# Моя жизнь майор Козлов Книга первая - Доигрался до лейтенанта

Виктор Алексеевич Козлов

Начинается моя новая жизнь -- писателя, а не читателя.


Полный бред какой-то...

Христос -- это вспышка сознания

В лукавство беспамятных дней,

Печаль по утраченной Родине

И счастье при встрече на ней.

В. Карманов (г. Владивосток)


МОЯ ЖИЗНЬ, МАЙОР КОЗЛОВ


КНИГА ПЕРВАЯ


ДОИГРАЛСЯ ДО ЛЕЙТЕНАНТА


г. Красногорск 3 июня 2010 года


ОГЛАВЛЕНИЕ


ПРЕДИСЛОВИЕ 3

1. РОЖДЕНИЕ. НЕСОЗНАНКА 6

2. ВЕНГРИЯ, ВЕНГРИЯ, ВЕНГРИЯ 11

3. МОСКВА. МОСКОВСКОЕ ЖИТИЁ - БЫТИЁ 28

4. ЖАВОРОНКИ. ДАЧА. БАБУШКА 40

5. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ. ПОЕЗДКИ К МОРЮ. БЕРДЯНСК. РИГА. СОБЫТИЯ В ЧЕХОСЛОВАКИИ 43

6. УЛЬЯНОВСК 48

7. ШКОЛА. ДЕВЯТЫЙ И ДЕСЯТЫЙ КЛАССЫ 52

8. АБИТУРА 70

9. КУРС МОЛОДОГО БОЙЦА 72

10. КУРС ПЕРВЫЙ 79

11. ПЕРВЫЙ ЛЕТНИЙ КУРСАНТСКИЙ ОТПУСК 96

12. КУРС ВТОРОЙ 101

13. ВТОРОЙ ЛЕТНИЙ ОТПУСК 118

14. КУРС ТРЕТИЙ, ОЧЕНЬ НАПРЯЖЕННЫЙ 123

15. ЛЕТНИЙ ОТДЫХ 154

16. КУРС ЧЕТВЕРТЫЙ, ЗАВЕРШАЮЩИЙ 158

17. ВЫПУСК И СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ВЫПУСКУ 178

18. ЭХ, ЭТА СВАДЬБА, СВАДЬБА... 185

ПОСЛЕСЛОВИЕ 191


Очень сложно заставить себя сесть за компьютер и начать хоть что-нибудь творить. Хочется написать книгу о делах давно минувших дней. На сегодняшний день мне есть, что сказать.

Люди! Не судите меня строго, я такой же, как и вы: с большим количеством недостатков и большим запасом лени во всем своем существе, с великим запасом нереализованных проектов и несбывшихся мечтаний.

Все! Пробую! С Богом! Начинаю распаковывать заархивированное пространство моей памяти.

ПРЕДИСЛОВИЕ


Анекдот. В воинской части идет строевой смотр. Проверяющий генерал обходит строй военнослужащих и опрашивает их на предмет жалоб и заявлений. Обходя строй, замечает высокого симпатичного солдата. Останавливается напротив него и спрашивает:

-- Фамилия?

На что солдат отвечает:

-- Орлов, товарищ генерал.

Генерал говорит:

-- Молодец, орлом будешь!

Генерал проходит дальше, замечает еще одного солдата и спрашивает его фамилию. Солдат отвечает:

-- Ястребов, товарищ генерал.

На что генерал опять говорит:

-- Молодец, ястребом будешь!

Проходит дальше, останавливается напротив еще одного солдата и тоже спрашивает:

-- Фамилия, солдат?

Солдат бодро отвечает:

-- КОЗЛОВ, товарищ генерал.

Генерал, подумав, произносит:

-- Ну, ничего, сынок, ничего!

Фамилия Козлов по частоте произношения занимает седьмое место после таких фамилий, как Иванов, Петров, Сидоров и т. д. Это научно установленный факт. Да, это моя фамилия, с ней я живу, и с ней я умру.

Итак, о чем эта книга? Это 37 лет из жизни человека, обладающего столь "редкой" фамилией. Это про годы, прошедшие как один день, и аккуратно уложенные в 60-70-е и 80-е десятилетия прошлого века. Про соревнование между человеком и его жизнью: то жизнь испытывает его, то он испытывает жизнь. Но пока Бог и его ангел-хранитель оберегают его, он будет жить... и будет продолжаться это соревнование.

Много лет я вынашивал замысел этой книги моих воспоминаний. Название книги родилось после того, как Билл Клинтон написал свою книгу под названием "Моя жизнь. Билл Клинтон". А что же, мы хуже? Пусть будет книга "Моя жизнь, майор Козлов", причем в двух частях, а может, получится и больше. Пока не знаю.

Особое место в книге отводится годам учебы в Московском высшем общевойсковом командном орденов Ленина Краснознаменном училище имени Верховного Совета РСФСР. Хочу посвятить эту книгу всем выпускникам Московского ВОКУ и отцам-командирам, выпустившим нас в большую и интересную жизнь и положившим много сил на наше становление. Рассказать про годы учёбы в училище с июля 1972 года по июль 1976 года.

Я никогда бы не мог подумать, что моя память удерживает в себе столько информации о важных и замечательных событиях моей жизни. И чем больше я вспоминаю, тем больше событий начинает выходить из памяти, всплывают такие подробности, что иной раз становится не по себе.

А то проживет человек всю жизнь -- и вспомнить нечего, как в кинофильме "Тайские приключения Степаныча". Одно яркое воспоминание в жизни -- это его поездка в санаторий в Трускавец, где он триппер подцепил. И всё - больше в жизни ничего интересного не было!


1. РОЖДЕНИЕ. НЕСОЗНАНКА

Родился я под утро 9 мая 1955 года в городе Москве. В Москве была страшенная гроза, метавшая громы и молнии, пугающая обывателей своим грохотом и всполохами ярчайшего света. Родился я недоношенный, семимесячный. В утробе матери мне было одиноко и тоскливо, хотелось общения, и я вырвался наружу, не дождавшись положенного срока. Спустя годы, занимаясь медитацией, я увидел момент своего рождения как бы со стороны. Увидел себя, вылетевшего из чрева матери, всего окровавленного, с еще не перерезанной пуповиной, и как меня отдали в руки матери. Это был великий момент торжества новой жизни.

Сейчас уже нужно сказать, кто же родители этого мальчика. Маме к моменту моего рождения был 21 год. Она была соблазнительной белокурой девушкой с замечательной родинкой у виска. К моменту моего рождения у нее имелся опыт безумной любви и, как всегда, с печальным концом. Как мне потом рассказывала бабушка, герой ее романа - рослый, очень красивый, холеный мужчина, слушатель Военной академии бронетанковых войск имени Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Это был восхитительный роман. Только одна проблема: мужчина - гражданин другого государства, хотя государство социалистическое и называлось Югославией, браки с гражданами других стран в 50-х годах прошлого века руководством нашего социалистического государства не поощрялись. В результате этого романа у матери родился ребенок, но роды закончились смертью младенца. На этом умер и их роман. С этой действительностью и столкнулась самая любимая и любящая меня, единственная во всем этом мире женщина - это моя бабушка. Звалась она Мария. Святая женщина. Но об этом позже.

Купить квартиру в те годы в Москве было невозможно. Не было никакой законодательной базы по вопросу приобретения в собственность жилья. На улице Баумана в одном из домов жил мужчина довольно преклонного возраста, он хотел уехать из Москвы и расстаться со своей собственной комнатой в большой московской коммуналке. Процесс продажи сводился к заключению фиктивного брака между двумя сторонами, с пропиской в этой квартире, на площади у своего новоявленного мужа. А уже потом развод и выписка бывшего мужа с этой жилплощади. Очень сложный процесс приобретения жилья. Этот вопрос бабушка решила с честью: правдами или неправдами к 1955 году она приобрела комнату в коммуналке.

Итак, став собственницей комнаты, а также получив московскую прописку, бабушка стала решать вопрос замужества единственной дочери, пока дочка не натворит еще каких-либо любовных бед - вдруг влюбится в негра? Все эти чудачества дочери в то время могли привести к очень плохим последствиям в судьбе самой бабушки. И, о чудо, эта белокурая красавица знакомится с молодым, симпатичным, средненького роста, щупленьким старшим лейтенантом, слушателем Военной академии бронетанковых войск. Красавица к тому времени работала секретарем Бауманского народного суда (получить дальнейшее образование после окончания средней школы у нее как-то не сложилось), а он офицер Советской Армии. Чем не пара? Диван, на котором начинался их роман, до сих пор стоит на даче, как раритет, скоро ему будет 60 лет. Любовь у них случилась с первого взгляда. Бабушка старалась им не мешать. Она много и тяжело работала. В те годы она работала в гостинице "Москва", в самом центре нашей столицы. Более престижной гостиницы в то время не было, в "Москве" останавливался весь цвет нашего социалистического общества. Космонавты, ученые, писатели, актеры... и какой только сволочи там не останавливалось. Совсем не плохое место для работы в послевоенные, очень тяжелые годы восстановления страны.

Бабушка из кожи вон лезла, чтобы у дочери с офицером все получилось. Один или два раза в неделю накрывала столик в ресторане гостиницы и приглашала дочь с потенциальным супругом. Коньяк, водочка, икра черная, икра красная и куча всяких других деликатесов, каких он в жизни не видел. Все это свалилось на молодого танкиста как танковая атака под Прохоровкой. В один из дней этой безоблачной любви меня и зачали. Матушка начала поправляться в районе живота. Тут случилось самое непонятное. Мой папа заподозрил что-то очень неправильное по отношению к себе, ведь это могло кончиться потерей свободы, которой он, возможно, очень дорожил. И в этот момент он решил соскочить. Но что было делать: живот у мамы почему-то увеличивался с каждой неделей -- все следы любви были налицо. Чем хороша советская власть? У этой власти было чудесное изобретение - партийная организация (в бронетанковой академии тоже имелась). Серьезные партийные дяди поставили вопрос ребром, и старшему лейтенанту пришлось очень сильно задуматься, что ему в этой жизни делать дальше? По советским законам, если ты переспал с женщиной и она забеременела, ты должен на ней жениться. Что соответствовало моральному кодексу строителя коммунизма. В противном случае - гражданин становился изгоем. Того, кто не понимал эти законы, могли исключить из рядов Коммунистической партии СССР. Дальнейшая перспектива -- исключение из Военной академии и отправка в войска, туда, где Макар телят не пас. В войсках обычно говорили: "Спасибо царю-батюшке, что Аляску продал". Ну, а мест, где можно служить в войсках на территории СССР, хватало, одна Кушка чего только стоила. Мухосрансков, как тогда, так и теперь, было очень много на беспредельных просторах нашей Родины.

Столкнувшись с этой опасностью, молодой офицер принял единственное правильное решение -- жениться. Создание крепкой советской семьи -- залог дальнейшего благополучия, а уж тем более с такой тещей, как моя бабушка. Она никогда его не бросала и всегда была готова прийти зятю на помощь и решать его проблемы. Что в последующем она не раз и делала. Но об этом позже. Ура, свадьба! Бабушка постаралась. Единственную дочь выдать замуж -- это дорого стоит, и это стоило дорого.

Образовалась молодая крепкая советская семья -- ячейка общества. С такой-то тещей разве могло быть по-другому? Нет, не могло! В этой семье я и родился. Говорят, что я родился с белыми вьющимися волосами и был очень симпатичным малышом. Меня холили и лелеяли. Каждый день в любую погоду возили в парк имени Баумана -- это любимое место матери. Парк находился возле академии, где учился отец.

Возили меня в коляске, модной в 50-е годы. Сейчас посмотришь на фотографии меня в коляске -- это просто кошмар какой-то, а не коляска! Как-то раз коляска сломалась, и нужно было ее починить; отец включил техническую мысль и, вырезав из консервной банки кусочек жести, отремонтировал коляску. Коляску-то он отремонтировал, только у консервных банок бывают острые края. В очередной раз, падая из переворачивающейся коляски, я этими острыми краями распорол себе колено правой ноги. Шрам остался на всю жизнь, если будет нужно меня опознавать, шрам поможет.

В 1956 году отец заканчивает Военную академию, и по распределению мы едем к новому месту службы -- в Мукачево. Я расту, набираюсь сил и учусь ходить, говорить, курить, пить и ругаться матом -- говорят, все это я начал делать одновременно. Моими лучшими друзьями и учителями стали солдаты, у которых дома остались младшие братья и сестры. Для них я был игрушкой и напоминанием о доме. Что солдат мог дать ребенку? Теплоту своего сердца, кусок пиленого сахара и, конечно, затяжку из махорочной цигарки -- больше у него ничего не было, но это было самое дорогое.

В очередной наш приезд в отпуск, бабушка накрыла столик на тринадцатом этаже гостиницы в ресторане "Огни Москвы". С балкона открывался великолепный вид на Кремль и улицу Горького. Об этом случае она иногда вспоминала. Вечер в ресторане не предвещал ничего плохого и шел своим чередом, пили водочку, шампанское, приносились разные вкусности. Большой популярностью пользовался в те времена жульен; в ресторане он подавался в мельхиоровых кокотницах; это было очень вкусно. Меня потчевали мороженым и великолепным напитком под названием "Крем-сода". Я симпатичный мальчик с белокурыми длинными волосами, голубыми глазами, очень подвижный -- ну просто загляденье, а не малыш. Не знаю кто, но кто-то со мной заговорил, поскольку я был очень общительным карапузом, взял меня на руки и поставил на парапет балкона. Моему взору открылся чудесный вид на вечернюю Москву. Внизу Кремль и Александровский сад, Манежная площадь, правее улица Горького. Много больших каменных домов, освещенных светом фонарей... Наполненный увиденной красотой, звонким детским голосом я произнес фразу: "Еб твою мать, до чего же красива Москва!" Родителям после этого хотелось просто провалиться сквозь землю, раствориться и исчезнуть. Публика по достоинству оценила мой возвышенный слог и едва сдерживала смех. Наказания за это я не понес, но этот случай остался в памяти на всю жизнь, особенно в памяти моей бабушки. И еще бабушка рассказывала один случай, когда я пытался воспитывать маму. Я уже начал ходить, и как-то раз меня повели в парк. Возвращаться домой нужно было на трамвае, и тут мне шлея попала под хвост. Что со мной случилось, я теперь сказать не могу, не знаю, только я устроил истерику на всю улицу. Я кричал и рыдал, падал на землю и голосил: "Хочу такси, хочу такси!" Прохожие останавливались, смотрели на нас с мамой и не понимали, почему ребенка не везут на такси? А ребенка в его горе было не утешить. Истерил я ещё долго.

В старые времена практиковалось часто менять места службы. Новое место службы отца было в городе Выборге Ленинградской области. Это старинный финский город с настоящей крепостью на въезде. Чистенький, маленький и красивый городишко, я его оценил через 50 лет, когда приехал с друзьями на экскурсию. Здесь тоже случилась памятная история.

Бабушка приехала нас навестить. В подарок любимому внуку она привезла бесценный по тем временам трехколесный велосипед. Это была большая редкость, настоящая роскошь, моментально сделавшая меня первым парнем на деревне.

Но с велосипедом случилась одна проблемка -- у него на руле не было звоночка. И вот папа как-то сумел приобрести это звенящее чудо и установить его на руль. После чего я произнес еще одну фразу, которую бабушка запомнила на всю жизнь. Я сказал: "Папа у меня хороший, звоночек к велосипеду купил". Бабушка привезла велосипед из Москвы, потратилась на покупку, а папа стал хорошим только из-за того, что купил звоночек -- ей это было непонятно.

У бабушки был еще один замечательный анекдот, который она рассказывала почему-то применительно ко мне. Вот он: бабушка играет с двухлетним внучком и говорит ему ласково: "Внучек, испугай бабушку". Карапуз вытягивает вперед указательный и средний палец, изображая рога у козы и, шевеля ими, говорит бабушке: "У ти, блядь старая!"

Гуляя по Выборгу уже в 2008 году, постоянно ловил себя на эффекте дежа - вю -- смутно понимал, что я уже бывал тут. В этом парке меня возили на санках, я уже видел эти памятники и все остальное. Это очень интересное чувство, когда ты знаешь, что находится за поворотом улицы. С моими товарищами мы зашли пообедать в очень хорошенькое кафе "Камелот", оформленное в средневековом стиле. Делая заказ, я обратился к официантке со следующими словами: "Последний раз я был в вашем городе 50 лет тому назад (я не выгляжу на 50 лет). И мне бы очень хотелось у вас заказать что-нибудь такое замечательное, чтобы в следующий раз через 50 лет, когда я вновь посещу ваше славное кафе, я бы смог вспомнить, что заказывал у вас сегодня". У девушки начали округляться глаза, но я же не соврал! На первое, она посоветовала взять суп из семги со сливками, а на второе, было что-то экзотическое и связанное с рыцарями. Все заказанное было отличного качества и очень вкусным; в конце обеда, на халяву принесли еще по рюмке какого-то фирменного напитка (за рулем -- не пью).


2. ВЕНГРИЯ, ВЕНГРИЯ, ВЕНГРИЯ


В июле 1959 года в нашей крепкой советской семье родилась моя сестра, назвали ее Ириной. В этот год мы еще раз поменяли место службы. На этот раз мы отправились служить в Южную группу войск (ЮГВ), а именно в Венгерскую Народную республику. Для меня начался самый замечательный период моего детства, полная свобода во всем, а самое главное -- свобода передвижения. Попасть в те годы служить за границу -- это как получить билет в рай. Срок пребывания в Венгрии равнялся пяти годам, к благам жизни за границей добавлялось и получение двух денежных окладов. Один оклад в рублях, который перечислялся на вкладную книжку и получался по возвращении в Россию, и второй оклад в местной валюте -- форинтах. К этому еще бесплатно выдавался продуктовый паек на всех членов семьи. За форинты можно было купить все: шубы, ковры, обувь, одежду, книги... В России, в стране тотального дефицита, об этом можно было только мечтать. В Венгрии - мечты воплощались в жизнь. Начинался другой уровень материального существования семьи и другие возможности. Жить в стране с мягким климатом, короткой теплой зимой, продолжительным теплым летом, красивой осенью, яркой весной!.. В стране величайшего изобилия... После голодной России это было что-то фантастическое.

* * *

...Прошло два месяца, как я не подходил к компьютеру, -- как быстро летит время! За это время побывал в Минске - у друзей и на психологическом тренинге, и в Питере на фестивале "Танго Белых ночей". По дороге в город революции был остановлен сотрудниками Дмитровского ДПС и за то, что не дал взятку, был лишен прав на четыре месяца. Бандитизм и рэкет милиции на дорогах задавил матушку Россию. Пора наводить порядок, пора отстреливать всю эту банду, весь этот милицейский беспредел. После этого съездил с другом в его родную деревню в Ульяновской области. Вспомнил, что такое жить в деревне. На дорогах тот же беспредел, что и по дороге на Питер. Насчитал больше трех десятков милицейских засад, которые занимались рэкетом на трассе, начиная с Рязанской и Пензенской областей и Мордовской республики - милиция прячется по кустам и канавам. Великая бандитская страна с ментами в законе. Простите, уважаемые читатели, -- наболело.

* * *

Итак, Венгрия. По прибытии к новому месту службы, отцу выделили служебную квартиру. Одна комната площадью около 70 кв. метров, в ней вполне можно играть в футбол, потолки высотой метра четыре. Посередине -- печка-голландка высотой метра три, облицованная, как положено, изразцами. За печкой было немного места, где я сушил грецкие орехи, которые сам и собирал. Вторая комната метров пятнадцать; летом мы с сестрой в ней спали. Зимой все спали в большой комнате, вокруг печки. Поскольку отопление печное, нужно было покупать брикетированный уголь, который при горении страшно вонял. Брикеты изготавливали из каких-то стружек, торфа и угольной пыли. Они хранились в кладовке, которая была моей территорией. В ней я держал свои "богатства" -- все, что можно собрать на огневых городках, полигонах, танкодромах, автопарках и в других интересных местах. Периодически отец с мамой наводили порядок, и мои патроны, гильзы и еще много интересных вещей тачками отправлялись на помойку. Туалет, умывальник и ванная комната были общие, на несколько семей. В этом старинном доме проживали семь семей и в каждой - дети. Так что друзей и общения хватало. Лучшим другом тех времен был Володька Забелин. С его семьей я еще встречусь -- в 1975 году, в городе Кишиневе.

В доме были широченные коридоры, по которым можно было ходить строем, и просторные холлы. В этих холлах и коридорах мы играли в дождливую погоду. Строили из стульев, одеял и покрывал пещеры, баррикады и все, что только можно было нафантазировать. Это была наша территория, и мы использовали ее правильно: устраивали морские и сухопутные сражения из любимых приключенческих книг, которые читала вслух моя мама: "Одиссея капитана Блада", "Копи царя Соломона", "Двадцать тысяч лье под водой". Рафаэль Сабатини, Генри Райдер Хаггард, Жюль Верн и другие писатели, которые остались со мной по жизни навсегда.

Летом, когда у отца выдавался свободный выходной день, мы собирали сумки с провизией и своим ходом, то есть пешком, выдвигались к ближайшему водоему. Он находился от нас километрах в трех, на территории заброшенного фруктового сада. Семьи офицеров приходили сюда, стелили под деревьями покрывала, распаковывали сумки с едой, и начинался праздник семейного единения. К водоему приезжал буфет от "Военторга" с пивом, воблой, монпансье в железных коробках и другими вкусностями. Отец покупал себе пива и тарани, а нам сладостей. Здесь я впервые попробовал тарань. Какая же она вкусная! Отец научил меня жарить и есть пузыри от тарани. Пальчики оближешь!

Еще мы ходили на семейные прогулки в ближайшие горы, но это уже ближе к осени. Там корзинами собирали кизил и барбарис.

Весной, когда становилось тепло и сухо, жены офицеров ходили в горы загорать на первом солнышке. Одна очень не худенькая дама умудрилась постелить свое одеяло на выползших для спаривания змей. Гадюки вмешательству в их личную жизнь противостояли, как могли -- одна из них и цапнула тетку в задницу. Задница у тетки после этого стала еще в два раза больше.

В то время в военных гарнизонах за границей каждый взрослый находил себе развлечение по интересам. Офицеров по вечерам в приказном порядке привлекали к посещению Университета Марксизма-Ленинизма. Учиться в нем нужно было два года. В вечер посещения университета офицеров старались не привлекать к службе. После занятий группы обучаемых пересаживались в кафе при Доме офицеров. И вели неспешные беседы за бутылочкой, другой, третьей, десятой великолепного венгерского пива. А может, и вперемешку с палинкой (местной водкой) либо с несколькими бутылками местного сухого красного вина. Обсуждение "важных вопросов" затягивалось далеко за полночь. Если я успевал появиться в кафе в начале посиделок, то мог претендовать на бутылку лимонада и шоколадку. Потом меня оправляли домой -- возражения по поводу продления праздника живота не принимались.

Для жен офицеров, чтобы у них не ехала "крыша", была создана великая страна различных кружков. Хочешь научиться вязать или шить -- пожалуйста, иди на курсы кройки и шитья. Хочешь обучиться правильно и вкусно кормить мужа, убирать квартиру, вбивать гвозди и делать мелкий ремонт по дому -- помогут курсы домоводства. Но высшим пилотажем был кружок художественной самодеятельности. Офицерши с хорошенькой фигуркой и привлекательной мордашкой и притом способные к танцам могли пять лет ездить по всей Венгрии и участвовать в смотрах художественной самодеятельности ЮГВ. Была даже такая присказка: морда -- ВО, жопа - ВО, служим в ЮГОВО. Моя мама нашла себя в хоре. Что это был за хор! Человек под сто. Как они пели, как они пели! Вся Венгрия заслушивалась. Спевки у них проходили по три раза в неделю. Если что-то не получалось, они могли и задержаться. Вся эта жизнь в военных городках была неплохо показана в художественном фильме "Анкор, еще Анкор!". Народ веселился, как хотел и как умел.

Занятия моих родителей делали меня абсолютно свободным во времени и пространстве. Практически я был предоставлен сам себе и в компании себе подобных за пять лет пешком обошел окрестности в радиусе 20 км и более от нашего гарнизона. А в Венгрии есть, где погулять и что посмотреть! Горы, горы и горы. А, как известно, "лучше гор, могут быть только горы". В горах много чего вкусного: там сады, в которых росли персики, абрикосы, сливы, вишни, виноград и тому подобное. С ранней весны и до поздней осени всегда что-то и где-то росло.

Весна начиналась с шелковицы. Деревья шелковицы были очень высокие, и мы умудрялись забираться на самые тонкие ветки, как обезьяны. А там были ягоды: белая шелковица, красная, черная с оттенками и без. Следующие недели две мы ходили с черными ртами -- результат поедания шелковицы. Съедалось этой шелковицы за день великое множество. Все зависело от того, куда ты сможешь по дереву залезть и при этом не свалиться и не убиться. А если уж добрался, то съешь все, до чего сможешь дотянуться. Вкус этой волшебной ягоды до сих пор стоит во рту. Дальше созревали черешня и абрикосы. Абрикосы были мелкие, желтые и ужасно вкусные. А какова была первая черешня! После подходила алыча и сливы. И так продолжалось все лето.

Венгрия богата озерами и прудами. В какие-то времена в них запустили зеркального и простого карпа. Какая там рыбалка! Свою первую в жизни рыбу я поймал именно там. Когда она клюнула, я сначала не поверил, а когда понял, что там что-то есть, дернул удочку... но слишком сильно -- ни рыбы, ни крючка, ни грузила! Дальше все шло гораздо лучше -- за день мог наловить порядка 50 небольших рыбешек. Мама жарила рыбу в подсолнечном масле, даже не чистя. Получалась хрустящая вкуснятина.

С карпами все обстояло не так просто. Можно было часами водить у его морды куском хлеба, смоченным в подсолнечном масле, а карп мог откусывать по мельчайшему кусочку хлеба и не заглатывать всю наживку. В конечном итоге он оставлял чисто обсосанный крючок и уходил в другое место. Не часто можно было видеть, как кто-нибудь из рыбаков вытаскивал крупного карпа, но если уж это случалось, то счастью не было конца. Несколько раз я наблюдал успешные окончания рыбалок, когда пятикилограммового карпа вытаскивали из воды вдвоем-втроем. От радости рыбаки бросали свои снасти и волокли рыбину домой. Если держать такого карпа за жабры, то хвост волочился по земле. Вот это рыбалка! Приходилось видеть и плавающие снасти, это когда карп вырывал не только леску с поплавком, но и удилище из рук рыбака, а потом с этим и плавал.

В воинских частях по программе учебно-боевой подготовки отрабатывали подводное вождение танков, то есть преодоление водных преград под водой. Для этого выбирался водоем глубиной до четырех метров с хорошим дном. Каждый механик-водитель танка со своим штатным экипажем должен был преодолеть водную преграду. Жутковатая картина, когда сорока тонная махина, то есть танк, под водой преодолевает расстояние в сто-двести метров, а на поверхности воды плывет небольшой буй и торчит кусок воздухозаборной трубы. Мы, мальчишки, старались не пропускать такие развлечения. Танк при движении по дну создавал столько шума, что глушил рыбу. Всплывали рыбины размером то ли с полено, то ли с чемодан -- это были карпы весом от пяти килограммов. В эти моменты к ним устремлялась малая флотилия на надувных лодках и плотах, офицеры и солдаты на остроги накалывали рыбу и затаскивали в лодки. Ну, чем не праздник? И каждый раз, когда уже думаешь, что вся рыба в этом водоеме кончилась, на поверхность начинали всплывать такие дикобразы, что, мама, не горюй.

В водоемах можно купаться все лето. Вода очень чистая и теплая. В Венгрии я и научился плавать. Чтобы научиться плавать, мне нужно было два раза чуть не утонуть. Первый раз - в бассейне, который наливался для детей в дни летних каникул. С одной стороны там мелко, а с другой стороны даже очень глубоко. У меня имелся надувной круг типа лягушки. Он легко раздвигался и из него легко выскочить, что я и сделал. Когда я выплыл на глубину, круг соскользнул с меня и уплыл в сторону, а я остался один на один с водой и стал изображать поплавок во время поклевки. Не знаю, чем бы это закончилось, если бы не проходивший мимо офицер, который, не задумываясь, бросился в воду и подтянул меня к лестнице. Оттуда меня, испуганного и слегка захлебнувшегося, и вытащили. Дома был разбор полетов. А бассейн на неделю слили. За это от всех остальных, кто не тонул, я получил большое "фи" и "фу".

Второй случай не заставил себя долго ждать. Это было уже в солдатском бассейне. Там отрабатывалось пребывание танковых экипажей под водой, на случай затопления танка. Спустившись в воду, я чуть ушел в сторону от лестницы и опять начал тонуть. Собрав все свое самообладание, я сумел сделать несколько правильных движений и доплыл до поручней. Испугался я несильно, но с этого момента начал плавать по-собачьи. Это как на велосипеде: нужно один раз научиться и уже никогда не забудешь.

Кстати, про велосипед. У кого-то в нашем доме был старенький детский двухколесный велик. И мы, дети, проходили комплексное обучение езде на велосипеде. Обучали друг друга, то есть всей ватагой накатывали одного, чтобы он в конечном итоге поехал. Через час моего накатывания, я мог ездить уже самостоятельно. С тех пор, когда удается, кручу педали на велосипеде.

Совсем забыл! Было еще одно вкусное развлечение у детворы. Была такая развлекаловка: каждый день нужно ходить на "сухо пайку" (по карточкам на получение продовольственного пайка выдавались продукты), талончики на карточках маленькие, размером сантиметр на сантиметр, и отрезали эти талончики ножницами. На них выдавались хлеб, масло, соленые огурцы, селедка, яйца и т. д. Мы каждый день ходили за хлебом ватагой человек по пять. Идти далеко -- километра полтора. Получив на карточку булку формованного серого хлеба, мы возвращались домой, поедая этот хлеб на ходу. Иногда до дома "доходила" только половина булки, а иногда и меньше. Меньше, это когда мы попадали на только что привезенный, свежеиспеченный хлеб. Вкуснотища неописуемая. Венгерский белый хлеб привозился в магазин и его покупали за деньги, эти большие булки белого хлеба. Хлеб шел с добавлением кукурузной муки и был хорош только свежеиспеченным.

В том доме, где мы проживали, был чудеснейший чердак. Проникнуть на него можно двумя способами: либо по страшно высокой лестнице, которая уходила в люк, либо с дерева, перелезая на крышу, а затем в чердачное окошко. Что первое, что второе было небезопасно и требовало определенной физической подготовки, сообразительности, ловкости и смелости. А лезть стоило, ведь чердак -- это целый затерянный мир, земля Санникова.

По чердаку можно ходить часами. Там голубиные гнезда, и в гости к голубям наведывались полудикие злобные коты. Коты страшные, но на нас они внимания не обращали. Нам стало жалко голубей и как-то, раз мы решили проучить котов. Сначала мы хотели поймать кота, а потом казнить его через повешение. Поставили на чердаке ловушку из сетки, в нее положили какую-то съедобную приманку и стали ждать. На следующий день, попав на чердак, мы в сетке увидели спутанного дикого кота. Он вел себя настолько агрессивно, что не то что взять его в руки, но и подойти к нему было страшно. По нашим спинам пополз мерзкий липкий холод. Решимость разделаться с котом пропала полностью. Мы бросили эту страшную добычу и ретировались с чердака вниз. Кот же благополучно выбрался из сетки и ушел.

Чем еще хороши чердаки? Там можно хранить всякие необходимые в жизни мелочи, чтобы взрослые их не нашли, а нас за них не ругали. Ну, к примеру, там можно было хранить сигареты и спички. Покуривали мы и раньше, но на чердаках нас трудно поймать. У одного моего сотоварища отец был старшиной и заведовал складом. Каким-то образом наш сотоварищ спер пачку сигарет у отца и принес ее нам. Сигареты назывались "Красноармейские". По качеству они наихудшие и напоминали известные в СССР сигареты "Памир". Про эти сигареты говорили: "Сначала "Памир", потом помер". Было у этих сигарет еще одно название -- "Нищий в горах" -- на пачке изображен мужчина с палкой и в очках, стоящий на горе. Сигареты набивались махоркой. В Вооруженных силах солдатам на паек давали махорку, а за границей выдавались эти сигареты. Такая пачка сигарет и хранилась на чердаке гарнизонного клуба офицеров. Здание клуба построено большим квадратом. Внутри -- огромный двор с постройками. Забравшись на чердак, мы могли пройти по всему периметру этак минут за двадцать, а за это время можно и покурить. Курили мы по очереди, по одной затяжке, по кругу. Сильно не затягивались, больше пускали дым. Как же нам хотелось быть взрослыми! И нам казалось, что мы уже такие взрослые, что можем курить. Один раз на это мероприятие пришлось взять с собой сестру -- мне приказали за ней смотреть. Вечером она меня со всеми потрохами сдала родителям. Отец решил провести со мной воспитательную беседу. Посадил меня рядом и начал выпытывать, как давно я курю, готов ли я покурить вместе с ним, но только чтобы по-взрослому и в затяг, чтобы во всю силу легких. Я повелся на это. Он со мною как с взрослым, ну я и выкурил с ним сигарету. Последующие часа четыре я блевал со страшной силой. Отравление никотином -- это вам не просто так. Мама замучилась выносить тазы. После этого я не курил... наверное, с полгода.

Собственные родители и жизнь в военном городке подавали нам, детям, не совсем правильные примеры. Празднования 1 Мая, 7 Ноября, Нового года, а также дней рождения - не запрещались и праздновались с такой силой и с таким русским размахом, что чертям было тошно. В нашей семидесятиметровой квартире собирались такие гулянки! Бочками закупалось венгерское красное вино, женщины готовили великое множество всяких закусок. И гуляли. И как гуляли! Народ в те времена знал множество песен... и как же красиво пели! Еще и танцевали. В этой квартире было где разойтись и потанцевать. Про себя любимых мы не забывали -- могли умыкнуть немного вина и славно погулять своей детской компанией, но по-взрослому. Так что вина я вкусил с малолетства и вкус его мне и сейчас приятен.

* * *

Родители купили в "Военторге" новую радиолу. Это был выход в потусторонний мир! Она мигала зеленым глазом, из динамиков лилась музыка, а сверху ставились пластинки. Это настоящая фантастика. Когда родителей не было дома, я крутил ручки, ставил пластинки и это было здорово.

У отца было еще одно хобби: он страсть как любил фотографировать. Своим фотоаппаратом "ФЭД" он фотографировал всюду: на торжественных собраниях, вечеринках, на пьянках и гулянках. А по ночам, за шкафами, он печатал черно-белые фотографии. Мне иногда удавалось уговорить его остаться с ним и помогать проявлять фотографии. У него был комплект из ванночек, фотоувеличителя, красного фонаря, каких-то щипчиков и глянцевателя. Печатали фотографии, пока не наступало утро. Научившись с детства проявлять и печатать фотографии, я в последующем тоже приобрел всю эту кухню, начиная с фотоувеличителя и заканчивая фотоаппаратом "Зенит", -- уроки по фотоделу не прошли даром.

Приезжая в Москву, отец первым делом шел покупать фотобумагу и фотохимию: проявители и закрепители для пленок и фотографий. Однажды ему попалась фотовспышка. Это настолько необычно -- фотографировать в темных помещениях и с хорошим качеством. Весила эта вспышка килограммов пять. Еще отец купил новейший фотоаппарат "Зоркий", а "ФЭД" по наследству перешел ко мне.

Фотографирование, это не единственное увлечение отца, он постоянно совершенствовал свои музыкальные навыки. Он еще в Суворовском училище начал занятия музыкой, а теперь по самоучителю осваивал игру на баяне (по этому случаю в "Военторге" был приобретен довольно дорогой инструмент). У него получалось и получалось неплохо -- "Цыганочка" и частушки срывали аплодисменты.

* * *

Ребенок я был более чем любознательный. Как следствие -- синяки, шишки, ссадины и царапины не оставляли меня надолго.

Есть такое дерево, называется оно акация, и у него на ветвях растут длинные-предлинные острые-преострые шипы. Как-то раз, прыгая с дерева, я не заметил ветку с шипами... Легкие детские сандалии не помеха для иголок акации. Когда я увидел вышедший через лодыжку наверх шип, мне стало дурно. Но я не потерял самообладания и вырвал иголку из ноги. Дома залил все это йодом. Последующие дней пять пришлось припрыгивать на одной ноге. Все зажило быстро, как на собаке.

Еще раз я был сильно травмирован. Меня случайно сбил спортсмен, бежавший стометровку. Папа недоглядел и оставил меня на беговой дорожке, там меня и приложили. Йодом меня мазали долго. Спасибо Богу, что жив остался.

И еще у меня есть травма, полученная посредством моей сестры. Складывается впечатление, что все, что она ни делала, делалось специально, как будто в отместку мне. В один прекрасный день матушка заставила всех нас наводить порядок во дворе нашего дома -- нужно было сложить в стопку кирпичи и половинки кирпичей. Меня поставили к кирпичам, и я укладывал их в стопку. Сестра подошла с кирпичом и, вместо того чтобы дать мне его в руки, бросила кирпич мне на ногу. Ноготь с большого пальца левой ноги слетел с такой скоростью, будто бы его там никогда и не было. Последствия этого вам понятны. А проблема вросшего ногтя осталась до сих пор.

Был еще один случай, когда я мог погибнуть или быть покалеченным на всю оставшуюся жизнь. Центральный военный госпиталь, где можно было проконсультироваться у врачей-специалистов, находился в городе Эстергоме. Город славится крупнейшей в Европе католической базиликой. В 60-х годах там было не так окультурено, как сейчас, -- тогда можно было походить по подземным пещерам и переходам под базиликой.

Побывав в госпитале на консультации, мама повела нас с сестрой в город -- нужно было что-то купить. Мы шли по улице, когда вдруг сверху раздался звук бьющегося стекла и крик мамы: "Беги!" Я успел сделать только два шага в сторону, когда мне в руку воткнулось оконное стекло, вылетевшее со второго этажа. Воткнулось в руку, вывернуло кожу и упало на асфальт. Не сделай я эти два шага, стекло могло бы попасть в голову либо в шею. Секунды -- а последствия совсем разные. Пришлось возвращаться в госпиталь. Там сделали перевязку и уколы от столбняка. Памятные шрамы до сих пор при мне. Еще раз спасибо Богу и моему ангелу-хранителю.

Отдельная песня -- это лечение зубов. Поскольку врачи были в основном военные (их не учили работать с детьми), то посещение стоматолога было сродни приему у сельского фельдшера. А бормашина была еще той бормашиной -- больше жужжала, чем сверлила.

С тех самых пор лечение зубов у меня не вызывает энтузиазма. Эта программа боязни стоматологов сидит где-то под корочкой в голове до сих пор. Боли и садизма от них я вынес много.

Еще запомнилась Венгрия своими майскими жуками: таких толстых и здоровых я больше нигде в жизни не видел. Когда они в первые теплые весенние дни вылезали из земли и начинали летать, в воздухе стоял гул. И если такой "мессер" попадал в голову, было больно. Мы их ловили, сажали в спичечные коробки и приносили домой. Выбравшись ночью из коробка, они начинали свои полеты по квартире и не давали спать. Приходилось вставать, ловить жуков и получать за это втык.

Вылет майских жуков совпадал с началом цветения каштанов. В нашем военном городке каштанами были обсажены все дороги. Сажали их давно, и по тридцать лет им уже было. Кто видел, как цветут каштаны, думаю, никогда не забудет, как на деревьях, только что выпустивших первую листву, вдруг вырастают белоснежные свечки, источающие дурманящий запах. Кстати, каштановый мед при хранении практически не кристаллизуется и является на сегодняшний день одним из самых дорогих.

Во дворе нашего дома стояло наклоненное дерево и в силу этой особенности на него повесили качели. Каждый мог посидеть или покачаться на них. Над качелями ствол дерева раздваивался, и там была сделана площадка из досок. Когда мы играли в прятки, мы там прятались. Однажды, играя в прятки, я забрался туда, а поскольку время уже было довольно позднее, а раньше десяти-одиннадцати часов вечера домой нас не загнать, я просто вытянулся на этой площадке и уснул. Уснул настолько крепко, что совсем просыпаться не хотел. Мои товарищи доложили об этом матери, и все хором пытались меня разбудить. Мама боялась, что во сне я повернусь и упаду с дерева. На помощь пришел молодой офицер. Он встал на ящик и снял меня с дерева. В этот момент я и проснулся, но мне было как-то стыдно и страшно сразу просыпаться, ведь из-за меня столько проблем. И я решил спать до конца. Офицер отнес меня домой и положил в кровать. Я уже не спал, но и глаз не открывал. Лежал и слушал сетования мамы, когда она меня раздевала. Утром я получил большой втык.

В один прекрасный сентябрьский день кончилась моя неограниченная свобода. Первого сентября родители отвели меня в школу и сдали на руки первой учительнице. К сожалению, я не запомнил ее имя. Помню, что она была высокой, красивой, статной женщиной.

