не просто мальчиком, он был целым миром, который открылся ей внезапно, как цветок под весенним солнцем.

Их первая любовь была как гроза - яркая, бурная, оставляющая после себя ощущение опустошения и восторга одновременно. Каждое прикосновение было электрическим разрядом, каждое слово - клятвой на вечность. Они гуляли под звездами, делились самыми сокровенными мечтами, строили планы, которые казались незыблемыми, как скалы.

Но юность, щедро ранимая, не знает полутонов. Любовь была абсолютной, а ее утрата - катастрофой. Когда их пути разошлись, не по их воле, а по прихоти обстоятельств, мир для нее рухнул. Казалось, что солнце погасло навсегда, что краски жизни выцвели. Эта потеря была непоправимой, зияющей раной, которая, как она думала, никогда не затянется. Слезы текли рекой, а сердце сжималось от боли, которая казалась невыносимой. Она не могла представить себе жизнь без него, без их общего будущего, которое теперь стало лишь призрачным воспоминанием.

Шли годы. Жизнь не стояла на месте.. Были взлеты и падения, радости и горести, новые встречи и расставания. Шея ее согнулась под тяжестью лет и испытаний, а душа, помятая судьбой да и гульбой тоже, научилась принимать мир таким, какой он есть.

И вот, в один из вечеров, когда за окном шумел дождь, а в бокале плескалось вино, она вдруг вспомнила его. Вспомнила его смех, его взгляд, их наивные мечты. И вместо привычной горечи, на губах появилась легкая улыбка. Что может быть в жизни смешнее, чем эта первая любовь? Эта всепоглощающая страсть, эта уверенность в вечности, эта наивная вера в то, что весь мир создан только для вас двоих. Сейчас, оглядываясь назад, она видела всю ее нелепость, всю ее трогательную беззащитность. Как они могли быть так уверены в своих чувствах, как могли так безрассудно бросаться в омут страсти, не задумываясь о последствиях?

Эта первая любовь, казавшаяся когда-то трагедией вселенского масштаба, теперь выглядела как забавный эпизод из далекого прошлого. Смешной, немного неловкий и трогательный, как первый неуклюжий танец. Она смеялась над собой, над своей юношеской категоричностью, над тем, как серьезно воспринимала все, что казалось тогда концом света.

Эта первая любовь, со всеми ее драмами и страданиями, теперь была лишь забавной историей, которую можно было рассказывать друзьям, вызывая у них улыбку и ностальгию...

А потом наступила осень. Виски ее поседели, а кровь, казалось, стала течь медленнее, спокойнее. Жизнь научила ее ценить тишину, находить красоту в простых вещах, понимать, что истинное счастье не в бурных страстях, а в гармонии с собой и миром.

И в этой мудрости, в этой тихой гавани, она снова вспомнила его. Не с горечью, не с насмешкой, а с тихой, светлой грустью. Это было не воспоминание о потерянной любви, а скорее о найденном в тайниках души сокровище. Сокровище, которое закалило ее, научило чувствовать, любить и ценить.

Что может быть в жизни светлее, чем память о первой любви? Эта память, как лучик солнца, пробивающийся сквозь тучи, освещает самые темные уголки души. Она не причиняет боли, не вызывает сожалений. Она просто есть, как часть ее самой, как фундамент, на котором построена вся ее жизнь.

Эта первая любовь, когда-то казавшаяся непоправимой трагедией, затем забавной нелепостью, теперь предстала в своем истинном свете - как бесценный дар. Дар, который научил ее любить по-настоящему, ценить каждое мгновение, видеть красоту в несовершенстве. И эта светлая память, как тихий ручей, течет сквозь годы, наполняя ее душу покоем и благодарностью. Она больше не ищет в ней ответа на вопросы, не пытается вернуть прошлое. Она просто принимает ее, как часть себя, как вечное эхо первой, самой искренней и чистой любви.


* * *


Для юности, щедро ранимой

всем тем, что трагично на вид,

что может быть непоправимей,

утраченной первой любви


Для зрелости с гнутою шеей,

помятой судьбой и гульбой,

что может быть в жизни смешнее,

чем первая эта любовь.