Учиться мне было не интересно. Все интересное было за стенами школы, а сидеть в помещении и протирать штаны на заднице - мне не нравилось. И как-то раз я нашел более интересное применение штанам. Я их снял.

Я этого не помню, мне рассказывала мама, что на каком-то уроке я снял с себя всю одежду и остался в одних трусах. Учительница спросила, зачем я это сделал, на что я ответил: "На улице и в классе жарко. Зачем же сидеть одетым, можно и раздеться". Родителей вызвали в школу. По счастью, в школу ходила одна мама, а с ней тогда еще можно было договориться.

Школьную программу я впитывал в себя без особых проблем. Домашние задания делал быстро, чтобы осталось время на "путешествия". В памяти запечатлелись моменты, когда нас принимали в октябрята, но особенно запомнился день, когда я стал пионером.

День пионерии -- 19 мая. Нас собрали в Доме офицеров, у бюста нашего вождя -- В. И. Ленина. Там говорили такие хорошие слова, что плакать хотелось. Повязанный мне пионерский галстук каким-то немыслимым образом согревал шею и давал приятное тепло всему телу. Настроение было приподнятое, хотелось творить добро на весь мир, делать хорошие поступки. В этот день я пошел к своим друзьям-солдатам на танкодром, они меня тепло поздравили и накормили вкусной-превкусной картошкой. И даже что-то подарили -- для них я был младшим братишкой.

Нас, школьников, постоянно привлекали к выступлениям на торжественных концертах, посвященных нашим государственным праздникам. Мы выучивали какие-то четверостишия и звонкими голосами громко со сцены читали эти здравицы. Дети на сцене всегда смотрятся прикольно и им всегда громко аплодируют. Мы стояли, выстроившись в три ряда, и читали стихи. Нас было человек сорок. Клуб был полон. Вдруг меня кто-то сзади толкает в спину и говорит, что мне нужно читать свое четверостишие. Я понимаю, что очередь еще не моя, но раз такое дело, то я громко, не сбиваясь, и при этом, сильно волнуясь, читаю стихи. Настает моя очередь читать стихи, я опять их громко читаю. Когда меня кто-то еще раз толкнул и сказал, что моя очередь читать стихи, мне ничего другого не оставалось, как третий раз их прочитать. Зал к этому времени начал как-то не так смеяться и даже повизгивать. Смех перешел в гогот и рукоплескания в мой адрес. Больше читать стихи на торжественных концертах меня не приглашали, а я сильно на это не обиделся.

В первом классе меня записали в музыкальный кружок при Доме офицеров. Маме очень хотелось, чтобы я учился играть на пианино. У меня к этому, душа совсем не лежала, но приходилось подчиняться. Добросовестно два раза в неделю я ходил на уроки музыки в Дом офицеров, где было старенькое пианино. На нем играли гаммы и "Во саду ли, в огороде". Преподавательница музыки - смазливая рыжая девица, от которой постоянно пахло менструацией. О ней говорили, что она блядь и изменяет своему мужу, с кем попало, спит, а он бьет ее за это. Вообще рукоприкладство по отношению к женам процветало в военных городках. Смотришь, идет дама в черных очках, типа ночью встала воды попить и на дверной косяк налетела. Семейные разборки иной раз заканчивались такими побоищами, что водой приходилось разливать. Мы все это видели, все происходило на наших глазах.

В дни, когда не было возможности практиковаться на пианино, мама заставляла меня играть гаммы на аккордеоне. Причем растягивать его нужно было горизонтально, чтобы он издавал звуки. Голь на выдумку хитра. Тогда у нас уже был и аккордеон, на нем по самоучителю иногда занималась мама, а у отца был баян. Просто домашняя филармония!

Как-то раз после музыкальных занятий, весь полный музыкой, я встретил своих закадычных друзей, и, чтобы как-то себя развлечь, мы пошли в автопарк. На нашу радость, мы нашли выброшенную сигнальную ракету. Нам захотелось ее сразу запустить. Открутили колпачок, достали веревочку с кольцом, за которую нужно дергать. Один из друзей взял ракету и попытался выдернуть чеку, но руки у него предательски затряслись, и решимость пропала. Со вторым товарищем это повторилось. После этого я просто не имел права ее не запустить, поэтому, собрав в кучу все свое самообладание, я изготовился для стрельбы, как это делали взрослые. Вытянув руку с ракетой вверх, я изо всех сил дернул за чеку. Хлопок -- и ракета взлетела, но не вертикально вверх, а по наклонной и довольно низкой траектории. Она пролетела над автопарком, благополучно перелетела через крыши боксов с техникой и полетела в сторону сельских полей. Дальше был Дунай. Я был очень горд своим поступком -- я смог запустить ракету, а мои друзья облажались. Но это был не конец истории. Вечером пришел отец со службы и рассказал, что какой-то мудак из автопарка запустил ракету, и она попала в стог с сеном, который принадлежал венграм. Стог был "небольшой" -- метров пять в высоту и метров двадцать в длину. Службу на КПП несли подчиненные моего отца. Они увидели пожар и пытались огнетушителями его тушить, но где уж там -- стог сгорел весь без остатка. Я понял, что признаваться в запуске этой ракеты, мне не стоит.

Другой случай, связанный с поджигательством, вышел во втором классе. В начале первой четверти нас, несколько классов, решили вместо занятий вывести в ближайшие горы для сбора гербария. С собой нужно было взять немного воды и еды. При этом все с собой взяли еще и спички -- вдруг придется разводить костер. Поднявшись в гору, кто-то затеял игру: зажигаешь и бросаешь спичку в траву, она загорается, а ты потом тушишь траву ногами. Трава к тому времени уже высохла и горела великолепно. Развлекаясь, таким образом, мы продолжали путь вверх по горе. Обернувшись назад, увидели, что сзади нас огонь и площадь возгорания уже большая. Ветер с хорошей скоростью разносил огонь по полю. Мы попытались тушить огонь ногами, ветками. Но было поздно -- огонь пошел. Нас, нескольких мальчиков, учительница послала за помощью на ближайшее КПП.

До КПП я добежал первым. Дежуривший там наряд вызвал пожарных. Кукурузное поле, находившееся на этом склоне горы, спасти не удалось: пожар тушили всю ночь, а когда справились с огнем, кукуруза на стеблях висела жареная. При разборе событий этой экскурсии преподаватели указали на меня, как на основного поджигателя. Вечером пришел разъяренный отец (видно, на службе ему вставили "по самое не балуйся"). Дома имелся провод-удлинитель для утюга, метров десять, висел в мотке. Так он, не говоря ни слова, его схватил и бросился меня им ласкать по всему телу -- больно было и страшно. Я не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не мама: она бросилась между нами и прикрыла меня своим телом. Провода досталось и ей. Хороший такой провод, в красной резиновой оплетке, до сих пор помню. Недели через две рубцы от провода с тела сошли, а память осталась.

* * *

Офицеры в гарнизоне занимались браконьерством. Машины всегда на ходу, а боеприпасы и оружие при себе. В садах, в лесах и горах Венгрии водилось такое количество всякой дичи, что можно было стрелять и стрелять. Местное население этого не одобряло и не приветствовало, но боялось наших солдат и офицеров. 1956 год у них в памяти останется надолго, наши могли и пристрелить. Зайцы, косули и различная птица, этого там всегда было много, надеюсь, что и сейчас не меньше. Как-то раз с ночного вождения (танковый батальон, в котором служил отец, в условиях плохой видимости, то есть ночью, водил танки) отец привез подстреленного зайца-русака. А это было ночью. С зайца нужно снять шкуру, пока он еще тепленький. А заяц был здоровенный. В большой комнате он повесил его между двумя шкафами и начал с него снимать шкуру. Мы все трое, то есть я, мама и сестра, спали в маленькой комнате и ни сном, ни духом не знали, чем там занимается отец. Ему понадобилась помощь и, он разбудил мать, чтобы она ему помогла управиться с зайцем. Выйдя из маленькой спальни, будучи со сна, она увидела окровавленное распятое тело, повешенное между шкафов. Этого ей хватило, чтобы упасть в обморок. Последующие полночи отец занимался тем, что откачивал мать и приводил ее в сознание. В выходной день после этого случая в нашей семье был большой праздник - по случаю браконьерского зайца и выздоровления мамы после такого стресса. Заяц был запечен в духовке, понравился всем присутствующим и был съеден на ура. В последующем, кроме рыбы, отец больше не приносил таких окровавленных подарков. А рыбу он приносил часто. Какие были карпы! А еще он приносил раков! Тогда я их первый раз и попробовал.

* * *

Как-то на одном из тренингов нужно было вспомнить чувство первой любви. Из памяти вышел вечер: в тот день мы отмечали то ли День пионерии, то ли окончание учебного года и уход на летние каникулы. По этому случаю на стадионе разводили громадный пионерский костер. Были прохождения праздничных колонн, выступления гимнастов, и номера художественной самодеятельности. Начальник ракетно-артиллерийской службы по этому случаю устраивал салют. Из сигнальных пистолетов запускались сигнальные огни различных цветов, а пиком салюта был пуск ракет СХТ (сигнал химической тревоги), они стояли по кругу вокруг костра и вылетали по одной из каждой ракеты с диким воем. Было немного жутко. Короче, было круто и весело.

Мне нравилась одна девочка из нашего класса, а может быть, и из другого; прошло столько времени, что это уже теперь и не важно, в каком классе она была. Девочка была крупная, веселая и с бантами, заплетенными в косы. После того как закончился праздник и все разошлись, мы каким-то образом остались на этом большом футбольном поле одни. Какие чувства нами овладевали, я точно сказать не могу. На душе было так хорошо, что хотелось кричать и стонать, что мы и делали. Мы просто бегали по этому полю, кричали, кидались на сетку от футбольных ворот, резвились, как маленькие щенки, и нам было так хорошо, что до сих пор это ощущение осталось в памяти. Что это было, я не знаю, но явно это была любовь в таком вот интересном ее проявлении. Было уже очень поздно, я проводил ее до дома. Жила она в другом конце военного городка. Больше мы не встречались. Вот вам и первая любовь, и первые чувства. Мне было лет восемь, но вывод пришел сам -- ЛЮБОВЬ ЕСТЬ.

* * *

Первый раз столкнулся со смертью тоже в Венгрии. В нашем доме жил офицер по фамилии Бабадей. Ведал он складами вооружения и боеприпасов. Склады находились у подножия ближайшей горы и были за пределами жилого городка. У него была дочка Женька, рыжая и некрасивая, с экземой. Мы с ней дружили, но не очень. Летом в горах бывают страшные грозы. Гром и молнии продолжаются иногда и по часу, а когда и больше двух-трех часов, и при этом идёт такой проливной дождь, что на улицу уже точно не выйдешь. Что уж такое случилось на этих складах, что Женькиному отцу, в эту грозу, в этот ураганный дождь пришлось выйти из дома? Он шел по дороге и поднимался в гору, сзади его догоняла "летучка" (машина технической помощи -- это для военных). В это время земля и небо просто содрогнулись от такого сильного удара молнии, что стало ужасно страшно. Молния попала прямо в Бабадея, вошла в кокарду на фуражке, а вышла через каблук сапога, оторвав каблук. Солдатики из "летучки" видели всю эту картину своими глазами, они и рассказали о случившемся. Подъехав к нему, они пытались оказать ему первую помощь; говорят, что в таких случаях нужно попробовать человека засыпать землей и тогда он, быть может, отойдет. Но все их старания не увенчались успехом. Видно, уж очень сильная была молния.

Плач женщин в доме, все ходят в черных платках, говорят тихо, и так все грустно, что хочется плакать. После этого было прощание с телом погибшего в Доме офицеров. Тоже очень грустная и торжественно-траурная церемония. Мы все ходили тихие и поникшие, нам было жалко дядю Бабадея, его жену и, конечно, Женьку -- она осталась без отца. Они уехали в СССР. После этого я сделал вывод, что люди смертны, и я тоже когда-нибудь умру. А так не хочется.

Еще был один случай, когда мне первый раз случилось серьезно познакомиться с электричеством и чем это знакомство могло закончиться для нас с другом. Опять же гроза. Мы гуляем после грозы по военному городку. На земле валяется оборванный электрический провод. Мой товарищ, недолго думая, хватает этот провод -- он оказывается под напряжением и начинает его со всей силы крутить (так крутят провод, когда собираются играть в скакалочку через большую веревку), его бьет током, он корчится от боли и не может оторваться от электропровода. Сам я попадаю между зданием, которое находится у меня сзади и этой электрической скакалкой. Эта страшная скакалка постоянно бьет меня током, жалит и кусает, как гадюка, руки и ноги. Я ничего не могу сделать, не могу перескочить через эту змею, не могу помочь другу -- я ничего не могу! Каким-то неведомым образом он отрывается от этой смертоносной скакалки, провод отлетает в сторону. Мой друг остается стоять, весь какой-то зеленый и трясущийся, двигаться он может, но разговаривать -- еще нет. Хорошо, что от места этого ЧП он жил совсем не далеко. Я отвел его домой и рассказал его маме, что с нами случилось, -- вызвали врача. Прописали постельный режим и обильное питье. Хорошо все то, что хорошо кончается. Если повезло моему другу, то совсем не повезло его отцу. Молодой мужчина, офицер, до тридцати лет, за два месяца умирает от рака головного мозга. Вот и еще одна нелепая смерть.

В 1962 году венгерские врачи согласились сделать моей сестре операцию по устранению косоглазия. На десять дней маме с сестрой нужно лечь в больницу. А у отца в это время начинались учения, со мной никто из соседей оставаться не хотел. Отец написал рапорт командованию, и меня разрешили взять, в виде исключения, на настоящие военные учения. Учения проходили на полигоне вблизи города Хаймашкер, помню это название до сих пор. Учения начались летним ясным теплым днем, наверное, часа в четыре утра. Нужно было идти в автопарк и грузиться на машины. Меня определили в экипаж "летучки", там было четыре человека -- отделение технической помощи, оно так и называлось. Солдаты были очень суровые, но меня они любили и следили за мной, как за малым ребенком. С утра завтрак для солдат заменили на сухой паек. Каждому выдали по шмату сала -- что это было за сало! От давности хранения оно стало желтым, откусить это сало просто невозможно, оно не угрызалось, его можно было только рассасывать, но каков его вкус, до сих пор слюна выделяется, как вспоминаю это сало. Вместо чая в дивизионной квасильне (там делали квас по деревенским рецептам на ржаных армейских сухарях; получался он типа вырви глаз: сахара там ни грамма, вкус кислючий пре кислючий) разрешали наливать квас в термосы. И все это вместе: армейский сухарь, холоднючий квас, сало как подметка от сапога. Но как это было вкусно! До полигона шли своим ходом -- колонной вместе с гусеничной техникой - полевыми дорогами. Пыли было много. Мне в "летучке" выделили спальное место, внутри можно было вешать матерчатые гамаки, они входили в штатное размещение и служили для отдыха личного состава. Один гамак стал моим спальным местом, раньше я не спал в гамаке. Отделение технической помощи подбиралось из людей домовитых, хозяйственных и основательных. Все они делали осмысленно и основательно, с каким-то своим техническим вкусом. В "летучке", кроме гамаков, были токарный и сверлильный станки, а также газосварка, электросварка и куча всякого инструмента для ремонта танков, и была там маленькая печка, на которой они умудрялись варить компоты, которыми меня и поили, жарить картошку и грибы. Целыми днями я в гуще событий: непрерывно шли боевые стрельбы, водили танки -- дни были длинные, и такое складывалось впечатление, что они не кончались. Дни перерастали в ночи, а ночи в дни. Однажды у отца выдались свободными часа два. Он взял меня, офицерскую плащ-палатку и мы пошли к ближайшим деревьям возле нашего лагеря. Отец постелил палатку на траву в тени деревьев, расположившись на ней, мы скоро уснули. Проснулся я оттого, что напротив меня на плащ-палатке лежала змея. Она внимательно наблюдала за мной. Картина несколько жутковатая, я не смел пошевелиться. Змея могла среагировать на любое мое движение. В это время проснулся отец, увидев это, он что-то крикнул. Змея, услышав шум, скрылась в траве. По позвоночнику прошел холодок страха. Учения прошли благополучно, и мы вернулись.


3. МОСКВА. МОСКОВСКОЕ ЖИТИЁ - БЫТИЁ

Время нашего пребывания в Венгрии закончилось, нам приехала замена. Глубокой осенью, в Москве уже выпал первый снег, мы вернулись в СССР. В дороге нас обворовали; это случилось на станции Чоп (Чоп -- станция перехода границы на территорию СССР). Украли деньги, заграничные паспорта и кучу других нужных документов, а также вкладную сберкнижку, где были деньги, начисленные за последний год пребывания в Венгрии. Остался один документ -- это партийный билет отца. В те годы можно было потерять все, но только не партийный билет. Партбилет лежал отдельно от всех документов и поэтому остался в сохранности. По прибытии в Москву родителям еще долго пришлось восстанавливать документы. Но жизнь продолжается и идет вперед. Все проходит, и это прошло.

Бабушка какими-то правдами или неправдами смогла поменять свою комнату в коммуналке на улице Баумана на часть деревянного дома в Кунцево. Там жила какая-то бабуля, которая за дополнительную плату любезно согласилась поменять Кунцево на Бауманскую. Бабушка стала обладательницей части отдельного дома в черте Москвы. В те годы Кунцево - это окраина Москвы и даже не рассматривалось народом, чтобы там можно жить. А теперь Кунцево пересекает Кутузовский проспект. Эта часть деревянного дома представляла собой отдельную двухкомнатную квартиру с кухней и сенями, с водой и удобствами на улице. Отапливалось это строение паровым котлом, который был вмонтирован в плиту. Топить его нужно углем и дровами. Зимой топить плиту нужно два раза, утром и вечером. И пищу нужно готовить там же, на плите, или на керосинке. Такая вот куча всяких неудобств.

К нашему приезду у бабушки появился телевизор; такого чуда техники я до сих пор не видел, чтобы, не выходя из дома, смотреть концерты и кино, слышать и видеть новости. Телевизор иностранного происхождения, по-видимому, немец, назывался он "Рембрандтом". Это был здоровенный ящик из полированного дерева, с маленьким экраном. Наши отечественные КВНы смотрелись куда хуже, чем этот красавец. В последующие годы он верой и правдой служил нам. Тогда работало два канала, но, сколько всего можно было увидеть! Показывали какие-то венгерские приключенческие сериалы, фильмы с участием Чарли Чаплина и многое, многое другое.

Меня определили в школу N 804 на улице Багрицкого. Это была восьмилетка, страшненькая двухэтажная школа, без спортивного зала, с какими-то прогнившими полами и скрипучими лестницами. Школа мне совсем не понравилась. Все ходили в школьной форме какого-то страшного мышиного цвета. У меня никогда не было школьной формы. Родители так и не сподобились мне ее купить. В своей одежде я как-то все время выделялся из общей массы. Мне все время приходилось с кем-то драться. Били меня, бил и я, но почему-то большинство было против меня. Белая кость: отец -- военнослужащий, приехал только что из-за границы. (Офицеры в те времена были в почете.) Я не вписывался в обычный ряд учеников этой несчастной, забытой Богом школы, поэтому и задирали меня чаще, чем других. Приходилось быть в постоянной готовности дать отпор обидчикам. Больше эта школа мне ничем не запомнилась. Там я благополучно и закончил третий и четвертый классы.

А дальше события развивались более интересно. По прибытии на Родину, отец с помощью бабушки, своих друзей и отдела кадров Московского военного округа умудрился попасть преподавателем в город Мытищи, в Лесотехнический институт на военную кафедру. Все ничего, но дорога занимала где-то около четырех часов в день. На несколько лет терпения ему хватило, чтобы ездить туда и преподавать. Там подобрался очень хороший офицерский коллектив. В последующие годы, они не раз собирались у нас и справляли какие-то праздники. Раза два с этим коллективом, на институтском ГАЗике мы ездили за грибами под Верею. Отличные времена. С тех пор очень люблю собирать грибы, а еще больше есть.

Маме жить в этой развалюхе, называемой домом, и топить печку два раза в день совсем не хотелось. Когда в очередной раз отопление вышло из строя, мама вызвала санэпидем станцию. С помощью хороших угощений, подношений, а может быть, и денег было получено заключение, что в этом доме по сан эпидемическим нормам дальнейшее проживание нежелательно. Документы были поданы в соответствующие государственные органы, и при помощи "крупной артиллерии" в лице моей бабушки, вопрос решился положительно. Мы получили новую трехкомнатную квартиру по адресу: Можайское шоссе (ныне Кутузовский проспект). Старый дом пошёл под снос.

Этот новый (!) пятиэтажный дом образца хрущевского панельного домостроения - шедевр архитектуры шестидесятых годов. Эта малогабаритная трешка... общей площадью около 50 квадратных метров, казалась ну просто дворцом. Только одна проблема - поставить в эту квартиру ничего путного не получалось. В пятиметровую кухню - кроме холодильника, маленького серванта с выдвижными досками вместо стола и трех стульев больше ничего не входило. Сесть всей семьей на кухне не получалось. Как-то раз мама решила поменять обычный ход вещей и вместо серванта поставить на кухне круглый стол. Высота стола не позволяла занести его на кухню даже со снятой столешницей и снятой с петель кухонной дверью. Ей очень хотелось поставить стол на кухне, поэтому я получил приказ, - отпилить ножки у стола на 15 сантиметров. После обработки ножек в сторону уменьшения стол влез в кухню. Но всем членам семьи сесть вокруг стола опять не получалось. Не было места. Изуродованный круглый стол с укороченными ножками первоначально пришлось вынести на балкон, а в дальнейшем отвезти на дачу, где он до сих пор и пребывает, а сервант вернуть на место. В воскресные и праздничные дни для совместного обеда стол накрывали в большой комнате. Но таскать все из кухни в комнату и обратно тоже не очень хорошо.

В полученной квартире были паркетные полы. По тем временам это роскошь. Березовый или буковый белый паркет, его бы лачком -- и красота. Однако мама приняла единоличное решение и сама покрасила паркет желтой краской во всей квартире. Она это где-то видела, - как потом она объясняла. Наверное, в не очень хорошем сне. Полы загублены. Навсегда! Объяснить ее поступок мне очень трудно, но это уже была не первая ее странность.

Для дальнейших занятий музыкой для меня решили приобрести пианино. Пианино выбрали самое дорогое, торговое марка - "Красный Октябрь". Уши ни у кого не режет от этого названия? У этого пианино была чугунная станина (это там, где натягиваются струны), и весило оно килограммов 600. Поднять его на третий этаж по узким лестницам хрущобы было подвигом. Когда к концу третьего часа пятеро мужиков, промокшие насквозь от пота, затащили это пианино в квартиру, смотреть на них было страшно, и матерились они как-то нехорошо.

Народ в нашем доме жил разный. Большая часть новых жильцов переезжала из бараков и общежитий. И когда они привезли в дом свои сундуки и старинные диваны, из них по всему дому поперли клопы. Утром просыпаешься, а простыня в красных пятнышках от крови после укусов клопов. Только через семь лет неустанной борьбы, с колониями мигрирующих по дому клопов, насекомые отступили и ушли.

С переездом в новую квартиру я пошел в другую школу, N 712. Школа новая, светлая, пятиэтажная, со своим двором и со своим спортивным залом. С классами, где были "А" и "Б". С пятого и по десятый класс у нас классным руководителем была преподавательница русского языка и литературы Валентина Алексеевна Казьмина. Милейшая женщина, великолепный преподаватель, и еще она очень красивая, ей в то время было лет тридцать. Учиться в этой школе было гораздо веселее, чем в 804-й. Дом и школа находились рядом -- это минуты три не спеша пешком, а бегом за минуту. Как удобно!

На втором этаже жил Сашка Чекалин, он учился в параллельном классе, в "А", а я, естественно, в "Б". У них была однокомнатная квартира, в ней проживало пять человек: Сашка, его сестра с мужем, мама и бабушка. Но мы как-то умудрялись у него еще и играть. С ним мы занимались спортом, даже записались в нашем спортивном клубе "Кунцево" в секцию самбо. В те годы это было совсем бесплатно. Сашка как-то быстро бросил ходить в секцию, а я еще несколько лет занимался борьбой.

С Сашкой мы пару раз ездили в пионерские лагеря. Один раз его мама взяла нам путевки, они стоили рублей одиннадцать, за такие деньги ребенка можно было не видеть почти месяц. В пионерских лагерях было совсем не плохо. Кормили, поили, развлекали, привлекали на занятия в разные кружки, типа "Умелые руки", можно заниматься спортом. При всем этом всегда нужно быть в готовности дать отпор драчунам и приставалам, это всегда омрачало отдых в пионерских лагерях. По выходным нас приезжали навещать родители. У Сашки была сестра, у неё муж -- Федя Козодой, у него машина -- 408-й "Москвич" салатового цвета. Вот на этой машине нас и приезжали навещать в родительский день. Привозили всяких сладостей и что-нибудь вкусненькое, например, клубнику с сахаром в стеклянной банке.

Другим летом от баскетбольной секции мы попали в спортивный лагерь под Рузой. Лето выдалось настолько дождливым, что после двух недель проживания в палаточном городке пришлось съезжать домой.

И еще раз или два меня отправляли в пионерский лагерь, но уже без своего друга. В одну такую поездку с новым товарищем по лагерю, не помню, как его звали, мы в свободное время путешествовали вокруг лагеря, то есть были в поисках приключений на свою задницу. Путешествуя, таким образом, мы вышли к небольшому прудику. На дереве, стоящем возле пруда, висела тарзанка -- как можно упустить такой случай и не попрыгать с нее в воду! Мы быстро разделись -- и на тарзанку. Раскачавшись изо всех сил и придав самую большую амплитуду в раскачивании, я оторвался от веревки и прыгнул головой вниз. Но сообразил, что я не знаю, какое там дно и какая там глубина, решил глубоко не нырять, а вынырнуть быстрее. Для этого резко вытянул руки в сторону поверхности, и тут меня сложило пополам, я почувствовал головой удар собственных пяток. Хорошо, что лет мне было мало, и позвоночник гнулся во все стороны. Последующие два-три месяца мне было довольно больно дотрагиваться до спины, да и сейчас внезапная боль в спине иногда напоминает о том случае.

Новогодние праздники у нас с Сашей Чекалиным всегда были очень напряженными. Его мама и моя бабушка где-то умудрялись доставать приглашения на новогодние концерты и балы для детей, с получением новогодних подарков. За каникулы мы с ним ездили на три-четыре елки, начиная с Кремлевской. Подарки там считались самыми лучшими, и каждый год в разной упаковке. Когда мы повзрослели, и смотреть представления уже не хотелось, за подарками все-таки ездили.

Самбо я занимался несколько лет. За это время успел выступить на многих соревнованиях и даже занял второе или третье место в своей категории на первенстве Москвы. В память о самбо у меня остались помятое ухо и немного сдвинутый вправо нос. А случилось это так. Как-то раз на тренировке мне пришлось встать в пару с кандидатом в мастера спорта. Парнишка я был высокий и вязкий, и этого кандидата я пару раз поймал на прием. Он с позиции своего мастерства не думал, что и другие что-то могут, и в отместку за это он поймал меня на прием, со всей дури бросил меня на ковер и еще сам сверху прыгнул на меня. Основной удар пришелся в область головы, конкретно -- в нос, ну и еще я ухом прошелся по ковру. Вот такие метки остались у меня от самбо. Не дай Бог попасть в пару с таким тупым "кандидатом". Могут сломать не только тело, но и жизнь.

Эти занятия для меня даром не прошли, я всегда добрым словом вспоминаю своих тренеров и их труд. Занятие борьбой дало мне очень много. И в разных ситуациях чувствовал себя более уверенным и мог всегда дать сдачи.

В школе подобрались очень хорошие преподаватели физкультуры. Одним из них был фронтовик с вырезанным на две трети желудком после ранения -- Павел Тимофеевич, или просто Тимофеич. У него была лысина, которой  он стеснялся. Для маскировки он отращивал волосы с одной стороны головы и укладывал эти длинные волосы на другую сторону головы. 1-го сентября на торжественной линейке, посвященной началу нового учебного года, его длиннющую прядь волос порывом ветра подняло над головой, и она начинала развиваться по ветру перед всей школой, очертаниями похожая на флаг. Видеть это было смешно. В свои шестьдесят лет он мог подтягиваться на турнике и делать склепку, держать угол на шведской стенке порядка минуты и выполнять различные упражнения на брусьях... а справиться с собственной лысиной не мог.

В школе работали бесплатные секции, по вечерам всегда можно было прийти в спортзал и поиграть в волейбол или баскетбол. Занятия вели энтузиасты и любители этих видов спорта. Потом, кроме самбо, я серьезно занимался баскетболом. По линии ДЮСШ (детская юношеская спортивная школа) на какие соревнования мы только не ездили, в каких первенствах только не участвовали! И все это бесплатно.

Тренировки по баскетболу у нас проходили на малой спортивной арене в Лужниках. Добирались из Кунцево в Лужники очень интересным путем: чтобы не объезжать пол-Москвы на метро, мы доезжали до станции метро "Кутузовская", спускались на железнодорожные пути и по ним через железнодорожный мост над Москвой-рекой попадали в Лужники. Это по времени занимало минут двадцать. А по деньгам в две стороны получалось всего 10 копеек. Денег хватало еще и на эскимо, оно стоило 11 копеек, а фруктовое в стаканчике стоило и того меньше. Родители денег давали на полную дорогу, копеек двадцать, с нашей экономией - на мороженое всегда хватало.

В 1965 году в Кунцево началось строительство Можайского шоссе и Аминьево-Рублевской дорожной развязки. При мне начинали сносить первый дом в деревне Давыдково и строить этот новый красивый район -- Давыдково. На улице Ращупкина, где мы проживали ранее, снесли все дома и тоже построили новый микрорайон.

Кунцево, особенно в районе железнодорожной станции и рынка, слыло довольно криминальным местом. Дома, огороженные трехметровыми деревянными заборами, с огромными собаками на цепях, напоминали больше воровские малины и притоны. По вечерам там лишний раз появляться не стоило. Могли и раздеть. А когда начали ломать эти клоповники, сколько чудесных и интересных вещей мы там находили! Находили чемоданы, набитые облигациями выпуска этак 1947 года и дальше. Чемоданы с керенками; они были напечатаны на какой-то паршивой бумаге типа газетной и были не разрезаны, так и хранились в рулонах, как обои. А сколько царских денег было найдено там! Что стоили сторублевые купюры с изображением Екатерины! А монеты разного достоинства, серебряные и медные. Царский серебряный рубль, которым можно было убить, если им в кого-нибудь бросить. Эти тяжелые монеты были хорошими битами при игре в "ришеше"; смысл игры сводился к тому, что надо перевернуть битой монеты, сложенные стопкой, ударяя битой по монете. Первым начинал игру тот, кто ближе всех бросит биту к куче с монетами, а еще лучше -- накроет эти монеты битой с броска -- выигрыш сразу. Все, кто играл в эту игру, были серьезными профессионалами, с отличным глазомером, крепкой рукой и хорошей битой, ну и, конечно, везением. От этих поисков и обменов у меня набралась коллекция -- довольно увесистый мешок с медными и серебряными монетами.

Больше всего времени мы проводили на "пустышке". За нашими домами находился пустырь (сейчас на этом месте магазин "Перекресток"), и мы там играли в футбол. Футбол начинался сразу после окончания занятий в школе и продолжался до глубокой ночи, когда уже мяч становился невидимым. Всех друзей искали там, там же узнавались и все последние новости. Ещё игры -- это "ножички" и, особенно по весне, лапта.

В школе я продолжал учиться без особого энтузиазма, но двоек почти не было. На домашние занятия тратил максимум час вместе с обедом, а потом -- сразу на улицу. Что мне сильно мешало жить, так это занятия музыкой два раза в неделю. Ездить нужно было в район станции "Сетунь". Занимался я частным образом, на дому. Матушка платила за каждое занятие рубля по два.

Какое-то время, я посещал музыкальную школу. Туда меня устроила бабушка. Просто так в музыкальную школу меня брать не хотели -- способностей, очевидно, не хватало. Но бабушка обратилась к великому композитору Соловьеву-Седому, который и сделал звонок в Кунцевскую музыкальную школу, и меня приняли. Походив месяц на сольфеджио, я понял: нужно срочно линять, больше ни один великий композитор меня не выручит.

Но мои мучения на этом не закончились, а только усилились -- как раз в виде этих частных уроков. Как-то раз после занятия музыкой я пошел домой пешком. И в районе улицы Красных Зорь решил сократить путь и пройти через стройплощадку. Была весна, и стройплощадка напоминала болото. Свалившись с проложенных через грязь досок, я начал барахтаться и тонуть в грязи. Меня засасывало и засасывало, самостоятельно выбраться из жижи я не мог. Когда меня засосало по пояс, пришлось кричать и звать на помощь. Прибежали строители, проложили доски и с большим трудом извлекли меня из грязи. При этом я умудрился не потерять ботинки. По счастью, нашелся водитель, который ехал в мою сторону. Положив на сиденья газеты, он усадил меня в кабину и довез до дома. Вот такой "подарок" пришел домой: по пояс в жидкой глине, в руках грязная папка с нотами.

Последующие часа четыре я пытался привести себя в порядок, штаны и ботинки пришлось отстирывать и отмывать, все это нужно было высушить. И сразу как-то оказалось, что у меня нет приличной запасной одежды. Все покупалось в единственном экземпляре и носилось до полного уничтожения. Школу пришлось пропустить -- не в сатиновых же тренировочных штанах идти. Причем брюки мне сшили из добротного армейского материала темно-синего цвета, и они были одни. Раньше у военных форма была такая: китель цвета хаки, а бриджи или форменные брюки навыпуск синего цвета. Потом форму у военных сделали одинакового цвета: все стало хаки.

Я быстро прибавлял в росте, а брюки не успевали снашиваться, материал был очень хороший, поэтому я все время ходил как "подстреленный" или, как говорила бабушка, "бегал от долгов". Чем давал лишний повод для насмешек в школе. С брюками у меня всегда были проблемы, а родители этого не видели или не хотели видеть, как одет их сын? Первые нормальные расклешенные брюки я пошил в 9-ом классе. Материал стоил рублей шесть-восемь, а пошив в ателье рублей одиннадцать. Это были классные, красивые брюки.

Ну а с музыкой что, спросите вы? Она закончилась после моего заплыва в грязи. Я сказал твердое "нет" и перестал заниматься музыкой. Зато, какая экономия -- целых шестнадцать рублей в месяц! Это можно было шить новые брюки каждый месяц.

* * *

В мои обязанности по дому входило посещение рынка и покупка картошки, капусты и овощей, а также походы с бидоном к бочке за тремя литрами молока. За пятачок покупался большой 250-граммовый стакан семечек, а за три копейки - маленький. Пока пройдешь и попробуешь у всех торговок, карман семечек наберешь. В самом начале, когда еще была деревня Давыдково, и в ней держали коров, то по утрам к дому приходили молочники. Нужно только спуститься вниз, взять трехлитровую банку и купить парного молока со сливками у горловины. Это не порошковое молоко -- у него был вкус. Это молоко пили, на нем готовили блины и оладьи и делали домашний творог. На рынке стояли стеклянные освещаемые шкафы, можно было на свет просматривать яйца, чтобы не всучили тухлые -- на просвет они были черные. А какой был мед! Стояли тетки и расхваливали свой товар, а если сомневался в качестве меда, давали химический карандаш. Суешь карандаш в мед, если синеет -- значит, там вода и сахар.

Вот в таком напряженном ритме жизни я крутился и вертелся. Домой приходил только ночевать. К восьмому классу у меня появились новые друзья. Мне повезло: компания друзей была правильная -- не хулиганы и не шпана, и мы шли правильным путем, но было все! Славка Капшук и Колька Омельченко -- два моих самых закадычных друга, не разлей вода. Колька курил официально где-то с пятого класса, его мать знала про это и даже давала деньги на сигареты. Рос он без отца -- отец умер. Воспитывала его одна мать. Но брюки у него всегда были в порядке. Мамка разрешала ему их шить. Славка жил с отцом, матерью и сестрой в соседнем доме на пятом этаже. В стандартной советской семье. Учился он с нами по восьмой класс, а дальше пошел учиться в ПТУ. Раньше пугали плохих детей: "Будешь плохо учиться, пойдешь в ПТУ, там тебя научат". Славка его закончил по специальности слесаря механосборочных работ 3-го разряда.

А пока мы дружили, курили, выпивали, гуляли -- жили полноценной юношеской жизнью. Как с такими друзьями я мог не курить? Постоянно покуривая, я столько раз травился никотином, столько раз от этого блевал --только одному Богу известно. Но бросить эту пагубную привычку не мог. Что я, хуже друзей? В девятом классе мне пришлось родителям признаться, что я курю, и той мелочи, что я собираю дома по карманам, мне явно не хватает; меня поставили на табачное довольствие -- стали мне выделять деньги на курево. Самыми популярными сигаретами того времени были: "Прима" за 14 копеек, сигареты "Дымок" -- 16 копеек, болгарские сигареты "Шипка" -- 14 копеек, "Памир" -- 10 копеек. Какая это все гадость! Позже в продаже появились кубинские сигареты, они стоили недорого, копеек 20: "Лигерос", "Монте-Кристо", "Партагас" -- и большое разнообразие кубинских сигар. Курить их можно было только маленькими затяжками, настолько они были крепкими. За это их называли противозачаточными.

Мой отец курил всю жизнь и никогда не бросал. Я откурил в общей сложности 29 лет и бросил. Только друг мой Колька сделал это на пять лет раньше меня. Ну что же, раньше начал -- раньше бросил. Отдельная история -- курение в школьных туалетах на переменах. Нас гоняли, выставляли в туалетах посты из учителей, но мы все равно курили.

Как-то раз, когда мы учились в восьмом классе, к нам в школу пришли ребята постарше нас, года на два. Собрав старшеклассников в актовом зале и сделав небольшое лекционное вступление, нам предложили стать юными друзьями милиции (ЮДМ). Бороться с преступностью, патрулировать улицы, ходить на спортивные мероприятия и там поддерживать общественный порядок. Эта организация была создана под покровительством и по указанию Кунцевского горкома комсомола. Штаб организации находился в горкоме. Сколько в последующем было всяких мероприятий с этим ЮДМ!

Мы были в переходном возрасте, гормоны и всякая дурь из нас перли со страшной силой. Как же нам хотелось быть взрослыми! Или хотя бы быть похожими на взрослых. Поэтому выпивать мы начали уже с восьмого класса.

Тогда в Россию завезли какой-то импортный напиток -- "Солнцедар". Стоил он в пределах рубля, сейчас уж точно не помню, но эффект от его употребления был сногсшибательный. Крепкая была гадость. В Африке, говорят, ею заборы красили, а у нас пустили в питие. После него лицо становилось пунцового цвета. Закуска во всех случаях была стандартная: плавленый сырок "Дружба" и конфетки-леденцы. Дешево и сердито! Были и наши неплохие напитки, ничем не хуже, чем заморское пойло, -- это портвейны "Кавказ" и "777", но стоили дороже. Все это страшенная гадость. Народ спаивали, чем только могли. Водка в магазинах была, перебоев не наблюдалось, всегда можно было взять. В винных магазинах больших очередей не было, самое большое -- десять минут. Да, забыл, открывались они в 11 часов утра, как указывала поднятая рука нашего вождя Вовки Ленина, а закрывались в 19 часов вечера.

* * *

Комсомол. Странная все-таки была организация ВЛКСМ. Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи. Сначала детей принимали в октябрята, потом в пионеры, дальше в комсомольцы и, как наивысшее благо, в члены КПСС. Какой все это бред! В те годы мы об этом не думали. Но это ступеньки нашего бытия. Если ты не вступил в комсомол, рискуешь не попасть в институт! Партийная окраска присутствовала во всем. Естественно, и в нашем классе образовалась комсомольская организация. В один из дней я принял решение вступать в комсомол, ведь скоро поступать в ВУЗ. Накануне комсомольского собрания после окончания занятий в школе, мы заигрывали с девчонками, щупали и пихали их. Я хотел выбить портфель из рук одной девочки, но получилось очень неудачно: я больно ударил ее в спину. На комсомольском собрании мне припомнили этот случай. Пришлось при всех просить у нее прощения. Так публично я просил прощения первый раз в моей жизни, было очень стыдно, но иначе могли не принять в комсомол.

Через неделю меня вызвали в Кунцевский райком комсомола, задали несколько вопросов и вручили комсомольский билет. С этого момента я начал платить комсомольские взносы -- две копейки в месяц. Фантастика!

К окончанию восьмого класса я был уже членом комсомольской организации и юным другом милиции, с соответствующей ксивой в кармане.

По линии ЮДМ нас часто приглашали дежурить на спортивных мероприятиях, чаще всего на футбольных матчах в "Лужниках". С красными повязками со словом "Дружинник" на левой руке мы стояли в проходах у выхода на спортивную арену и не пускали пьяных, отбирали пиво в бутылках, то есть всячески поддерживали общественный порядок. В то время болели на матчах очень прилично: в трубы не дули, в барабаны не били, дикими голосами не кричали, если только кто-то крикнет: "Судью на мыло!" На одном из матчей я познакомился с Николаем Николаевичем Озеровым -- легендарным спортивным комментатором. В то время он уже ходил с палочкой и ездил на "Волге". Набравшись смелости, я подошел к нему и поздоровался. Он протянул мне руку и улыбнулся. Приятный и радушный человек. В те годы мне довелось повидать всю футбольную элиту, всех легендарных футболистов. Сам я футболом так и не заболел, и любимой команды до сих пор у меня нет. Но тогда было интересно.

Чем ещё мы занимались? Ходили к Кольке домой играть в карты, в основном в "дурака". За проигрыш нужно было выпить стакан воды. Иногда доходило до шестнадцати стаканов -- больше я не мог. Иногда Колька угощал нас самогонкой, его мамка по-тихому гнала. Чтобы мамка не заметила недостачу самогонки, он доливал бутылку водой. Со временем содержимое бутылки полностью превращалось в воду. Но ему это как-то с рук это сходило.

Еще у нашей компании было любимое место в Кунцевском парке - на высоком берегу Москвы-реки там стояла лавочка, к которой мы часто приходили. Иногда даже выпивали и закусывали, поднимали настроение и градус.

У станции метро Кунцево начали строить район цэковских домов. Партийная элита должна жить в экологически чистом районе, у парка! Дома были монолитные, облицованные желтым кирпичом -- большая редкость по тем временам. Вместе с новыми домами появился и великолепный магазин с отличным ассортиментом продуктов. В нем продавалось то, чего в других магазинах вообще никогда не бывало. В том числе заморский напиток под названием "Виски КЛАБ - 69", рублей за шесть. Это были бешеные деньги, но уж очень хотелось приобщиться к другой культуре. Взяв заморского пития и прибыв на свое излюбленное место, мы начали дегустацию. Пойло оказалось редкостной гадостью. Колина мама гнала самогонку более качественно. Но не выбрасывать же, раз куплено. Мы выпили бутылку на троих. Как же нам потом было плохо...

Потом там же мы попробовали и ром "Гавана Клуб", и многое другое. А вот "Камю" -- самый дорогой французский коньяк, который в то время продавался в СССР, - мы так и не попробовали. Сначала он стоил рублей пятнадцать, потом двадцать, а потом все двадцать пять рублей. Для нас это неподъемные деньги.

Спустившись с нашего места по косогору вниз, мы попадали на берег Москвы-реки напротив кунцевского пляжа. Здесь находилась лодочная станция. Ох, и любили мы это дело! Мы брали напрокат две лодки и устраивали заплыв наперегонки. Это было одним из любимых наших развлечений.

В восьмом классе у меня, наконец-то проснулось желание учиться. Я стал вникать в то, что нам преподают. Лучше всего дела обстояли с алгеброй, геометрией, физикой и химией. С русским и литературой дела обстояли сложнее.


4. ЖАВОРОНКИ. ДАЧА. БАБУШКА

В 1965 году бабушка купила дачу. Она долго выбирала, рассматривала разные варианты. Купить половину рубленого дома с участком в пять соток в Барвихе можно было за три тысячи рублей. А старенький дом с участком в 27 соток в Жаворонках, это по Белорусской железной дороге, что в тридцати минутах езды от столицы, можно за три с половиной тысячи рублей, что бабушка и сделала. Купленный ей домик-развалюшка, был построен еще в 1907 году.

К тому времени бабушка ушла на пенсию. Пенсия у нее была "потолочная" (больше уже начислить не могли) -- восемьдесят рублей. Такие пенсии мало кому тогда давали. Как правило, пенсия начислялась не более шестидесяти рублей. Бабушке всегда хотелось жить на природе, при саде и огороде. Она великая труженица. Целыми днями могла ковыряться в огороде. Рука у нее легкая: что она ни сажала -- все росло.

Но вернемся к даче. Участок был плотно засажен яблонями, штук пятьдесят. Плюс сливовые деревья, вишня, кусты красной и черной смородины, малина. За всем этим нужно ухаживать: поливать и удобрять. Еще бабушка сажала неимоверное количество клубники, а также помидоры, огурцы, горох, морковь, свеклу, редьку, редиску и, конечно, картошку. Без нее в те годы не обходился ни один огород. Да еще несколько грядок с различной зеленью. Как она успевала за всем этим ухаживать, я до сих пор не понимаю.

Собранный урожай мешками и сумками, на электричке, перевозили в Москву, чтобы сделать заготовки на зиму. Наварить варенья, накрутить компотов, закрутить в банки патиссоны, кабачки, огурцы и помидоры и так далее. Колоссальный объем работы! Пока бабушка была в силах, ее хозяйство сияло порядком. Огород всегда ухожен -- сорной травинки не найдешь. Вот что значат крестьянские корни: человек с малолетства приучен к труду, знала цену всему, и труду, и сытости - в жизни ей не раз пришлось голодать.

Бабушка частенько говорила, что у нее в руках все спорится: "Вокруг ног пироги, вокруг жопы лепешки". Если она что-то начинала готовить, то делала это быстро и вкусно. Пироги, пирожки, ватрушки, плюшки, лепешки готовились в больших количествах: мера выпечки - тазы. Работала она только с дрожжевым тестом. Таких вкусных пирогов, как у нее, я больше ни у кого не пробовал -- тесто не то. Случались моменты, когда дома кончался хлеб, а в магазин идти не хотелось. Мука плюс вода и яичко -- и чудесные лепешки готовы. А какую пасху она готовила! А к ней в придачу штук двенадцать куличей и ромовую бабу. До сих пор помню запах бабушкиной выпечки!

По выходным на дачу приезжали гости. За домом, на лужайке, перед прудом - накрывался стол. Бабушка была родом из города Алатырь (Чувашская АССР). Из большой семьи -- двенадцать детей. Жизнь разметала их по городам и весям: в Душанбе жила тетя Дуся, в Алма-Ате жил дядька Павел, трое погибли на фронте, в Подольске жила тетя Полина, теперь Чернакова, в основном, в гости она и приезжала со своим семейством.

Муж тети Полины, Иван Иванович, к этому времени перенес инсульт, передвигался плохо, ходил уже с палочкой, но стопку-другую всегда мог выпить. Фронтовик, орденоносец, войну прошел от звонка до звонка. Войну начал с границы, будучи офицером пограничником. Был выброшен из армии по хрущевскому приказу -- сокращение на миллион; это было в начале шестидесятых. Увольняли без пенсий, а до пенсии ему нужно было дослужить меньше года! Работал он на Подольском машиностроительном заводе, ночным директором. Куда жизнь забросила остальных братьев и сестер моей бабушки я не знаю?

Эти торжественные обеды на свежем воздухе проходили весело, после обеда пели песни. Могли петь и час, и два. Бабушка безумно любила поэзию Есенина, спать ложилась только с томиком его стихов. Стихи она знала наизусть, могла декламировать часами. Отец записывал ее на магнитофон (в начале 60-х годов магнитофоны были большой редкостью). Она знала много стихов, могла декламировать и "Луку Мудищева", один раз я это подслушал.

Купленный дом - походил на избушку на курьих ножках, и деятельная бабушка сразу подала документы на строительство нового дома. Разрешения на строительство она добивалась ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ. Хождение по институтам власти для получения разрешения на строительство закончилось ее обращением в обком партии, и только при личном участии первого секретаря обкома товарища Месяца руководство Одинцовского района смогло выдать разрешительные документы на строительство дома. Вот жизнь! Если местные власти не дают строиться, то можно обратиться в партийные органы и тебе, может быть, помогут, а может быть, отпишут твои бумаги обратно этим же местным властям, замыкая порочный круг.

В 1979 году она, наконец-то, получила разрешение. Ей исполнилось 68 лет, когда она начала строить дом. Практически одна. Я физически, помочь ей в это время не мог -- служил в Кантемировской дивизии. Строительство дома -- это отдельная история, но об этом позже.

С момента появления дачи, меня на лето стали отправлять к бабушке (если не отправляли в пионерский лагерь). Бабушка всегда находила мне работу, приучала к труду, чтобы я не вырос, раздолбаем. Ее подруга, Августа Петровна, как-то раз привезла на дачу целую машину пустых ящиков из-под марокканских апельсинов. Бабушка поручила мне аккуратно разобрать эти ящики. Дощечки сложить отдельно, а гвоздики вытащить и положить в банку. Я трудился недели две. Это было после шестого класса. Сидел по полдня, не отрывая задницу от табуретки. Когда работа была выполнена и все разложено по местам, бабушка заплатила мне три рубля. За две недели -- три рубля! От такого обилия денег можно сойти с ума. Это получалось меньше двадцати копеек в день, на такие деньги не попируешь, обидно!

За эти годы я многому научился: пилить, строгать, копать, косить, колоть дрова... и все это в жизни пригодилось. Спасибо бабушке за это.

Яблоневый сад к моменту покупки дачи уже был старый. Сильные зимние морозные и высокий уровень грунтовых вод, каждый год губили яблони, и каждую весну приходилось корчевать погибшие деревья. Грустно, когда дерево погибает, но эту работу я до сих пор делаю профессионально. Один час -- и яблони нет.

На бабушкином участке и по сей день есть пруд. Откуда в нем берется вода, я не знаю, но за эти годы он ни разу не пересыхал. Сколько же водных баталий разыгрывалось на этом пруду! Я смастерил два плота, и мы с друзьями развлекались, как могли. Что еще летом надо?

Бабушка где-то нашла бэушную палатку, и летом я в ней жил -- так сильно хотелось экзотики. Палатка стояла возле пруда, внутри раскладушка. Спать было комфортно, но немного страшно, приходилось зажигать фонарь. Еще на участке стоял сарай, где можно повесить гамак и спать, как настоящий индеец. Чем больше я читал приключенческих книг, тем больше мне хотелось попробовать этой другой жизни.

И еще на участке росли, и до сих пор растут, ели. Осенью под ними мы собирали белые грибы, всегда получалось набрать грибов на жарёху.


5. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ. ПОЕЗДКИ К МОРЮ. БЕРДЯНСК. РИГА. СОБЫТИЯ В ЧЕХОСЛОВАКИИ

В те годы, впрочем, как и сейчас, модно было ездить отдыхать к морю. У нас было два выезда к морю. Первый раз мы всей семьей поехали отдыхать на Азовское море, в город Бердянск, в 1966 году. У отца получился отпуск летом. Поехали мы дикарями.

Жара, поезд, Украина. Тетки, похожие на тяжелоатлетов на пенсии, разносят по платформе абрикосы и персики, виноград и арбузы, дыни, пирожки, тараньку... Остановки поезда были длинными. Пассажиры успевали сходить на вокзал и отобедать горячим в ресторане. На перроне в киосках продавалось теплое пиво -- холодильных витрин не было, и, несмотря на это, пассажиры затаривались этим пойлом под завязку.

В Бердянске сняли частную квартиру типа "курятник" в ста метрах от моря. Одна комната, три кровати, удобства на улице. Чем мне запомнился Бердянск, так это горько-соленой питьевой водой, от которой и чай, и суп имели одинаковый горький привкус. Местные привозили воду на готовку из другого района, километров за сто от дома.

Море было теплое и мелкое. С утра, как правило, полный штиль, к обеду поднимались волны, и купаться становилось некомфортно. В прибрежной воде было много медуз, они иногда жалили.

Азовское море примечательно тем, что в нем водятся морские коньки, похожие на шахматных коней. Стоит его поймать и вытащить из воды, он быстро высыхает и становится засушенным коньком-горбунком. Местные рыбаки занимались ловлей рыбы под названием бычок. Хозяйка квартиры пару раз угощала нас жареными бычками. Как-то раз, выйдя к морю, мы увидели, что вся прибрежная вода покрыта шариками желтого цвета. Мама закричала, что это рыбья икра и её нужно спасать. Местные рыбаки разубедили нас, объяснив, что кто-то сбросил в воду либо мазут, либо солидол, и он в холодной воде принял форму шариков. Солидола было прилично -- шарики покрыли пару километров пляжа.

Как правило, на пляже мы находились до обеда, потом мылись пресной водой и уходили в центр города пообедать в кафе или ресторане. Это было недорого и качественно. Отец выпивал коньячку, а мне с сестрой покупали лимонад. Развлечением было зайти на местный рынок. В молочных рядах здоровые тетки продавали варенец -- топленое молоко в стаканчиках с запеченной пенкой; томился этот варенец в печи. Вкус непередаваемый!

В последние дни отпуска нужно было купить сувениры, которые могли напомнить о нашем посещении славного города Бердянска. (Магниты на холодильник тогда еще не придумали.) Выбор пал на глиняный кувшин для вина. Размером этот кувшин, с хороший барабан и внешне походил на барана. Более безобразной и бесполезной вещи в быту я не видел, если поставить его дома, он будет везде мешаться, и подарить его кому-нибудь тоже несерьезно -- цена этого глиняного шедевра около двух рублей. Также на рынке приобрели пачек шесть кальцинированной соды. В Москве, очень сложно купить соду, ее обязательно нужно было тащить из Бердянска. На все уговоры не делать этого мама ответила категорическим отказом, спор дошел до скандала. Это еще одна странность мамы. Сода со временем окаменела, и ее выкинули, а "барана", возможно, разбили или пылится где-нибудь на даче. Почему я это помню? Потому что всю эту гадость до дома пришлось тащить мне.

Отпуск в Риге. Это было в следующем, 1967 году. Поезд Москва - Рига. Все то же самое, но нет жары и орущих теток. Отдыхали мы в Паланге, недалеко от Риги. Со съемной квартирой проблем не было: отличный дом, большая комната, потолки 3,5 метра, три кровати, удобства в доме, горячая вода из титана. Приехали мы целенаправленно на сероводородные источники -- мама покупала курсовку и принимала ванны. Запах от этих источников - будто канализацию во всём районе прорвало. Сведущие люди говорили, что это очень полезно, даже нужно пить из этих источников -- будешь совсем здоровым. Пробовал -- не пошло. Зато хозяйка научила нас пить кефир с солью; у нас как-то не принято с солью, в основном, с сахаром. Попробуйте, напиток получается очень своеобразный.

С погодой нам повезло: дождей почти не было. Сосны, дюны, запах разогретой смолы вперемешку с морским воздухом -- это незабываемо. Балтийское море, конечно, холоднее Азовского и пахнет совсем по-другому.

* * *

Раза два мы выбирались в Ригу. В советские времена Рига славилась изделиями из кожи и льна, здесь их можно было купить и курить дешевле. В это время в Риге служил муж моей тетки Таи -- Михаил Цедрик. В их семье случилось несчастье: мой двоюродный брат Павлик попал в военный госпиталь с травмой головы. Залез с мальчишками на старую кирпичную трубу и она рухнула. Кирпичом ударило в область гипофиза. Итог -- инвалидность.

Что еще помню о Риге, так это кладбища-парки, где можно было гулять и отдыхать часами. Здесь я впервые увидел ручных белок. Черный мрамор памятников, зеленная газонная трава и идеальная чистота. Прибалтика всегда была отдельной страной и никак не походила на Россию. Дома строили добротно, надолго и из кирпича, строили не для одного поколения. Ну и, конечно, внутренняя культура местного населения.

* * *

На следующий год семейный отпуск не получился. Лето выдалось жарким во всех отношениях: и по погоде, и по политической обстановке, в которой находилась наша страна и страны Варшавского договора. Это был год ввода войск в Чехословакию. Отец в то время служил в штабе ВДВ, в районе метро "Сокольники", под руководством доблестного генерала Василия Маргелова. Славных десантников первыми бросили в Чехословакию. Отца, недели две не отпускали домой, и мы ездили к нему на службу. Привозили чистые рубашки и еду. Он выходил к нам на улицу, забирал привезенное и, ничего не объясняя, опять уходил в штаб. Ситуация тех дней была очень напряженной, когда в газетах, по радио и телевидению ничего не объявляли и не говорили, полная неизвестность и неопределенность. Что будет дальше? Война?! Какую-то информацию можно было получить, только послушав "вражеские голоса" по радио.

В стране под названием Чехословакия огнем и мечом наводили порядок и устанавливали правильный политический курс. Сажали в тюрьму несогласных и расстреливали путчистов. Демократический мир вздрогнул. Ситуация в Чехословакии могла стать началом новой мировой войны.

Однако все обошлось, "на верху" приняли правильное решение о выводе излишествующих войск из Чехословакии. Когда вводили войска, то их развернули до штатов военного времени, с призывом мобилизационных резервов, в народе это называют "призвали партизан". И отца отправили обеспечивать техническую часть вывода наших десантников из Чехословакии. Находился он в этой спец командировке порядка месяца, но это уже легче, поскольку стало ясно, что наши войска оттуда выходят. Через месяц он вернулся, загоревший, похудевший, уставший до чертиков, но с отличным настроением. ЧП у него не было, никто не погиб, а с железяками (то есть со сломанной, сгоревшей и разбитой техникой) разберутся. Но это, уже дома. За проделанную работу, мужество и проявленный героизм он получил благодарность; в дальнейшем, это ему пригодилось. В подарок нам, он из Чехословакии привез несколько пар летних сандалий -- это все, на что ему хватило времени и денег. Чешская обувь была очень хорошего качества, а другой-то и не было. Медали за усмирение социалистической Чехословакии почему-то не выпустили и никого не наградили.

* * *

Со следующего года отец стал отдыхать по путевкам в санаториях Министерства обороны. Как-то раз, вернувшись из Светлогорска, он обмолвился, что там есть Берта. Гораздо позже, когда я уже сам начал посещать военные санатории и поехал в славный город Светлогорск, я узнал, кто такая Берта, -- это была популярная дискотека "В гостях у Берты". Много интересных моментов у меня в последующем будет связано с этой дискотекой; думаю, и отец не просто так обмолвился о ней.

За годы службы в штабе ВДВ, отцу постоянно приходилось ездить с проверками по местам дислокаций воздушно-десантных дивизий. И каждый раз, возвращаясь из таких командировок, он привозил ящиками и коробками что-то вкусное. Из Средней Азии -- овощи и фрукты: маргеланскую редьку, сладкий белый лук, виноград и многое другое, из Дагестана -- канистрами коньяк и коньячный спирт, из Молдавии -- ящиками марочное вино и фрукты, из Риги -- "Рижский бальзам" и шпроты. Я потихоньку пробовал этот ассортимент вин и коньяков.

Один раз, возвращаясь из Кишинева, он привез несколько бутылок "Шипуче" -- это было красное газированное вино, закрытое пробкой, как у шампанского, с металлической проволочкой. Дело было жарким летом, а вино было теплое. Дома, в Кунцево, в большой комнате был накрыт праздничный обед. Отец взялся открыть бутылку этого "Шипуче", пробку выстрелом вырвало из бутылки. Газированное вино вырвалось наружу и, подобно пенному огнетушителю струей прошлось по потолку, обоям, столу и полированной мебели -- в момент все стало красного цвета. Вино выскочило из бутылки все, без остатка, -- двух капель не осталось, чтобы попробовать вкус этого бешеного напитка. Вместо торжественного обеда пришлось отмывать квартиру: потолок, стены, мебель и пол.

Поскольку зашел разговор о нашей гостиной, хочу дополнить свои воспоминания, связанные с этой комнатой, еще одним чрезвычайным случаем. Один раз в этой гостиной мы чуть не сгорели. Дело было так. В гостиной сломался выключатель. Для включения и выключения его нужно было дергать за веревочку; кстати, очень неудобная конструкция -- эти выключатели постоянно ломались. Отец встал на стол и стал ковыряться отверткой в нем, а я расположился на ковре и перебирал старые фотопленки. Что уж сделал отец, я не знаю, но он что-то замкнул, и из выключателя вылетела искра и упала в коробку с пленками. Черно-белые пленки горели как порох, мы из них еще умудрялись делать летающие ракеты и дымовухи. Коробка с пленками вспыхнула в секунду, всю квартиру заволокло удушающим дымом. Реакция отца, он же десантник, на это была мгновенной. Он спрыгнул со стола, в дыму завернул в ковер пылающую коробку, и все это бросил в ванну и открыл воду. Пожар был потушен, через полчаса проветрилась и квартира. Пожарных вызывать не пришлось. Сгорел только ковер и наш фотоархив.

У отца были командировки, связанные не только с проверками. Иногда он ездил в Тулу "на прыжки". В течение года каждый офицер из штаба ВДВ, независимо от возраста и звания, должен сделать несколько прыжков с парашютом. Для этого на несколько дней они выезжали в Тульскую воздушно-десантную дивизию. Офицерам это было выгодно и с материальной точки зрения -- за каждый прыжок платили деньги. Чем больше прыжков, тем больше денег.

Как-то раз офицеры с вечера хорошенько загуляли и утром, еще не очухавшись, поехали на прыжки. Погода была ветреная, их предупредили, что в такую погоду прыгать нельзя. Но до них что-то не дошло и они дали команду на взлет. Коснувшись земли, отец понял, что погасить купол парашюта в такой ветер ему не удастся, и следующие пару километров он занимался серфингом на своей заднице. Каким-то чудом ему удалось погасить купол и остановить эти бешеные скачки на жопе по полю.

Я находился дома, когда раздался звонок в дверь. Посмотрев в глазок, я никого не увидел. Звонок повторился. Открыв дверь, я увидел отца: он стоял в странной позе, согнувшись почти пополам. Войдя в квартиру, он, ни слова не говоря, снял штаны и показал всем присутствующим задницу. В районе копчика у него был синяк с хорошую сковородку, можно сказать, во всю задницу. Последующие три недели он лежал на диване, на животе, пил водку, читал газеты, спал и мазал больное место какой-то гадостью. Отец не единственный пострадавший: кто-то из группы сломал руку и ногу, но все остались живы. Видно, им помогал их духовный покровитель Илья Пророк.


6. УЛЬЯНОВСК

Мой отец родился в конце января 1930 года (по знаку -- Водолей) в Ульяновской области. Его родина -- село Арское, это минут двадцать езды на автобусе от Ульяновска.

В 1941 году его отец Павел ушел на фронт. Провоевал всю войну. Попал в плен, бежал, каким-то образом попал в Югославию и там партизанил. Закончил войну в Югославии. В послевоенные годы в анкете для поступления на работу нужно было указывать, был ли ты или кто из родственников на оккупированной территории, был ли ты в плену. Упоминание в анкете о пребывании в плену отложило негативный отпечаток на всю жизнь деда Павла. Вступить в партию -- нет, на руководящую работу -- нет! И многое другое -- тоже нет, например, квартира - тоже нет.

В 1943 году отец поступил в Суворовское училище, время голодное, его матери тяжело кормить двоих детей. Поступление в училище было меньшим из всех зол, которые можно было придумать в то голодное время. Опять же под присмотром, плюс военная дисциплина. На фотографиях того времени он смотрелся очень интересно: маленький военный, кадет. По окончании Суворовского училища он поступил в Ульяновское танковое училище. Из рассказов отца я запомнил не так много, сейчас уже не спросишь, отец умер. Своими воспоминаниями он делился крайне мало и редко, только тогда, когда был в хорошем расположении духа, или после того, как выпьет водочки.

В Суворовском училище он был самым маленьким, и старшие кадеты над ним подшучивали. Например, надевали шинель, застегивали на все пуговицы и вешали на вешалку вместе с отцом. В 1944 году они плыли по Волге на теплоходе в Сталинград -- училище меняло дислокацию. По каким-то причинам корабль загорелся и начал тонуть. Отец плавал очень хорошо, как он говорил, Волгу мог переплыть, он спасся, но было очень страшно.

Еще одно развлечение было у кадетов: нужно на стоячий член повесить гирю. Какая по весу должна быть гиря, я не знаю, но сильнейшим становился тот, у кого гиря падала на землю последней. Мама в последующем сокрушалась по этому поводу, говорила, что он себе хрен гирей сломал.

Драться в те годы было очень модно, и выяснять отношения кулаками не считалось зазорным и даже наоборот. Дрались почти постоянно. Неважно, где и с кем. Можно драться двор на двор, улица на улицу, военные с гражданскими, на танцах и после танцев. Будучи курсантом Ульяновского танкового училища, отец и его сотоварищи ходили на драки с завернутыми в газету танковыми пальцами. Танковый палец -- это стальной стержень весом более килограмма, которым соединялись траки танковой гусеницы.

За всю жизнь я был в Ульяновске раза три. Первый раз - через год после рождения - потом, когда мне исполнилось года четыре. Через пятьдесят лет я нашел фотографии, подтверждающие это. Эти поездки в Ульяновск мне ничем не запомнились, я был мал. Мама терпеть не могла ульяновскую родню и под разными предлогами старалась туда не ездить. Ей всегда казалось, что они слишком много от Лёни, хотят. (Отца в Ульяновске все называли только Лёней). Хотят постоянной материальной помощи, а по ее разумению, "денег в семье и так немного, и нечего помогать!". Отношения мамы с "малоимущей" родней явно не сложились. Жадность -- страшный порок.

Отец каждый год, хоть на неделю, но ездил на родину, у него была сильная родовая привязка к своей семье. Лёню любили все. А родные сестры Тая, 1934 года рождения, и Лида, 1946 года рождения, просто обожали его.

После получения нами квартиры в Кунцево, родственники из Ульяновска стали приезжать чаще, и это страшно злило маму. Бабушка, наоборот, была к ним всегда расположена, в свободное время ездила с ними по Москве, доставала билеты в Большой театр, водила гостей на выставки. Поэтому бабушку Марию, там всегда вспоминают добрым словом.

Баба Таня, это папина мама, умела заговаривать ячмени на глазах, которые меня мучили со страшной силой. В один из приездов бабушка что-то наговорила на марлечку, и мне нужно было ее только прикладывать, когда на глазу выскакивал очередной ячмень и, что интересно - помогало.

Заканчивался 1969 год, была зима. Как-то вечером почтальон принес телеграмму. Известие из Ульяновска: скончался дед Павел. Нужно было срочно лететь в Ульяновск, мама не хотела отпускать отца одного, на что у нее наверняка были веские причины. Решили, что я лечу с ним. Вечером купили билеты. Вылет был на следующий день. За оставшееся время купили сырокопченой колбасы и каких-то деликатесов -- тогда это еще можно было купить в Москве.

Первый раз в жизни я летел самолетом. Сначала нужно было добраться до аэровокзала, что на Ленинградском проспекте. Там регистрировали пассажиров на рейс и далее автобусом подвозили прямо к трапу самолета. Было очень удобно. Лететь до Ульяновска около часа и летал туда ТУ-104. Ощущения от полета непередаваемые, было страшно.

При выходе из самолета папа на трапе встретил свою сестру Таю. Оказывается, она садилась в самолет непосредственно в аэропорту, поэтому мы ее и не видели. Она добиралась из Риги. Тая была после родов, родила сына, Вовку. Маленького сына пришлось оставить дома с отцом. Тогда не было мобильных телефонов, но люди как-то находились и встречались.

Зима в тот год выдалась лютая. Морозы в Ульяновске были под тридцать градусов, снегу навалило столько, что сараи во дворе занесло по самые крыши. Тогда я и запомнил, что живут они на улице Федерации -- через сорок лет мне это пригодилось. Эта улица рядом с центром города, застроена двухэтажными домами: первый этаж - из кирпича, второй - деревянный. Постройки еще дореволюционные, купеческие дома: на первом этаже - лавка, на втором - жили.

Похороны состоялись на следующий день после нашего прилета. Мороз сковал землю до такого состояния, что больше суток пришлось жечь автопокрышки, чтобы выкопать могилу. Копали ребята из бригады деда. На поминки сняли заводскую столовую, а домой принесли ящиков пять водки и поставили в ту комнату, где ночевали мы с отцом. На похороны меня не взяли -- стоял крепкий мороз, а одет я был по-московски, достаточно легко. Я попал только на поминки. Поминки продолжались дня два. Народ шел и днем, и ночью, добрая половина Ульяновска пришла прощаться с дедом. От тех пяти ящиков водки, которые стояли у меня под кроватью, скоро ничего не осталось. Ночью меня постоянно будили и просили выдать водки. Мой отец все эти дни сидел на кухне и поминал своего отца, я его практически не видел.

После похорон, меня немного поводили по городу. Гимназия, где учился Володя Ульянов, была в шаговой доступности от дома. Ленинский мемориал на берегу Волги тоже рядом. Дед Павел от завода ездил получать мемориальный памятник В. И. Ленину, толи в Челябинск, толи в Екатеринбург, и со своей бригадой монтировал его.

В послевоенные годы - Ульяновск был довольно бандитским городом. Мне рассказывали, что зимой по вечерам родители ходили встречать дочерей с работы и с учебы, а в карман клали либо молоток, либо отвертку -- от лихих людей.

В Ульяновске питались, по московским понятиям, странно. С вечера в печку ставился чугун литров на шесть, в котором томилось что-то среднее между первым и вторым. Видимо, это была похлебка -- жидкая и горячая, с крупами и картошкой. Вставали они очень рано. Ели похлебку и шли на работу. Приходили с работы и опять ели похлебку. Разнообразия в продуктах не было, но с голоду не умирали. И за это советской власти спасибо!

Через сорок лет я разыскал своих теток и приехал в Ульяновск их навестить. Был и на могиле деда. В центре города за сорок лет мало что изменилось. Удивил памятник Пушкину, подаренный Ульяновску господином Церетели, и уникальный памятник букве "Ё", а также лавочка на набережной -- подарок  народу от губернского собрания. Дом на улице Федерации продолжает стоять и простоит еще долго. Мемориальный комплекс В. И. Ленина в страшном запустении и требует капитального ремонта, а может быть, и сноса, что было бы возможно и дешевле, и вид на Волгу, стал бы лучше. Город мертвый, нет в нем энергии. Может быть, уничтожить этот мемориал антихриста? А на его месте храм Божий построить с видом на Волгу. А то большевики все церкви в городе переломали, свечку поставить негде, да и городу вернуть историческое название -- Симбирск.


7. ШКОЛА. ДЕВЯТЫЙ И ДЕСЯТЫЙ КЛАССЫ

В девятом классе все поменялось. Во-первых, ушли из школы те, кто не захотел получать среднее образование. Свое образование они продолжили в ПТУ и техникумах, чтобы по окончанию учебного заведения, получить сразу и образование, и рабочую специальность. Ушел в ПТУ и мой друг Славка Капшук, но дружба продолжалась. Ушла из школы и бригада местных малолетних хулиганов. Кто из них был особо резвым, очень скоро продолжил свое обучение в местах не столь отдаленных. Во-вторых, из нового района Давыдково к нам в школу пришли новые ученики -- со строительством школ в новых микрорайонах, как всегда, опаздывали. В 9 "Б" классе, в одночасье стало двадцать семь девочек и девять мальчиков.

С приходом новеньких стало интересней -- начал складываться новый коллектив. В школьной программе появились новые предметы и новые учителя. Школа N 712 в Москве всегда славилась своим сильным преподавательским составом. По поступлению выпускников в высшие учебные заведения школа занимала одно из первых мест в районе. Хочется и сейчас нашим преподавателям сказать большое спасибо за их труд. Думаю, он не пропал даром.

Особую благодарность хочется выразить учителю математики Галине Александровне Марковской, преподавателю от Бога. Ее любовь к предмету, любовь к ученикам рождали поразительные результаты. Даже самые слабые выпускники сдавали вступительные экзамены по математике в московские вузы. Мой друг Колька терпеть не мог математику и даже не старался ее понять, но он до сих пор помнит наизусть многие теоремы и правила. Я уже их забыл, а он все помнит.

Галина Александровна держала старшие классы в постоянном напряжении: если ты не понимаешь, то заучи наизусть и сдай зачет. Она работала с каждым учеником персонально. Она могла "достать" любого. Крупная женщина, обладательница громкого голоса, жена генерала, просто черт в юбке! Великая работоспособность, требовательность везде и во всем, и основной принцип в её работе - не давать спуска никому и ни за что!

Непререкаемый авторитет Галины Александровны держал всю школу и не давал расслабляться. Ее не то чтобы боялись, ее боготворили и старались поменьше попадаться ей на глаза. В школе она была больше, чем директор! У нее не было любимчиков: не сдал зачет -- значит, будешь самым несчастным человеком, пока этого не исправишь. Те, кто собирались поступать в вузы, были обязаны посещать факультатив по математике. Два раза в неделю. Это было святое!

Знаний, полученных на этих занятиях, хватило не только для поступления в институт, но и еще на два года учебы -- пока изучали высшую математику, я, не напрягаясь, был отличником.

У Кольки Омельченко, была проблема с математикой. Он ее не любил, но усердно зазубривал всё назубок. А у меня все хорошо, я схватывал всё с полуслова. С Колькой мы выработали методику написания контрольных работ. Мы никогда не сидели вместе на математике, и в этом был наш тактический ход. Он всегда сидел сзади меня, мы решали один вариант. Я размещал тетрадь таким образом, чтобы ему было видно, что я пишу. Моя творческая задача состояла в быстром решении контрольной работы. А Кольке, как обладателю орлиного зрения, с задней парты нужно было успеть ее списать. По этому методу мы и работали два года, вплоть до выпускных экзаменов, которые тоже благополучно сдали. Иногда случались "опечатки": Колька получал "хорошо", а я "удовлетворительно". Я не отличался чистописанием: зачеркивания, помарки, и неаккуратность при написании контрольных работ приводили к снижению отметок. Обладатель орлиного зрения радовался, что у него оценки выше, как будто не он у меня списывал, а я у него.

Николаю учителя многое прощали: в жизни и по характеру он никогда не был вредным, к тому же обладал интересной внешностью. Тогда на экраны страны вышел фильм, который мы смотрели в кинотеатрах не по одному разу. Это были "Неуловимые мстители". Коля был очень похож на положительного героя -- Яшку-цыгана. Такие же крупные черты лица, черные волнистые волосы. Его иногда даже принимали за цыгана. У него, как и у всех нас, было прозвище, теперь это называется "погоняло". Его прозвище было Сосед; почему его так называли, уже и не помню.

Свое прозвище я получил в девятом классе, после просмотра какого-то венгерского фильма про любовь. Меня окрестили по имени одного из героев -- Мокушкой. Имя этого незадачливого героя, скорее всего, было, Мокуш, а друзья ласково звали его Мокушкой. Прозвище прижилось, и я два года был Мокушкой.

Кроме математики, у меня хорошо шли такие предметы, как химия, физика, история и обществоведение. Я научился "разговаривать". Мог отвечать на уроке, даже не сильно зная тему занятия, лишь успев бегло просмотреть учебник на перемене.

В школе учеников обязывали делать небольшие политические сообщения -- политинформации -- перед началом занятий, не более пяти минут. Для этого нужно было открыть газеты или журналы, найти интересный материал, вырезать из печатного источника информацию, выучить наизусть или, в крайнем случае, прочитать по бумажке. Первоначально, когда ты начинаешь делать такие сообщения, это очень волнительно -- засмеют тебя или нет? Не знаю почему, но мне достаточно часто приходилось готовить политинформации. Меня слушали и не смеялись. В последующем мне это очень пригодилось -- не было боязни выступать перед аудиторией.

Время летело стремительно, на все его не хватало. Юные друзья милиции, баскетбол, волейбол, факультативы по математике и литературе (наша классная была преподавателем русского языка и литературы). По программе астрономии раз в неделю, по вечерам, мы ездили в Московский планетарий и изучали звезды и нашу звездную галактику. Стоил абонемент в те годы копейки, но, сколько интересной информации мы там узнали! Сколько заманчивой романтики было в непознанных звездных мирах!

Кроме того, когда выключался свет и загорался звездный купол планетария, народ потихоньку начинал обниматься и целоваться. В планетарии всегда полно школьников и школьниц со всей Москвы, при желании познакомиться с девушкой, проблем не возникало. Возраст брал свое.

Московский планетарий сначала закрыли на ремонт, потом началась перестройка, потом в государстве пропали деньги, потом ремонтировать бросили, так он до сих пор и не работает. Где вы, господин Лужков, со своим большим строительным аппаратом? Ау, ау! Сколько поколений школьников остались без планетария? Пока пишу книгу, Лужков успел потерять какую-то доверенность, и планетарий уже будут достраивать какие-нибудь другие люди.

В нашей школе работал замечательный преподаватель труда, звали его Александр Петрович или просто Петрович. По совместительству он был еще и завхозом школы. На уроках труда мы пилили и строгали, резали ножовками и сверлили дырки в металле. Девочки ходили на домоводство, они занимались отдельно, и преподавала им женщина. Только иногда с домоводства они приносили приготовленные ими салаты и винегреты и угощали нас.

Из всех уроков труда, мне запомнилось, как мы делали молоток. Нам дали по металлической заготовке и из этого куска нужно сделать молоток. Полгода, не меньше, мы ходили на занятия по труду, надевали страшные, синего цвета нарукавники, брали в руки напильник и пытались придать этой металлической заготовке форму молотка. "Пилите, Шура, пилите!" -- это было про нас. В результате этих нечеловеческих усилий из куска металла вырисовывался молоток, которым можно забивать гвозди.

В девятом классе мы стали рослыми ребятами, но только худыми. Петрович меня и Кольку заприметил. Ему нужны были помощники, что-то сделать по хозяйственным делам школы, куда-нибудь съездить, что-то привезти или отвезти, иной раз даже машину разгрузить. А у нас с Колькой появлялась отмазка на все случаи жизни: не приготовил домашние задание, не выучил урок -- к Петровичу: мол, отпроси нас с того-то урока. И он нас отпрашивал. Для некоторых учителей мы стали почти неуловимыми, например, для учительницы биологии. Ходить на ее занятия мы практически перестали. Были в трудах и заботах на благо школы. Уроки прогуливали, но прогульщиками не были.

У Петровича была сильная страсть -- он любил выпить. Тогда большей популярностью у выпивох пользовалась не водка, а разнообразие представленных в магазине портвейнов. По цене это не так дорого, а в голову ударяло хорошо: в портвейне - восемнадцать градусов. Зная слабость Петровича, а мы и сами могли пропустить по стаканчику, этим мы и пользовались. Иногда, чтобы не идти на занятия, мы шли за портвейном и употребляли его в мастерской с нашим старшим товарищем.

Со школьно-хозяйственными делами у нас случались разные курьезы. В один прекрасный день учительница химии попросила привезти из магазина, что находился в центре Москвы, сейф для хранения опасных химикатов. На такси она выдала нам три рубля, дала копию оплаченного счета и доверенность на получение этого железного ящика. Получив в магазине этот ящик, мы приняли решение, что повезем его на метро, своим ходом, а железяку потащим на руках. Сначала на трамвае до метро, потом с одной пересадкой на Кунцевскую ветку. Это было еще ничего, но дальше от метро до школы нужно было тащить сейф на руках, а это было очень нелегко и очень далеко. Тащили мы его часа два, не меньше. Прокляли тот час, когда связались с этим делом и не взяли такси. Но дело было сделано, на "премиальные" купили по пачке сигарет, по кружке пива и что-то еще.

В нашей школе был клуб с тематическим названием "Нормандия-Неман". Какой-то энтузиаст собрал документы о легендарной эскадрилье и устроил на четвертом этаже в холле что-то вроде музея. И руководство школы решило устроить праздник, посвященный этому событию. Нужно было из кинофонда, который находился в саду Эрмитаж, привезти фильм "Нормандию-Неман". Кого можно отправить на такое трудное задание? Конечно, двух неразлучных друзей. Получив доверенность, мы отправились в сад Эрмитаж. Предъявив документы в кинофонде, мы услышали страшную новость: фильм с этим названием находится в другом месте. Взяв адрес, мы едем туда, но и там фильма нет, его отдали в школу, которая находится в Давыдково. Бегом в Давыдково, находим фильм и оттуда пешком, бегом, но уже с фильмом, возвращаемся в школу. Мы успели, и показ фильма "Нормандия-Неман" состоялся.

После девятого класса предстояла месячная трудовая практика: в школе нужно делать ремонт, готовить школу к новому учебному году. Каждому нарезали участок работы. Мы c Соседом взяли на себя ремонт стульев; тогда в школах стояли большие и тяжелые деревянные стулья c коричневыми сиденьями. Ученики раскачивались на них, ломали и курочили их по-всякому. Мы настолько быстро освоили ремонт стульев, что даже сейчас разобрать стул на составляющие, а потом собрать его, промазав соединения специальным клеем по дереву, и, если где необходимо, проложить в местах соединений кусочек тряпки - для меня это не проблема. Потом сбиваешь всю конструкцию киянкой -- и на просушку. За неделю мы отремонтировали более ста стульев, работали очень напряженно.

Ремонтом руководил Петрович. Чтобы было веселее работать, мы регулярно ходили за портвейном. У Петровича был свой прикол: он любил заключать пари, смысл которого сводился к тому, что на горлышко бутылки плашмя клался пятачок... и он с десяти метров из положения, стоя должен сбить этот пятачок выстрелом из пневматической винтовки. Он всегда выигрывал пари, а проигравший шел за портвейном.

Колька, чтобы заработать на учебники и новые расклешенные брюки, решил месяц поработать на овощной базе в Очаково. Он уже съездил туда и договорился, что его возьмут на работу. У меня особых планов на лето не было, в Турцию и Египет тогда еще не ездили. И мог ли я бросить друга? Конечно же, нет, и я тоже решил заработать денег на новые брюки.