Для мудрости, там где белее

виски и остуда в крови,

что может быть в жизни светлее,

чем память о первой любви.


ПОСЛЕДНИЙ СНЕГОПАД


Последний снегопад

над переулком кружит.

Приплюснуть нос к стеклу,

что холоднее льда, -

смотреть во все глаза,

как, шлепая по лужам,

еще одна зима

уходит навсегда...


Переулок, обычно шумный и суетливый, сегодня затих, окутанный снежной пеленой. Последний снегопад. Он кружил над крышами, над голыми ветвями деревьев, над мокрым асфальтом, где еще недавно плескались весенние лужи. Я прижимался носом к холодному стеклу, чувствуя, как ледяное дыхание зимы проникает сквозь тонкую преграду. Смотрел во все глаза, как каждая снежинка, словно крошечный танцор, совершает свой последний, прощальный пируэт, прежде чем раствориться в серой, мутной воде дворовых луж.

Этот снегопад был особенным. Он был тих, почти неслышен, словно боялся нарушить хрупкое равновесие между уходящей зимой и наступающей весной. Он был запоздало щедр, сыпал хлопьями в канун апрельских дат, когда воздух уже пропитан ароматом пробуждающейся земли. Он не тревожил душу, не вызывал той трепетной радости, что дарит первый снег. Он был последним, и в этом была его тихая, меланхоличная красота.

И все же, я вглядывался в этот последний снеголёт, в его славную, беспечную игру. Снег окутывал дома, придавая им сказочный, призрачный вид. Он смягчал острые углы, сглаживал резкие линии, создавая мир мягких теней и приглушенных звуков. Казалось, время замедлило свой бег, застыв в этом мгновении прощания.

А ещё я ждал тебя. Я знал, что ты придешь. Продрогшая, с легким румянцем на щеках, ты войдешь в дом, стряхивая с пальто последние снежинки. Ты улыбнешься, и в твоих глазах будет отражаться свет уходящей зимы. Ты скажешь, смеясь, что зима кончилась. Что этот снег - лишь причуда природы, что он не в счет, что он напрасно кружит. Ты скажешь, что через день-другой на газонах оживет трава, и солнце будет греть сильнее.

Твои слова будут полны весенней надежды, и я буду слушать их с радостью. Но в этот момент, пока снег еще кружит, я хочу запомнить его. Запомнить эту тихую, печальную красоту, которая не кричит о себе, а шепчет. Запомнить, как этот снег в последний раз преображает привычный мир, делая его на мгновение волшебным.

А потом ты на мгновение смолкнешь, подойдешь ко мне и станешь рядом у окна, зачарованно следя за последним полетом снежинок. И я соглашусь с тобой. Ведь так и будет: оживет трава, набухнут почки на деревьях, и солнце станет ярче и теплее...

Но пока, пока снег ещё летит. Кружит, скользя по темным лужам, отражаясь в них, словно мимолетные воспоминания и в его полете - вся печаль и вся надежда уходящей зимы. И в этом отражении в лужах, в этом таянии, есть своя особая, горько-сладкая красота. Красота последнего снегопада, который уходит навсегда, оставляя после себя лишь легкий след, холодок и обещание новой жизни. След, который напомнит о том, что даже в самом конце чего-то есть своя прелесть, своя хрупкая, ускользающая красота. И что каждое прощание - это лишь преддверие новой встречи, нового начала.


* * *

Последний снегопад

над переулком кружит.

Приплюснуть нос к стеклу,

что холоднее льда, -

смотреть во все глаза,

как, шлепая по лужам,

еще одна зима

уходит навсегда.


Последний снегопад

так тих, так осторожен,

так запоздало щедр

в канун апрельских дат.

Последний снегопад

души не потревожит:

последний снегопад -

не первый снегопад.


И все-таки всмотрись,

как славен и беспечен

последний снеголёт,

окутавший дома...

Я знаю, ты придешь,

продрогшая, под вечер

и скажешь мне, смеясь,

что кончилась зима.


Что этот снег не в счет,

что он напрасно кружит.