На овощную базу в Очаково, мы каждое утро ездили на автобусе. Это порядка пятнадцати минут. Работа называлась "куда пошлют". Первоначально нас отправляли в холодные камеры перебирать картофель, для последующей отправки его в магазины. Нам выдали телогрейки, и мы полдня занимались картошкой. Лето начиналось, начались поступления из колхозов и совхозов - овощной продукции. Машинами привозили огурцы, помидоры, смородину, крыжовник, кабачки. Все это нужно было сначала принять на склад, а затем отгрузить в магазины. Стали нужны грузчики, а мы ребята крепкие, нас и поставили на разгрузочно-погрузочные работы.

Ящики с продуктами на поддонах электрокаром подвозились к машине, а дальше руками -- в кузов. Когда требовалось отгрузить товар побыстрее, то на этом можно было еще и заработать. За погрузку машины получали по рублю на брата. Вместе с официальным заработком у нас появились еще и левые деньги. Прибавка к зарплате всегда радовала, лишних денег - не бывает. К концу рабочего дня потихоньку тырили огурцы, помидоры, всего понемногу. Главное -- в разумных пределах, на это руководство закрывало глаза. Но если поймают -- выгонят с позором.

На овощной базе была своя столовая. Комплексный обед стоил 25 копеек. В комплекс входило: большая тарелка первого, что-то мясное с картофельным гарниром или кашей на второе и, конечно, стакан компота. Дополнительно брали еще стакан сметаны. Сметана была такой густоты, что ложка в ней стояла и не падала. Хлеб в стоимость не входил, его брали, сколько хочешь. На столах всегда стояло "профсоюзное масло" -- так называлась горчица.

Недели через две нам дали получку, и мы, как рабочие люди, с первой получки купили какие-то подарки родным. На заработанные деньги я пошил себе классные расклешенные брюки и купил учебники на новый учебный год.

К моменту получки в нашей погрузочно-разгрузочной бригаде образовался третий "друг": мужчина маленького роста, который горячо принял приглашение обмыть нашу первую получку. Взяв с базы огурчиков и помидорчиков на закуску и купив после работы бутылку водки, мы расположились на природе. В Москве стоял жаркий июль. С бутылки водки на троих, нашего нового друга развезло до такого состояния, что идти самостоятельно он уже не мог. Два часа мы пытались доставить его домой. Четко сказать, где живет, он уже не мог. По счастью, в одном из дворов его опознали соседи.

Пока мы с ним таскались, водочка из нас вышла, мы стали трезвыми, как стеклышки. Этот опыт привел к выводу: не надо пить с малознакомыми людьми -- будут неприятности. Вообще-то, лучше совсем не пить, но этот вывод пришел гораздо позже, через двадцать один год.

Остаток лета в тот год я провел с бабушкой на даче. Бабушкина подруга, Августа Петровна, достала несколько билетов на конкурсные показы фильмов на Московском Международном кинофестивале. По вечерам я ездил в Москву смотреть фильмы и был этому очень рад -- только на кинофестивале можно было посмотреть картины, не тронутые цензурой.

Запомнился наш фильм "Братья Карамазовы". Показ был в Кремлевском дворце съездов. Подряд показали все серии, фильм закончился поздно -- я еле успел на последнюю электричку. В Жаворонки приехал в два часа ночи. Фонари на улицах по ночам не зажигали, идти одному страшно. Но ничего, Бог пронес.

Тем летом было у меня еще одно приключение. Лето заканчивалось, народ с дач и из лагерей возвращался домой, в Москву. Нас, мальчишек, во дворе собралось человек двадцать. Играли в домино на вылет, проиграл -- встаешь и уступаешь место другой паре. И тут Юрка Юбко, друг из параллельного класса, и говорит: "А поехали за грибами с ночевкой под Верею! Я знаю заброшенный дом, там можно переночевать". Пацаны с энтузиазмом приняли его заманчивое предложение.

Договорились, что через два часа встречаемся во дворе с корзинами, резиновыми сапогами, едой и деньгами на билет и портвейн. Через два часа, когда я, переругавшись с родителями, в сапогах и с корзиной подошел к столу, оказалось, что нас собралось всего трое: Юрка, Славка Капшук и я. Больше никого!

Ну что же, деваться некуда, решили так решили. В магазине на станции купили бутылки четыре популярного портвейна "Солнцедар", любимых плавленых сырков "Дружба" -- и в электричку. Пока ехали в электричке, Юрка сказал, что портвейн нужно начинать пить здесь, чтобы дальше было легче идти. Надо так надо. Кому только это было надо? В тамбуре электрички в антисанитарных условиях из горла пить теплый портвейн и закусывать сигаретой -- романтика!

Пока доехали до Кубинки, выпили бутылки две этого пойла. На улице опускались сумерки -- в августе начинает темнеть рано. По дороге к Минскому шоссе, уже впотьмах, мы чуть не подрались с какими-то местными хулиганами, пришлось делать ноги. Проголосовав на дороге около часа, поймали машину с пьяным крановщиком, который довез нас до Зои (памятник Зое Космодемьянской). Дальше нужно было идти пешком.

Протопав по лесной дороге часа два, уже в полной темноте, мы поняли, что идем совсем не туда. Наш доблестный проводник заблудился. Где тот заброшенный дом, в который мы идем, он теперь не знает. Вот тебе и приехали за грибами! Решили заночевать в лесу. Запалили костер, допили все, что у нас было, и попробовали лечь на хвойный лапник и уснуть. Спать на земле ночью оказалось холодно. Пока костер горел, еще ничего, но долго он гореть не хотел, быстро прогорал.

Это была мучительная ночь в исполнении трех придурков. Промучившись до утра, мы с восходом солнца отправились за грибами. Проходив в поисках грибов еще часов шесть, с трудом вышли к станции Тучково. По корзине грибов мы набрали. С отекшими и распухшими ногами, измученные бессонной ночью, мы благополучно добрались до дома. Родственники были очень рады видеть нас живыми и невредимыми, да к тому же с грибами. Так родился еще один вывод: не отпускайте детей с малознакомыми людьми в какие-либо приключения -- в противном случае, вы найдете большое приключение на вашу неугомонную задницу. Все хорошо, что хорошо кончается! И это прошло!

Наступило 1 сентября. Начался мой последний школьный учебный год. Десятый класс. Нужно думать, как продолжить образование. Куда пойти, куда податься? По выходным нас, старшеклассников, стали посылать на уборку картошки и свеклы в Подмосковные хозяйства. Для разнообразия и понимания, чем занимаются крестьяне. После этого четко понимаешь, что колхозником ты быть не хочешь. У этих поездок есть еще одно положительное качество: они сплачивают коллектив.

Сплочение коллектива закончилось коллективным прогулом занятий. Произошел конфликт с преподавателем химии; в чем было дело, теперь не важно, важно то, что вместо занятий мы ушли смотреть новый французский фильм "Анжелика, маркиза ангелов". Пошли все, кроме двух отличниц (как потом выяснилось, одна из них просто не слышала, что мы идем в кино, а вторая -- просто "дура").

После этого в школу попросили прийти мою бабушку, которая имела педагогический опыт -- она когда-то преподавала на рабфаке. В школу она начала ходить с того момента, как я начал учиться. Ее хорошо знали и учителя, и одноклассники. Авторитет у нее был непререкаемый. Когда она заходила в класс, все непроизвольно вставали, хотя это совсем и не требовалось. Было в ней что-то магическое, чего боялись. Познакомившись или встретившись с ней хоть один раз, люди помнили ее всю оставшуюся жизнь. Наша классная руководительница, Валентина Алексеевна, подключила бабушку к наставлению нас на путь истинный, как члена родительского комитета. Бабушка прочла нам лекцию: на тему "Что такое хорошо, а что такое плохо".

Как-то осенью, в один из воскресных дней, мы своим маленьким коллективом -- Сосед, я и Славка -- решили поесть шашлыков. Купив в магазине говядины (купить баранину тогда было невозможно), мы отправились на дачу, в Жаворонки. День был пасмурный, накрапывал мелкий холодный дождь, который не хотел прекращаться. Приехав на дачу, мы объяснили бабушке, что страшно хотим шашлыков. На что она нам сделала предложение, пожарить мясо на плите, "и оно будет не хуже любого шашлыка". Но куда там, нам же нужен шашлык на шампурах, и чтобы приготовлен был непременно на костре!

Отказавшись от помощи бабушки, мы рьяно взялись за дело. Нарезали мясо, почистили и порезали головку лука, поперчили, посолили и залили все это уксусом -- мы об этом где-то слышали, -- то есть замариновали. Никто из нас шашлык до этого дня не готовил и о его приготовлении мы имели весьма смутное понятие. Мы его и не пробовали даже, но слышали об этом грузинском блюде и видели в кино, как его подают в ресторанах. Сделав из кирпичей подобие мангала, и промучившись, добрый час с разведением огня на дожде, мы приступили к приготовлению шашлыка. Нанизали мясо, пропитанное уксусом, на остроганные веточки и - на мангал, на огонь. Наш костер горел довольно вяло, но мясо, вместо того чтобы жариться, начало обугливаться.

Бабушка, поняв, что шашлыком мы будем заниматься долго, оставила нам бутылку самодельного черноплодного вина и ушла в гости к соседям, дав нам возможность проявить свою самостоятельность. Еще немного помучив мясо -- оно уже совсем обуглилось, -- мы решили его съесть. Славка к этому времени окончательно промок и дрожал в сырых ботинках. Чтобы высушить ботинки, мы поставили их поближе к поддувалу печки, которая топилась в доме, а сами уселись за стол и принялись за шашлык. Шашлык явно не удался, но хорошо пошел привезенный с собой черный хлеб и репчатый лук с солью. И все это под бутылку домашней настойки.

Когда мы начали собираться домой, Славка взял ботинки от печки... и обнаружил, что задники у них обуглились и стали похожи на наш шашлык. На ноги ботинки уже не обувались, а домой-то было надо как-то добраться. Выход из положения нашелся быстро: с помощью ножа отрезали сгоревшие задники, и получилось что-то наподобие тапочек. До дома Славка так и ехал, а на следующий день ему купили новые ботинки.

Позже, побывав в Абхазии и посмотрев на профессионалов, я научился правильно мариновать и жарить шашлык. Друзья хвалят. Секрет прост. Первое: нужно купить правильное мясо. Второе: уксус -- враг шашлыка. Третье: готовят шашлык только на углях, без пламени, и тогда получится вкусно.

* * *

НВП -- начальная военная подготовка. С девятого класса у нас начался курс НВП. Это были замечательные занятия, на которых ученикам объясняли, что в мире не все спокойно и может быть даже война. И девочкам, и мальчикам это нужно воспринимать спокойно и знать, как вести себя в тех или иных обстоятельствах, чтобы выжить самому и спасти других. На занятиях давались азы строевой подготовки, нас учили стрелять из пневматической винтовки: как прицелиться, как правильно нажать на спусковой крючок. Девочки нередко стреляли лучше мальчишек. Видно, в других жизнях они были мужчинами и имели опыт обращения с оружием. Тема ЗОМП -- защита от оружия массового поражения -- могла пригодиться в любой момент. Чтобы надеть противогаз и защитный костюм в нормативное время, мы тренировались, было интересно.

Уметь оказать первую медицинскую помощь - наложить повязку и обработать рану до приезда скорой помощи -- в наше время, в век безумного дорожного движения и огромного количества бытовой техники, без которой мы уже не можем обойтись, не менее важно. И, конечно, разборка и сборка на время автомата Калашникова, АКМа. В израильской армии, где женщины служат наравне с мужчинами, девушки и сегодня умеют обращаться с оружием.

Поскольку у меня отец военный и свои младенческие годы я провел в военных городках, то на занятиях по НВП меня сразу назначили командиром. Командир, он и в Африке командир, а замполит, он в Африке -- шаман! В мои обязанности входило следующее: в начале занятия отрапортовать преподавателю о наличии учащихся и готовности к занятиям; в последующем помогать преподавателю. На занятия по НВП у нас была введена форма: зеленая военная рубашка, галстук и пилотка. Форма одежды соблюдалась строго.

Тем временем жизнь нашей семьи продолжалась. Мама пошла работать -- устроилась кассиршей в Ново Арбатский гастроном. Работала через день по двенадцать часов. Что заставило ее идти работать, я не знаю, ранее она этого никогда не делала. Последний год, когда она работала, был год моего рождения. Отец имел хороший оклад -- за службу Родине, ему платили рублей триста, что совсем не плохо для советской семьи. Видно, маме надоело сидеть дома, а хора поблизости не наблюдалось. Заодно она решила восполнить пробелы в своем образовании: у нее за плечами всего десять классов. Она поступила на вечернее отделение бухгалтерско-экономического техникума и несколько раз в неделю ездила учиться. Писала немыслимую кучу конспектов и зубрила, зубрила, зубрила. Техникум она закончила с красным дипломом!

По окончании техникума она поменяла место работы и устроилась в банк. Устроиться на работу в банк очень сложно. Людей проверяли по линии МВД и КГБ. И только с получением положительного ответа на запрос из компетентных органов принимали на работу. Проработала в банке она недолго: когда в очередной раз у нее не пошли какие-то "копейки по кассе", после очередного предупреждения ее попросили уволиться по собственному желанию. Она вернулась в кассу на Новый Арбат.

У сестры были большие проблемы с обучением в школе. Ей все очень сложно давалось, если вообще что-то давалось. Меня пытались привлечь в помощники -- делать с ней домашние задания. Честно промучившись с неделю, я понял, что это бесполезная трата драгоценного времени, которого у меня и так мало -- слишком много нужно успеть. Я поднял бунт на корабле и, насколько это возможно, объяснил родителям, - что моя сестра ни хрена не понимает и не хочет понимать, она просто тупая. После всего сказанного я сложил с себя обязанности преподавателя. Этой неблагодарной работой дальше занимались сами родители. Это был их крест, и они его несли до окончания сестрицей восьмилетки. Пытались к этому привлечь и бабушку, но и она через пару недель тихо собралась и уехала на дачу копать огород.

Отец тоже нашел себе занятие по душе -- он всю жизнь мечтал выучить немецкий язык, эта мысль не давала ему спокойно жить еще со времен Суворовского училища. В районе Киевского вокзала, на Дорогомиловке, были курсы иностранных языков, туда он и отправился. Года два он по вечерам несколько раз в неделю ездил на занятия. Служба в штабе это позволяла. В остальное время он приезжал со службы, ужинал, брал газету или книгу и ложился на тахту перед телевизором. Тогда у нас был черно-белый телевизор "Темп". Весь вечер он проводил в состоянии покоя, вставал только для того, чтобы выйти покурить (летом на балконе, а зимой на лестничной клетке).

Домашними делами отец заниматься не любил. Допроситься, чтобы он что-то сделал, было очень трудно, поэтому мне с малолетства приходилось решать многие домашние проблемы вместо него. От замены лампочек до сверления бетонных стен квартиры (маме всегда что-то нужно было повесить на стену).

Настал момент, и тахта, на которой возлежал в свободное от службы время отец, пришла в негодность. Тахта была куплена бабушкой еще в пятидесятых годах (на ней меня и зачали). По бокам тахты были железные поручни, там укладывались круглые валики, и на матрасе стояло три подушки. Внутри тахты находился короб для хранения вещей. Поднять матрас руками и положить что-нибудь внутрь, было очень сложно -- матрас неподъемный. Короче, нужно срочно покупать новый диван.

Тогда все было сложно. Мама с трудом заказала диван-книжку в мастерской, находившейся у станции метро "Беговая". Изготавливали диван месяца два, наверное, потому что он был большой. В собранном состоянии он верхней частью упирался в стену, а нижняя часть лежала на деревянном основании. В "рабочем" состоянии он плашмя раскладывался на этом основании, так на нем и спали. На мой взгляд, это была довольно убогая конструкция. Первое время отцу очень не нравилось, что диван тяжело разбирается -- дерево плохо скользит по дереву. Выход нашелся быстро: приняли решение - места трения натереть воском. И вот места трения натерты свечой. Эврика!.. Но тут диван начал разбираться, то есть съезжать с основания с такой скоростью, что стоило только присесть на него, как ты улетал вместе с диваном на пол. Стоять в собранном состоянии диван отказывался наотрез. Жалобы в мастерскую на некачественный товар ни к чему не привели. Подумаешь, не поставили запорно-складывающийся механизм, мучайтесь, люди, дальше. Советская мебель -- самая не убиваемая мебель в мире. Этот диван так и продолжал стоять в гостиной, только теперь в постоянно разобранном состоянии, типа кровати. Старая тахта - на даче, и на ней иногда зачинают новых людей.

В наших семейных отношениях бывали разные случаи. Как-то раз я поздно пришел домой после вечеринки - немного поддатым. Родители начали ворчать и выговаривать мне. И тут я с позиции своего юношеского максимализма и нетерпимости к произволу решил прочитать им лекцию. Я пытался им объяснить, что неправильно меня ругать, что они живут в своем маленьком мирке, как в яичной скорлупе, что, кроме газет и телевизора, они ничего не видят и не хотят видеть. Что их мировоззрение и мысли меняются от последней прочитанной ими газеты, и что все это очень грустно, и они становятся больше похожи на роботов с элементарными потребностями: жрать, пить, спать. И больше НИЧЕГО. Я очень эмоционально произносил свой монолог настолько, что отцу пришлось внепланово встать с дивана, подойти ко мне и, о Боже, отвесить мне увесистую оплеуху! В юности он занимался боксом и хотя ростом невелик, 164 см, как и положено танкисту, но удар поставлен был хорошо. От этой оплеухи я взлетел вверх, ноги мои приняли положение параллельно пола, а дальше я приземлился плашмя на пол. Это был глубокий нокаут, последующие несколько минут я просто ничего не мог понять и находился в прострации.

Вывод: не нужно доставать родителей лекциями, это может очень больно закончиться.

С родителями и в частности с отцом я не разговаривал месяц, но жизнь продолжается, пришлось мириться. Отец тоже принёс мне свои извинения.

Еще один неприятный случай произошел дней за десять до Нового года. Хотелось заработать денег на праздники. Мы решили втроем -- я, Колька и Славка -- поехать в лес и напилить там елок, а потом продать по десятке за штуку. Взяли пилу и поехали на станцию Здравницы по Белорусской железной дороге. До леса добрались благополучно, выбрали несколько красивых елочек и начали пилить.

Только мы спилили три елки, как на нас выскакивают какие-то люди и кричат, что они "зеленый патруль" и сейчас нас будут задерживать. Мы врассыпную и бежать, но куда там -- по глубокому снегу я далеко не убежал, меня догнали и повалили. Я оказался один -- Колька со Славкой рванули в другую сторону. Дальнейшие разборки с этими "зелеными" для меня закончились плачевно. Кто они были -- то ли менты, то ли дружинники, то ли просто бандиты -- это уже не важно. Я попал, и еще как -- пиздюлей получил по полной программе. Несколько ударов в лицо сделали его сначала красненьким, а потом выступили синяки. И всё это перед Новым годом. Кошмар!

Домой я добирался уже один. А этот случай в моей памяти остался на всю жизнь, даже сейчас, проезжая на электричке мимо станции Здравницы, невольно вспоминаю о том эпизоде из моей жизни.

Вывод: не в свои сани не садись и не лезь туда, откуда выхода не знаешь.

Наступающий 1972 год был високосным. Это был первый - самый тяжелый год в моей жизни. И все последующие високосные годы для меня были очень напряженными и тяжелыми во всех отношениях.

До встречи нового, 1972 года, в Москве снега было мало. 31 декабря мужики из соседних дворов играли между домами в футбол, было сухо и морозно. Ночью пошел ледяной дождь и лил часа три, а после двух часов ночи началась зима. Когда народ собрался расходиться из гостей по домам, на улице был сплошной каток. И тут началось: переломанные руки и ноги и ни одной машины -- движение автотранспорта полностью прекратилось. На Можайке стояла полная тишина. (Что на машины зимой обувается зимняя резина, наша страна ещё не знала, все ездили на летней.)

Этот Новый год мы собрались праздновать у нашей одноклассницы, у Лены Ивановой. Ее мама любезно согласилась пригласить всех желающих встретить Новый год у неё в квартире. Для меня это был первый Новый год, который я встречал вне дома.

Была установка, что Новый год -- праздник семейный и его нужно встречать только дома. Это правило свято соблюдалось. Салат оливье, селедка под шубой, еще десять салатов, холодец из свиных ножек, тушеная утка, торт "Полёт". Далее встреча Нового года у телевизора с поздравлением советского народа и просмотром "Голубого огонька". Бесконечное поедание закусок и питиё под бесконечные тосты шампанского, вина, водки, коньяка... и ближе к утру, когда все уже спят, концерт звезд зарубежной эстрады. Тяжелое пробуждение, затяжной завтрак с поеданием несъеденного за ночь...

Впрок запасалось столько еды и выпивки, чтобы все праздничные дни можно было не выходить из дома.

Лена жила на улице Багрицкого. Мы собирались к ней часам к десяти. Каждый должен был что-то принести на стол из дома. Новый год получился очень веселый и совсем не обычный. Мы становились взрослыми и хотели быть взрослыми, поступать и жить как взрослые. Многие из нас уже выбрали институт, в который они хотели поступать после школы, или место работы. Мальчиков у нас в классе было девять человек. Ленина мама внимательно приглядывалась к нам, к мальчикам, разговаривала со всеми, и я понимал, что она делала какие-то свои выводы. Мы действительно уже стояли на пороге того возраста, когда молодые люди влюбляются и женятся, мы все могли быть потенциальными женихами. На Ленкину маму я произвел положительное впечатление. Веселились мы часов до семи утра, а после пошли провожаться по домам по тому самому гололеду.

Тогда все было не так, как сейчас. Мы знали про секс и даже его очень хотели, но девушки росли целомудренными и берегли свою чистоту. Ветреных девушек было мало. Нас воспитывали как-то по-другому, говорили: вот вырастешь, влюбишься в девушку, женишься на ней и занимайся сексом до потери пульса. А до этого момента ни-ни. Но бывали исключения: в параллельном классе "А" встретились "Ромео" и "Джульетта" -- дело у них дошло до ребенка. Были какие-то комсомольские собрания, где им пытались объяснить, что трахаться плохо, что нужно немного подождать до окончания школы, получить образование или специальность, а там уж и сношайтесь. Но у них была любовь, страсть, а она не могла ждать.

Мы же кадрились и флиртовали с одноклассницами. Приглашали их на свидания группами, то есть нас двое-трое, и их приглашали в таком же количестве. Для меня встречаться с девушкой один на один было очень непросто -- я не знал, о чем разговаривать, переживал и стеснялся. Когда гуляешь коллективом, гораздо легче найти темы для разговоров, всегда кто-то тебя дополнит и разовьет твою мысль.

Мы с Колькой любили приглашать девушек погулять в Кунцевском парке, на берег Москвы-реки. Там всегда было красиво, природа располагала к беседам. От этих романтических встреч каждый получал свой опыт общения с противоположным полом, это было нужно всем. С нами в то время дружбу водили Ира Вашура и Надежда Жовтун, с ней мы сидели за одной партой и она мне нравилась. Нашим одноклассницам мы тогда были не очень интересны, их волновали ребята постарше, но и нас они тоже не чурались.

Еще мы успевали мечтать. Местом для мечтаний был Киевский вокзал. Не так часто, но мы наезжали в КПЗ (киевский пивной зал), это недалеко от вокзала. Сначала в КПЗ - попить пива, а потом на вокзал -- встречать и провожать поезда и людей и мечтать - о странствиях за туманом.

В КПЗ на первом этаже был "стояк", там стояли высокие столики без стульев, и пиво пили стоя. Брать пиво полагалось в автоматах за 20 копеек. На втором этаже столики, можно было сидеть за столиком, который обслуживали официанты и пить пиво с креветками (качество и пива, и креветок, оставляло желать лучшего). Официанты ненавязчиво предлагали водку из-под полы. Это не просто улучшало качество пива, но и делало напиток фирменным, превращая его в "ёрш".

В десятом классе мама стала вести со мной беседы по поводу моего дальнейшего образования. Суть сводилась к одному -- к поступлению в военное училище. Мама объясняла, как много я смогу получить от Родины, если пойду служить в Советскую Армию. Образование -- бесплатно, четыре года буду жить как у Христа за пазухой (то есть проживание в казарме, питание и обмундирование за государственный счет). И дальнейшие перспективы выглядели весьма радужными: звание лейтенанта, женитьба на генеральской дочке, достижение генеральского звания, четырехкомнатная квартира на Садовом кольце... в общем, счастливая жизнь и безбедное будущее. Забыла мама лишь одну тонкость: у генералов есть свои сыновья, которые и должны стать генералами. Простые смертные в этот круг не входят -- мой отец генералом не стал, и мне это тоже не грозило.

Потенциально я мог поступать и в любой московский вуз, знаний мне хватало и для поступления в Бауманское техническое училище. Математика, физика, химия -- это были мои предметы. Но родители давили и настаивали на их выборе. И почему им так хотелось избавиться от меня, я до сих пор не могу понять. В конце января меня просто вынудили собрать документы для военкомата. Большого желания становиться военным я не испытывал, но меня постоянно уговаривали и объясняли, как это прекрасно -- быть военным, а не каким-то гражданским инженером с окладом в 120 рублей.

Я подал документы для поступления в Московское ВОКУ -- Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР. Училище находилось в Кузьминках.

После Нового года время полетело кубарем -- и вот они, выпускные экзамены, торжественное вручение аттестатов, теплые пожелания учителей, счастливые слезы родителей. Выпускной вечер в школе, ночная прогулка на корабле по Москве-реке. Выпускной вечер прошел хорошо, но не без происшествий.

Не помню фамилию этого выпускника, он был из "А" класса. По возрасту он был младше всех нас на год, учился где-то в спецшколе и перескочил на один класс вперед. На выпускном вечере этот придурок, по другому его назвать нельзя, то ли на спор, то ли как? На глазах у своих друзей в туалете - выпил из горла две бутылки водки. Естественно, после такой дозы ему стало плохо. Надо бы скорую вызывать, но друзья решили оттащить тело на корабль. От школы к Москве-реке идти километра три, это через Кунцевский парк. Когда "друзьям" надоело тащить пьяного одноклассника, они его бросили в парке. По счастливой случайности его нашел отец, который состоял в родительском комитете и сопровождал нас на корабль. История была очень некрасивая, на корабле начали искать того, кто его напоил и бросил. Обвинили всех и во всем, нас по одному водили на разборку к директору. Выпускной был омрачен пьянкой всего лишь одного придурка.

Мы гуляли и провожали друг друга до утра, не хотелось расставаться -- в таком составе мы были последний раз. Завтра начиналась взрослая жизнь.

* * *

Через 38 лет после окончания школы мы встретились. Встречу организовывал Колька: живя в Кунцево, он постоянно кого-нибудь и где-нибудь встречает. На встречу пришли Ирина Вашура, Надя Жовтун, Лена Иванова, Оля Камышова и Галя Гашилова -- все эти фамилии они оставили в девичестве, и теперь носят фамилии мужей. Все наши девочки уже бабушки. Приехав на встречу, я увидел группу людей стоящую у входа в метро и понял, что это - наши девочки. Но узнать самостоятельно их не смог. Время над нами поработало хорошо.

* * *

За день до выпускного вечера у меня на лице, возле носа, выскочил прыщ. Не промыв руки, я выдавил прыщик и даже продезинфицировал одеколоном, но на этом месте начался нарыв. На выпускном вечере это было еще не так заметно, но на следующий день после выпускного у меня лицо отекло, и глаза стали заплывать, я начал превращаться в китайца, с повернутым в сторону распухшим носом и щелочками вместо глаз. Домашними средствами мой нарыв уже не лечился, нужно было срочно ехать в больницу.

Мы, как члены семьи военнослужащего, прикреплены к военной поликлинике на Гоголевском бульваре. Из кабинета врача матушка меня повезла прямо в больницу, где меня сразу и госпитализировали. Мест в палатах больницы не было, и меня положили в коридоре отделения гнойной хирургии. Запашок там стоял отменный. В конце коридора за ширмой лежала умершая старушка. Ее никто не забирал.

Пролежав на кровати полдня и полночи и никого, не дождавшись, я начал дремать, от нарыва поднялась температура. Когда за мной пришла медсестра, наступила глубокая ночь. Она отвела меня в процедурный кабинет, там двое молодых людей в белых халатах, уже довольно сильно испачканных кровью, занимались лечением больных. Молодой человек спросил, что у меня случилось. Я ему показал на свое лицо, на котором глаз уже почти было не видно. Он усадил меня на какой-то вертящийся стул и приказал прислониться к стенке и держаться за воздух. Раскрыв мне рот, он под опухшую губу засунул указательный палец левой руки, а правой с помощью пинцета схватился за болячку на моем лице и оторвал ее. В голове у меня началось северное сияние, из глаз полетели искры. Сознание я не потерял, но со стула начал потихоньку сползать. Гной и кровь текли по лицу, в глазах искрило... Врач обработал рану, наложил спиртовую повязку и сказал: "Мужик, тебе здорово повезло -- нарыв мог прорваться как наружу, так и вовнутрь. Если бы вовнутрь, то ты бы помер!" Все время, пока меня спасали, они ни на секунду не прекращали свой треп про баб, водку, хоккей и все это вперемешку с анекдотами. Через два дня меня выписали, но запах этой больницы я помню.

Вывод: все, что находится на лице выше верхней губы, лучше руками не трогать, а тем более, не заниматься самолечением, ибо можно сдохнуть.

У меня оставалось еще недели две до сдачи вступительных экзаменов в военное училище, и я старательно готовился. Настрой на поступление был очень серьезный. Иногда по вечерам я встречался с друзьями, чтобы вместе погулять, подышать свежим воздухом и пообщаться. Как-то вечером я пришел во двор к Соседу. (Сосед никуда не собирался поступать, готовился идти служить в армию на два года и записался на курсы водителей при военкомате.) Он с друзьями сидел на лавочке и играл в "дурака". Вдруг нас с четырех сторон окружают менты и силой сажают в милицейский УАЗик. Везут в наше отделение милиции. Нас -- юных друзей милиции -- поймали за игрой в азартные игры! И это перед поступлением в военный вуз! В отделении с нас сняли какие-то показания, попытались обвинить в каких-то страшных грехах, но отделались мы легким испугом -- нас отпустили.

Да, методы работы милиции не меняются -- сегодня милицейский беспредел творится так же, как и в 70-х годах.


8. АБИТУРА

Вступительные экзамены в училище мы сдавали в учебном центре под Ногинском. Чтобы попасть туда, мне пришлось два часа трястись на электричке до Ногинска, потом минут тридцать на автобусе до деревни Починки и еще километров пять пешком по асфальтовой дороге через лес. Абитуриентов размещали в палаточном городке, в десятиместных брезентовых палатках. Внутри - нары из досок с разостланными на них матрацами, простынями и одеялами. Абитуриентов приехало много, мест в палатках не хватало, спали вповалку.

Конкурс перед началом экзаменов составлял пятнадцать человек на место, но это было только до первого экзамена. Нас, москвичей, собралось две большие группы, этак человек под триста. Размещать нас было негде, в палаточном городке места не хватило, и после сдачи документов нас отправили по домам. А в учебном центре тем временем шла сдача госэкзаменов выпускным курсом. Стрельба на огневых городках продолжалась и днем, и ночью.

Лето 2010 года -- точный аналог 1972 года; такого жаркого лета на моей памяти еще не было. Температурные рекорды этого года вспоминают до сих пор. Жить в палаточном городке и готовиться к экзаменам, в такую жару очень сложно. Нам сказочно повезло, что нас - москвичей отправили готовиться к экзаменам домой. Первым экзаменом было сочинение. С русским языком и литературой у меня всегда были проблемы. Какая была тема сочинения, я не помню, что-то связанное с Некрасовым или Грибоедовым. Свою законную тройку в копилку баллов я положил. Дальше -- письменный экзамен по математике, здесь уже получилась четверка. Пятерка, как обычно, сорвалась из-за помарок. Последующие два предмета были физика и математика устно. Получил пятерки -- это были мои предметы.

Я пришел на мандатную комиссию с семнадцатью баллами. Средний балл аттестата у меня был около четырех. Переживаний перед мандатной комиссией было много. Кто-то подкладывал в туфли спичечные коробки -- не хватало роста, меньше чем 170 см, в училище старались не брать (по этому параметру я проходил, рост у меня 185 см), кто-то на счастье клал под пятки пятаки.

Моим напарником по поездкам в Ногинск был Серега из нашего Кунцевского военкомата. Жил он на улице Багрицкого, недалеко от меня. У его родителей имелась дача где-то под Ногинском, и мы пару дней между экзаменами отдыхали у него. На дачных участках был хороший пруд, так что к экзаменам мы готовились у воды.

Абитуриенты из палаточного лагеря тоже, как могли, спасались от жары. Километрах в пяти от лагеря находилось чудесное торфяное озеро, а по дороге, в лесу, росла черника, она уже созрела к тому времени. Командовали абитуриентами курсанты, окончившие второй курс. Вечерние проверки проводились формально -- понять, кто, и где находится, было трудно - просто не возможно. Кто-то уезжал домой, кто-то просто приходил, а потом непонятно куда уходил. Список на вечерней проверке обычно читали так: "Иванов, Петров, Сидоров, Гвоздин, Пиздин -- всё, все на месте!"

В те годы в электричках процветала игра в карты. Казино у нас еще и в помине не было, и слова такого не знали. Народ, который сильно хотел поиграть в карты на деньги, садился в электричку, а там его уже ждали. До Ногинска и обратно, то есть за четыре часа, можно было обыграть весь поезд. Картежные шулера занимались тем, что обыгрывали простаков. Во время игры еще и водочку пили, чтобы уж все сорок четыре удовольствия сразу. Если кто не мог рассчитаться, то его били тут же, в тамбуре электрички. Были случаи, когда просто выбрасывали из электричек на ходу. На таких горе-игроков за время путешествий в Ногинск я насмотрелся вдоволь. Когда сильно и много бьют по лицу, оно становится похожим на большую сковородку, где глаз уже не видно, а носы становятся похожи на слоновьи хоботы. Милиция по какой-то, только ей известной, причине наводить порядок в электричках не спешила. Это было странно и страшно.


9. КУРС МОЛОДОГО БОЙЦА

Я прибыл на мандатную комиссию, и мне огласили вердикт: "ПРИНЯТ! Зачислен курсантом на первый курс". Домой нас уже не отпустили, оставили в палаточном городке. Первокурсников разбили по ротам, я попал в двенадцатую роту, во второй взвод, в первое отделение. В роте нас оказалось человек 150. Командиром роты приказом по училищу, - назначен старший лейтенант Каверный Владимир Васильевич. Командирами взводов назначены стажеры -- курсанты училища, окончившие третий курс. Они нам казались очень взрослыми и солидными, хотя разница между нами всего три-четыре года.

Первое, что с нами сотворили в армии, -- повели в баню. Это была полевая баня, то есть, предназначена для помывки личного состава в полевых условиях. В большой палатке смонтировали душ, вода подавалась из емкости, установленной на машине, в которой она и подогревалась. Перед баней нам дали по ручной машинке для стрижки волос, и мы должны были друг друга подстричь наголо. Первый раз в жизни меня так варварски стригли, а потом также варварски я стриг своего друга по несчастью. После стрижки мы потеряли свою индивидуальность и узнаваемость, все стали похожими, как братья... с оттенком обреченности.

Времени на посещение бани отпустили одну минуту. В руки дали по маленькому кусочку хозяйственного мыла и - вперед. За это время я успел намылить только голову и хозяйство внизу, на этом время помывки закончилось. Смывать мыльную пену пришлось холодной водой, так как горячую воду машина выдавать отказалась. Аналогичные сцены я потом видел в иностранных триллерах про ужасные тюрьмы. После бани каптер выдал каждому - видавшие виды, стираные-перестиранные трусы, майку, хэбэ (хлопчатобумажное обмундирование: куртку и бриджи), портянки, сапоги, пилотку и дерматиновый ремень с бляхой. С нашими размерами это никак не совпадало. Что дали, то и носи! Обмундирование, которое нам выдали, называлось б/у, то есть бывшее в употреблении, но уж слишком долго оно было в употреблении, можно было бы уже и списать как непригодное. Вот какими красавцами мы стали через два часа, после того как попали в армию. Без слез на нас взглянуть было трудно. Куртка хэбэ размера на три больше, чем я сам, бриджи короткие, а страшные б/у сапоги болтались на икрах (туда можно было засунуть еще одну ногу). Чучело на огороде и то лучше одевают, чтобы птицы не умирали от разрыва сердца при виде чудовища. Дальше нам выдали подворотнички, нитки и иголки и показали, как нужно подшивать подворотничок к куртке. Страшная наука! Хорошо развивает мелкую моторику рук. И еще показали, как нужно наматывать портянки, чтобы потом можно было надеть сапоги. Бомба, герой из кинофильма Ивана Охлобыстина "ДМБ 2000" говорил: "Я бы тому, кто это придумал, гвоздь в голову вбил". Это было очень увлекательное и интересное время, когда мы на собственной шкуре познавали новый для нас армейский мир. Тогда-то я и начал постигать смысл мудрости: кто в армии служил, тот в цирке не смеется.

Минут через двадцать, после того как мы пришили подворотнички, прозвучала команда: "ТРЕВОГА!" Нас построили и объяснили, что на границе с лагерем загорелся торфяник. Местность под Ногинском -- это один большой торфяник. Нам раздали лопаты и топоры и послали через дорогу в близлежащий лес тушить возгорания. Так начался курс молодого бойца образца 1972 года. Пока мы выдвигались к месту пожара, я зацепился за куст и упал. Мои бриджи тут же лопнули на коленке. От старости и ветхости. Часа через два, погасив возгорание, мы прибыли в лагерь, где я продолжил развивать мелкую моторику рук -- зашивать лопнувшую штанину. Каждый вечер я занимался художественной штопкой, но бриджи продолжали рваться от любого приседания и неосторожного движения. На коленках получилось что-то похожее на нарост, какие бывают у деревьев. Это продолжалось весь курс молодого бойца.

Весь месяц нас поднимали с утра, кормили завтраком, после этого мы разбирали лопаты, пилы, топоры и выстраивались для получения боевой задачи на целый день: как нам бороться с огнем и куда его пускать нельзя, а если он пойдет, как нужно будет встать грудью на его пути. Наш командир роты решил из нас за один месяц сделать рейнджеров. Название нашего училища в старые времена было такое: Московское командное пехотное училище, сокращенно МКПУ, что в вольном переводе обозначало "мало кормят, плохо учат". А еще о нашем училище говорили так: - если хочешь стрелять, как ковбой, а бегать, как его лошадь, -- поступай в МКПУ. Стрелять нас научили, но это позже, а вот бегать командир роты начал учить нас с первых дней.

Чтобы добраться до пожаров, нам выделяли технику, но у ротного было свое видение: инструмент грузили в технику, а сами в колонну по четыре и бегом марш! До пожаров добираться километров пять-семь, а то и десять и все это бегом, с короткими переходами на шаг, а потом опять бегом. Нас насчитывалось человек 150, в основном, все выпускники школ. Какая выносливость после десятого класса? Да никакой. И так мы начали приобщаться к занятиям спортом, то есть совершенствовали маршевую подготовку. Через неделю такой подготовки половина роты могла передвигаться только в тапочках. Ноги от старых бэушных сапог были стерты в кровь. Картина замечательная: впереди бежали те, кто мог это делать в сапогах, а далее тянулась длинная вереница плохо передвигающихся "инвалидов". В группу "инвалидов" попал и я. Мои сапоги к этому времени начали разваливаться, но перед этим успели натереть мне ноги до кровавых мозолей. Те, кто были поумнее, попали в санчасть, остальные продолжали бегом передвигаться на пожары. Самые умные начали писать рапорты об отчислении из училища по собственному желанию, кому-то их удовлетворяли. Жара стояла уже под сорок градусов. Воду брали с собой во фляжках, и это на весь день. В обед из столовой привозили горячую еду, питались мы из котелков. На вкус это было что-то мерзкое, жрать это можно было с большим трудом. Все супы, щи и борщи варились на комбижире. И в жару эта еда просто не лезла в рот. А если с голодухи ты это съедал, то последующие часа два приходилось мучиться желудком, пока переварится комбижир. Так что с питанием все было хорошо!

Забыл сказать, что набрали нас целый батальон, а это три роты по 150 человек. Батальоном командовал полковник, Павел Яковлевич Вишняков, он был уже в возрасте, ему было за пятьдесят. Он пришел служить в армию в годы Великой Отечественной войны, но об этом замечательном человеке я расскажу позже. Именно как Человек с большой буквы, как воспитатель, учитель и мудрый командир, прошедший большой жизненный путь, видевший много и никогда поспешно и сгоряча не принимавший решения, таким запомнился мне наш комбат. Это он - тот самый батяня-комбат из песни. Командиром 10-й роты был старший лейтенант Барынкин, а 11-й ротой командовал старший лейтенант Вакуленко по прозвищу Вакула.