Что через день-другой

проснется лебеда...


А снег летит, летит,

скользит по темным лужам

и, отражаясь в них,

сгорает без следа.


СОЛОНОВАТЫЙ

ПРИВКУС ГУБ

Успокойся, перестань, куда ты?

Ну какие это боль и страх?

Это только вкус солоноватый

на твоих прикушенных губах...


Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь учащенным дыханием и тихим шелестом ткани её платья. Она металась по комнате, словно пойманная птица, ее движения были резкими, нервными. Он наблюдал за ней, его взгляд был полон нежности и легкой грусти.


- Успокойся, ради бога, успокойся, - его голос был мягким, как бархат, но в нем звучала настойчивость. Он протянул руку, но она отшатнулась, словно от огня. Он подошел ближе, его глаза встретились с ее глазами, полными смятения, и он почти физически почувствовал солоноватый вкус на её прикушенных губах.

Она остановилась, ее плечи дрожали. Он видел, как она борется с собой, как пытается унять бурю внутри.


- Слава богу, это только нервы, - прошептал он. Его пальцы осторожно коснулись ее щеки: - Ты ведь знаешь, я сегодня тоже сам не свой...


Ее взгляд скользнул по его лицу, и в нем мелькнуло что-то похожее на понимание. Она прикусила губу снова, но на этот раз это было не от страха, а от чего-то другого, более сложного. Она подняла на него глаза, и в этот момент он увидел в них отражение чего-то глубокого, чего-то, что связывало их сильнее любых слов.


- Не беда, что ты не стала первой, - невольно продолжил он почти в терцину, его голос стал еще тише, интимнее. - Да и я совсем не твой второй. Главное, глаза, твои родные глаза - у моих, раскрытых настежь глаз. И у нас сегодня все впервые, - он улыбнулся, и эта улыбка была полна надежды и нежности, - Как когда-то, в самый первый раз...

Он взял ее руку, и на этот раз она не отстранилась. Ее пальцы были холодными, но его тепло постепенно проникало в них.

Она посмотрела на него, и в ее глазах больше не было страха, только робкое любопытство и зарождающееся доверие. Солоноватый привкус на ее губах теперь казался не предвестником боли, а предвкушением чего-то нового, чего-то, что только начиналось. И в этой тишине, наполненной их дыханием, они оба чувствовали, что это действительно их самый первый раз.

Его пальцы сплелись с ее, и это простое касание стало мостом через пропасть сомнений. Она почувствовала, как напряжение, сковывавшее ее тело, начало медленно отступать, уступая место неведомой легкости. В его глазах, таких знакомых и одновременно таких новых, она видела не осуждение, а безграничное принятие.


- Ты прав, - прошептала она, ее голос был хриплым от волнения, но в нем уже не было прежней дрожи.

- Это не боль. И не страх, - Она сделала глубокий вдох, и воздух, казалось, наполнился ароматом его кожи, смешанным с запахом ночи.


Он притянул ее ближе, и она не сопротивлялась. Ее голова нашла свое место на его плече, и она почувствовала, как его сердце бьется в унисон с ее собственным. Этот ритм, такой знакомый и успокаивающий, стал якорем в бушующем море ее чувств.

- Мы оба потеряны в этом моменте, - проговорил он, его губы коснулись ее волос. - И это прекрасно. Потому что мы потеряны вместе.

Она подняла голову, и их взгляды снова встретились. В этот раз в ее глазах не было смятения, только тихая решимость и зарождающаяся страсть. Солоноватый привкус на ее губах теперь казался не следом прошлого, а обещанием будущего.

- Да, - ответила она, и в этом простом слове было все: и признание, и согласие, и предвкушение. - Вместе...

Он наклонился, и их губы встретились. Это был не тот первый поцелуй, полный неловкости и неуверенности. Это был поцелуй, рожденный из понимания, из доверия, из осознания того, что они нашли друг друга в этом мире, где все может быть впервые. И в этом первом, но таком зрелом поцелуе, они оба нашли свой собственный, неповторимый вкус общего начала.


* * *

Успокойся, перестань, куда ты?

Ну какие это боль и страх?