С нами на первый курс поступили и кадеты -- выпускники Суворовских училищ. Еще были солдаты, поступившие из войск. Они не проходили наш курс, были заняты по отдельному плану -- что-то копали и что-то строили на огневом городке. Отношения с солдатами, поступившими из войск, складывались интересно. Они думали, что здесь будут такие же порядки, как в армии и вначале пытались нам что-то доказать. Поскольку среди поступивших было много детей из семей военнослужащих, а они пожили в военных городках, то этих старослужащих поставили на место в три секунды и все сразу забыли, кто больше послужил Родине. С Суворовцами, то есть с кадетами, все было по-другому, но об этом позже.

Курс молодого бойца продолжался, жара стояла страшенная, лес горел серьезно. Москву также накрывало смогом и дымом, дышать было нечем. Каждый божий день мы бегали на пожары, рубили противопожарные просеки, пилили деревья, копали канавы. Под Ногинском, как раз в том месте, где мы занимались тушением пожаров, в свое время был авиационный полигон -- там стреляли и бомбили. Неразорвавшихся боеприпасов в земле было видимо-невидимо. Саперы, работавшие с нами на пожаре, извлекали неразорвавшиеся боеприпасы тысячами. Было не по себе, когда что-то взрывалось в горящем торфе в непосредственной близости от нас. Помню, два курсанта пилят дерево, (дерево пилили два кадета, Володя Беляев и Валера Головатюк) а оно не пилится. Пила звенит и все никак. Наконец дерево перепилено, падает и на срезе открывается перепиленный снаряд от авиационной пушки. Приятного мало. Но со временем привыкаешь ко всему: и бегать по жаре, и тушить пожары, и есть из котелка, и запивать обед водой из канавы. Я даже сейчас не пойму, что меня там держало, в этом горящем лесу, с кровавыми ногами. Что в меня и во всех нас такое вселилось, что мы выдержали это? У меня появились новые друзья. В моем отделении было двое ребят из Можайска: Коля Яковлев по прозвищу Хэнк и Володя Цвелев по прозвищу Гога. С нами подружился Юрка Кожанов по прозвищу Фрол, родом из Калужской области, жил он по Киевской железной дороге, станция Шемягино, а родная его деревня -- Спас-Загорье. У всех троих родители были гражданскими и к армии никакого отношения не имели. Самое большое отношение к ним имел наш командир роты, родом он был тоже из Можайска.

За месяц в лагере мы все похудели и загорели. По вечерам после тушения пожаров мы пытались осваивать военное дело, с нами занимались строевой подготовкой, и маршировали мы до одурения. Разучивали строевые песни, каждый взвод должен был петь свою строевую песню. Мы учили слова и пели, пели, пели. Нашей взводной песней была "Прожектор шарит осторожно по пригорку, и ночь от этого нам кажется темней...". Проводились соревнования на лучшее исполнение песни. Нашему взводу очень повезло -- у нас было четверо запевал. Голоса были звонкие и красивые, все следующие годы нашу роту всегда узнавали на слух, в военном городке на улице Головачева, на вечерних прогулках перед отбоем - так могла петь только двенадцатая рота с ее запевалами.

Было у нас еще одно интересное занятие -- это тренировки по выполнению команд "Рота, подъем!" и "Рота, отбой!". Почти как в фильме "Любовь и голуби", где герои вскакивали с одной узкой кровати, тренируясь в выполнении команды "Подъем", -- поскольку жили мы в палатках, а в палатки нас умудрились засунуть человек по пятнадцать, при норме десять. То есть выполнять команду "Подъем!" было сложно из-за скученности, нас было слишком много. Мы мешали друг другу, обмундирование перепутывалось, сапоги залетали под нары... полный "дурдом"! Ротный тренировал нас с остервенением, мог гонять по часу и больше. Одеться и раздеться, одеться и раздеться и опять... Все подъемы и отбои нужно было выполнить за сорок пять секунд. При подъеме нужно было полностью одеться и в заправленном обмундировании, с намотанными на ноги портянками и в сапогах встать в строй. Для этого нужно выскочить из палатки и добежать до передней линейки лагеря. (Передняя линейка находилась в некотором отдалении, перед палатками).

Команду "Отбой!" нужно выполнить следующим образом: из строя добежать до палатки, снять с себя все обмундирование и правильно разложить его на лавочке в углу палатки. Далее поставить под лавочку сапоги и на них аккуратно намотать портянки, а самому упасть на нары и укрыться одеялом. Очень увлекательное занятие для молодых воинов. В такой тесноте и суете с сумасшедшими глазами мы метались между строем и палаткой.

Выполнение приемов и нормативов по ЗОМП -- защита от оружия массового поражения -- это отдельная песня. Нам выдали снаряжение: противогазы, плащи, чулки и перчатки -- эти вещи должны были защитить нас от оружия массового поражения вероятного противника, а противников в то время у нашей страны было много. Куда не плюнь, везде противники. Каверный любил тренировать нас в беге с надетыми противогазами. Противогаз был незаменимым атрибутом при тушении пожаров -- от дыма он не спасал никоим образом, зато бегать в нем было клёво. Пробежишь километра два, потом снимаешь его и выливаешь из его внутренностей с литр воды. От увиденного становится плохо - блевать хочется. Такие занятия называлась игрой в слоников -- хобот у противогаза висит как у слона.

Команды "Вспышка справа!" или "Вспышка слева!" - это когда противник сбросил на нас ядерную бомбу и в эпицентре взрыва, образовалась яркая вспышка. Чтобы не сгореть сразу, нужно с прыжка броситься на землю, найти какое-нибудь маломальское укрытие на поверхности земли и занять его. Головой нужно повернуться в сторону, противоположную от взрыва, поднять воротничок от гимнастерки и закрыть им шею. Но почему-то каждый раз, брякаясь всем телом в придорожную грязь и пыль, я чувствовал себя абсолютно незащищенным от ядерной бомбы, от сумасбродства командиров, от их глупости и полного неуважения к нам.

Нас готовили к принятию Воинской Присяги -- текст учили наизусть. Много времени уделяли изучению Уставов ВС. Изучение устава начиналось для нас с обязанностей дневального по роте. За месяц я раза три успел сходить дневальным. Это гораздо легче, чем бегать на пожар. Ноги к тому времени у меня были совсем стерты, и я ходил в кедах, т.е. в спортивной гражданской обуви.

Однажды нам выделили день, и вместо пожара с нами провели огневую подготовку, перед принятием присяги, положено отстрелять из автомата. Мы выполняли начальное упражнение по стрельбе, по мишени на сто метров. Нужно было тремя выстрелами попасть в мишень и набрать минимум 19 очков. Все справились и были допущены к принятию Воинской Присяги.

Дожди в августе шли два или три раза и облегчения не принесли -- пожаров не погасили. В один из выходных дней ко мне приехал отец. Приехал навестить, подкормить и поддержать меня. Мне эта армия к тому моменту уже осточертела. Думал - не свалить ли отсюда, куда глаза глядят. Если бы у меня тогда хватило решимости уйти из училища, вся жизнь явно сложилась бы по-другому сценарию, но здесь уже была определенность, а там ее не было. Видно, это и пугало, и удерживало.

Отец привез большую сумку с продуктами. Расположившись на лесной полянке, я начал есть. Ел я долго и много -- очень соскучился по домашней еде и вообще по еде, которую можно есть. Все, что осталось, я отнес своим друзьям, к ним родители не приезжали. Отец, как мог, меня успокоил и придал мне сил. Сказал, - что шарахаться мне уже поздно. Набор в гражданские вузы уже закончен, а до следующего лета меня непременно заберут в армию и не будет у меня высшего образования, а здесь я уже учусь. Что Ногинск с его пожарами для нас скоро закончится, и мы поедем на зимние квартиры, в нормальные условия. Я остался обнадеженным, а отец уехал домой.

Позже, когда нас после курса молодого бойца фотографировали для получения военных билетов, получились фотографии, которые последующие четыре года пугали людей. Изможденные, стриженные наголо головы и загоревшие до черноты лица. Эти фотографии нас даже выручали потом, когда нужно было сдавать экзамены за своего товарища, мы переклеивали фотографии в военных билетах и шли сдавать. Преподаватели нас практически не различали.

Народ в роте и во взводе подобрался разный, и, как в любом коллективе началось притирание друг к другу. Люди мы были еще совсем молодые, эмоции и гормоны играли в нас. Кто-то пытался занять лидирующее положение и старался найти более слабых, над которыми потом можно было бы издеваться и глумиться. Ко мне прилипло прозвище КЗ, что означало Короткое Замыкание. Драчливым и хулиганистым я никогда не был и сам старался никого не задирать. Но некоторые товарищи пытались на мне пробовать свои силы. Я мог вспыхнуть в секунду и любому обидчику дать подобающий отпор -- занятия борьбой для меня не прошли даром -- я всегда мог за себя постоять. После двух-трех случаев "физического" выяснения отношений, ко мне больше не приставали. С Хэнком, Гогой и Фролом у нас образовался свой маленький коллектив, между собой мы были дружны и откровенны и в обиду друг друга не давали.

И вот настал счастливый момент убытия из учебного центра на зимние квартиры. 29 или 30 августа мы погрузились на машины, и нас повезли в Москву. Пожары в этом году мы больше не тушили, они сами закончились, когда прекратилась жара и к концу сентября пошли дожди. А совсем закончились пожары, лишь, когда выпал снег.

Все в этой жизни когда-то заканчивается, все течет и изменяется.

Анекдот. К раввину приходит Абрам и говорит: "Жизни нет, сам безработный, жена болеет, дочь проститутка, уже спивается, сын за воровство сидит в тюрьме, что делать? Дай совет". Раввин отвечает: "Повесь на дверь дома табличку с надписью: "Не все будет, как теперь"". Абрам послушался совета раввина, повесил табличку, и со временем жизнь наладилась. Жена выздоровела, он сам нашел работу, дочь удачно вышла замуж, сына выпустили из тюрьмы и он перестал воровать. Абрам опять приходит к раввину и говорит: "Как мне тебя отблагодарить?" Раввин отвечает: "Табличку с двери не снимай".


10. КУРС ПЕРВЫЙ

И вот долгожданная Москва. Училище отлично расположено, в зоне Кузьминского парка, до метро "Текстильщики" минут пятнадцать на автобусе. Хорошая казарма, наше казарменное помещение находилось на четвертом этаже четырехэтажного панельного здания. Большие спальные помещения, на каждый взвод свой спальный кубрик на 36 человек, на каждого отдельная кровать с панцирной сеткой, чистые простыни и одеяло. В казарме своя туалетная комната и комната для умывания, правда, с холодной водой, горячей воды, следующие четыре года, мы так и не дождались.

Первый день в училище нас отмывали и переодевали во все новое. Новое хлопчатобумажное обмундирование, новые яловые сапоги и вообще все новое. Мы пахли всем новым, только что полученным со склада, специфическим запахом военного обмундирования.

Началась наша военная жизнь. Первый учебный год и первый семестр. Построение на училищном плацу, поздравления начальника училища и других лиц. Прохождение торжественным маршем перед трибуной, на которой расположилось командование училища, и -- вперед учиться. Время полетело, как циферки в счетчике таксомотора.

17 сентября 1972 года, воскресный день. Мы принимаем Воинскую Присягу. День принятия Воинской Присяги считается праздничным днем в воинской части. Нас, принимающих Присягу, освободили от нарядов и от исполнения других обязанностей воинской службы. В наряд по ротам пошли те, кто принял её раньше, -- солдаты, поступившие в училище из войск. Погода была прохладная, временами накрапывал дождь. Ко мне приехали отец с мамой и сестрой. Мама смогла воочию увидеть, куда они меня заперли на ближайшие четыре года. Момент принятия Присяги -- очень волнительный момент в жизни каждого, ты становишься защитником Родины и даешь торжественную клятву.

Присяга принимается с оружием -- у каждого из нас автомат АКМ. К оружию нас приучали с первого дня курса молодого бойца. С оружием мы только что на пожары не бегали и ночью с ним пока не спали. Мы присягаем на верность Родине, а раньше присягали царю и Отечеству. Текст Воинской Присяги мы держали перед собой на всякий случай, но знали его наизусть, от зубов отскакивало. После принятия Присяги было прохождение торжественным маршем и прохождение с песней в составе роты. Вот мы и спели -- нас целый месяц учили петь.

Этот праздничный день считается и днем открытых дверей -- можно привести родителей в казарму, учебные классы и даже сводить в столовую -- попробовать, чем нас кормят. Кстати, о столовой: в училище повара вкусно и хорошо готовили, в отличие от Ногинска. Через неделю после принятия Присяги нам выдали военные билеты. А с военным билетом можно уже ходить и в увольнение, если отпустят отцы-командиры. Но отпускать в увольнения они нас не торопились. Было положение, зафиксированное в Уставе внутренней службы, что количество увольняемых не должно превышать 30 процентов. Служба и учеба начались, а в увольнение ходить лично у меня как-то не получалось. Как я потом понял, - не там лизал, не там стучал. Точнее, я не лизал и не стучал, поэтому и не ходил. Система записи в увольнение была следующая. У своего непосредственного командира -- командира отделения -- ты должен записаться в увольнение, после список смотрел заместитель командира взвода, дальше командир взвода вносил свои коррективы, они все вычеркивали из списка "лишних", а далее - последняя правка списка у командира роты. На каком-то из этих этапов я постоянно из него вылетал. Обидно!

На первом курсе родители приезжали меня навещать всего два раза; первый раз это была Присяга, а второй раз - когда было уже холодно и мы надели шинели, в память об этом приезде у меня даже сохранились фотографии. А дальше я пытался ездить домой сам.

Первый раз я пошел в увольнение только на ноябрьские праздники и то только после того, как поднял очередной кипишь. Есть такая песня, написанная задолго до моего поступления в училище, ее все знали и пели: "У папы волосатая рука, у папы на погонах два просвета, устроил папа сына-дурака в училище Верховного Совета". В общем, я позвонил отцу и накрутил ему хвоста, что он, боевой полковник, родного сына не может вызволить в увольнение. "Засунули меня, хрен знает куда, и сиди тут безвылазно". Мой накат подействовал, нашлись какие-то знакомства, и вопрос решили положительно. Действительно, в училище работало телефонное право, у кого у родителей "волосатости" было больше, тот и ходил постоянно в увольнения. Остальные должны были ждать. В нашем взводе только сыновей генералов семь человек, а сколько племянников, внуков и других дальних родственников, это уже никто не считал.

Первый раз за четыре месяца я приехал домой. Дом, кухня, белый друг - холодильник, белая ванна, горячая вода и ее сколько хочешь! И, конечно, отдельный унитаз, вместо кабинки в казарме. Фантастика! Полежав в ванне и посидев на белом унитазе, я, естественно, пошел по друзьям. Нужно было показать друзьям и товарищам, в какой красивой форме я теперь хожу.

Кольку к этому времени уже забрали в армию, он попал служить в Москву, в строительную часть при КГБ СССР. Как он и хотел, он стал водителем, его посадили сначала на самосвал, потом на автобус. Он мог совсем не идти в армию, мама у него к этому времени была пенсионного возраста, а он был единственным кормильцем в семье. Но он пошёл и отслужил, можно сказать, был комсомольцем-добровольцем. Эта служба и определила его дальнейший жизненный путь. После демобилизации он пошел на службу в КГБ СССР. Славка где-то болтался. За эти месяцы все куда-то разбежались, у всех началась своя взрослая жизнь.

Больше всего я истосковался по домашнему уюту и возможности просто побыть одному. Когда можно просто лечь в кровать, укрыться одеялом, взять книгу и спокойно почитать, а не быть в постоянной готовности выполнять чьи-то приказы и распоряжения. Побывка дома -- лучшая психотерапия.

Учеба шла своим чередом, первая сессия оказалась для всех очень напряженной и тяжелой (разница между школой и вузом). На первом курсе шли общеобразовательные предметы и параллельно с ними все военные предметы: тактика, огневая подготовка, ЗОМП и т. д. Больше всего проблем у всех было с высшей математикой. Но поскольку я уже все это проходил на факультативах у Галины Александровны, то занимался, в основном, тем, что выручал друзей и товарищей.

В учебной программе было заложено, что каждый месяц один из батальонов должен на неделю отправиться на полевой выезд в Ногинск. Поскольку наша специальность "общевойсковая - тактическая" и связана с работой в полевых условиях, то нас в эти поля ежемесячно и вывозили. Питаться в столовой после курса молодого бойца нам совсем не хотелось. Поэтому перед выездом в учебный центр мы в магазине военного городка сметали с полок весь ассортимент продуктов. Мы объединялись в группы, кто с кем дружит, скидывались и совместно закупали продукты. Сгущенка, тушенка, рыбные консервы, колбаса, сыр, сливочное масло, печенье, сухари, баранки... Все это паковалось в мешок и -- в Ногинск. На каждом приеме пищи в полевой столовой в Ногинске к чаю или к компоту, который только и можно было пить, приносились свои запасы и ими мы питались.

Как-то раз одна группа не успела заранее о себе позаботиться и сходить в магазин. Пришли они в магазин, когда уже все отоварились, к шапочному разбору. В магазине из всего, что можно было съесть, осталась только консервированная морская капуста. На все деньги они и купили этой капусты. В первый день на прием пищи они принесли по банке консервированной морской капусты. В охотку и с голодухи капуста в первый день у них пошла на - Ура. В последующие дни их оптимизм по отношению к капусте постепенно пропал. Начался обмен этого морского продукта на что-то более съедобное. За одну банку тушенки сначала предлагали три банки капусты, потом пять и т. д., но народ на "заморские" продукты не позарился и продолжал, есть свое. Так капусту и оставили на вечную память в Ногинске.

Полевая столовая представляла собой жалкое зрелище. Помещение из досок, в котором стояло полевое кухонное оборудование. Кухни топились дровами. К этому помещению была пристроена терраса, на ней стояли столы с приделанными к ним лавками на десять человек. Сесть могло мотострелковое отделение. Если летом питаться на свежем воздухе было приятно, то зимой, когда морозы уходили за двадцать градусов, было совсем не айс, вернее, даже очень айс. Зимой террасу закрывали брезентом, но толку от этого не было никакого. Пища моментально застывала в алюминиевых бачках, выставленных в мороз на столы. Сначала нужно было разбить лед, а потом достать то, что было внутри бачка.

В столовой учебного центра обитали две поварихи - Лидка и Зинка. Внешне они были уж очень страшненькими и уже в возрасте. Работали они в этой столовой, наверное, с момента своего рождения, никто и не помнил, сколько они там работали. Кухонный наряд хватал их за всякие причинные места, отчего они ржали каким-то блядским хохотом. Видно, приставание кухонного наряда доставляло им удовольствие. Чем еще они были замечательны? Работали они в этих антисанитарных условиях и зимой, и летом практически на улице и при этом не болели. Еще они могли страшно материться, могли любого курсанта или офицера послать далеко и надолго. За особые прегрешения могли огреть железным черпаком, либо деревянной толкучкой, если это требовалось для быстрого наведения порядка на их территории. Отцы-командиры в тот момент, когда мы принимали пищу в этих нечеловеческих условиях, старались быть подальше от нас, чтобы не нарваться на неприятности в свой адрес.

Что еще запомнилось из этих приемов пищи... В помещении кухни всегда стояли открытые бочки либо с селедкой, либо с солеными огурцами или помидорами. Селедка была каспийская, специального армейского посола типа "залом", вкуснее этой селедки, я ничего не пробовал. Соленые огурцы и помидоры были высочайшего качества. Только нужно было умудриться прорваться в варочное помещение к бочкам, засунуть руку в бочку и успеть бросить в котелок то, что попалось. Вот за это уже можно было получить и черпаком. Но если ухватишь пару селедок, можешь вкусно пообедать.

Поварихи дома держали свиней. Свиней нужно было кормить. То, что не съели курсанты, отдавалось свиньям. То есть нам варили как свиньям, а мы это не ели, зато свиньи жирели и радовались. По вечерам к столовой приезжали мужья поварих на мотоциклах и забирали сваренные их женами помои. Командование на это безобразие почему-то закрывало глаза.

Наша рота была последней из могикан, которая пережила зиму (с 1972 на 1973 год) в палатках. В этот год в учебном центре начали строить щитовые казармы с паровым отоплением и умывальниками. Для 10-й и 11-й роты их построили, а для нашей роты даже не начинали. У каждого взвода была отдельная палатка УСБ, в ней из досок и деревянных брусьев были сооружены двухъярусные нары человек на сорок, то есть на взвод. По центру палатки стояла печка, сделанная из 200-литровой бочки, ею и нужно было обогреваться. Каждый вечер, приходя с занятий, приходилось идти и искать дрова для печки, и приступать к обогреву палатки. На ночь отдельных истопников не назначали. Составляли график дежурства, и по полчаса нужно было сидеть и следить за печкой и подбрасывать в нее дрова.

В один из полевых выездов, где-то ближе к Новому году, началась настоящая зима -- и днем, и ночью температура держалась далеко за минус двадцать градусов. Спали мы на этих нарах, как всегда, вповалку, практически не раздеваясь, снимали только валенки. На нарах были матрасы, на них мы и ложились, а сверху укрывались шинелями и одеялами. Если получалось раздобыть водочки, то на ночь могли и выпить граммов по сто, исключительно для согрева. При этом обмундирование с себя со всеми имеющимися вшивниками не снималось. (Вшивники -- свитера и кофты, привезенные из дому и одеваемые для тепла в холодное время года).

В одну из таких ночей мы расположились на отдых и, распределив график дежурства у печки, уснули. Часа в четыре утра народ потихоньку начал просыпаться от дикого холода в палатке. Проснулись и смотрим на печку. Вроде топится: внутри горит огонь, от печки идет свет. Потом кто-то встал и открыл печку. В ней стоял включенный электрический фонарь и создавал иллюзию, что печка топится. Разбирательства и поиски того, кто засунул фонарь в печку, ни к чему не привели, виновного не нашли. Часам к шести утра с большим трудом растопили печку, и по палатке пошло тепло.

Тяжело решались вопросы с утренним туалетом, а особенно с умыванием и чисткой зубов. На улице вода замерзала. Оттого, что спали в палатке с печным отоплением, гарь и копоть от печки оседала на лицах и руках. Внешне мы становились похожими на чертей в военной форме. Если удавалось с вечера набрать котелок с водой и поставить его под нары, то утром можно было умыться, а если нет? Как-то на утреннем осмотре командир роты увидел наши лица и руки и решил нас умыть. Наличие сугробов сантиметров в шестьдесят облегчило выполнение задачи. После команды "Вспышка с фронта" мы попадали лицами в сугроб. И тут раздалась другая команда: "По-пластунски, 50 метров, вперед!"

Если вы когда-нибудь пробовали ползать по сугробам, то можете представить те приятные ощущения, которые наступают после пятидесяти метров ползания в сугробе. Как бы аккуратно ты ни старался ползти, снег все равно набивается по все дыры. Через пятьдесят метров мы были и умытыми, и разогретыми. В моей военной практике на зимних полевых выездах не раз приходилось применять этот метод умывания для личного состава.

Через месяц после принятия Присяги нас начали привлекать к несению караульной службы. В училище было два караула: один - в самом училище, а второй - в учебном центре, в Ногинске. Заступая в караул, ты должен наизусть знать порядка двадцати статей из "Устава караульной и гарнизонной службы ВС СССР". Сразу выучить и запомнить такой объем информации сложно. Поэтому порядок изучения этих статей из Устава сводился к тому, что ты не ляжешь спать, до тех пор, пока не сдашь своему разводящему зачет по этим статьям. В первом своем карауле я сутки совсем не спал и во втором карауле тоже не спал, а потом все остальные годы спал. Мне хватило двух караулов, чтобы выучить нужные статьи Устава на всю жизнь. Если посчитать, сколько раз за четыре года учебы в училище я был во всякого рода нарядах и караулах, то получится больше 100.

По какому-то приказу, наша 12-я рота считалась нештатной ротой Почетного караула. На гражданском языке это означает, что если где-то что-то случается и нужно торжественно встретить или проводить каких-нибудь гостей, или, скажем, торжественно похоронить -- это будем делать мы. И еще одна обязанность возлагалась на нас -- открытие и закрытие всяких летних спортивных праздников и соревнований. Каким образом спортивный клуб ЦСКА выходит на спортивные арены Москвы и проходит по спортивным дорожкам с флагами? Для этого и существует нештатная рота Почетного караула в Московском ВОКУ. Это мы, за них переодевались в форму спортсменов ЦСКА.

С первых дней нас начали готовить как роту Почетного караула. Владимир Васильевич Каверный, как только выдавалась свободная минутка, выгонял нас на плац и начинал строевую подготовку. По распорядку дня, после обеда у нас должно быть личное время, чтобы можно было сходить в магазин или в курсантскую чайную и душевно добавить в желудок чего-нибудь вкусненького после обеда (на первом курсе есть хотелось постоянно). Некоторые "растущие организмы" так до выпуска и не вылезали из чайной. Командир на то он и командир, что может похерить наше личное время и не посадить роту на начавшуюся самоподготовку, а вместо этого шагом марш на плац. Командиры 10-й и 11-й рот, - Барынкин и Вакуленко, - увидев, что 12-я топает по плацу, недолго думая, тоже выгоняли своих воинов на плац. Так что через полчаса батальон собирался на плацу, и все дальнейшие действия шли уже в соревновательном порядке: кто лучше и кто круче пройдет, и у чьей роты будет лучше равнение и четче шаг. В конце таких спонтанно начинающихся занятий, нельзя было обойтись без песен. Как в анекдоте: - когда сказать и показать уже больше нечего, то -- ПЕСНЯ. Это могло затянуться до ужина и после ужина. Как вспомнишь, так вздрогнешь!

Песни! Песни! Песни! По распорядку дня каждый вечер перед отбоем проводилась вечерняя прогулка, и во время нее мы пели песни. Так случилось, что в нашем взводе собралось больше всего поющих; четыре ротных запевалы, Сид (Сидоров), Фома (Фомичёв), Сокол (Соколенко), и Миша Хейфиц -- и все у нас. В военном городке на улице Головачева безошибочно знали, когда на вечернюю проверку выходила 12-я рота. Чего только стоило исполнение ротой песни "Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать". Её разложили на голоса, и казалось, что слова зависают в вечернем небе. За запевалами вступал хор из 150 голосов, появлялось объемное звучание. Мы часто пели и просто для себя -- при выездах в учебный центр, двигаясь в грузовых машинах или автобусах.

Наш командир очень уважал спорт: сам бегал и нам прививал любовь к бегу, а можно сказать, и нелюбовь. Подъем, как правило, в 6:50. Нужно одеться (форма одежды на физзарядку - сапоги, бриджи и голый торс), спуститься на улицу, построиться и выбежать через 1-е КПП в Кузьминский парк. Там нас ожидал командир в спортивном костюме. Сделав в ближайших кустах насущные дела, чтобы мочевой пузырь не лопнул, мы строились в колонну по четыре и - "бегом марш" вокруг Кузьминских прудов, порядка десяти километров. Нагрузка для молодых ребят - что надо! Первые две недели я чувствовал себя просто ужасно! Приходили на занятия и от физической усталости на лекциях просто засыпали. Через две недели все вошло в норму, бегать с каждым разом становилось все легче и легче. Мы стали бегать, как лошади у ковбоев. В последующем умение бегать на длинные дистанции очень выручало в разных жизненных обстоятельствах и ситуациях.

Зимой занятия продолжились, но уже на лыжах. Встать на два "бревна", т.е. на лыжи, нужно в сапогах. Крепления на резинках, специально под сапоги, и на этих "бревнах" нужно еще и бежать. Каждое воскресенье в училище проводились соревнования: марш-бросок на шесть километров или просто кросс на три километра, а зимой -- лыжные кроссы на десять километров. Если ты попал в увольнение в субботу, то к восьми часам утра, в воскресенье, ты должен быть в роте, переодеться и в девять часов стартовать на спортивном мероприятии. Редкое воскресенье обходилось без этого.

Мне с трудом давался турник. На первом курсе нужно сделать три раза подъем переворотом на перекладине и за это получишь - удовлетворительно. В выполнении этого упражнения мы тренировались постоянно: встал в туалет -- и только через турник. Подошел к турнику, сделал подъем переворотом и - в туалет, вышел из туалета - опять подъем переворотом и дальше спать.

Нас ломали и лепили, как из пластилина, делали с нами нечто такое, что мы сначала и сами не могли понять. Мы не принадлежали себе. Наедине с самим собой ты мог быть только во сне, остальное время ты был в коллективе. Нас постоянно чем-то занимали, ни одной минуты свободного и неконтролируемого времени у нас не должно быть. Весь распорядок дня сводился к бесконечным построениям с проверками наличия личного состава. Мы постоянно что-то делали, это было все равно - что! "Круглое - таскать, квадратное - катать". Это про нас рассказывали, что в нашем училище: летом красили траву краской, чтобы она была зеленой, а зимой снег, чтобы был белым. И весной к деревьям листья привязывали, чтобы было лето, либо, наоборот, сбивали листья с деревьев, чтобы была зима. Пускай это будет безобразно, зато однообразно.

Первый курс и его первый семестр был настоящей школой мужества. Здесь закладывался фундамент мужской дружбы, здесь люди были видны как под микроскопом. Было видно, кто есть кто. Кто засранец или кто папенькин, а кто маменькин сынок, а кто настоящий мужик, с кем можно и в разведку пойти и в бане жопой повернуться. Переносимые совместно трудности очень сближают людей. Не просто складывались отношения с выпускниками Суворовских училищ. Они два года уже были при военной службе и имели определенные навыки жизни в казарме и больше понимали о службе. Физически были крепче и готовили их по школьной программе более целенаправленно для поступления в военное училище. Первое время они вели себя обособленно, старались общаться только между собой. Мы, поступившие в училище после окончания средних школ, для них были просто "мишками". К концу первой сессии понятие "мишек" пропало, как и высокомерие кадетов -- начали складываться нормальные, дружеские отношения.

Поскольку мы были первокурсниками, нас было видно издалека -- только на нас в училище и были новые зимние шапки. За этими шапками шла настоящая охота, за шапкой нужен был глаз да глаз. Только где-нибудь зазеваешься, и все -- новой шапки  как не было, а вместо нее лежит потерявшая форму развалина. Особенно опасным для шапки был выход из клуба после просмотра кинофильма. Шапку в толчее нужно нести в руках или под мышкой, но не на голове. К красавцу с новой шапкой на голове тут же пристраивалась команда похитителей минимум из трех человек. Первый должен был сорвать шапку с головы, молниеносным движением отдать ее идущему сзади товарищу, второй передавал шапку третьему, а третий выходил из клуба через другой выход. Всё -- шапка "ушла".

Немного о том, как мы проводили выходные дни. Идеальный вариант -- это в субботу после занятий, обеда и наведения порядка на закрепленных территориях - записаться в увольнение. После того, как ты три раза подряд посетишь парикмахерскую и останешься практически без волос, тебя, наконец, выпустят за пределы училища. И ты, счастливый, полетишь развлекаться. Или поедешь по своим нужным и необходимым делам до восьми часов утра воскресенья, а если повезет -- до десяти часов вечера. Те, кому везло меньше, оставались в казарме и продолжали наводить порядок на закрепленных территориях. По субботам и воскресеньям в клубе училища демонстрировали художественные фильмы, иногда даже получалось сходить в кино. Через выходной наш командир роты устраивал генеральные уборки казармы. Генеральная уборка -- это стихийное бедствие, первое - нужно очистить казарму от всего, что там стоит (кровати, тумбочки, стулья), второе - принести кучу битого стекла и им циклевать паркетный пол до тех пор, пока он не станет белым. Третье - изготовить какую-то мудреную смесь для натирания полов, состоящую из мастики и компонентов цветных дымовых ракет для придания полам красноватого цвета. Смесь варилась на костре и в горячем виде наносилась на полы, и четвёртое - после высыхания, полы натиралась специальными щетками и солдатскими шинелями. Суббота для нас заканчивалась к двум часам ночи, а то и к четырем утра. И если вдруг нашему командиру не понравится наведенный порядок, то суббота продолжалась и в воскресенье.

Перед ноябрьскими праздниками курсантам нашего батальона вручали медали "За отвагу на пожаре". И кого награждали медалями? Молодых ребят, которым по семнадцать лет, только вставшим на путь служения Родине! В мирное время - и уже награда!

Медалей, к большому сожалению, на роту выдали штук пять, только особо отличившимся. А остальные будто и не тушили торфяные пожары с рвущимися на них боеприпасами и не проявили себя мужественно? Никто не сбежал, никто не струсил? А на медалях, как всегда, сэкономили.

Тактическая и огневая подготовка на выездах, лекции и семинары в классах и аудиториях училища, наряды и караулы, строевая и физическая подготовка, марш-броски и кроссы -- всё вместе это ускоряло бег времени. Незаметно подкрался новый, 1973 год. К моему счастью, меня надвое суток отпустили в увольнение. Я ловил счастливые моменты нахождения дома. Новый год отпраздновали в семейном кругу, не нарушая традиций. Всё, как всегда: поздравление Брежнева, "Голубой огонек" и, конечно же, под утро концерт звезд зарубежной эстрады.

В январе началась сдача первой экзаменационной сессии. Волнений и бессонных ночей в первую сессию было много. Многие курсанты ночами сидели в учебных классах и зубрили экзаменационные билеты (в сессию разрешалось сидеть и готовиться в классах, на первом этаже). Я, сердце рвать не стал, учебный материал старался не запускать и спокойно готовился к экзаменам. Не знаю, почему, я не ставил себе задачу учиться только "на отлично" и никто мне не подсказал, что учиться нужно только так и ни как по другому! Как мне сказал один товарищ, но это было потом: "Зачем ходить в институт и учиться на тройки, лучше вообще туда не ходить, а раз пришел, то учись - только на отлично". Сдав сессию без троек, но нахватав четверок, я уже готовился к отпуску.

Сейчас расскажу о том, как военные уезжают в отпуск. Курсантов, не сдавших по каким-то причинам сессию, в роте набралось человек десять, их распределили по нарядам. Остальной народ готовился к отпуску. Но все оказалось не так просто. Первый день и первая ночь нашего отпуска прошли за очень интересным занятием. Мы стеклами циклевали паркетные полы в казарме и учебных классах всю ночь, наводили порядок на закрепленных за ротой территориях. Второй день и вторая ночь нашего отпуска прошли в тех же интересных занятиях: мы пытались с помощью стеклышек сделать паркетные полы идеально ровными и чистыми. Командир роты хотел, чтобы в паркетные полы можно было смотреться, как в зеркало. Мысль, в принципе, очень неплохая, но трудновыполнимая. К концу третьего дня полы в казарме были натерты мастикой и отполированы. Они блестели, как у кота яйца. Пока мы драили полы, погода испортилась, на Москву пришел циклон, и пошел снег - снега выпало много, очень много!

К восьми часам вечера мы стояли в строю в ожидании командира роты, который должен был прийти с отпускными билетами. Все подстриженные и побритые, наутюженные, в парадно-выходной форме, готовые сорваться в отпуск после двух бессонных ночей. Но это был еще не конец нашим испытаниям. Владимир Васильевич с ужина что-то припозднился и пришел часам к девяти вечера.... Пришел и сказал: "У вас тридцать минут времени, чтобы очистить плац от снега". На первом курсе за нашей ротой закрепили строевой плац училища "и от Суворова и до Кутузова" -- необъятная территория, с одной стороны плаца был памятник Кутузову, с другой -- Суворову. А техники для уборки снега в училище на тот момент почему-то не было. Снег шел уже почти сутки, и выпало его сантиметров семьдесят. К двенадцати часам ночи, нечеловеческими усилиями плац был очищен от снега. Те, кто закончили раньше, помогали тем, которые не справлялись. Сугробы убранного снега достигали трех метров в высоту и смотрелись очень внушительно. В оставшиеся зимние месяцы таких снегопадов больше не было. Видно, и природа проверяла нас на прочность. Около полуночи нам начали выдавать отпускные билеты. Собой мы уже представляли потную, вонючую толпу охреневших от усталости людей. Парадно-выходная форма была насквозь мокрая от пота и смотрелась уже не очень нарядно. Взяв от КПП такси, я к двум часам ночи был дома -- в отпуске! До конца отпуска осталось восемь дней. А кому-то нужно было добираться и в другие города нашей необъятной Родины!

В моей жизни это первая встреча с такой жесточайшей несправедливостью. Урок, который преподал нам наш командир, остался в памяти на всю жизнь. Уже нет горького осадка на душе, а урок остался: будь человеком сам, всегда и везде. Держи нервы при себе и если нужно, то от людей можно добиться многого, и они на многое способны, даже через не могу и не хочу, имей только желание заставить их это делать, и они свернут горы!

Закончился мой первый зимний отпуск -- этот маленький глоток свободы. Первый свой отпуск я провел дома. Все мои друзья уже в армии и гулять уже не с кем. В училище мы опять начали втягиваться в эту новую для нас военную жизнь. Занятия, лекции, семинары, зачеты, полевые выезды раз в месяц. Хозяйственные работы, как на территории училища, так и за его пределами.

Зима подходила к концу, стало больше солнечных дней, мы в очередной раз занимались боевой подготовкой на полевом выезде в Ногинске. Жили также в палатках и проклинали эти нечеловеческие условия. На этом полевом выезде у меня случилось ЧП. Кариес потрудился над моим зубом и проел дырку, я свалился с острейшей зубной болью. Когда болят зубы, то жить уже не хочется. В учебном центре стоматологического кабинета не было, а отправить меня в Москву и оказать медицинскую помощь почему-то никто не хотел. На занятия я уже не ходил -- лежал в палатке и не мог оторвать голову от подушки. Глотал анальгин, который уже не помогал, и заодно исполнял обязанности истопника. Через два дня, озверев от боли, уже плохо соображая, я собрался и пошел в деревню Починки. Сведущие люди сказали, - что там есть воинская часть гражданской обороны, а в ней стоматологический кабинет. И если мне повезет, то я попаду на прием к врачу. Я попал к женщине, которая работала стоматологом. Она сделала обезболивающий укол, просверлила канал и положила лекарство -- мышьяк. Дальнейшим лечением я занимался уже в училище, но это уже другая история.

С тяжелой и разваливающейся от боли головой я добрался до сельского магазина. Друзья просили купить свеженького хлеба, кильку в томатном соусе, ну и, конечно, чего-нибудь выпить. А из выпивки там только "Стрелецкая" -- горькая настойка крепостью 28 градусов. Уложив покупки в вещевой мешок, я вышел из магазина, голова по-прежнему раскалывалась, терпеть боль больше не было сил. Тут же на ступеньках сельмага пришлось раскупорить бутылку "Стрелецкой" и принять микстуры. Минут через пятнадцать кровеносные сосуды расширились и головная боль ушла. На этом закончился первый этап моей проблемы с зубом. В училище удалили нерв и поставили пломбу.

По выходным дням нас частенько направляли на стройки Москвы. Собирали рабочие команды из числа курсантов, не попавших в увольнение. И вперед -- на стройку -- убирать мусор и наводить порядок на прилегающей территории. Работа, как правило, была довольно грязная и пыльная. Конечно, использовать дармовую рабочую силу для работодателей - совсем не плохо. Сейчас для этого можно использовать труд неквалифицированных таджиков или узбеков, а тогда точно так же использовался труд кремлевских курсантов. Но в этом тоже были уроки для нас. В процессе уборки на стройке проверялись все имеющиеся кладовые и загашники. И если в них находилось что-то, что могло представлять ценность и могло быть использовано для хозяйственных нужд роты, все забиралось и на машинах вывозилось в роту. А на стройке в то время можно было найти: краску и олифу, линолеум и доски, кисточки и лопаты. Урок был хороший: тащи со строек все, что можно - там все спишут. В советские времена все списывалось в неограниченных количествах.

С нашей двенадцатой ротой, 1972 года выпуска, был курьезный случай. Как-то на стройке курсанты нашли двухсотлитровую бочку клея БФ, загрузили её в машину и привезли в роту. Затащили на четвертый этаж и поставили в туалете. Со временем начали замечать: как вечер, то какая-то часть курсантов ходит поддатыми. Никак не могли понять, откуда в роту постоянно попадает спиртное. Потом до командиров дошло, что можно пить клей БФ. При определенной изобретательности, налив клей в емкость и добавив в него воды и соли, постоянно вращая в нем палочкой, изготавливается спиртосодержащая смесь. Если ты обладаешь луженым желудком, то эту спиртосодержащую смесь можно выпить и кайфануть. Дешево и сердито! Народ среди курсантов попадался довольно простой, ничем не брезговал. Когда поняли, где скрывается причина пьянства, бочка уже опустела.

9 мая 1973 года мы, как нештатная рота Почетного караула первый раз участвовали в возложении венков на Могилу Неизвестного Солдата в Александровском саду. Как правило, венки возлагались кем-то из членов правительства, членов ЦК КПСС и приглашенных участников Великой Отечественной войны. Один раз я видел и легендарного летчика Маресьева. С нами в этих мероприятиях участвовала и рота Почетного караула Московского гарнизона. Они одевались в форму трёх родов войск: общевойсковую, летную и морскую. Стоя в строю перед Могилой Неизвестного Солдата, мы преклоняли колено, а затем под звуки военного оркестра МВО проходили торжественным маршем перед могилой. После этого мероприятия можно попасть в увольнение, что вдвойне приятно в день моего рождения. В нашей роте еще у Виктора Аксенова из третьего взвода день рождения 9 мая.