Это только вкус солоноватый

на твоих прикушенных губах.


Слава богу, это только нервы.

Я ведь тоже нынче сам не свой.

Не беда, что ты не стала первой,

да и я совсем не твой второй.


Главное, глаза твои родные -

у моих, раскрытых настежь глаз.

И у нас сегодня все впервые,

как когда-то,

в самый первый раз.


ИСПОВЕДИМЫ ГОСПОДА ПУТИ


Исповедимы Господа пути.

Ведь мы однажды,

помнится, встречались.

Тогда от ветра дерева качались,

а Вы по парку шли и улыбались...


Часть 1: Первая Встреча


Исповедимы Господа пути. Я помню, как будто это было вчера. Ветер играл с верхушками деревьев, погруженных в бездонное солнечное небо, заставляя их склоняться в каком-то таинственном танце. А Вы шли по аллее парка, легкой походкой, и на Вашем лице играла улыбка. Такая искренняя, такая светлая, что я, стоя в стороне, почувствовал себя неловко. Слова застряли в горле, словно натолкнулись на невидимую преграду. Я хотел подойти, сказать что-то, но страх быть отвергнутым, или, что еще хуже, нарушить эту хрупкую гармонию Вашего состояния, остановил меня. И Вы прошли мимо, оставив лишь легкий след в моем сердце и недосказанность в воздухе.


Часть 2: Вторая Встреча


Исповедимы Господа пути. Прошло время, и вот мы снова встретились. В том же парке, на той же аллее. В этот раз небо было серым, и мелкий дождь, словно слезы, сочился по Вашему зонту, по Вашим щекам. В тот миг, признаюсь Вам, я подумал, что это Ваши слезы. Что за этой внешней безмятежностью скрывается какая-то печаль, которую Вы пытаетесь скрыть от мира. И снова, увы, я позволил Вам уйти. Моя нерешительность, моя робость, словно невидимые цепи, приковали меня к месту. Я не нашел в себе сил, чтобы спросить, что Вас тревожит, чтобы предложить утешение. И Вы растворились в дожде, оставив меня с еще более глубоким чувством упущенной возможности.


Часть 3: Третья Встреча


Исповедимы Господа пути. И вот судьба в третий раз дарит нам встречу. И вновь над страной безмятежно ясное небо, от Амдермы до Крыма ни единого облачка. Казалось, сам мир замер в ожидании чего-то прекрасного. И Вы опять идите мимо меня по знакомой аллее. И я опять стою рядом с аллеей, стою неподвижно не в силах произнести ни звука, словно гортань моя пересохла напрочь. Ваша фигура, такая знакомая и такая далекая, мелькает в поле моего зрения, и снова исчезает. И в этот раз я корю себя невыносимо. Каждое мгновение, когда я не решаюсь окликнуть Вас, кажется вечностью. Я вижу Вас, чувствую Ваше присутствие, но слова, которые могли бы изменить ход нашей истории, так и остаются непроизнесенными. Я стою, словно парализованный, и наблюдаю, как Вы уходите, унося с собой мою нерешительность и мою несбывшуюся надежду.


Исповедимы Господа пути, но почему же они так часто ведут нас мимо друг друга, оставляя лишь эхо несбывшихся мечтаний?


* * *

Исповедимы Господа пути.

Ведь мы однажды,

помнится, встречались.

Тогда от ветра дерева качались,

а Вы по парку шли и улыбались

чему-то так наивно и светло,

что мне, признаюсь, не достало слов,

и к Вам я не решился подойти.


Исповедимы Господа пути.

Мы вновь случайно повстречались с Вами.

Шел мелкий дождь, сочился ручейками

по Вашему зонту и по щекам.

И я в тот миг, хочу признаться Вам,

подумал вдруг, что это Ваши слезы,

а вовсе даже не дожди и грозы,

и вновь, увы, позволил Вам уйти.


Исповедимы Господа пути.

И вот судьба

опять нам дарит встречу,

а над страной тишайший, ясный вечер -

ни облачка от Амдермы до Крыма.

Но Вы опять идете мимо, мимо...

И я корю себя невыносимо,

и Вас никак окликнуть не решусь.


ЛЕДЯНОЕ ПРОЗРЕНИЕ


Подморозило и сделалось светло,

словно не было ни сумерек,

ни хмари,

и в осеннем затяжном угаре

пусть ненадолго, а всё же рассвело...


Подморозило. Небо, еще вчера затянутое свинцовыми тучами, вдруг распахнулось, стало прозрачным и бездонным. Свет, пронзительный и чистый, хлынул на землю, словно кто-то разом выключил все сумерки и хмарь. Осенний, затяжной угар, казалось, наконец-то отступил, уступая место этому внезапному, пусть и недолгому, рассвету. Воздух стал хрустальным, и каждый вдох наполнял легкие не просто кислородом, а какой-то неведомой, звенящей легкостью.

И вместе с этим морозным воздухом пришла другая легкость. Не та, что бывает после долгой болезни, когда тело еще слабое, а та, что приходит после того, как с плеч сброшен невидимый, но такой тяжелый груз. Словно не было ни боли, ни прощаний, ни тех мучительных моментов, когда сердце разрывалось от потери. Все эти раны, казалось, затянулись тонкой, серебристой пленкой. И в этом новом, ясном мире, все преграды, все дальние расстояния, что раньше казались непреодолимыми, теперь превратились в изящные мосты над разведённой рекой. Рекой, которая больше не разделяла, а лишь подчеркивала красоту этого нового, светлого пространства.

Подморозило. И этот тонкий, хрупкий лед, что покрыл все вокруг, словно затер, загладил все острые углы. Обиды, которые раньше жгли изнутри, теперь казались далекими, потускневшими воспоминаниями. Утраты, которые оставляли зияющие пустоты, теперь были лишь легкой грустью, оттеняющей эту новую ясность. Укоры, что ранили и заставляли стыдиться, теперь звучали как чужие слова, потерявшие свою силу. Все это было покрыто тонким, сверкающим льдом, делая прошлое гладким и безболезненным.

И душа, эта хрупкая, трепетная субстанция, вдруг испугалась. Испугалась не холода, не этой новой, непривычной тишины. Она испугалась оттепели. Скорой, неизбежной оттепели, которая растопит этот спасительный лед, обнажит старые раны, вернет боль и горечь. Она боялась ее так же сильно, как когда-то боялась самых первых холодов, предвещавших долгую, суровую зиму. Теперь же, в этом внезапном, ледяном прозрении, душа цеплялась за этот хрупкий, но такой желанный покров, боясь вновь погрузиться в прежнюю, мучительную реальность.

Душа знала, что оттепель неизбежна, что солнце вновь растопит этот хрупкий покров. И все же, в ней что-то переменилось. Теперь в этом знании не было прежней обреченности. Была лишь готовность. Готовность встретить новый день, с его неизбежными испытаниями, но уже с новым багажом - с этим ледяным прозрением, которое навсегда изменило её взгляд на мир. И даже когда первые капли растаявшего льда коснутся ее, она будет помнить этот свет, эту легкость, эту тишину, которая научила ее ценить не только тепло, но и холод, не только радость, но и боль, потому что именно они, в своем вечном танце, и создают истинную гармонию жизни.


* * *


Подморозило и сделалось светло,

словно не было ни сумерек,

ни хмари,

и в осеннем затяжном угаре

пусть не надолго,

а всё же рассвело.


Подморозило и стало так легко,

словно не было ни боли,

ни прощаний.

И из всех преград и дальних расстояний -

лишь мосты над разведённою рекой.


Подморозило, затерло тонким льдом

все обиды, и утраты,

и укоры.

И душа боится оттепели скорой,

как когда-то самых первых холодов.


КОГДА ЛЮБОВЬ

ВОЙДЕТ В ПРИВЫЧКУ


Когда тоска войдет в привычку

в чужой, заснеженной глуши,

какую чертову отмычку

тогда придумать для души?..