В конце мая началась весенняя сессия -- сдача экзаменов за второй семестр. Сдавать экзамены всегда волнительно, но вторая сессия очень отличалась от первой. Не стало того ажиотажа и тех панических настроений, как зимой. Да, учили, да, не спали по ночам, но все гораздо спокойней. По давно заведенному графику курсанты, закончившие первый курс, в июне сдавали военные предметы в учебном центре в Ногинске и после этого там и оставались до конца июня. Нужно было заниматься строительством и благоустройством огневых городков, танкодромов и оборудованием тактических полей. Нужно совершенствовать материальную базу училища. После сдачи огневой, тактической подготовок и других военных наук нас вывезли на тактическое поле между деревней Ямкино и городом Черноголовкой. Построили полевой лагерь, установили большие палатки УСБ, в них из досок и брусьев сколотили нары в два яруса, и началась наша полевая жизнь на свежем воздухе... с полчищами комаров. Своя полевая кухня, еда из котелков -- романтика. Через много лет, когда друзья предлагали поехать на природу, и недельку пожить в палатке, я отказывался -- надоело гадить по кустам и кормить комаров.

По утрам командир роты устраивал нам пробежки, а потом до ужина нужно было что-то строить, копать, носить, таскать -- заниматься тупым физическим трудом. На свежем воздухе всегда хотелось, есть, наш курсантский чапок на выездную торговлю в лагеря не выезжал, приходилось самим о себе заботиться. В нашей компании нас было уже четверо, с нами подружился Толя Демин по прозвищу Тёпа, у него были маленькие музыкальные ушки, причем страшно лопоухие. (На четвертом курсе он сделал пластическую операцию. Уши пришили к башке, чтобы личный состав не смеялся над молодым командиром.) На гражданке он занимался музыкой, играл на пианино, аккордеоне и гитаре -- у парня отличные музыкальные способности. Кроме того, он большой любитель пожрать. Если его нужно найти, можно смело идти в чайную -- он там всегда. Три марципана, пачка тахинной халвы, граммов двести-триста докторской колбасы, банка сгущенки, пачка печенья, пара бутылок "Тархуна"... в него влезало легко.

Каждый день кто-нибудь из нас отправлялся в близлежащую деревню за пропитанием. В деревне договорились с теткой о покупке молока, у нее корова. Молоко наливали во фляги, на брата приходилось по 0,8 литра. В сельпо покупали по батону свежего белого хлеба по 13 копеек и по банке кильки в томате, стоила банка копеек 20. Перекусишь молочком, хлебушком и килькой часов в двенадцать дня и на обед к двум часам можно собираться, все в желудке повеселее.

Котелки у нас были у всех старые, облезшие от времени. Один новый котелок в нашем взводе у Сашки Сидорова. Его отец работал в КЭЧи училища и смог достать сыну новый котелок, с блестящей краской, и он сразу выделялся среди всех старых котелков. Другой новый котелок был у Коли Михайлюкова, сына начальника учебного отдела училища, полковника Михайлюкова. У отца была сестра, которая жила где-то в деревне в Курской области, и племянник Володя Ефименков по прозвищу Ефим. Вовка окончил сельскую школу, и родной дядька, чтобы выполнить свои родственные обязанности и помочь сестре, устроил его в училище. Жизнь в глухомани и, видимо, гены по линии отца наложили на Вовку свой отпечаток. По его лицу было видно, что большим интеллектом он не обладает. Володя попал в наш второй взвод и во второе отделение. Коля Михайлюков, его двоюродный брат, по этой причине не признавал в Вовке родственника и родственных связей по отношению к нему не афишировал.

Вовка отличался от всех нас тем, что у него очень обильно росла щетина. Несчастный человек -- ему приходилось бриться по два раза в день, утром и вечером. За не проходящую Вовкину небритость- его постоянно гнобили. Был у нас еще один курсант с повышенной волосатостью на лице -- это Юрка Вайчулис, но о нем позже.

Однажды строимся мы на обед, народ проверяет свои котелки. И, о ужас! У Сида на стенках его новейшего котелка мыльная пена и прилипшая к стенкам щетина по полсантиметра -- явно кто-то побрился в его котелке. Сид завопил, как раненый зверь: "Убью засранца!" Ефим стоит рядом в строю, весь такой довольный, он только что побрился, и спокойно ковыряется пальцем в своем здоровенном шнобиле. Кто побрился в котелке, найти было не сложно, размер щетины выдавал Ефима с потрохами. Сид увидел бритого и довольного Ефима и понял, кто его враг. Недолго думая, он подбежал к нему и сходу ударил в шнобиль. Ефимка, тоже недолго думая, засунул руку за голенище и выхватил нож. Он любитель был таскать с собой нож, в жизни всегда может пригодиться, и тут пригодился! Дальнейшие события разворачивались стремительно. Сид, увидев нож, рванулся к палатке и забежал внутрь. Ефим с ножом -- за ним. Палатка начинает ходить ходуном, складывается впечатление, что они бегают, друг за другом уже по потолку. Всем вместе войти в палатку не получалось -- очень маленький вход, несколько человек успевают влететь в палатку и схватить Ефима, отобрать у него нож, настучать ему еще по клюву и отпустить. Инцидент вроде бы и исчерпан, но после обеда пропадает Ефим. Командир роты уже в курсе случившегося. Организуются поиски, мы выстраиваемся цепью и начинаем прочесывать лес. Метров через пятьсот, в воронке из-под разорвавшейся авиационной бомбы, находим Ефима. Молодой человек восемнадцати лет с обидой на то, что его побили, лежал и рыдал в воронке. Подняли, слезы вытерли, как могли, успокоили, на этом инцидент был исчерпан.

Объяснительные записки, написанные им за четыре года учебы в училище, можно цитировать юмористам. В очередной раз, будучи пойманным спящим на шинелях под кроватями, он написал в объяснительной: "После подъема  я спать не хотел, но мое тело требовало отдыха". На утреннем осмотре он получил замечание от старшины роты за щетину на лице и неостриженные ногти на руках. Устранив оплошность, он докладывает старшине перед строем: "Курсант Ефименко КОГТИ СБРИЛ". И правда, в том, что у него были не ногти, а когти.

За четыре года учебы в училище, Ефим виртуозно научился нескольким вещам: ушивать и подгонять форму, чтобы она сидела по фигуре; ушивать козырьки на фуражках, чтобы они не торчали, как штыки у лопаты, а были маленькими и аккуратными; и классически гладить сапоги с помощью парафина, гуталина, сахара и яичного белка на специальных колодках обыкновенным электрическим утюгом. Эти занятия приносили ему определенный доход (мама деньгами его не баловала). За все нужно платить, а если есть парень, который за умеренную плату погладит тебе сапоги, то почему не воспользоваться? При всех своих недостатках Володя всегда был добрым и отзывчивым, готовым прийти на помощь. Он не был испорчен цивилизацией, внутри него сидела эта не убиваемая крестьянская хитринка.

Глаженые сапоги очень хорошо смотрелись. Высокое гладкое голенище хромового сапога всегда и везде выделяло выпускников Московского ВОКУ из общей массы. Так сапоги ни в одном военном училище не гладили.

В танковом училище, в котором учился мой отец, была другая мода. На хромовых сапогах делали гармошку: с помощью плоскогубцев заминали голенища сапог, чтобы они походили на меха гармошки.

Работы в учебном центре подходили к концу, осталось только сдать командиру роты физическую подготовку. Мои тренировки в выполнении упражнения на перекладине (подъем переворотом) шли очень трудно, получалось два раза, а на тройку на первом курсе нужно было выполнить три раза. Высокий рост, длинные ноги -- все это не способствовало выполнению данного упражнения. Маленький, худенький наш отличник, кадет Гена Полупан, мог делать подъем переворотом по 150 раз, не слезая с перекладины. И вот настал "судный день". Мой подход к перекладине. Я делаю раз, делаю два, настает предел моим физическим возможностям. Я тяну ноги к перекладине третий раз и понимаю, что если я сейчас не сделаю третий раз, то мой отпуск может накрыться медным тазом. Собрав волю в кулак, продолжаю тянуть ноги к перекладине, из последних сил подтягиваю к перекладине задницу, и она как бы нехотя начинает переворачиваться через неё.

Вот я и в отпуске, других противопоказаний нет!


11. ПЕРВЫЙ ЛЕТНИЙ КУРСАНТСКИЙ ОТПУСК

За этот год в нашей семье произошли изменения. Отца направили для дальнейшего прохождения воинской службы на новое место. Отправили с повышением, на должность заместителя командира воздушно-десантной дивизии по технической части. Дивизия дислоцировалась в городе Болграде Одесской области. Добираться до Болграда можно было двумя путями: через Кишинев, там же находился один из воздушно-десантных полков, или через Одессу. До Болграда, что там, что здесь, было километров сто с лишним. Из Кишинева садишься на рейсовый автобус и - вперед, через два-три часа ты на месте; либо из Одессы самолетом АН-10, (отличный самолет -- все воздушные ямы твои), зато лететь полчаса.

Кажется, этот анекдот именно про АН-10: "Самолет начинает болтать и кидать из стороны в сторону. Одному из пассажиров становится плохо, его рвет, пакет, выданный стюардессой, наполняется, и вот-вот содержимое пакета польется через край. Другие пассажиры, видя такую ситуацию, смеются. Стюардесса идет за новым пакетом. Вернувшись в салон, видит другую картину: все пассажиры блеют, а тот, для кого она несла пакет, смеется. Она спрашивает его: "В чем дело?" Он отвечает: "Пакет был полный и, чтобы не пролилось, я взял и отхлебнул".

Первый раз в жизни мне выписали воинские перевозочные документы до Кишинева. Мне понравилось: приходишь с воинским требованием в воинскую кассу, и тебе бесплатно выдают билет до нужного пункта назначения. Будучи курсантом, можно претендовать на перевозку в плацкартном вагоне. За купе и за самолет нужно было доплачивать.

Уездный город Болград. (Как говорит мой друг Гога, это из разряда пиздопрапащенсков). Лето, юг, жара. К этому времени трава выгорела на солнце и приобрела желтый окрас, деревья стояли непонятно какого цвета. Только кусты акации еще зеленели. Одна отрада -- озеро Ялпуг. На юге организму нужно время, чтобы адаптироваться к местным условиям: климату и воде. Местная вода совсем не похожа на московскую воду, в ней очень много извести. На третий день у меня началась адаптация -- такое расстройство желудка, что из дома больше чем на полчаса не выйти.

В дивизии отмечали какой-то свой праздник. Вся техническая часть дивизии во главе с отцом выезжала на пикник -- в колхозный сад. На расчищенной площадке на траву стелили простыни, на которых накрыли роскошную поляну. Обилие выпивки и закусок вдохновляло. Этими вопросами занимались прапорщики из местных. Они знали все ходы и выходы и везде имели своих родственников -- везде у них были кумовья. Колхозные сады в июле -- это что-то! Уже поспел виноград, на деревьях наливались персики и сливы, громадные яблоки и груши. Чуть подальше -- арбузы. Ешь и пей, пока не лопнешь! Отец представил меня своим сослуживцам: "Сын -- курсант, приехал в отпуск!"

Местного вина привезли несколько бочек. Мой желудок отказывался принимать съестное и отторгал все. У меня сложилось впечатление, что снимается фильм под названием "Дизентерия" и я -- в главной роли - в роли главного засранца. Принимаемые мною лекарства и народные средства не помогали... Хорошего впечатления на сослуживцев отца, их жен и дочерей я не произвел: не пьет, не ест, только по кустам бегает. Какой-то мутный молодой человек!

Прошло три дня с момента, как это внезапно началось, и болезнь также внезапно и закончилась. Я в порядке и абсолютно здоров.

Отец предложил мне прыгнуть с парашютом. В дивизии начинались прыжки и можно прыгнуть вместе с десантниками. У меня никогда не было такой мечты и сейчас я продолжаю думать так же, как и тридцать семь лет назад, что не надо "будить лихо, пока тихо". Вспоминая неудачный прыжок отца в Рязани, и руководствуясь чувством самосохранения, я отказался. Приняв решение не прыгать, я ни разу об этом не пожалел, но если Родина прикажет, то мы всегда выполним приказ и прыгнем.

Каждый день я ходил купаться на озеро, там впервые распробовал вареных раков -- раньше как-то не понимал. По вечерам ходил на танцы, присматривал объект для ухаживания среди местных красавиц и не красавиц. С кем-то знакомился, с кем-то общался, но пассии так и не нашел.

Отец старался разнообразить наш досуг и организовал поездку в город Измаил. Его еще Суворов штурмовал и бил в нем турок. В те годы это был пограничный город. Чтобы попасть в него, писалась какая-то бумага, подписывалась в штабе дивизии и с документами, подтверждающими личность, попадаешь на пограничную территорию. Через Дунай сопредельное государство -- Румыния.

Измаил -- маленький чистенький город. Дома и различные постройки покрашены и побелены и хорошо смотрятся. Приехали мы на отцовском служебном УАЗике; в этот день он остался без машины и ходил пешком. Побродив по городу и осмотрев его достопримечательности, посидев на берегу Дуная и посмотрев на зарубежную территорию, мы отправились в местный ресторан "Дунай". Заказали обед. На первое - уха из пойманной в Дунае рыбы. На второе - тушеная свинина в горшочках. Горшочек был закрыт хлебной лепешкой -- я такое видел первый раз. Вкуснейший обед на троих с бутылкой местного вина обошелся в ресторане меньше трех рублей! Провинция. Хотелось бы еще раз в этой жизни попасть в Измаил и посмотреть, какой он теперь, этот бывший русский город.

Случилось так, что наш третий друг, Славка Капшук, попал служить в Молдавию, в город Дубоссары -- это километров тридцать-сорок от Кишинева. Он написал мне несколько писем, и я пообещал, что в отпуске приеду его навестить. Узнав расписание автобусов на Кишинев, я отправился в путь. Около трех часов до Кишинева и еще час до Дубоссар. Не помню почему, но в город я попал уже к пяти часам дня. Полчаса пешком по Дубоссарам -- и я добрался до его части.

Воинская часть, в которой проходил службу мой друг, была инженерно-саперной и находилась на краю города. Окраина Дубоссар больше похожа на деревню. В тот день, по стечению обстоятельств, Славка заступал в наряд по кухне. Дежурный офицер, с которым я разговаривал, посоветовал мне прийти позже, часов в восемь вечера. А пока есть время, найти квартиру, где можно переночевать, так как в части меня ночевать не оставят. В первом же доме за проходной я договорился о ночлеге и пошёл прогуляться по "деревне".

Спустился к Днестру. Мне тогда показалось, что река очень широкая, может быть, так оно и есть. Зашел в магазин, нужно купить выпить и закусить за встречу. Молдавия -- это виноград и вино. Вино продавали во всех ларьках вместо воды, стакан вина стоил 16 копеек. В магазине пусто. Хоть шаром покати. На полках гордо стояли бутылки с портвейном под названием "Кавказ". В Молдавии, где в каждом дворе виноград и своего вина море, в магазине продается только портвейн. И только "Кавказ"! Делать нечего, взял две бутылки портвейна и каких-то расплавленных конфет и к - Славке.

На КПП, как ни странно, была комната для приема посетителей. Мне ее открыли и сказали посидеть и подождать. Через час пришел Славка. Прослужил он к этому времени уже полгода, но был какой-то задроченный. Из столовой он принес для меня ужин и для себя закуску. Посидели мы с ним час, поговорили о нашей жизни, вспомнили дела минувших дней. Выпили бутылку этого поганого портвейна (за разговором вроде бы и ничего). Вторую бутылку Славка забрал с собой, чтобы отдать старослужащим за то, что они его отпустили из наряда на встречу с другом. Попрощавшись, я отправился к месту своей ночевки.

Время уже позднее, а на юге ночи очень темные. Своего хозяина я нашел уже в какой-то полудреме, его бабка из дому свинтила к родственникам, видно, присутствие в доме постороннего её напрягало. Дед показал мне комнату, где можно спать. Комната маленькая, там стоял диванчик, и еще стояли три или четыре косы. Мне как-то нехорошо подумалось: а вдруг что-то не так, и дед может этими косами меня... Даже подумать страшно. Попросил деда разбудить меня в шесть часов утра, разделся, выключил свет и улегся на диванчик. Только прикрыл глаза, и вдруг включается свет. Мысли самые плохие, даже глаза открывать не хочется -- все, конец!

Открываю глаза: передо мной стоит дед и на вытянутой руке держит стакан вина. И так проникновенно говорит: "Выпей". В голове крутится: если не выпью, точно убьет! Сел, взял стакан, выпил, не обижать же его своим отказом. Он меня спрашивает: "Еще будешь?" Я отказался, сказал ему спасибо, опять выключил свет и тотчас уснул. Утром меня будить никто не стал, проснулся я сам около восьми часов. Первый и второй автобусы на Кишинев уже ушли. Из кухни раздавался голос бабули и от готовящейся еды шёл запах.

После одевания и умывания дед с бабкой пригласили меня на кухню и предложили позавтракать. Бабушка для меня на сковородке на натуральном подсолнечном масле нажарила гору сладких перцев и речной рыбы. Вкуснятина! Дед тут как тут, со своим стаканом, просидели мы с дедом целый час. Съел я всех карасей и горку жареных перцев и выпил с дедом, наверное, стаканов пятнадцать вина. Дед при этом развлекал меня беседой, сам не ел, а только пил вино. Сколько уж дед выпил вина за время нашего завтрака, даже сказать не могу!

Поблагодарив хозяев за гостеприимство, я собрался на автобус. После столь обильной еды, а тем более после столь обильного питья, настроение у меня было самое радужное. Дед взял велосипед, привязал к нему косу, на багажник пристроил пару баклажек с вином, где-то литров десять, и сказал бабке, - что кушать он будет в поле, после того как траву покосит. Это гостеприимство и эта щедрость в угощениях явно были вызваны нехваткой общения. Деду не хватало человека, с кем бы посидеть, поговорить и попить вина. Денег с меня не взяли, хотя я пытался их дать. Дед попросил меня написать ему письмо. Следующие четыре года я посылал ему открытки с поздравлениями. Уговор дороже денег.

В Кишиневе на улице Победы жил мой друг детства Вовка Забелин. После Венгрии их семья попала в Молдавию. Танковый полк, в котором служил Петр Забелин, был в городе и располагался рядом с одним из воздушно-десантных полков Болградской дивизии ВДВ. Отец встречался с дядей Петей, а мне хотелось повидать своего друга детства Вовку.

К моему большому сожалению, Вовку дома я не застал, он учился в Ленинградском военном училище имени Лесгафта. Училище со спортивным уклоном. Пообщавшись с дядей Петей, попив вина и пообедав, я отбыл восвояси, в Болград.

В Москву мы возвращались втроем: мама, сестра и я. У мамы в Москве были какие-то неотложные дела, и ее присутствие было обязательно. До Одессы мы летели самолетом, а вечером на поезд и - домой. В Одессе я первый раз и, конечно, мы отправились осматривать славный город. Времени было много, мы поехали на морском трамвайчике на ближайший пляж. В Черном море я купался первый раз в жизни. (В Азовском море купался, в Балтийском море купался, а теперь и в Черном!) На пляже стояли тетки и торговали вареной кукурузой, вкусно! Вечером, когда мы садились в поезд, было тепло, а ночью началось дикое похолодание: ни матрасы, ни одеяла не спасали. Пришлось пить какой-то испанский портвейн. Мама везла эту бутылку кому-то в подарок, но гадость оказалась редкостная; хорошо, что не подарила. Заморский портвейн оказался по вкусу гораздо хуже, чем наш "Кавказ".

Так закончился мой первый отпуск.


12. КУРС ВТОРОЙ

Для нас летний отдых закончился, а для вех остальных он только начинался. В августе училище практически в полном составе уходит в отпуск -- с курсантами и всем командно-преподавательским составом. Один только наш батальон, отгуляв свой законный отпуск, должен был обеспечить поддержание рабочего состояния училища и всех его служб. На нас возлагались обязанности по несению караульно-постовой службы в училище и в Ногинске, а также несение внутренней службы на территории училища. Это называлось через день - на ремень, через два - на кухню. Ну и, конечно, уборка всех территорий училища. Получалось так: если ты не в карауле или наряде, то убираешь территорию или выполняешь другие хозяйственные работы. Месяц пролетел быстро. Лето 1973 года в Москве выдалось не такое жаркое, как предыдущее, пожаров не было, смога над городом не было. Можно спокойно жить и дышать.

Начался новый учебный год, для нас пошел третий семестр. Как всегда, торжественное построение училища, поздравления командования с началом нового учебного года, и опять стремительно полетело время.

Нас отправили на картошку; кажется, это Чеховский район Московской области. Нас, как всегда, поселили в палатках, а у меня опять начались проблемы с зубами. Это опять был тот зуб, с которым я намучался весной в Ногинске и который продолжал лечить в училище. Из-за некачественной работы стоматолога под пломбой образовался пульпит, и это причиняло сильнейшую боль. Отпускать меня с картошки не стали. На работу с такой зубной болью я ходить не мог, поэтому находился во "внутреннем наряде" -- охранял палатку, пока все на работе. Не самое веселое занятие -- быть охранником с дикой зубной болью. Таблетки мне уже не помогали. Только через неделю меня отправили в училище. Стоматолог к тому времени опять поменялся, пришла очередная женщина-врач. На третий раз мне смогли правильно запломбировать зуб. Этого зуба я всё-таки лишился, когда уже служил на Кубе, но это всё потом.

А пока мы заготавливали картошку, морковку, капусту. Продовольственная служба училища готовилась к новому учебному году. Продукты питания убирались в хранилища. По ночам приходили машины с урожаем картошки, морковки и т.д. и нас поднимали на их разгрузку, как правило, до утра.

Я участвовал в процессе засолки капусты. Процесс квашения капусты по-армейски несколько отличается от домашнего. Капусту измельчают специальной механической шинковкой и сбрасывают в бетонные емкости кубов по десять, сделанные в земле. Туда же бросают нашинкованную морковку. Далее в емкость спускаются несколько курсантов в чулках химзащиты, и они ногами "перетирают" капусту с морковкой, двигаясь по кругу. Сверху бегает прапорщик - начальник склада, бросает вниз соль и командует процессом. Когда идет процесс квашения капусты, лишний раз наверх из емкости никого не поднимают, поэтому отходы жизнедеятельности человеческого организма так и остаются в капусте. Но ничего страшного, соль обеззараживает всякие ненужные микробы, а перед готовкой в столовой капусту, как правило, промывают в ваннах. Непромытую капусту - жрать не будешь!

Закончился сентябрь, закончились заготовки. Началась нормальная учеба и боевая подготовка. Как-то раз в начале октября из нашей роты набрали группу курсантов, как потом выяснилось, для съемок в одной из телевизионных передач для юношества. Я попал в эту группу. Передача называлась "Служу Советскому Союзу".

Цикл передач снимался на Шаболовке. Со всевозможными конкурсами и соревнованиями, участниками которых стали московские школьники. И мы, курсанты Московского ВОКУ, были у них и помощниками, и членами жюри оценивающими их выступления в конкурсах и соревнованиях, и красивыми "манекенами" в военной форме. Всё снималось по сценарию, была расписана каждая минута. Попасть первый раз в жизни на телевидение было круто. Ездили мы на съемки по несколько раз в неделю -- снималась передача несколько месяцев.

Транспортом телевидение нас не обеспечивало, приходилось ездить автобусом, метро и трамваем. По росту я попал в знаменную группу -- нас четверых с ростом по 185 см определили к знамени. Знамя было уж очень памятное, какого-то войскового соединения, времён Великой Отечественной войны. Мы ездили и получали его в музее Вооруженных Сил СССР. По Уставу в знамённой группе должен быть знаменосец (это тот, кто несет знамя) и два ассистента, которые стоят слева и справа от него. Вооружаются знаменосцы шашками, вот я и стал ассистентом с шашкой. И вот этой группой, человек в двадцать, в парадной форме, со знаменем и шашками, мы катались в общественном транспорте. Люди смотрели на нас с легким испугом.

Съемки проходили в одном из павильонов телецентра, специально подготовленным для нашей передачи. Во время съемок на площадке под софитами было очень жарко, но стоило выйти из лучей света, сразу становилось холодно -- вокруг ледяные сквозняки. На улице уже конец ноября, выпал снег.

В училище большое внимание уделялось нашей физической подготовке. На втором курсе, на базе 11-й роты был сформирован спортвзвод. Со всего батальона туда набрали курсантов с хорошими результатами по бегу и гимнастике. Весь второй курс они денно и нощно тренировались по специальному расписанию. Каждый год в Вооруженных Силах проводились соревнования по первенству спортивных взводов. Военные округа, каждая группа войск за границей и военные училища направляли на эти соревнования свои взвода. Наш спортивный взвод из года в год занимал первое место. Военизированный кросс со стрельбой и метанием гранат, полоса препятствий и плавание -- везде наши ребята побеждали. Название училища было на слуху в Вооруженных Силах.

Проводились в училище и свои соревнования, местного масштаба, по гиревым видам спорта, по тяжелой атлетике, борьбе и по боксу. Запомнились стихи заместителя начальника училища полковника Звездова:

Курсант Московского ВОКУ!

Не занимать нам силы!

Бегом, ползком и на боку

Перекрывай все нормативы!

Не очень складно, зато правильно.

На очередные соревнования по боксу нужно было выставить спортсменов от роты. Помахать кулаками любили многие, а вот тех, кто занимался до поступления в училище боксом, практически не было. Ротный объявил: "Добровольцы, готовые выступить на соревнованиях, получат увольнение на трое суток". Добровольцы тут же нашлись. Но когда вечером после соревнований их принесли в роту, смотреть на них было страшно. Распухшие лица, заплывшие и ничего не видящие глаза, сплошная чернота под глазами, они были похожи на маленьких избитых филинов. В увольнение добровольцы сходили только недели через три, когда сошли синяки и шишки с лица и головы.

Каверный продолжал донимать нас кроссами. Сам бегал и нас гонял -- личный пример - прежде всего! Он в спортивном костюме и впереди роты задавал темп, а сзади старшина роты Федя Гладской гнал вперед отстающих "сачков". Осенью, весной и летом -- кроссовая подготовка, зимой -- лыжная.

У каждого свои лыжи, за которыми ты сам должен следить. Хранились они в нижней каптерке, оборудованной в подвальном помещении казармы. Ответственным за эту каптерку был Вовка Чернов по прозвищу - Деревянный. Он был рукастым и молоткастым, поступил в училище из армии. У него было шикарное хобби -- он занимался фотографией. Снимки, которые остались у меня на память об училище, были отсняты и напечатаны именно им.

В соответствии с учебным планом, нас несколько раз за период обучения должны внезапно поднимать по тревоге, с дальнейшим выдвижением в район сбора. Выдвигались мы с вооружением, укомплектованными вещевыми мешками и средствами защиты от ОМП. Если подъем по тревоге был в ночное время, нужно было встать, одеться, забрать из ружейной комнаты закрепленное за тобой вооружение и противогаз, схватить вещмешок и выскочить со всем этим на плац перед казармой. А дальше, после проверки личного состава и подгонки снаряжения, начиналось то самое выдвижение, которое очень уважал ротный: "Бегом марш!" Он сам выбирал маршруты движения -- меньше десяти километров маршрутов у него не было. Ох, уж эти бега, когда ты бежишь, и твой автомат все время пытается с тебя соскочить, вещевой мешок бьет по спине, а противогаз с подсумком для магазинов просто хочется выбросить. Дальше следовала команда: "Газы!". Все так же плохо, но бежать уже нужно в противогазе. Воздуха не хватало, в боку кололо, хотелось просто лечь и умереть. Через пару километров открывалось второе дыхание, и ты продолжал бежать дальше. Молодые и сильные, мы могли выдержать такие нагрузки. Было очень противно, когда после бега, мы из противогаза выливали жидкость непонятного состава: то ли сопли, то ли слюни, то ли слезы... жуткий коктейль из всего вместе взятого.

Иногда мне казалось, что мы жили в противогазах. Была какая-то директива, что у личного состава нужно вырабатывать навыки длительного пребывания в противогазах. На нас это и отрабатывали: все передвижения в учебный центр и обратно мы наблюдали через запотевающие стекла противогазов. Из противогаза мы вынимали клапана, чтобы легче дышалось, и в нём можно было спать. Кто-то умудрялся в противогазе даже курить -- в отверстие для клапана засовывал прикуренную сигарету и курил. Таким любителем у нас был Лысый (Валерка Головатюк).

Незаметно подошел новый, 1974 год. Мне повезло -- второй Новый год я был в увольнении и встречал его дома; поскольку я заступал в наряд по роте вечером 1 января, то меня отпустили в увольнение накануне.

В новогоднюю ночь произошел еще один комичный случай. Те, кто оставались в роте, тоже старались встретить Новый год с максимальным комфортом, поэтому старались припасти водочки -- не сидеть же на сухую, когда вся страна пьет, ест и гуляет. Где можно было спрятать водку, чтобы ее случайно не нашли? Конечно, на улице, в сугробе. Когда до наступления Нового года осталось совсем немного времени, Лысый (Валерка Головатюк) вышел на улицу и из знакомого сугроба достал пару припасенных бутылок уже охлажденной водочки. И только он подошел к входу в казарму, как его окликает наш командир роты, который решил прийти и поздравить оставшихся в казарме курсантов с Новым годом. Лысый как держал водку в руках, так с ней и подошел к ротному. Ротный спрашивает: "Что это у вас в руках, товарищ курсант? Дайте я посмотрю". И берет из рук ошарашенного курсанта водку. И вдруг выпускает из рук одну бутылку, она падает на бетонные ступеньки и разбивается. Ротный: "Ой, упала и разбилась!" Точно так же он поступает и со второй бутылкой: "Ой, еще одна упала!" Вот такие приколы были в нашем городке.

С наступлением весны начиналась операция "Подснежник". Пожилой рабочий с насосной станции, которая находилась напротив нашей казармы, имел постоянный доход от сдачи пустых бутылок, собранных под окнами нашей казармы, которые начинали вылезать из-под снега с первыми лучами весеннего солнца, как первые подснежники.

Время шло своим чередом, на носу зимняя сессия. Методика сдачи экзаменов каждый раз совершенствовалась. Мы пришли к выводу, что учить все билеты это -- не интересно. Можно немного знать о сути предмета, и достаточно. Посещать лекции приходилось, выбора у нас не было - это армия. Но если имелась возможность, то двухчасовую лекцию, мы просто могли проспать без зазрения совести. А сдача экзамена сводилась к тому, что каждый курсант писал шпаргалку только на один билет. Как правило, экзаменационных билетов было не более сорока, поскольку численность курсантов во взводах, была тоже не более сорока человек. Узнав заранее вопросы, поставленные в билетах, в чем нам и помогали отцы-командиры, мы писали шпаргалки и спокойно шли на экзамен.

На экзамене - курсант представлялся преподавателю, брал билет и громко, чтобы его слышал дежуривший за дверью курсант, называл номер билета. Следующий входящий приносил с собой свернутый в трубочку листок с заранее написанным ответом. Билеты писались на стандартных листах, специально приготовленных для сдачи экзаменов. Процедура сдачи так и продолжалась: берешь чистый листок со стола для подготовки, начинаешь на нем что-то писать, потом меняешь листы и внимательно изучаешь ответы, на поставленные вопросы, прописанные в шпаргалке. Только последнему сдающему приходилось брать с собой все оставшиеся билеты, а потом незаметно из них выбирал свой.

Это работало при условии, что ты хоть немного ориентируешься в предмете. Но без малейшего понятия о том, что ты сейчас будешь отвечать, это тяжело. Тем не менее, невнятное мычание куранта с написанным ответом на поставленные в билете вопросы, приводило к оценке - удовлетворительно.

Все это делалось только при хорошей организации и хорошей исполнительской дисциплине всего коллектива в целом, а нас этому как раз и учили. Сдавать экзамены с положительной оценкой нужно только всем взводом. Пересдавать экзамен без поддержки коллектива тяжело -- нужно уже крутиться самому. Наши командиры были кровно заинтересованы в наших хороших оценках: шло соревнование между отделениями, взводами, ротами, батальонами -- кто лучше. Каждый командир набирал свои баллы, это было нужно -- кому для повышения, а кому и для поступления в академию.

Командовал двумя нашими взводами, первым и вторым - лейтенант Геннадий Рогачев. Он был очень серьезным, никогда не улыбался. Командир он строгий и принципиальный, вольностей в отношениях с курсантами не допускал. Разговаривать с ним сложно, уж больно немногословным был он. Я говорил про несчастных людей, которым приходилось бриться по два раза в день, это Юрка Вайчулис и Вовка Ефименко. Рогачев был третьим несчастным. Щетина у него росла столь обильно, что только небольшой участок лица, у носа и немного у лба, не были покрыты волосами. Как правило, в конце каждого полевого выхода, то есть через неделю, волосы с груди и спины у него вылезали через воротничок гимнастерки и лежали сверху воротничка как ворот свитера. Зрелище не для слабонервных! Мужику приходилось каждое утро начинать бриться с груди, чтобы иметь нормальный внешний вид.

Командиры нам помогали сдавать экзамены, это их святая обязанность. Бывали и непредвиденные случаи: так случилось с преподавателем по электротехнике, больше чем половине взвода он наставил "двояков" и не допускал их к сдаче "зачета с оценкой"! На кой ляд ему это было нужно? Взвод погибает, отпуск горит, что делать? Учить -- уже поздно.

Нужно срочно исправлять ситуацию -- и чем быстрей, тем лучше. Журналы с нашими двойками хранились на кафедре электротехники. Получив соответствующие инструкции от командира взвода (что в случае нашего провала, он нас даже помнить не будет), группа добровольцев из четырех человек ночью отправилась на эту несчастную кафедру. Кто-то остался на стреме, а я с другом вскрывал двери на кафедру. Журнал был найден, и за дело взялся Гога. Обладатель красивейшего почерка, имеющий острый глаз и крепкую руку, виртуозно владеющий бритвой, он мог за десять минут на серой обложке от ученической тетради нарисовать пару входных билетов в кино в нашем клубе. От настоящих билетов не отличишь! Еще и штамп с числом умудрялся ластиком поставить. Сам он рассказывал, что раньше, за час мог трояк нарисовать. Через пятнадцать минут оценки взвода были исправлены. Каждому обладателю "неуда" была "выставлена" другая правильная оценка: кому тройка, кому четверка, а кому и пятерка. Этот чудной преподаватель еще долго чесал репу: как могло случиться, что двоек нет? Электротехнику сдали и забыли.

Был такой предмет -- термодинамика. Это про жидкости: откуда и куда они должны течь. Преподаватель весь семестр скромно стоял у доски и что-то бормотал себе под нос. В то время как личный состав роты самым наглым образом спал на его лекциях, он даже замечаний не делал. Пришло время сдавать зачет с оценкой. Тут он проснулся и решил отыграться сразу на всем батальоне. Первый сдающий взвод получает больше половины двоек! Уговоры и посулы командиров ни к чему не приводят! Вот тут и оказалось, что нужно учить. Списать со шпаргалки, конечно, можно, но пара вопросов - и ты в тупике, незнание предмета -- двойка.

Во время очередных съемок на телевидении меня основательно просквозило. Я начал заболевать. Термодинамика - последний предмет, который сдавал наш взвод. С температурой в 39 градусов пришлось сначала учить, а потом и сдавать экзамен. Голова болела и плохо соображала. Получил я свою первую тройку с выставлением в зачетную книжку. Зачетку испортил.

С температурой под 40, на такси, я приехал домой -- уж очень не хотелось ложиться в санчасть. Так начался мой зимний отпуск. Диагноз врача, вызванного на следующий день из поликлиники -- воспаление легких! Последующие 10 дней мне пришлось быть на постельном режиме, принимать лекарства, пить горькие микстуры -- короче, лечиться по полной программе. Дома была мама и сестра, за мной было кому ухаживать. От нечего делать я прочитал роман Виктора Гюго "Отверженные" и почувствовал, что жить больше не хочется. Но вовремя опомнился, выкинул сию книгу, и вновь захотелось жить!

Осталось два последних дня отпуска, я начал выходить из дома. Мне хотелось съездить в ГУМ и купить что-нибудь из одежды и обуви. Вся моя гражданская форма одежды пришла в негодность, а ходить все время в военном, как того требовал  Устав - совсем не хотелось. Втроем: я, мама и сестра отправились в ГУМ. Проходя через Красную площадь, обратили внимание, что очередь в Мавзолей заканчивается у Могилы Неизвестного Солдата. Прикинув по времени, поняли, что сейчас можно попасть в Мавзолей, только нужно отстоять в очереди минут пятнадцать. Встали в очередь и, как и думали, через пятнадцать минут вошли в Мавзолей В. И. Ленина. Попал я туда первый раз, до этого как-то не случалось. Стоять в этих длиннющих очередях по несколько часов не хотелось. В те годы такое мероприятие, как посещение Мавзолея, вызывало наплыв патриотических чувств. Но мумия она и есть мумия, что толку ходить и смотреть на мертвых. Я считаю, что покойники должны лежать в земле, и не надо на них пялиться, не по-людски это. И не по-христиански, язычество это -- смотреть на идола.

В ГУМ, мы зашли удачно, "попали" на мужские ботинки. Как всегда, в каком-нибудь отделе, что-нибудь да "выбрасывали" для плана, например, импортную обувь. Мгновенно выстраивалась очередь. Отстояв полчаса, мы приобрели мне новые зимние ботинки. Следующий день, был последним днём моего зимнего отпуска. Печально! Почему все хорошее так быстро заканчивается?

Если я уехал в отпуск больным, то Вовка Ефименко учудил по-настоящему. У него всегда были проблемы с ногтями (когтями), а тут в день, когда нужно было уезжать в отпуск, он решил в медсанчасти удалить вросшие ногти на больших пальцах, обеих ног. Те, кто хоть раз в жизни удалял вросшие ногти, знают, насколько это болезненная процедура. Оголенные нервы чувствуют каждое неловкое движение, каждый неосторожный шаг отдает острой болью. Придя в роту после операции, Вовка нашел в каптерке пару ботинок 48 размера (он носил обувь 43 размера), с великим трудом засунул туда перебинтованные ноги и поехал к себе в деревню, к матери. Его вид, в этих здоровенных ботинках, был комичным, как ковёрный в цирке и в то же время несчастным. Как подумаю, с какими болевыми ощущениями он поехал, мурашки по спине начинают бегать.

Опять Мос ВОКУ. Опять лекции, семинары, полевые выезды, караулы, наряды и, конечно, по воскресениям лыжи. Без спортивных мероприятий по выходным дням, училище обойтись никак не могло. В полном составе, с оркестром мы выходили на эти пробежки. Но бегать к этому времени мы уже научились, и это было очень востребовано, когда нужно было сделать ноги. Поймать курсанта Московского ВОКУ было сложно - бегали мы быстро.

Как-то воскресным вечером, возвращаясь из увольнения, я наблюдал интересную картину. Добирались мы до станции метро "Текстильщики" и далее до училища на автобусе или вскладчину на такси. В такси садилось столько, сколько влезет. В дни наших возвращений из увольнения у метро, как правило, стоял комендантский патруль. В этот раз там стоял высоченный и здоровенный майор в барашковой шапке с двумя патрульными солдатиками из комендантской роты. Пройти мимо него было невозможно -- он останавливал всех подряд, проверял документы, искал нарушения в форме одежды, вылавливал пьяненьких. И вот на глаза ему попадается Лысый, калининский кадет. Прозвище это он получил за то, что частенько стригся наголо, под Котовского. Шапка у него на голове стояла домиком -- это был его шик.

Начальник патруля, увидев этот "домик", усмотрел в этом издевательство над военной формой, жестом подозвал Лысого к себе и забрал у него военный билет. Пока он его смотрел, Валерка представился, как того требует Устав. Майор, не переставая смотреть по сторонам, углядел кого-то еще и послал патрульных догнать нарушителей и привести к нему. И тут Лысый на глазах у изумленной толпы курсантов: забирает из рук майора свой военный билет, спокойно отдает ему воинскую честь, разворачивается и делает ноги. Да, это была наглость, и еще какая. Обескураженный майор начал что-то кричать вдогонку, но попробуй остановить курсанта криком. Озверевший от такой наглости, местный комендант начал останавливать всех подряд и допрашивать, как фамилия этого курсанта? Но кто же ему скажет? Он даже не успел прочитать фамилию курсанта в военном билете, а уж как Валерка представился, он, видно, забыл в связи с таким поворотом событий. На этом история не закончилась. Вечером на проверку в училище приперся этот майор и стал ходить по ротам в поисках нарушителя, пытаясь в лицо опознать своего обидчика. Но, как говорится, съесть-то он съест, но кто же ему даст -- Лысого на время этой проверки отправили убираться в столовую.