Снег валил густыми хлопьями, застилая окна гостиничного номера, словно старое, выцветшее полотно. За окном - чужая, заснеженная глушь, где каждый шорох ветра казался шепотом забвения. Тоска, словно непрошенная гостья, давно обжилась в душе, стала привычной, как утренний кофе или скрип старых половиц. И вот, в этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, возник вопрос, острый, как осколок льда: какую чертову отмычку придумать для души, чтобы вырваться из этой привычной, удушающей тоски?

Можно было бы забыться, погрузиться в воспоминания о доме, о жарком солнце дальних стран, где каждый день был наполнен смехом и светом. Или уйти в гостиничный, случайный томик, где чужие судьбы переплетались бы с собственной, создавая иллюзию собственной жизни, собственного романа. Но эти пути казались слишком сложными, слишком далекими от реальности.

А, может, проще и банальней? Проверено во все века, как гласит народная мудрость. Буфет замызганный, вокзальный - вот где можно найти другую, пьяную тоску. Забыться в дымке дешевого вина, в шуме чужих разговоров, в суете вечного движения. Там, где нет места размышлениям, где есть только сиюминутное забвение.

Но что, если тоска - это лишь преддверие чего-то более страшного? Что, если в привычку входит любовь, и чувство это окажется страшнее тоски в чужой глуши? Тогда какая чертова отмычка понадобится душе? Смириться? Вспоминать недальний, еще вчерашний звездопад, когда казалось, что весь мир лежит у твоих ног? Вряд ли. Привычная любовь, ставшая рутиной, превратившаяся в предсказуемый ритуал, может оказаться куда более губительной, чем любая тоска. Она лишает остроты ощущений, притупляет чувства, превращает страсть в обязанность.

И в этой новой, более пугающей перспективе, возникает ещё один, неизбежный вопрос. Если любовь вошла в привычку, стала мучительней, чем ложь и боль, неужели единственное решение - другая, новая любовь? Неужели только новое, свежее чувство способно вырвать из объятий привычной, удушающей любви? Неужели только новый огонь способен погасить старый, тлеющий уголек?

Эта мысль, подобно холодному ветру, проникает в самые глубины души. Любовь, ставшая привычкой, - это ловушка. Ловушка, из которой, возможно, нет выхода, кроме как искать новую. И так до бесконечности, в вечном поиске той самой отмычки, которая так и не будет найдена...

Или, может быть, она всегда была рядом? Просто мы разучились ее видеть, утонув в привычке, в предсказуемости, в той самой любви, которая когда-то казалась спасением, а теперь стала нашим проклятием.

И тогда, в тишине, нарушаемой лишь стуком собственного сердца, приходит осознание. Отмычка не снаружи, не в другом человеке, не в новом, пьянящем чувстве. Она внутри тебя. В способности увидеть привычное новыми глазами, в готовности разжечь угасающий огонь, в смелости признать, что даже в самой глубокой привычке есть место для чуда.


* * *

Когда тоска войдет в привычку

в чужой, заснеженной глуши,

какую чертову отмычку

тогда придумать для души?

Забыться, вспоминать о доме,

о жарком солнце дальних стран.

В гостиничный, случайный томик

уйти, как в собственный роман.


А, может, проще и банальней -

проверено во все века:

буфет замызганный, вокзальный -

другая, пьяная тоска.


Когда любовь войдет в привычку

страшней тоски в чужой глуши,

какую чертову отмычку

тогда придумать для души?


Смириться, вспоминать недальний,

еще вчерашний звездопад...

Куда уж проще и банальней,

и безысходнее стократ.


Когда любовь войдет в привычку

мучительней, чем ложь и боль,

неужто чертова отмычка -

Другая, новая любовь?


УХОДЯТ ЛЮБИМЫЕ МОЛЧА


Как горько и невыносимо

вдыхать выстывающий тлен,

вчера еще нежно любимых,

живых безделушек и стен...


Сумрачное, декабрьское утро пришло незваным гостем, едва заметно просочившись сквозь щели в плотно задернутых шторах. Оно несло с собой не привычный аромат свежесваренного кофе, а холодный, пронизывающий запах пустоты. Олег встал, его ноги, казалось, не касались пола, словно он в полузабытье плыл по воздуху, окутанный невидимым саваном.

На кухне, на привычном месте, стоял кофейник. Вчерашний, остывший. Олег взял его и механически поставил на плитку. Руки сами собой нашли чашку, ту самую, с маленьким сколом на ободке, которую так любила она. Горечь, густая и вязкая, как смола, поднялась из глубины его существа. На дне чашки остался вчерашний, холодный кофе. Он отхлебнул глоток из ее чашки, не дожидаясь, пока заварится свежий.

Вчера еще. Вчера еще были её смех, её теплые руки, её тихий шепот на ухо. Вчера еще были живыми безделушки, расставленные на полках, и стены, хранящие отголоски её присутствия. А сегодня - только выстывающий тлен. Горько. Невыносимо. И ничего не исправить. Ничего не вернуть.

Он подошел к окну, рывком отбросила тяжелую занавеску. Мир за стеклом был серым и безрадостным, как и его душа. Олег прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно впитывает тепло его кожи, словно пытаясь хоть немного остудить неизбывную горечь...

Он смотрел, не мигая, сквозь влажный квадрат стекла, в густую, декабрьскую проседь просыпающегося города. Туда, где шипящие фары машин прорезали уличный сумрак, словно раны. Туда, где у самой воды, на серых, сырых тротуарах, еще не остыли следы. Её следы. Он видел их отчетливо, словно они были выжжены на сетчатке его глаз. Припомнилось: "Уходят любимые молча...". Но крик, этот невыносимый, раздирающий крик, оставался внутри, запертый в клетке ребер, рвущийся наружу, но не находящий выхода.

И этот город, который они оба боготворили, город "знакомый до слез", он тоже молчал. Олег ещё раз пристально, до боли вгляделся в окно. Город начал медленно прорастать в стекле. Он был равнодушен к его боли, к его отчаянию. Огни города мерцали холодно, как глаза хищника. Город неведомый и новый, город конца тысячелетия, город полный жестких страстей и соблазнов, где, как писали газеты - пахнут парадные кровью, и ангел сидит на игле. Город, где нет места любви, где только боль и пустота.

Он закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти последние отблески её улыбки, последние звуки её голоса. Но они таяли, как снег под весенним солнцем, оставляя после себя лишь холод и горечь. Уходят любимые молча. И только крик, застывший внутри, напоминает о том, что когда-то здесь была жизнь, была любовь. А теперь - только непроглядная тьма, только тишина, наполненная эхом ушедших шагов...


И лишь где-то на отлёте, в самой глубине души, едва заметной искрой ещё тлела надежда: - Всё вернется на круги своя - и свет, и город, и любовь. Надо только дождаться, суметь...


* * *

Как горько и невыносимо

вдыхать выстывающий тлен,

вчера еще нежно любимых,

живых безделушек и стен.


На плитку кофейник поставить,

и горечь из чашки хлебнуть.

И знать: ничего не исправить.

И знать: ничего не вернуть.


Как больно увидеть воочию -

не в шутку, и не на пари:

уходят любимые молча,

но крик остается внутри.


Рывком занавеску отбросить

и лбом прислониться к стеклу

и долго сквозь влажную проседь

смотреть, не мигая, во мглу.


Туда, где шипящие фары.

Туда, где у самой воды,

на серых, сырых тротуарах

еще не остыли следы...


И город неведомый, новый,

взойдет равнодушно в стекле,

где пахнут парадные кровью,

и ангел сидит на игле.


МАДОННА

Жизнь прошла,

как блоковская дама,

по новейшим меркам -

в никуда...


"Жизнь прошла, как блоковская дама, по новейшим меркам - в никуда...". Так думал он, сидя в старом кресле, глядя с улыбкой на пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь занавески. У него не было виллы на Багамах, не было роскошного авто с крылатой богиней на капоте, не было счета в цюрихском банке и он знал, что их уже никогда не будет. Это не было горечью, скорее констатацией факта, как будто он перечитывал старую, знакомую книгу.