Другой случай произошел на очередном полевом выезде. После обеда в нашей курсантской столовой нас потянуло в офицерскую столовую -- там иногда можно было поживиться вкусненьким, к примеру, отварными молочными сосисками или куском поджаренного натурального мяса с гарниром. Первым бежал Тёпа, которому всегда не хватало жратвы. Заходим в столовую, а туда только что привезли свежайшее жигулевское пиво в бутылках. Этой возможности мы не упустили -- взяли по парочке бутылок и отправились на природу. День был солнечный, все говорило о приближении весны, даже птички расчирикались. С большим удовольствием выпив по литру пива, чуть расслабленные и с легким чувством опьянения, мы пришли в казарму -- теперь мы уже жили не в палатке, а в щитовой казарме.

И вдруг команда: "Через пятнадцать минут построение с оружием на военизированный кросс на три километра". Деваться некуда, получаем оружие, противогазы и - на старт. Бежим военизированный кросс в составе взвода, время засчитывалось по последнему, пришедшему к финишу. Что это был за забег с лишним килограммом только что выпитого, пенящегося напитка! Гога и Тёпа на одном из поворотов трассы выпустили через рот лишнюю жидкость из желудка, их рвало. Как я добежал до финиша, одному Богу известно, но мне было очень плохо.

Вывод: не пейте пиво перед бегами!

И еще один случай, возможно, он случился на этом полевом выезде. По тактической подготовке на одном из занятий проводилась обкатка нас танками. Это когда танк должен проехать над тобой, а ты в это время находишься либо на ровной площадке, либо в траншее. После прохождения танка курсант должен достать противотанковую гранату (учебную) РКГ-3 и бросить её в танк, на его трансмиссию, тем самым вывести его из строя. Теоритически все просто и понятно. Когда ты видишь со стороны, как другие ложатся под танк, вроде бы ничего страшного. Но когда очередь доходит до тебя, и ты видишь надвигающуюся на тебя на скорости, махину в 40 тонн, которая может на тебя наехать своими гусеницами, и от тебя останется только мокрое место, становится, право, не по себе. Занятия проходят в плановом режиме, каждый по очереди ложится либо на ровную площадку, либо в траншею. После прохождения танка испытуемый встаёт и идет к месту нашего расположения либо в кусты чистить штаны или опорожнять мочевой пузырь, если он не успел это сделать несколькими минутами ранее. Все это очень волнительно и страшно и по нервам ударяет хорошо. Земля еще не оттаяла и была замороженная. Танк делает последний заезд, на площадке находится последний испытуемый курсант, место в траншее свободно. Сид увидел это и - к преподавателю с просьбой еще раз пройти обкатку танком. Он ему отказывает. Танк наезжает на траншею, где в это время мог бы находиться Сид, мерзлая земля трескается, и траншея обрушивается вовнутрь, заваливая её двумя огромными глыбами мерзлой земли. Немую сцену, что могло быть с Сидом, каждый представил сам. Вывод: дурная инициатива, всегда наказуема!

На втором курсе, как выяснилось позже, мы жили и учились более спокойно, чем в следующие годы. После первого курса мы начали не на шутку борзеть и уже чувствовали себя в военном быту, как рыбы в воде. По выходным дням, а иногда и среди недели, могли часа на два-три-четыре съездить в самоволку. Частенько ездили в Капотню. Там, на территории небольшого жилого района, было четыре пивные точки. Самая лучшая точка была в столовой. Туда завозили разливное пиво и, если успеешь к сливу (пиво завозилось автоцистерной), можно было попить неразбавленного пивка с копченой рыбкой из соседнего магазина. Военные патрули туда посылались крайне редко, поэтому курсантов, желающих попить пивка, там было немало. А еще, если повезет, можно было познакомиться с девушкой из местной общаги. Что поделаешь, наш возраст назывался "играй, гормон".

В один из воскресных дней, уже весной, наш батальон в полном составе вывезли в Музей авиационной техники в Монино для ознакомления с авиационной техникой, поскольку мы изучали больше бронетанковую технику, а нужно иметь представление и о той технике, что летает.

Накануне вечером меня назначили уборщиком в казарме (была такая должность), нужно было убираться в спальном отсеке. Я приготовил для уборки подметальную щетку и положил ее к себе под кровать. Утром, умывшись и почистив зубы, я приступил к уборке спального помещения. Вдруг ко мне подлетает курсант из другого взвода, хватается за щетку и пытается отнять ее, при этом начинает толкать меня кулаками. Не зря мое прозвище было КЗ! (Короткое замыкание). Среагировал я мгновенно: даже не успев подумать, ударил его кулаком в лицо. И, как назло, попал в глаз. Он понял, что со мной лучше пока не связываться, и пообещал разобраться потом.

Прибыв на экскурсию в Монино, мы приступили к осмотру самолетов и вертолетов, состоящих на вооружении ВВС. Находясь в салоне большого военно-транспортного самолета, я вдруг почувствовал спиной, что на меня кто-то летит. Я увернулся, и он проскочил мимо, но развернулся и опять кинулся на меня с кулаками. После утренней встречи у него под глазом светился фонарь. В салоне самолета болтались вытяжные стропы для парашютов, я качнул связку этих строп в его сторону, они полетели ему в лицо, и одна из них попала ему в другой глаз. Поединок закончился со счетом два -- ноль. С фонарями под обоими глазами он приехал в казарму, больше похожий на филина, чем на человека. Клюв, т.е. нос, у него и так был большим, чем он ещё больше походил на филина. Отношения с ним, мы больше не выясняли. Этого ему хватило.

В училище была еще одна хорошая традиция. В старые добрые времена театры брали шефство над армией, и через политотдел училища нам выдавали билеты на спектакли и концерты. Если ты не пошел в увольнение (не заслужил его), то вечером в субботу или воскресенье можно организовать коллективную поездку в театр. Собиралось человек десять курсантов, выписывалась одна на всех увольнительная и - вперед, в театральную Москву. За четыре года я был, наверное, во всех театрах Москвы, включая старый и новый цирк.

Места нам выделялись где-нибудь на галерке, но если в зале были свободные места, тётеньки билетерши никогда не возражали, если мы переходили в партер. Но они всегда возмущались, если мы надолго задерживались в буфете после третьего звонка. Тогда хорошее пиво можно было купить почему-то только в театрах, такое пиво, как "Дипломат" или "Рижское", больше нигде не продавалось. Вот там мы и отводили душу. После антракта и посещения буфета настроение всегда улучшалось, спектакль шел просто на ура.

9 мая, как всегда, рано утром возложение венков к Могиле Неизвестного Солдата. А мне исполнилось 19 лет. Анекдот, но это правда. В училище был один офицер, фамилию уже не помню. В моменты эмоционального подъема он кричал следующую фразу: "...мне еще только тридцать два года, а я уже старший лейтенант". Это грустно. А кричать мне пока не хотелось.

Мы, как всегда, открывали летний спортивный сезон на спортивной арене в Лужниках. Пару раз, съездив на репетиции и потренировавшись в построениях и прохождениях торжественным маршем, выезжаем на само мероприятие. Мы, как всегда, в форме спортивного клуба ЦСКА: красный верх, синий низ и белые кеды. Торжественное построение всех спортивных клубов Москвы на футбольном поле Большой спортивной арены в Лужниках. И в этот момент начинается сильнейшая гроза: гром и молнии, дождь льет как из ведра. Во главе нашей колонны стоит командир роты и командует: "Ни с места! Стоять!" На футбольном поле остается только одна наша коробка, все остальные клубы во главе со знаменщиками бросились под трибуны и пережидали грозу там. По вине стихии торжественное мероприятие на некоторое время прекратилось.

В этот же день в новостях по телевизору в программе "Время" показали этот момент: сильнейшая гроза, а на поле стоит одна... промокшая до нитки, колонна ЦСКА во главе с Каверным. Почавкав торжественным маршем в промокших насквозь кедах по дорожкам Лужников, мы вышли за пределы арены. Чтобы хоть как-нибудь согреться, ротный дает команду: "Бегом!" И вот колонной по шесть с передвижением четко в ногу, как один человек, мы несёмся по асфальтированным дорожкам, уже не разбирая, лужа или не лужа, сметая все на своем пути. Гуляющие люди разбегались в стороны, чтобы не быть на пути у этой несущейся лавины. Слаженность наших движений впечатляла и восхищала не только прохожих, но и нас самих.

На очередной экзаменационной сессии сдавали предметы, оценки за которые шли в диплом. В основном это были общегражданские предметы: высшая математика, физика, сопромат и т. д. В эту сессию мне пришлось выручать своих друзей. Сопромат я ходил сдавать три или четыре раза -- один раз за себя и еще три раза за друзей. Переклеивали фотографии в военных билетах и - вперед. Попробуй, запомни весь батальон -- четыреста пятьдесят человек. Сам я сопромат сдал на четверку. Как говорили "в старину", сдал сопромат - можно и жениться. Жениться в то время мне не хотелось, а вот поджениться -- это с большой охотой. Настало время -- меня начало сильно тянуть к противоположному полу!

После сессии нас опять отправили на месяц в Ногинск для совершенствования материально-технической базы учебного центра. Нужно заниматься строительством учебных объектов, как на тактическом поле, так и на огневом городке и танкодроме. Я попал на танкодром. В это лето ждали приезда крутой французской делегации, поэтому денег не жалели и строительные работы развернули на столько, на сколько позволяли наши физические возможности. На каждом мало-мальски значимом объекте поставили "старшего". Это были офицеры кафедры, в чьем подчинении находились объекты. Нами руководили офицеры кафедры эксплуатации и ремонта машин.

Лето у меня не задалось, проблемы начались через неделю. Из-за своего разгильдяйства я чуть было не сгорел. А было это так. На танкодроме варили эстакады для проезда по ним БМП. Варил солдатик, а мы с Гогой были у него подсобниками. Варили газосварочной установкой, для этого использовался карбид. Заканчивался рабочий день, мы заканчивали варить, карбида в бочке осталось немного и он весь в порошке для сварки он уже не годился. В детстве мы делали карбидные "бомбочки": для этого нужно было немного карбида засыпать в бутылку, быстро налить в нее воды, закупорить бутылку и, самое главное, быстро от нее убежать. Начиналась реакция воды с карбидом, выделялся газ и тепло, и бутылка взрывалась. Конечно, бомбу мы делать не собирались, а просто остатки карбида высыпали в лужу, отчего пошли большие пузыри с характерным запахом. Отойдя от лужи метров на пятнадцать, я решил прикурить сигарету и практически отвернулся от лужи. В момент, когда я зажег спичку, раздался сильнейший взрыв, столб пламени от взрыва газа поднялся в небо метров на десять. Меня, стоявшего вполоборота к взрыву, подняло взрывной волной и отбросило метров на пять в сторону. Приземлился я на четыре конечности и не сразу смог понять, что случилось? Мои сапоги почему-то разорвались по шву на подъеме. Кроме трусов и сапог, на мне ничего не было -- на дворе стояло лето. Через несколько минут на левой ноге, руке и с левой стороны лица, кожа стала стремительно краснеть, началась невыносимая боль. Чтобы облегчить страдания, я пытался с помощью майки, намоченной в ближайшей луже, охладить пылающую кожу. Основная боль была на лице, компрессы не помогали. Кто-то посоветовал намазать лицо жиром. Мигом, домчавшись до лагеря, я нашел какой-то жир и намазал лицо, ногу и руку. Не помогает. Пришлось обращаться к руководству и просить, чтобы меня отвезли в медпункт в учебном центре. Пока нашли машину и старшего на эту машину, какого-то прапорщика, пока мы доехали, прошло два часа. За это время боль практически прекратилась. В медпункте заправляла молоденькая медсестра. Протерев ожоги перекисью, и смазав их мазью Вишневского, она сказала, что больше она мне ничем помочь не может. Кроме бинтов, мази Вишневского, йода и зеленки, в медпункте ничего нет. Если кто-то и что-то сильно просил, то давали таблетку анальгина, причем делили её напополам: полтаблетки -- от головы, полтаблетки -- от жопы.

Проснувшись утром, я обнаружил, что левая половина лица у меня стала темно-коричневого цвета, а кожа стала настолько твердой, что она не проминалась. Половина носа тоже покрылась коркой, как и ухо, и часть шеи. Волосы обгорели. Руку и ногу в одежде не видно, а лицо как у арлекина, половина - черная, половина - белая, а через десять дней в отпуск!

Через два дня кожа на лице начала трескаться, а еще через два дня -- шелушиться и отпадать, открывая белоснежную новую кожу. Работая в поле, от солнца уберечься очень трудно, и новая белая кожа начала тут же обгорать и опять слезать. Лицо, было непонятно какого цвета с лоскутами отваливающейся кожи! И тут бросили клич: кто хочет поработать, может остаться еще на десять дней. К приезду французов не успевали все закончить. С таким лицом я был одним из первых добровольцев. Были еще двое "красивых" -- Сид и еще кто-то. Они во время работы решили поспать, устроившись в кустах. Заснули, а когда проснулись, лица у них были обезображены укусами то ли шмелей, то ли каких-то мух. Носы здоровенные, губы толстые, как у негров, глаз не видно.

Желающих поработать набралось человек тридцать, таких же "залетных", как и я. Кроме того, мы надеялись, что за отличную работу нам к отпуску могут добавить суток пять, а может и больше. Это хороший стимул.

Пока мы ударно работали на танкодроме, произошел еще один случай, который мог стать трагическим, но слаба Богу, этого не произошло. Проводились занятия по вождению танков Т-64 с взводом из десятой роты нашего батальона.

Мы работаем, что-то рубим в лесу, вдруг мимо нас пробегает наш замком взвода Коля Пружанец, по прозвищу Пружина, на бегу застегивая штаны. За ним по пятам двигается танк, ломая все на своем пути. Он проехал мимо домика, где жили преподаватели кафедры, проехал мимо деревянного туалета, в котором в это время сидел и думал о жизни один из преподавателей. Сначала мы подумали, что кто-то решил проложить новую просеку в лесу столь оригинальным способом. Танк проехал еще метров семьдесят, наехал на автокран и заглох. Минуты через две, мы увидели с трудом передвигающегося, всего в слезах и соплях, молодого солдатика, который, бежал и всхлипывая на ходу, пытался кричать: "Стой, Стой!" Как потом выяснилось, он и был на этом танке - инструктором по вождению.

Произошло следующее. Инструктор, этот молодой солдатик, сидел на башне танка и по переговорному устройству общался с обучаемым. А с курсантом, который вел танк, случилось следующие: он поставил рычаги управления в первое положение, танк в этом положении повернуть нельзя, он и поехал прямо в лес. Инструктора выкинуло из башни первой же веткой с поваленной танком сосны. Очухавшись, он пытался догнать танк бегом, но ему это не удалось. Курсанта заклинило -- он забыл все, чему его учили. Прекратив управлять танком, он закрыл лицо руками и никуда уже больше не смотрел, поскольку падающим деревом у него над головой открыло люк механика-водителя и туда полетели ветки, но при этом он не переставал давить на педаль подачи топлива. Никем не управляемый танк продолжал двигаться, пока не наехал на стоящий автокран, и не заглох. Когда залезли на затихший танк, то там нашли курсанта в обморочном состоянии. Все хорошо, что хорошо кончается, никого не задавили, только автокран пошёл под списание! Танк задним ходом выгнали на трассу и продолжили вождение. А руководство кафедры надолго запомнило фамилию того курсанта!

Мы ударно работали целую неделю по десять-двенадцать часов в сутки на благо Отечества и нашего училища. Пришла суббота, и командование кафедры приняло решение всех офицеров на воскресенье отпустить домой в Москву: помыться, побриться, семью проведать. С нами оставили двух ответственных офицеров и нам тоже объявили выходной. Это первое воскресенье за месяц, когда можно было отдохнуть. Лицо заживало удивительно быстро, после ожога, кожа с лица сошла еще раза два. Трудно заживало ухо, но это было уже не так важно, на арлекина я уже не походил. В воскресенье утром, после завтрака, приведя себя в порядок, народ группами начал рассасываться, кто куда. Я скооперировался еще с тремя друзьями, и мы решили поехать в Черноголовку и там провести свой выходной. Конечно, это самоволка, но нам на это было наплевать. В первый раз, что ли?

Погуляв по Черноголовке, посмотрев на гражданских людей и на гражданскую жизнь, убедившись, что гражданка есть, и жизнь на гражданке тоже есть, мы зашли в магазин. Взяли портвейна и закуски, и пошли на природу. После портвейна настроение у всех поднялось и захотелось чего-то другого. Группа наших курсантов поехала к знакомым девушкам в село Ямкино, и мы решили присоединиться к ним. В Ямкино, минут через двадцать мы нашли своих друзей, они тоже отдыхали и выпивали в доме у своих знакомых.

Кто, как и где создал конфликтную ситуацию с деревенскими, я не знаю. Но развивалась она не в нашу пользу. Когда нас - восемь и их тоже было восемь, это еще ничего. Но местные хлопцы начали подходить со всех сторон деревни, и с каждой минутой их количество увеличивалось. Когда их стало человек сорок, пришло время принимать решение: погибнуть здесь или делать ноги? Мы стояли друг напротив друга, как кто-то из наших не выдержал этого противостояния и бросился вперед. Мы - за ним с ремнями на руках, размахивая бляхами. Началась свара, кого-то из наших повалили на землю и начали бить ногами. Я бросился в толпу, нанося удары ремнем во все стороны, получили все, кого только мог достать. Длилось мое геройство недолго: сзади кто-то нанес мне тяжелый удар колом по спине и еще раз, но уже по голове. Больше ничего не помню. Очнулся я в кузове грузовой машины, которая везла нас в сторону лагеря. Спина дико болела после удара колом, а на лбу была здоровая шишка. Чем и когда меня ударили, я не помнил, но было больно. В кузове со мной был Худой, (Валерка Худяков), ему тоже здорово досталось. Самостоятельно идти он уже не мог. Как мы попали в машину, оба не помнили.

Позже, из рассказов сотоварищей, прояснилась картина случившегося. Мимо нас на машине проезжали военные строители, увидев драку военных с гражданскими, они остановились и забрали меня с Худым. Остальные добрались до лагеря самостоятельно, в основном бегом - ними гнались.

Что тут началось! Я со своей спиной, которая не гнется, Худой с отбитыми почками. Разбирательства, объяснительные, кто зачинщик, кто виноват и так далее. В этот же день нас с Худым отправили в училище и положили в медсанчасть. Через два дня нас нашёл посыльный, и мы получили команду: на ковер к командиру батальона, на разбор наших полетов.

Мы нечасто общались с командованием такого уровня, а значит, на нас надвигалась гроза. Павел Яковлевич Вишняков посмотрел на нас, оценил мою шишку на голове и сказал: "Вас сынки - могли убить - такими молодыми!" Ему явно не хотелось с нами возиться. Кроме того, была команда свыше, чтобы никого лишнего во время приезда французской делегации на территории училища не было. Павел Яковлевич был старый и умный комбат и великий воспитатель -- он понял, что свой урок мы получили и остались живыми, а небольшие повреждения - не в счет. Он нас и отпустил с Богом. Через два часа мы были уже в отпуске и двигались в сторону дома.

Кафедра по эксплуатации и ремонту машин, внесла фамилии всех отличившихся в черный список. В последующем, делая любую курсовую работу на этой кафедре, моя оценка могла быть только удовлетворительно, так оно и было. А я делал несколько курсовых и помогал товарищам чертить, писать и рассчитывать пояснительные записки. Они получали хорошо и отлично, а я только удовлетворительно. Нарушение дисциплины -- это вам не просто ТАК!

Проанализировав события последних двух недель, я пришел к неутешительным выводам: за пятнадцать дней я мог два раза погибнуть либо остаться инвалидом до конца жизни и работать на таблетки, и только с Божьей помощью я остался жить.


13. ВТОРОЙ ЛЕТНИЙ ОТПУСК

Прибыв домой, я получил за свои художества ещё и от бабушки по полной программе, разве что она меня не побила. Помывшись, побрившись и придя немного в себя, я взялся за телефон и стал звонить друзьям -- Славка и Колька уже были дома. Договорились о встрече. Я все пытался ободрать свое шелушащееся ухо, чтобы иметь более "товарный" вид. Спина болела, двигался я очень плохо, каждый шаг отдавался болью в позвоночнике. Встреча друзей на то и встреча, чтобы выпить и закусить. Опять магазин, опять портвейн, хороший душевный разговор с друзьями. Рассказы о нелегком армейском пути, они только что сами пришли из армии. Выпив, мы решили поехать в Голицыно на танцы.

Танцплощадка находилась совсем возле железнодорожной станции. Она мало чем отличалась от остальных: железный забор, обтянутый железной сеткой, в будке местный ди-джей заводит музыку, в динамиках что-то орет и громко пищит. Внутри танцплощадки была какая-то молодежь и что-то пыталась танцевать, но большая часть народу находилась снаружи и внимательно наблюдала за теми, кто внутри.

В этот вечер я первый раз видел, как дерутся девчонки. Их разборки бывают покруче, чем у мужиков. Две девицы начали драку, но никто не спешил их разнимать, все стояли и смотрели. С одной стороны, это зрелище было ещё и развлекаловкой. Они минут пять молотили друг друга руками и ногами, таскали друг друга за волосы и валялись по танцплощадке. Стоящие вокруг мужики криками подбадривали дерущихся, и давали советы, как сильней и больней ударить противника. Хорошо, что подъехал милицейский УАЗик, и девиц растащили менты.

Мы купили билеты и прошли на площадку. Знакомиться в этот вечер практически было не с кем, симпатичных девчонок не оказалось. Собрались, как на подбор, одни крокодилы (не сильно красивые девушки), или в нас было мало портвейна... Стоять прохладно, был август с осенним настроением. Я начал потихоньку в такт музыке двигать руками и ногами, старался следить за музыкой, и, как ни странно, движения удавались. Сначала заработали руки, потом начали включаться и ноги. Так, шаг за шагом, движение за движением, боль из спины начала уходить. Через час я уже мог свободно двигаться по танцплощадке. Ни с кем, не познакомившись, а самое главное, ни с кем не подравшись, мы вернулись в Кунцево.

На следующий день я съездил на вокзал и взял билет на поезд до Кишинева. Завтра к отцу и матери -- в Болград!

Окончив второй курс, я понял, что мы стали другими, как и солдаты, прошедшие службу в армии и пришедшие домой через два года. За плечами у нас уже два года военного училища, армейской службы с ее трудностями и лишениями, которые мы выдержали. Мы становились мужчинами! Как позже говаривал мой знакомый профессор психологии, "Из нас просто пёрло!" Энергия из нас фонтанировала, и выходила через наши дела и поступки.

От Москвы до Кишинева на поезде добираться почти сутки, которые я благополучно проспал на второй полке в плацкарте, меня никто не беспокоил. На протяжении всей жизни со мной происходит одна и та же история. Думаешь: вот приеду в отпуск и там высплюсь. А потом едешь из отпуска и думаешь: вот приеду на службу и там точно высплюсь. Спать в этой жизни некогда! На вокзале меня встретил отец на своем служебном УАЗике с надписью ВАИ (военная автоинспекция). В обязанности зам командира дивизии по тех части, входили и обязанности - начальника ВАИ гарнизона.

На следующий день после моего приезда и праздничного обеда в мою честь, нужно было начинать отдыхать и получать от жизни положительные эмоции. Вечером я пошел на танцы. В городском парке находилась круглая танцплощадка с решетчатым забором высотой больше двух метров. По вечерам, как только в парке начинала играть музыка, всё движущееся население городка тянулось к танцевальной площадке. Количество людей, наблюдающих за танцами, в несколько раз превосходило количество танцующих. Сразу было видно, кто, с кем и зачем? Это спектакль: актеры - на танцполе, зрители - вокруг! На следующий день вечернее представление обсуждалось во всех подробностях. Мухосранск, скука, а говорить и сплетничать о чем-то нужно. Вот я и попал на это представление, причем в роли действующего лица в этой жизненной комедии. И сразу почувствовал внимание сотни глаз и их немой вопрос: "А что это за новый персонаж появился в нашем Пиздопропащенске? А, это сын зам комдива, курсант, в отпуск приехал, ну-ну, посмотрим, что он здесь отчебучит?"

В этот вечер я познакомился с девушкой, звали ее Муся. Работала она официанткой в кафе при Доме офицеров Болградского военного гарнизона. Темноволосая, смуглая, стройная, с черными миндалевидными глазами, что мне еще нужно? Я и начал ее "танцевать". Для начала после танцев пошел ее провожать. Я приступил к осаде крепости по всем законам тактики и стратегии. Крепость держалась недолго, дня три.

И вот, наконец, я стал мужчиной. Я лишился девственности и невинности. Случилось это на пляже, на берегу озера Ялпуг. Сказать, что в первый раз я что-то почувствовал, - не могу. Как только я начинал делать те самые нужные движения, моментально наступал - оргазм. И сколько раз я не приступал к действию, все кончалось - очень быстро. Не знаю, что про меня подумала Муся, -- она уже не была девочкой - целочкой и, наверное, знала, как должен выглядеть настоящий трах. А тут такой-то мальчик всю ее обкончал.

Тем не менее, наши встречи продолжились. Каждый день одна и та же программа: танцы, проводы, секс. Через несколько дней она предложила съездить к ее родителям в деревню. Поскольку делать мне нечего -- все мои друзья отслужили, и навещать некого -- я, не думая, согласился. Хотелось посмотреть, как живут люди на Украине, в деревне, где выращивают виноград и делают вино. На следующий день рано утром, можно сказать, на первом автобусе мы поехали в ее родную деревню. Ее национальная принадлежность мне была не совсем понятна? Что-то связанное с гагаузами. Это когда перемешалась болгарская и турецкая кровь, и получилась - гремучая смесь. В её деревне жили выходцы из Болгарии и местные гагаузы.

Я знаю, как зовут моего ангела-хранителя, который наблюдает за мной, и говорю ему, "искреннее спасибо", что он оберегал меня тогда и оберегает сейчас. Как и в прошлый раз, через несколько дней после приезда к родителям у меня началось сильнейшее расстройство желудка. Как только я перешагнул порог её дома, оно и началось. Через каждые пятнадцать минут -- в туалет. В деревне благоустроенных туалетов сроду не было. Дощатый домик с дыркой в полу, ходить туда одно мучение, и везде мухи -- в сортире, на кухне, в доме и на улице. Полчища мух, которые тебя постоянно преследуют.

Родители Муси знали, что я приеду, и думали, что это будут смотрины. Ждали жениха. Мысль - неплохая! Но дальнейшее мое поведение не произвело на них положительного впечатления. Родители накрыли хороший стол, насколько это можно сделать в деревне и стали меня кормить и поить. И опять кормить и поить. Но что бы я ни пил и ни ел, через пятнадцать минут все оставлял в туалете. Если раньше из меня шла только вода, то теперь я еще постоянно блевал -- организм не хотел принимать - ни вино, ни пищу. Меня пытались лечить волшебной настойкой -- это перепонки из грецких орехов, настоянные на спирту или водке. Но настойку из меня выносило еще быстрее, чем вино. К вечеру они поняли, что поить меня бесполезно, я все равно не пьянею, кормить меня тоже бесполезно, все равно все отношу в сортир.

Её отец - хороший человек, предложил мне прогуляться с ним вечером, подышать южным воздухом, а заодно посмотреть деревню. И меня -- гостя из Москвы -- показать деревне. В их глушь москвичи не часто приезжают, а тем более - в качестве женихов. Погуляв с полчаса по деревне и посмотрев на глушь, мы подошли к обитаемому месту в деревне -- к магазину. Тут он мне предложил выпить с ним шампанского. Возможно, он подумал, что этот москаль избалован дорогими винами, и местное вино, его организм не принимает, так пусть выпьет шампанского. Откуда-то с верхней полки, продавщица достала бутылку "Советского шампанского", пыльную, засиженную мухами и горячую. Отказываться было бесполезно. Шампанское с большим трудом открыли и с большим потерями налили в два стакана. Пить горячее шампанское в деревенском магазине под расплавленную шоколадку... право, сильнее удивить москаля невозможно! Через пару минут тут же, у входа в магазин, шампанское вырвалось из меня наружу. Опять я остался трезв, как стеклышко.

Мне постелили в гостевой комнате. Высокая кровать, перины, перины, пуховые одеяла, гора подушек разного размера, одна другой меньше. Всю ночь я мучился -- через каждые пятнадцать минут бегал в туалет.

Утром завтракать я не стал, это было бесполезно. Днем мы с Мусей отправились обратно в Болград. Как только я попал домой, весь мой срачник, как по мановению волшебной палочки, прекратился, будто его и не было. Чудеса, да и только.

Я продолжал встречаться с Мусей. В гарнизоне уже было полно слухов и сплетен, про неё и про меня. Ненавижу маленькие городки, где все видно и все слышно, -- в одном углу пёрднешь, в другом - пахнет.

Отец как-то вечером сделал мне выговор: сказав, что я встречаюсь с первой блядью Болграда, а мог бы найти кого-нибудь поприличней и не позорить его. Мама учудила еще больше: она сделала вывод, - что я должен на ней жениться. Тайком от меня она встретилась с Мусей и обнадежила ее. Мне же она заявила, что раз я трахаюсь с девушкой, то обязан на ней жениться. Пришлось ответить ей, что, если этого она так хочет, то пускай сам на ней и женится.

Конец моего отпуска проходил в напряженной обстановке. Мать хотела, чтобы я женился на "бляди", - а я этого категорически не хотел. Я никому ничего не обещал. Руку и сердце не предлагал. Дурдом!

Точку в наших отношениях с Мусей поставил один случай. Мы договорились о встрече у нее на работе в семь часов вечера. Но, видно, вмешался ангел-хранитель, и я опоздал к назначенному времени. После домашнего обеда я прилег и уснул, а проснулся только около девяти часов вечера и сразу пошел на танцы. Она была там, и сразу стало видно, что она чем-то огорчена и одновременно раздражена. Вечером она мне, по простоте душевной, рассказала, что, должно было случиться со мной, если бы я пришел к ней вовремя. Ее старшие подруги посоветовали ей сделать на меня сильнейший приворот. Суть приворота заключалась в том, что в бутылку красного вина нужно было добавить несколько капель менструальной крови и дать мне выпить. И стал бы я ее навеки! Дурдом! Одни женят, вторые поят, третьи травят!

Вот и закончился мой отпуск. Лишившись девственности, я как-то сразу приобрел опыт общения с женщинами, это оказалось проще, чем я думал. Родители остались недовольны моим поведением. Мама жалела, что я не женился, отец -- что я связался с блядью. Как их понять? Могли бы и меня спросить, чего я хочу? Так закончился мой первый летний курортный роман, и начались первые "непонятки" в нашей семье.


-- КУРС ТРЕТИЙ, ОЧЕНЬ НАПРЯЖЕННЫЙ

Третий курс для меня стал очень напряженным. Каждый день в нашей жизни происходили значимые события, каждый день что-нибудь случалось. Вспоминаю одно событие, и тут же следующие воспоминания начинают рваться наружу бурным потоком. Столько событий для одного человека, наверное, много, но буду справляться.

Холостым и не женатым прибыл я в училище из летнего отпуска. Да здравствует учеба! После возвращения из отпуска всем было, что порассказать друг другу. Худой с Биллом были в Одессе. Они рассказали сцену, которую наблюдали, сидя в ресторане. По залу ходил мужчина, одетый в черный фрак, на уровне ширинки он держал селедочницу, накрытую белоснежной салфеткой. Подходя к очередному столику, он что-то говорил и, если ему давали деньги, снимал салфетку и показывал то, что лежало в селедочнице. Ребята заинтересовались и попросили им тоже показать. За чисто символическую плату -- в один деревянный рубль - он показал то, что там лежало. Под салфеткой на селедочнице лежал мужской член длиной сантиметров в пятьдесят! Билл попробовал пошутить: "Мужик, а ты не пробовал использовать свой член по назначению, а не хвастаться перед народом?" На что получил ответ одессита: "Молодой человек, если бы он работал, я бы здесь не ходил".

К тому времени о событиях на танкодроме все как-то забыли и к этому вопросу больше не возвращались. Всех простили. Французов встретили хорошо. Училищу объявили благодарность. Все остались довольны.

Из отпуска я привез новые хромовые сапоги -- отец специально для меня на складе получил сапоги 43 размера, сам он носил обувь 41 размера. В одну из ночей Ефим погладил мне сапоги по высшему разряду, приложив к этому всё своё умение. Сапоги получились на славу! Но их сложно было разносить, они ужасно жали мне в ступне и я попросил Тёпу поносить мои сапоги несколько дней. После него я уже легко запрыгивал в них.

Для пущей важности я попросил Ефима и козырек на фуражке ушить. В результате я стал похож на юнкера. Это был особый шик. Ефим постарался и прошил все суровой ниткой в два раза - для надежности. Я ходил в этой фуражке и красовался. Но случилась осечка: как-то раз, заступая в караул по училищу, я забыл поменять эту фуражку на уставную (т.е. на не ушитую), с торчащим вперед козырьком. Дежурным по училищу заступал какой-то капитан, здоровый такой битюг, раньше он занимался тяжелой атлетикой, штангу тягал. Он заприметил на мне фуражку с ушитым козырьком и хвать ее руками. В таких случаях, как это делал наш ротный, он надрывал край фуражки и отдавал её назад, чтобы курсант устранил этот недостаток. Но здесь дело пошло дальше. Одной рукой он схватился за верх фуражки, другой за козырек и дернул. Никакой реакции, не рвется! Он второй раз все это дергает, опять никакой реакции -- четыре суровые нитки прошили фуражку на века. Разозлившись, он со всей дури попытался рывком все это разорвать. Но разорвать удалось только фуражку, причем пополам, -- суровые нитки так и не поддались. Я получил замечание от дежурного по училищу за нарушение формы одежды. И с развода пошел в каптерку искать другую фуражку.

В один из воскресных дней, на стадионе "Динамо" проходило закрытие летного спортивного сезона. Мы, как всегда, в форме спортсменов ЦСКА должны красивым строевым шагом ходить по гаревым дорожкам стадиона, со знаменами в руках. Стояла великолепная осень, теплые дни бабьего лета. В этот раз старшим на мероприятие назначили нашего командира батальона полковника Вишнякова.

По окончанию официальной части, т.е. после наших прохождений по стадиону, нас оставили на стадионе до конца спортивного праздника. Был футбол, играли какие-то команды ветеранов, в одной из которых на воротах стоял легендарный Лев Яшин. Все разбрелись кто куда. Наш ротный с комбатом уединились в кустах и раскупорили бутылочку коньячка. Для всех это стало сигналом. Личный состав потянулся кто к бочкам с пивом, а кто и по магазинам, за более крепкими напитками. Я с друзьями пошел в пив бар, который находился напротив стадиона. Мы разминались пивком с водочкой и грызли воблу. Короче, через пару часов, когда закончился футбол, на нас без улыбки смотреть уже было нельзя. Практически весь личный состав роты был пьян, кто более, а кто менее. Такого поворота событий ни комбат, ни Каверный не могли предугадать. Рота пьяная?! Мы загрузились в автобусы и двинулись в сторону училища. Кто-то, переусердствовав с выпивкой на стадионе, теперь сбрасывал лишний харч, высунувшись из окна автобуса, прямо на ходу.

По указанию комбата, нас подвезли прямо к входу в казарму. Каверный, матерясь и крича на нас, дал команду: "Бегом из автобусов, в расположение роты и там строиться!" Через пять минут, построив роту и еще раз посмотрев на нас, пьяненьких и веселых, дал команду: "Отбой! Всем спать два часа до ужина!" И ещё пришла одна вводная, оказалось, что от нашей роты должен заступать внутренний патруль по училищу. Он выбрал двух самых трезвых из роты, ими оказались я и Гога. Довольно странный выбор, это после водки с пивом! Пришлось идти к дежурному по училищу получать повязки и инструктаж. Нашего подпития никто и не заметил. Патрулировать территорию училища нам с Гогой совсем не хотелось, поэтому мы сняли с себя повязки и пошли в клуб смотреть кино.

На первом строевом смотре после приезда из отпуска на нас проверяли подгонку нового, только что выданного обмундирования. На построение роты выходят два брата-акробата, Сидоров и Михайлюков, в абсолютно белых хэбэ. С вечера они постирали его в хлорке и уничтожили цвет хаки -- оно стало практически белым. Вся рота стоит в новом и зеленом, а "два брата" - в белом хэбэ. Все было бы ничего, если бы это обмундирование через два дня не рассыпалось в прах -- хлорка вывела не только цвет, но и разрушила ткань, она ее просто съела.

15 сентября в училище началась подготовка к ноябрьскому параду на Красной площади. Две первые недели -- индивидуальная строевая подготовка, потом прохождение в составе парадных шеренг, далее в составе коробки и, наконец, в составе парадного расчета. В подготовке к параду принимали участие курсанты только третьего и четвертого курсов. Парадная коробка состояла из десяти шеренг в глубину, в каждой шеренге было по двадцать человек. Когда двигалась парадная коробка, шеренги между собой шли с дистанцией вытянутой руки. Так получалась геометрически правильная фигура прямоугольник. В коробке было двести человек. Держать равнение в шеренге из двадцати человек очень сложно, нужно двигаться плавно, соизмерять свои движения с движениями других, поскольку равнение и красота движения шеренги зависело от каждого персонально. Этим мы занимались каждый день после обеда в течение двух часов, а иногда и гораздо больше.

Училищный плац в длину и ширину был большим, примерно, как Красная площадь. С одной стороны плаца стоял бюст Суворову, а с другой - Кутузову , и как слова из какой-то песни "... и от Суворова и до Кутузова". Вот мы и топали между двумя полководцами. Парадной подготовкой с нами занимался заместитель начальника училища полковник Звездов. Маленький, толстенький, с неуемной энергией. У него всегда на все случаи жизни были стихи или крылатые выражения, он их зачитывал на построениях, праздниках и торжественных событиях. Его высказывания писались как лозунги на щитах с наглядной агитацией. Например: "Умом ты можешь не блистать, а сапогом блистать - обязан!"

Он был отменный строевик, и не дай Бог, не так отдать ему воинскую честь. Для него это - дело чести! И если ты что-то сделал не так, то нарывался на следующий монолог с его стороны: "Курсант, голову выше, подбородок выше, как ты держишь руку! Курсант, двадцать метров назад и повторить, ногу подними, подними ногу выше!" Встав где-нибудь на территории училища, он так мог развлекаться часами: правильное отдание воинской чести -- важнейший элемент строевой подготовки.

Был даже анекдот: курсант первого курса подходит к офицеру, отдает воинскую честь и спрашивает: "Товарищ капитан, вы майор Иванов?" На что капитан отвечает: "Я полковник Звездов!" Получив ответ, курсант спрашивает: "Разрешите идти, товарищ полковник!" "Идите, идите, товарищ курсант!" Авторитет Звездова в училище, как в вопросах дисциплины, так и в вопросах строевой подготовке не подвергался сомнению. Но, увидев его издалека, было правильнее обойти его длинной стороной, но ни как не короткой.

Настоящим профессором строевой подготовки был наш комбат Павел Яковлевич Вишняков. Он попал в училище еще в 1943 году и нигде, кроме училища, не служил. Кто-то из курсантов видел его анкету, в графе "образование" стояло восемь классов; в графе "гражданская специальность" -- водитель 3-го класса (машины у него никогда не было). Но это нисколько не умаляло его знаний в преподавании строевой подготовки: он был практически на всех парадах, проводимых на Красной площади. Его практический опыт, глубокие знания и понимание строевой подготовки всегда вызывали восторг. Ему было уже больше пятидесяти лет. Когда на построениях училища он шел по плацу рапортовать начальнику училища - батальон замирал от восторга от его строевого шага! Он делал это красиво и очень элегантно, подъем ноги у него был не меньше полуметра. Мы старались походить на него, старались ходить, как он. Когда в 70-х годах переиздавали уставы ВС СССР, Устав строевой подготовки редактировал Павел Яковлевич. Методика подготовки парадных расчетов к парадам была разработана им. Выпускники нашего училища, где бы им в последующем не приходилось служить, всегда руководствовались знаниями и практическими навыками, полученными при подготовке к парадам на Красной площади.

Первые две недели мы занимались индивидуальной строевой подготовкой. Это утомительно, но с каждым прожитым днем крепла наша тренированность и любовь к строевой подготовке. После вечерней проверки мы падали на кровати как снопы. Через две недели, когда перешли к тренировкам в шеренгах, на нас одели шинели (на улице по-прежнему было бабье лето, днем температура поднималось до 20 градусов). А смысл шинелей сводился к тому, что 7 ноября по Красной площади мы пойдем в шинелях, а учиться держать равнение нужно в том, в чем мы пойдем. После этих занятий хэбэ было мокрое от пота насквозь. И так изо дня в день, от простого к сложному, мы постигали строевую подготовку.