Он не мог сказать, что жизнь его вовсе обманула, просто она ласкала не его звезду. Его звезда, если она и существовала, светила где-то далеко, недосягаемо. Он никогда не был в Гонолулу, и эта мысль не вызывала сожаления, скорее легкую усмешку. Мир, полный экзотических названий и ярких картинок, остался для него лишь на страницах журналов.

Полосы газет не пестрели его именем, и кинозалы не бредили им. Он не был героем светской хроники, не был объектом всеобщего обожания. И, признаться, с Мадонной в постели он тоже не был. Хотя, да, в юности, когда мечты были ярче и смелее, эта мысль мелькала, как мимолетный, безумный образ. Образ недостижимой, который вряд ли мог осветить его скромную жизнь.

Но зато... В этом "зато" таилось всё. В новом, неожиданно возникшем мире его страны, полном соблазнов, где каждый день предлагал новые искушения, где блеск и мишура манили своей пустотой, он знал одно. Знал наверняка, в любые времена, для его единственной Мадонны - его жены, его спутницы, его тихой гавани - только вера в их союз была неколебима и бесценна.

Его Мадонна не была той, чье имя гремело на весь мир. Она не была иконой стиля или звездой экрана. Она просто была той, кто встречал его у порога с усталой, но любящей улыбкой. Той, кто слушал его рассказы о прожитом дне, не требуя громких свершений. Той, чьи руки, натруженные домашними делами, ежедневно дарили ему самые нежные прикосновения. И в этом их скромном, незаметном мире, где не было шикарных раутов, кричащих газетных заголовков и театральных премьер, он находил свою истинную ценность. Его Мадонна, его единственная, видела в нем не неудачника, а человека, чья любовь была для нее единственным, незыблемым ориентиром.

Он смотрел на нее, сидящую напротив, с книгой в руках, освещенную тем же пыльным лучом солнца. Ее волосы, когда-то яркие, теперь тронула седина, но в их переплетении он видел всю историю их жизни. Морщинки вокруг глаз рассказывали о смехе и слезах, о бессонных ночах и тихих рассветах. В ее глазах, когда она поднимала их от книги, он видел ту самую бездонную веру. Веру в него, в их дом, в их маленькую, но такую настоящую жизнь. Это была вера, которая не требовала доказательств, не искала подтверждений в глянцевых журналах. Она просто была, как воздух, которым они дышали.

Он вспомнил, как однажды, в юности, они гуляли по набережной, и он, полный юношеского максимализма, говорил о покорении мира, о славе, о том, как они будут жить, как короли. Она тогда лишь улыбнулась, взяла его за руку и сказала: - Главное, чтобы мы были вместе, мой король... И в этой простой фразе было больше мудрости и силы, чем во всех его тогдашних амбициях.

Теперь, когда мир вокруг бурлил, предлагая все новые и новые соблазны, он понимал, что та, юношеская мечта о Мадонне с обложки, была лишь миражом. Настоящая Мадонна сидела рядом, и ее присутствие было для него самым ценным сокровищем. Ее тихая сила, ее непоколебимая преданность - вот что делало их союз по-настоящему бездонным.

Он протянул руку и коснулся ее руки, лежащей на книге. Она подняла взгляд, и в ее глазах он увидел не упрек, не сожаление, а ту самую, бездонную веру. И в этот момент он понял, что его жизнь, возможно, по чьим-то меркам и прошла "в никуда". Но для него самого она была наполнена смыслом, который не измерить никакими виллами и банковскими счетами. Это был смысл их общего пути, их тихой, но такой крепкой любви. А соблазнам прочим, действительно, грош цена.


* * *

Жизнь прошла,

как блоковская дама,

по новейшим меркам -

в никуда.

У меня нет виллы на Багамах

и уже не будет никогда.


Не скажу, чтоб вовсе обманула,

но ласкала не мою звезду -

никогда я не был в Гонолулу

и уже навряд ли попаду.


Полосы газет не мной пестрели,

и не мною бредил кинозал.

И с Мадонной не был я в постели,

хоть, признаюсь, в юности мечтал.


Но зато в краю, соблазнов полном,

знаю я, в любые времена

для моей единственной мадонны

только вера в наш союз бездонна,

а соблазнам прочим - грошь цена