Сначала тренировались держать равнение одной шеренгой, потом двумя, затем тремя и так далее. И так каждый день, кроме воскресений, мы наматывали километры по плацу под удары большого и дробь малого барабанов. И не дай Бог не попасть ударом ступни об асфальт на сильный удар большого барабана. Чтобы увеличить нашу заинтересованность, каждый день на трибуну выносили торт -- для шеренги, которая будет лучшей. Пустячок, а приятно. Мы все вместе работали на результат, а результат мог быть только один, прохождение на параде по Красной площади только на отлично.

Ближе к параду каждому выдали новую парадную форму и персонально подогнали по росту и фигуре. Парадные расчеты всегда одевались с иголочки!

Парадные шинели были подрезаны на одну длину и в строю смотрелись очень красиво. Как говорят в армии, пусть будет всё безобразно, но однообразно.

Небольшое отступление. Как-то командир роты Каверный построил нас на предмет проверки наличия и правильности подрезки по высоте парадно-выходных шинелей, в которых мы ходили в увольнение. Только у курсантов Московского ВОКУ были черные парадно-выходные шинели, в других училищах у курсантов была только одна шинель, как у солдат, -- рыжая. В строй становятся "два брата-акробата" Сидоров и Михайлюков -- наши законодатели моды. Ребята перестарались в обрезке шинелей: обрезали так коротко, что карманы стали висеть на десять сантиметров ниже кромки шинели. Получилось что-то похожее на полупальто. Ротный пришел в ярость, увидев такое безобразие, и приказал пришить на место - то, что они отрезали. Они выполнили приказ и пришили отрезанные полы шинелей, но это смотрелось еще похабнее, чем прежде.

С каждым днем наши движения становились все легче, а строевой шаг четче. К концу октября строевая подготовка достигла своего "пика". Частота шага, с которой мы двигались в составе парадной коробки, была 110-115 шагов в минуту, подъем ноги порядка 50 см, длина шага примерно 120 см, а может быть, и больше. Все шеренги двигались с интервалом на длину вытянутой руки. Рост курсантов в первой шеренге был 190 см и больше, а в последних шеренгах шли куранты ростом 170 см. (Ниже, чем 170 см, в училище не брали -- было ограничение по росту.) Для того чтобы не нарушать дистанцию между шеренгами, последним шеренгам нужно было идти с той же длиной шага -- но не менее 120 см. Наблюдая за последними шеренгами, складывалось впечатление, что они постоянно садятся на шпагат и яйцами касаются асфальта. Последние шеренги, мы незлобно называли окурками либо огрызками.

На подаренной мне на 23 Февраля кружке страшный старшина кричит: "СМИРНА-А-А!!! НА ЧЕТВЕРТУЮ ГРУДЬ РАВНЯЙСЬ!" (На кружке изображены девушки, и равняться нужно на женскую грудь). И это правильно, так оно и было. Равнение в шеренгах держали по принципу "ты должен краем глаза видеть грудь четвертого человека справа от себя, считая себя первым". Есть ещё один интересный момент, который можно наблюдать при прохождениях парадных расчетов торжественным маршем на параде. Для того чтобы все одновременно могли повернуть голову вправо и смотреть на Мавзолей Ленина, нужно было выполнить следующие действия. Как только командир парадной коробки давал команду: "Равнение на ПРА-ВО!", мы хором во всю мощь своих легких кричали: "Д-Е-Л-А-Й РАЗ!" -- и на "РАЗ" поворачивали голову направо и старались увидеть грудь четвертого человека. И сейчас на парадах при прохождениях парадных коробок можно услышать это "Делай раз!"

Было две ночных тренировки на Красной площади. Они проводились с прохождением парадных расчетов и колонн техники. Это были настоящие парады, но только ночью и без участия в них Правительства страны.

За несколько дней до парада в Кремлевском дворце съездов собирали все парадные расчеты и принимали поздравления членов ЦК КПСС и руководства страны с очередной годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции. Специально для участников парада проводился праздничный концерт, в котором выступали популярные артисты советской эстрады. Зрелищами в те годы мы были не избалованы и смотрели всё с большим удовольствием. Во Дворце съездов всегда был замечательный буфет с великолепным ассортиментом: фирменное мороженое, бутерброды с черной и красной икрой, с копченой рыбкой и вкуснейшим сервелатом, и севрюжкой, жульенами ну и, конечно, пиво, коньяк и шампанское. В буфете можно было вкусно поесть и попить сосем за не большие деньги. Все это создавало великолепное настроение -- К ПАРАДУ ГОТОВЫ!

7 Ноября -- красный день календаря. Подъем в 4 утра, умывание, одевание парадной формы, получение оружия и на завтрак в столовую. В такие торжественные моменты к кухне самое пристальное внимание: вечером после закладки продуктов котлы даже пломбировали, чтобы не дай Бог с пищей чего-нибудь не случилось. На раздаче сам начальник продовольственной службы. Обычно в такие дни на завтрак давали гречку с мясной подливкой, чай, масло и хлеб. Дальше следовало торжественное построение парадного расчета, поздравление начальника училища и крайняя проверка внешнего вида курсантов.

Для парада нам выдавали хромовые сапоги. Чистили мы их до глянцевого блеска -- они аж сияли, в них можно было смотреться. Перед парадом сапоги относили в сапожную мастерскую, где на подметку и каблук приворачивали металлические пластины -- чтобы шаг "кремлевских курсантов" отдавал железным ударом. ("Кремлевские курсанты" -- это мы, поскольку первые пулеметные курсы, организованные после революции, находились на территории Кремля, а позже эти курсы трансформировались в наше училище.) И вот нас проверяют на наличие этих железяк на каблуках и подошвах, но как только проверка заканчивается, припасенными для этого случая отвертками мы потихоньку начинаем их отрывать. Все когда-нибудь ходили по брусчатке и знают, что с нее можно и соскользнуть. И не дай Бог, если это произойдет с тобой. После ухода парадного расчета на плацу оставалась лежать груда этого уже не нужного металла.

В 8:00 мы стоим на Красной площади. Снега в Москве еще нет, но мороз около 10 градусов, и дует пронзительный ветер со снежной крупой. Стоим на своем месте, в конце ГУМа. Команда "Вольно!", а шевелиться нельзя. По традиции всех парадов, наше училище замыкает прохождение пеших колон и проходит по Красной площади последним. Стоим, перебираем пальцами ног в сапогах -- греемся и, насколько возможно, пытаемся смотреть по сторонам боковым зрением. Интересно же! Не каждый день на парадах. Проходят полтора часа утомительного ожидания. Напряжение растет с каждой минутой. У моряков упал в обморок знаменщик, бедолагу куда-то потащили. В других парадных коробках тоже начинаются обмороки. Мы стоим и сквозь зубы, не раскрывая ртов, травим анекдоты. Отвлекает, и мы не падаем.

И тут над Красной площадью проносится команда: "ПАРАД, СМИРНО!"... и начинается всё, что мы всегда видим по телевизору: рапорт, объезд войск, торжественная речь, прохождения... Идет парадный расчет этой академии, потом вот этой... Как я уже говорил, мы замыкали прохождения, перед нами идёт сводная парадная коробка суворовских училищ, а с ними всегда неприятности. На повороте у Исторического музея командование всегда старалось взять дистанцию больше, чем на одного линейного. Так, уже подходя к Мавзолею, наша парадная коробка начинала догонять суворовцев, а возле храма Василия Блаженного мы сминали их коробку, и им приходилось разбегаться в разные стороны. Некрасиво, а что сделаешь.

Наконец-то парад закончился. Закончилось полтора месяца изнурительных тренировок. За отличное прохождение по Красной площади от имени министра обороны нам была объявлена благодарность, и личный состав парадных расчетов был поощрен увольнением на двое суток. Аттракцион "Невиданная щедрость"!

В это увольнение я впервые назначил свидание своей будущей супруге. Бабушка приготовила нам ужин и ушла, оставив нас одних. У нас с Ларисой получилось что-то наподобие романтического ужина. Вот тогда я впервые и попробовал "Черного капитана". В советском исполнении это был крепкий черный кофе с добавлением спирта -- с ног сшибающая вещь. Вечером я поехал провожать ее в Петелино, где она жила с родителями (это час езды на электричке, от станции Кунцево). Проводив ее до дома, я еле успел на последнюю электричку в Москву. Недопитый дома "Черный капитан" меня очень выручил -- на улице уже наступила зима, шёл снег, и температура ушла на минус.

Учеба продолжилась. После лекций и обеда можно и нужно заниматься самоподготовкой. Тут началось повсеместное увлечение разными играми: сначала домино, а позже начались картежные игры. На самоподготовке взвод разбивался на четверки, и начиналась игра в домино. Дверь закрывалась на замок, чтобы нас не застали врасплох. По столам старались не стучать -- соблюдать конспирацию. Мог прийти командир взвода и проверить, чем мы занимаемся, или подслушать за дверью, как мы гремим костяшками домино. Более азартные курсанты играли в карты. Образовался кружок преферансистов, они играли постоянно. Даже по ночам они уходили в классную комнату, завешивали окна, и ночь напролет играли. Приходили и ложились спать перед самым подъемом. После игры в домино мы переключились на карточную игру в "храп". Раздавалось по пять карт. Нужно было торговаться и постоянно поднимать ставки. Играли по копеечке, и всё равно кон мог, вырасти до десяти рублей -- по тем временам для нас это были бешеные деньги.

Как-то раз я сел играть с преферансистами. Расписывали сочинку (бабушка еще в девятом классе научила меня играть в преферанс). Тут они меня и прокатили -- они играли на одну руку, все против меня. Проиграл я в тот раз рублей пять и мне так стало жаль этих по-дуратски проигранных денег, что в преф я больше не играл. А группа преферансистов в составе Худого, Билла и Деда (Вайчулиса) так до выпуска и играла. Под утро, когда они приходили после ночных бдений, уже во сне продолжали говорить: "Буби, черви, семь пикей".

Еще один случай неудачной игры в карты. Как-то в выходной день меня назначили наводить порядок в бытовой комнате. Торопиться мне некуда, в увольнение меня не отпустили, и я не спеша приступил к уборке. Ко мне пришел Билл, ему тоже делать было нечего, и предложил сыграть в дурака на фофаны. Что такое фофан, и как он исполняется. Выигравший, кладет на голову проигравшему ладонь. Другой рукой оттягивает вверх средний палец лежащей на голове руки и, что есть силы, этим пальцем бьёт проигравшего по голове. Когда проигрываешь -- очень неприятно, а когда выигрываешь -- совсем даже наоборот. Раздали карты, первый кон я выиграл и фофана Биллу, НА! Второй раз раздали и еще одного фофана Биллу, НА! Третий раз раздали и тут я проигрываю. Билл кладет свою ладонь мне на голову и бьет средним пальцем меня по голове. Перед глазами у меня все поплыло: из глаз хлынули слезы, в глазах туман, ощущение, такое, что ты обухом топора получил удар по голове. Будто голова раскололась пополам, и его палец прошел сквозь мозги. Больше в карты я с ним не играл. Потом я видел, что он сделал с суповой тарелкой в нашей столовой (одно время в солдатских столовых были тарелки из толстого синего пластика). Билл переворачивал тарелку, клал ее на стол кверху дном, сверху уложил ладонь и ударом среднего пальца разбивал тарелку вдребезги. Вот какая силища была у него в пальцах! И боец он был не робкого десятка. В драках он применял свой "смертельный прием": он хватал противника за шею одной рукой, а кулаком другой бил в лицо. После такого удара противник уже не вставал -- нокаут! Это рассказывали те, кто это видел.

На самоподготовках мы развлекались, как могли. Пошло поветрие на всякие дурацкие споры. К примеру, кто сможет за 15 минут выпить пять банок сгущенки? Охотником выпить эту сгущенку и заработать на этом три рубля вызвался Дед (Юра Вайчулис). Кто-то быстренько смотался в чайную и принес пять банок сгущенки и две бутылки газированной воды "Буратино". Открыли все пять банок сгущенки, рядом поставили воду, засекли время, и действие началось. Первые три банки Дед выпил довольно лихо, с четвертой банкой уже начались проблемы, когда он приступил к пятой, стало понятно, что это не так просто. Пока Дед пил пятую банку, остатки из первых четырех банок собрали в одну, и получилась шестая банка. На Деда было страшно смотреть -- как он мучился, допивая сгущенку и запивая ее газированной водой. Он уложился во время и честно выиграл три рубля. На ужин он не пошел. На вечерней проверке Деда в строю не было -- сказали, что болеет. Да, действительно, он лежал на кровати весь зеленый, и от него противно пахло сгущенкой. Этой сгущенкой он дристал еще дня три. Я так думаю, что сгущенку в жизни он больше никогда не ел.

Зима была в разгаре. Взвод в очередной раз заступил в караул по училищу. Находясь на посту, это было в автопарке, я решил посидеть в укромном месте (в старой котельной) и подремать. Смена была ночная -- с часа до трех часов. Двадцати минут сидения и лежания на холодных кирпичах хватило, чтобы уже в четыре часа дня я ушел в санчасть с температурой под сорок. Диагноз -- воспаление легких. Я заболел второй раз за время учебы. Санчасть, постельный режим и через каждые четыре часа укол пенициллина в задницу.

* * *

Так уж случилось, что я позвонил своему деду. У меня был родной дед, по фамилии Аристов. С бабушкой они разошлись уже очень давно. Они оба очень сильные натуры, но, как говорят, двум медведям в одной берлоге не ужиться. Дед женился второй раз и жил с очень милой женщиной. Мы семьей (кроме бабушки) иногда бывали у них в гостях, жили они в Измайлово, дед был на пенсии. Летом он занимался медом -- у него была своя пасека в его родных местах, где-то в Рязанской области. В ранней молодости дед валял валенки, был пимокатом. С малолетства работал в артели. С его слов, быт был простой: с раннего утра и до позднего вечера они работали. С началом рабочего дня всех обходили и наливали по стопке водки и так в течение всего дня, независимо от возраста, -- если работаешь, то пей. Потом случилась революция, и дед смог вырваться из артели и получить образование. Стал талантливым конструктором, всю жизнь им и проработал. Играл в шахматы на уровне мастеров и еще великолепно пел и играл на гитаре. Детей у него, кроме моей мамы, не было -- я его единственный и законный внук. Дед приехал в училище и пришел ко мне в санчасть. Принес всяких вкусностей и своего меда с пасеки. Общались мы с ним часа полтора, он очень внимательно меня слушал, ему было интересно общаться со мной, - со своим внуком. Ему уже было больше семидесяти лет. Тепло попрощавшись с дедом, я приступил к самолечению.

Кто-то сказал, что водка с медом очень помогает при воспалении легких. Послали гонца за водкой. К вечеру все ингредиенты для лечения были на месте. Поужинав и получив дозу пенициллина, я начал готовить свое лекарство. Взяв солдатскую кружку, налил одну треть меда, а остальной объем долил водкой, получилось 0,4 литра, я тщательно всё это перемешал. Получился коктейль "Медовуха". Махнул всё это разом и лег спать. Хорошо, что у меня с собой было два комплекта нательного белья. За ночь я просыпался раза четыре мокрый как мышь. Белье можно было выжимать. Спал я возле батареи, поэтому мог снимать с себя мокрое белье и вешать сушить, а с батареи снимать и надевать сухое. Утром температура была 36,6! На этом и закончилось мое воспаление легких, через три дня меня выписали.

В училище случались эпидемии гриппа. Их старались предупреждать. В качестве профилактики три раза в день нам давали по зубчику чеснока, ну и, конечно, закаляли нас, как могли. Все передвижения зимой по территории училища бегом и без шинелей. Когда начиналась эпидемия, санчасть с наплывом больных не справлялась, и тогда открывался дополнительный филиал санчасти под трибуной стадиона. Заболевший курсант шел в санчасть, измерял температуру, получал разрешение на госпитализацию, забирал из роты свой матрас с постелью и шел на стадион. Кровати там уже были поставлены на всех с избытком. Народ уходил под трибуны как на отдых -- серьезного контроля там не было и можно было заниматься, чем хочешь. Шли туда, чтобы выспаться, водочки с друзьями попить и в самоволку сходить.

Еще одно плановое мероприятие -- прививка, которая в будущем должна нас защитить от всех болезней, и от чумы тоже. Вакцину кололи воздушным пистолетом под лопатку. После обеда нас привели в санчасть и "укололи", к ужину рота начала потихоньку умирать. Температура у некоторых поднялась до 40 градусов, под лопаткой на месте укола образовалось твердое уплотнение, которое причиняло боль при каждом движении. Самочувствие у всех было просто поганое. К вечерней проверке 30 процентов личного состава лежало в кроватях и не могло встать. Остальные падали на пол уже во время вечерней проверки -- только успевали их по кроватям разносить. В следующие три дня мы справились с этой напастью, уплотнение под лопаткой рассосалось, температура нормализовалась, падать перестали. Второй раз такой укол мне делали на Кубе, как и всему личному составу, но это уже не так больно.

В декабре у нас опять выдался полевой выезд в Ногинск. И надо же случиться, что в ту неделю, когда мы приехали в Ногинск, столбик термометра опустился ниже тридцати градусов. В связи с похолоданием, занятия в поле  были  минимизированы. Нам старались давать больше лекционного материала. В карауле посты меняли через каждый час, поспать между сменами сложно, очень мало времени было на отдых: только лег, и уже нужно вставать и идти на пост.

На следующий день после нашего приезда у курсанта Анатолия Бельчика случился приступ аппендицита. Его на дежурной машине отвезли в местную больницу в Ногинск и тем же вечером прооперировали. Днем позже командир роты поехал навестить Бельчика. Меня взял с собой на всякий случай (и заодно отвезти ужин караулу, находящемуся на танкодроме). Пока ротный навещал Анатолия, я успел метнуться в магазин и для профилактики простудных заболеваний купить меда и водки на всю нашу компанию. Мы так и столовались на полевых выездах куренями (компаниями). Вечером после ужина мы решили провести профилактику остро-респираторных заболеваний. Наша компания в количестве пяти человек: Гога, Фрол, Тёпа, Хэнк и я. Поскольку Хэнк спиртное принципиально не принимал, то профилактику он не делал. Дождавшись, когда в казарме немного поутихнет, мы в наши солдатские кружки положили меда и добавили водочки -- как раз бутылочку разлили на четверых. Размешали содержимое кружек, по-быстрому приняли лечебную микстуру и убрали кружки. Но наш лопоухий друг Тёпа решил посмаковать. Водку до этого момента он не пил -- это было у него первый раз! По закону подлости, нас пришел проверить командир взвода Гена Рогачев. Видно, на него чем-то пахнуло, и он решил посмотреть, что народ пьет. Тёпа сидел на тумбочке между кроватей и держал перед собой кружку с намерением выпить, а тут командир взвода! Натура у Тёпы артистическая -- он начал из кружки прихлебывать мелкими глотками, дуть в кружку и делать вид, что ему горячо. Со стороны действительно было похоже, что человек пьет что-то горячее. Но хуже всех было Гоге: его, бедного, от этой картины чуть не стошнило. Пить водку мелкими глотками, да еще и причмокивать он не мог уже давно. Постояв возле нас с минуту, Рогачев ушел, ну а чуть не спаливший нас Тёпа допил водку и сказал, что пить водку мелкими глотками не очень уж и противно. В другой раз Тёпа на спор съел тюрю из хлеба и водки (миску мелко наломанного хлеба с половиной бутылки водки) и даже не поморщился.

Когда народ долгое время сидит в казарме и ничем не занят, начинаются дурные споры. И вот мы бежим по плацу в столовую, а на свежевыпавшем снегу следы босого человека. Можно подумать, что здесь был снежный человек, а не дурной курсант из соседней роты, решивший на спор побегать босиком по плацу в минус 35.

Как нас ни прятали в казармы, а удобства все равно находились на улице. В ста метрах за казармами стоял сортир на сто посадочных мест. Освещался он совсем плохо, только где-то у входа горела лампочка. Офицеры и преподаватели жили отдельно, в специально построенной для них так называемой гостинице, но удобства у нас были общими.

Был один забавный случай. Начальник кафедры огневой подготовки полковник Иванько рискнул ночью пойти в этот сортир. Он был маленький, щупленький, похож со стороны на курсанта первого курса. Про себя он говорил, что с пистолетом ПМ он весит всего два пуда. И вот ночью, на свою беду, он пришел туда. Сидит и молча на очке, решает свои вопросы. Вдруг заходят три старшекурсника, что-то обсуждая между собой и при этом сильно матерясь. Видят сидящего на очке первокурсника в новой красивой офицерской шапке. Сделав по-быстрому свои дела, один из них подошел к нему и снял с него новую шапку, а ему на голову водрузил свою старую, видавшую виды, и сказал: "Носи, салага, Родина тебе еще даст". Бедный полковник, забыл, зачем он туда пришел, и как-то сразу охренел, от такой борзости курсантов. Пока все это происходило, он принял единственно правильное решение -- что бы ни случилось, молчать. А могло быть совсем по-другому, могли его в очко и башкой засунуть, если бы стал возмущаться. Поиски этих курсантов вместе с его новой шапкой ни к чему не привели -- они, словно сквозь землю провалились. В училище полковник носил папаху, вот бы он в сортир в ней пришел!

Время неумолимо бежит, и вот уже начинается предновогодняя суматоха. Готовимся к встрече нового, 1975 года. Случилось так, что часть курсантов ушла в увольнение уже 29 декабря, а большая часть сидела в казарме и мужественно ждала своей очереди. Около четырех часов вечера 30 декабря поступает команда срочно строиться в расположении роты. Оставшихся в роте было человек 50. Ответственный офицер проверил, пересчитал и приказал надеть рабочую форму. Вывели нас за проходную, а там уже нас ждали два "Икаруса". Привезли нас на Карачаровскую овощную базу -- в канун Нового года к ним прибыло несколько вагонов с фруктами, а рабочих для разгрузки уже не было (таджиков не было), вот они и обратились в училище. Распределили нас на три склада, к каждому складу подогнали вагоны, которые нам предстояло разгрузить. На первом складе были лимоны, на втором апельсины, а на третьем АНАНАСЫ! Пока разгружали вагоны, мы всё успели попробовать. Скушать больше пяти апельсинов сразу можно, но сложно. Хотелось попробовать весь ассортимент фруктов. К моменту окончания разгрузки мы объелись и апельсинами, и лимонами, и ананасами. Больше в нас уже не лезло. Но упустить такой случай и не набрать с собой, было бы грешно. Нести в руках через проходную нельзя, поэтому начали прятать апельсины и лимоны в шинели. Если затянуть ремень потуже, то за пазуху можно много напихать.

С ананасами было сложнее: таких больших как в этот раз, я в жизни больше не видел, по весу они были от двух килограммов и больше, за пазухой их будет видно сразу. Голь на выдумки хитра. Наши рабочие шинели были не обрезаны -- в них мы ездили на полевые выезды и полы специально для тепла оставляли длинными. В зависимости от роста и комплекции, можно было привязать к брючному ремню парочку хороших ананасов, а кто был габаритами побольше, так умудрялся и по три привязать. Сид отличился, как всегда, он умудрился в бриджи напихать килограммов десять апельсинов, столько же за пазуху шинели... стоять он мог, а вот двигался с трудом. Вот такой распухшей колонной, с ананасами между ног, мы проходили через проходную. Нагруженного апельсинами Сида с трудом запихнули в автобус, без посторонней помощи подняться на ступеньку автобуса он уже не мог. В автобусе начался обмен: за один ананас просили всего лишь пять апельсинов. Я выменял для себя два ананаса, и апельсинов у меня осталось еще килограммов пять.

В канун Нового года я все-таки пошел в увольнение и встречал его дома. Один заныканный мной ананас достался Тёпе: 3 января я принес его на завтрак в столовую, и Тёпа сказал, что съест весь ананас и ни с кем делиться не будет. Я его предупредил, что много ананаса есть нельзя -- может быть страшная оскомина, а это плохо кончится. Но он уже не слушал и минут за сорок управился с ананасом в одиночку. Следующие пять дней разговаривать он просто не мог -- оскомина была такая, что лишний раз рот не раскрыть. Фруктов в роте было столько, что они еще дней пять по тумбочкам валялись в казарме.

Во время сдачи зимней сессии случилось ЧП. В 11-й роте после экзамена по огневой подготовке пропал пистолет ПМ (пистолет Макарова, калибр 9 мм). В те годы пропажа или хищение любого вида оружия была чрезвычайным происшествием, на ноги подняли все службы МВО, начиная с особого отдела  и кончая КГБ. Начались поиски пистолета. Методика поиска была очень простая и заключалась в том, что нам не давали спать. Всё училище день и ночь искало пистолет. Поиски шли не только на территории училища, но и вокруг него в радиусе пяти километров. Подразделения курсантов прочесывали территорию училища, личный состав разворачивали цепью, прочесывали каждый клочок территории. Открывали все люки в асфальте, просматривали все чердаки и подвалы. И так каждый час. К нам приходил начальник училища генерал-майор Магонов и обращался к личному составу батальона с просьбой отдать пистолет, взывал к совести укравшего. Нам не давали спать трое суток, при этом сдача экзаменов не прекращалась, офицерский состав батальона был переведен на казарменное положение и жил в канцеляриях. Нас давили физически и морально, постоянно нагнетая ситуацию. В такой ситуации что-то должно было случиться, "нарыв" должен был прорваться. И действительно, к концу третьих суток пистолет был найден -- его подбросили в отверстие фонарного столба недалеко от казармы. Под утро раздался дикий вопль - вопль радости: НАШЛИ! Нашли и того, кто польстился на пистолет. Его судили.

Отгуляли Новый год, сдали очередную сессию и поехали в зимний отпуск. Опять я поехал к родителям в Болград. Погода зимой там дождливая, если в Москве снег, то там дождь. Встречался пару раз с Мусей, у нее еще теплилась надежда на то, что из наших отношений что-то получится. Но пришлось развеять ее чаяния, это были наши последние свидания. Не найдя себя в Болграде, я вернулся в Москву и догуливал отпуск дома. Я стал чаще встречаться со своей будущей женой. И дал ей понять, что готов сделать предложение руки и сердца. Сказать, что это была любовь, я до сих пор не могу, скорее, это была юношеская влюбленность.

Нас настраивали, что нужно жениться сразу после выпуска из училища и прибыть в войска уже с молодой женой. Воинская служба могла сложиться по-разному, могли отправить туда, где жену будет сложно найти. Попадешь в Бурятию, полюбишь бурятку и будешь на ее "сковородку" (лицо несколько плоское) всю жизнь смотреть. Для того чтобы этого не случилось, нужно жениться здесь, в Москве! Это была психологическая установка.

Иногда по воскресеньям в училище устраивали танцы и приглашали студенток из педагогических и медицинских вузов. Эти специальности всегда востребованы в военных городках, и жены офицеров всегда могли найти работу. На танцы приходили не только приглашенные студентки, но и все, кто знал, где находится Московское ВОКУ. Контингент дам, приходящих на эти вечера отдыха, был очень разнообразный.

Были дамы, которые крутились возле училища не один год и даже не одно десятилетие. За это время они успевали родить, вырастить детей и состариться, но все равно их что-то манило к училищу. Особенно в летние теплые дни. К училищу приезжали и дамы в возрасте. Они располагались за забором на природе, вокруг училища везде лес. Отдыхали, выпивали, знакомились с курсантами, рискнувшими перелезть через забор. Иногда можно было услышать интересные разговоры дам: "Я выпускала в жизнь курсантов образца 1969 года..." или "Через меня прошел выпуск 1965 года". Было смешно, как эти тетки подзывали курсантов: "Эй, курсантик, иди к нам, у нас водочка есть, и больно мы тебе не сделаем...". Реалии жизни таковы: кому-то не хватало водки и общения, а кому-то не хватало мужиков. Но вопросы решались -- спрос был как на одних, так и на других.

На танцах действительно знакомились -- завязывались отношения, которые приводили к свадьбам. В нашей роте первая свадьба была уже на втором курсе. Но это ничего не меняло, казарменное положение продолжалось, и к молодой жене -- можно было попасть только по выходным, и то если заслужишь увольнительную. А не заслужишь -- стой у телефона-автомата в коридоре и развлекай жену устно.

Нас, курсантов старших курсов, тоже приглашали к себе на вечера в разные вузы, ездить туда было прикольно: на нас, военных - здоровенных, девушки смотрели с восхищением. Офицеры в те годы пользовались спросом: сравнительно неплохое денежное содержание, определенный карьерный рост был обеспечен. Жилплощадь по месту службы тоже гарантировалась. Да и сам статус -- жена офицера -- это звучало гордо. Это сейчас престиж военной профессии опустили ниже плинтуса: поди, проживи семьей на зарплату в десять тысяч рублей... А тогда это котировалось: выпускник училища сразу получал порядка двухсот рублей в месяц, плюс различные льготы: по оплате коммунальных платежей, бесплатный проезд на транспорте к месту отдыха и обратно и т. д. И на эти деньги можно было жить и ещё откладывать на крупные покупки. Мы никогда не чувствовали себя людьми второго сорта, как сейчас. И подрабатывать где-то на стороне - у нас не то что времени, мыслей даже не было -- служили по 24 часа в сутки. На сон времени не хватало, все время на службе.

После отпуска мы на месяц отправлялись на войсковую стажировку. Мы морально готовились к тому, что целый месяц будем исполнять обязанности командиров взводов, непосредственно в войсковых частях, с живым личным составом. На стажировку училище разбросали по многим военным округам. Наш взвод попал в 404-й полк Таманской дивизии Московского военного округа. Полк располагался на Хорошевском шоссе, у станции метро "Беговая". Нашей радости, что стажировка будет в Москве, просто не было конца -- мы думали, что это будет как в отпуске, только еще веселее.

По прибытии в полк нас распределили по батальонам и ротам, каждому в подчинение дали мотострелковый взвод. Штатная укомплектованность полка - по штату военного времени, т.е. полная. Один из мотострелковых батальонов полка постоянно находился на боевом дежурстве (на БД). В случае нештатных ситуаций на территории Москвы батальон должен по тревоге выехать на место и начать действовать в реальных условиях и в конкретно сложившихся обстоятельствах. Техника в боксах стояла полностью заправленная топливом и с загрузкой нескольких БК (боевых комплектов) снарядов и патронов. Этого должно хватить на несколько часов боя.

Нас представили личному составу, от чего наш личный состав был совсем не в восторге. Они не знали, как от своих командиров убежать, а тут приехали еще одни, и будут находиться с ними круглые сутки. Мы сразу почувствовали их тупое сопротивление и нежелание подчиняться. По возрасту  мы с ними почти одногодки, кто-то чуть старше, а кто-то чуть младше нас. Нас, курсантов, в батальоне оказалось человек десять. Поселили нас отдельно, для этого пришлось воспользоваться Ленинской комнатой одной из рот, там нам поставили кровати, и столы, чтобы мы могли готовиться к занятиям.

От нас требовалось полностью выполнять распорядок дня, начиная с подъема и зарядки, которую проводили мы. Мы контролировали наведение порядка в казарме, умывание, одевание, и построение на утренний осмотр, завтрак. После завтрака -- получение оружия, если это требовалось для дальнейших занятий, и на полковой развод, на плац. Дальше занятия по боевой подготовке и т. п. Обед, чистка оружия, выполнение еще каких-нибудь задач. Ужин и подготовка к занятиям на следующий день. Вечерняя прогулка, вечерняя проверка и наконец-то -- ОТБОЙ! И на всех этих мероприятиях мы должны были не только присутствовать, но и проводить их и контролировать.

Устроившись и немного обжившись, по вечерам мы стали выбираться с территории части. Нашли место, где можно поесть вкусных сосисок и выпить бочкового пива. Нашли и женское общежитие -- разведка местности проводилась в полном объеме. В одном из переулков рядом с нами находилась Боткинская больница, там находился пункт забора крови. За сдачу крови всегда платили деньги: чем больше сдашь крови, тем больше денег получишь. Нашлись два добровольца, решивших этим заработать, -- это Лысый и Ефим. Сколько уж они сдали крови, не знаю, но заработали они рублей по десять. Хорошие деньги. Вечером после сдачи крови они купили водки, колбасы и другой закуси и решили нас угостить. Но после первых же ста грамм их стало развозить, они обмякли и через пятнадцать минут уже мирно спали. Допивать водку и уничтожать закуску пришлось без них. Мне до дома, в Кунцево, добираться на электричке минут пятнадцать, но за все время стажировки  случилось съездить домой раз или два -- и то на ужин.

С большим энтузиазмом мы стали входить в роль командиров взводов. Через несколько дней наши отношения с личным составом стали более теплыми. После нескольких индивидуальных бесед с "непримиримыми" стало проще. Самым борзым пришлось просто врезать, а другим показать себя в физическом плане: уважения личного состава не получишь, пока не покажешь, на что ты способен. На третьем курсе физическая подготовка практически у всех нас была на высшем уровне: сделать 10 раз подъем переворотом на перекладине не составляло труда. Пробежать 100 метров -- не проблема, а кросс на 3 километра и больше -- только в радость. Это мы и показали личному составу. Личный пример командира всегда поднимает его авторитет в глазах подчиненных и дает ему "уважуху".

Прокомандовали мы в Москве всего лишь неделю, а потом нас отправили на полевой выезд, на полигон Таманской дивизии в Алабино, недалеко от станции Голицыно. Опять мы попали в поле -- а то у нас своих полевых выездов было мало! Вот и этот выезд энтузиазма нам не добавил. Находились мы вблизи от поселка Калининец, где расквартировывалась Таманская дивизия. От поселка до полигона километра три, так что при большом желании можно сходить в магазин и посмотреть на людей. Отправили нас туда на две недели, и наши планы потусоваться в Москве накрылись медным тазом.

Условия проживания на таманском полигоне ужасные, гораздо хуже тех, в которых мы жили на полевых выездах в Ногинске. Весь батальон запихнули в старый гнилой барак, кровати стояли в три яруса, третья кровать находилась где-то под потолком. Теснота, духота, солдаты перемещаются по бараку только боком. В этот же барак запихнули все ружейные комнаты. Это ужасно. Нам, курсантам-стажерам, тоже выделили маленькую комнату, и для того чтобы там разместиться, кровати пришлось тоже поставить в три яруса. Полевая жизнь нам привычна, а стрельбы, вождения, занятия по тактике, марш-броски, которые мы им устраивали личному составу - вносили в неё своё разнообразие, как и нечастые походы в магазин в посёлок Калининец. Мы-то думали, что каждый день будем питаться в ресторане, а здесь -- полевая кухня с тушенкой.

Впечатление от нашей войсковой стажировки было гнусным и грустным. Чтобы с радостью находиться на службе 24 часа в сутки, нужно либо сильно любить Родину, либо найти для себя здесь какое-нибудь развлечение. Вот вам товарищи курсанты - трудности, а вот вам и лишения. Как говорят в войсках, командиром взвода тяжело служить первые десять лет, потом привыкаешь.

Полевой выезд закончился буквально за несколько дней до окончания нашей стажировки. Прибыв в Москву, мы узнали от курсантов, попавших на БД (боевое дежурство), что здесь тоже было несладко: постоянные многочасовые проверки, по несколько раз в день, муштра на плацу -- и здесь маразма хватило на всех. В предпоследний день мне удалось вырваться домой на обед. Поехал я с моим однокурсником -- Володей Черновым, каптером-фотографом, главным по "брукам" и "трапкам", так эти слова произносил сам Володя, потому что родом он из Белоруссии, и это отложило отпечаток на его произношение. Так у меня остались на память фотографии, где я - курсант, а бабушка еще не старая, ей чуть больше шестидесяти лет.

Не успели мы приехать в училище и обменяться информацией, у кого и как прошла стажировка, как новая вводная! Наше училище будет демонстрировать членам ЦК КПСС и другим партийным товарищам, прибывшим в Москву на какой-то свой очередной пленум, учебно-материальную базу, с проведением показательных занятий по огневой и тактической подготовке и показом образцов оружия, имеющихся на вооружении в армии. Нашему взводу доверили провести показательные учения по теме "Мотострелковый взвод в наступлении". То есть, не задерживаясь в училище, мы опять отправляемся на две недели на полевой выезд в Ногинск -- для подготовки показательных учений. Вот как нам свезло!!!

Было это в начале апреля. Весна выдалась холодная, по ночам еще стояли морозы, снег только начинал таять. Как там встали небесные светила, я не знаю, но на время проведения учений - меня назначили командиром взвода. Мной командовал наш преподаватель тактики, в то время еще майор Савин, а я командовал взводом.

У него был трубный голос -- спутать его с кем-то, просто невозможно. Он очень интересно ставил тактические задачи и вводил в тактическую обстановку, к примеру: "Ориентир первый -- край облака; ориентир второй -- лай собаки за лесом", ну и так далее в том же духе. Или: "Противник нанес по вам ядерный удар мощностью до двух килотонн; ваши действия, товарищ курсант?" Или еще: ""Чифтен" (танк) в окопе, "хирокез" (вертолет) в воздухе, ваши действия?"

Тактическую канву нашего показательного выступления разрабатывала кафедра тактической подготовки училища под руководством начальника кафедры - полковника Притулы. Нам осталось только воспроизвести и озвучить их замысел и своими отважными действиями уничтожить обороняющиеся подразделения вероятного противника, на пути нашего наступления.

Рассказываю вкратце замысел того, что должны были увидеть члены ЦК КПСС. Взвод с марша вступает в бой с обороняющимся противником. Спешивается и через проделанные и обозначенные проходы в минных полях преодолевает минные поля противника, далее разворачивается в боевой порядок и с максимальной скоростью сближается с противником. Уже наступая в пешем порядке, забрасывает его первую траншею гранатами и уничтожает огнем из стрелкового оружия и вооружения БМП. Далее уничтожает вторую линию обороны противника, и потом каждое мотострелковое отделение напоказ преодолевает различные препятствия. Первое отделение проходит огненно-штурмовую полосу, второе -- психологическую, третье штурмует остов-каркас трехэтажного здания. Пройдя эти испытания и оставшись в живых, взвод отражает контратаку трех танков.

Что требовалось от нас, и как я должен был командовать взводом? БМП выскакивают из леса на максимально возможной скорости, разворачиваются в боевую линию, мы спешиваемся и бегом в колонну по одному преодолеваем проходы в минных полях. Разворачиваемся в боевой порядок, максимально сближаемся с противником, достаем боевые наступательные гранаты типа РГ-42 и бросаем их в окопы противника (противник обозначен мишенями). Делаем всё очень слаженно, чтобы все гранаты взорвались в один момент, и при этом не перестаем вести огонь из автоматов холостыми патронами. Далее производим посадку в БМП и двигаемся дальше. Всё это происходит на максимально возможных скоростях, чтобы можно было отследить динамику боя и красоту нашего стремительного наступления. Опять спешиваемся и бегом устремляемся на штурм ранее намеченных объектов.

Смотровая площадка для членов ЦК КПСС находилась на одной линии с препятствиями, которые мы штурмовали. Панорама великолепная, им видно всё, мы перед ними как на ладони. Установили громкоговорители, и полковник Притула давал комментарии в процессе разворачивающихся боевых действий. По замыслу руководства, во время показа всё должно гореть и взрываться -- чтобы бой мог выглядеть максимально эффектно и правдоподобно. Мои действия, как командира взвода, сводились к тому, что я должен координировать действия трех отделений, чтобы все действия выполнялись четко и слаженно, передвижения в боевом порядке были в прямую линию, и чтобы это смотрелось со стороны. Я должен вовремя дать команду на метание гранат и еще много чего предусмотреть и скоординировать. Каждый день в течение этих двух недель мы выезжали на тактическое поле и тренировались. В день мы раза по три пробегали тактическое поле ножками, на круг это получалось километров по пятнадцать - двадцать и все бегом. Было холодно и, чтобы легче бегать, нам скомбинировали форму. На ПШ надевали телогрейку, поверх нее маскировочный халат, а всю нашу пехотную амуницию вкупе с саперной лопаткой и противогазом одевали уже на маскхалат. На голове каска -- без нее никуда. И гоняли нас как сидоровых коз, до седьмого пота. У меня, кроме всего этого, как и у командиров отделений, еще и рация, Р-126 весом килограммов пять.

Настал день показа. Все наши передвижения отработаны до автоматизма. Членов ЦК КПСС выстроили на смотровой площадке, и нам дали отмашку -- вперед! Все идет в штатном режиме. Бросаем гранаты, вроде все взрываются. Проходит еще минута -- и вдруг позади нас раздается еще один взрыв гранаты! Потом выяснилось, что Ефим вытащил кольцо и хотел бросить гранату вместе со всеми, но не успел, так и побежал с ней. А в БМП с гранатой в руке ему садиться стало страшно, он и швырнул ее в обратную сторону. Он был прав и не прав одновременно. Опять спешиваемся и бежим штурмовать препятствия.

Команда пиротехников во главе с начальником кафедры тактики поработала на славу. Они вывезли, зарядили и приготовили к взрыву - столько емкостей с напалмом, что когда это стало взрываться, то даже смотрящие на это начали разбегаться. Первые трое ворвавшихся на огненно-штурмовую полосу попали под взрыв емкостей с напалмом, там они и загорелись -- маскхалаты на них просто вспыхнули, и бегущие сзади начали их тушить. Бросаться в этот огненный ад, уже не имело никакого смысла -- там все пылало с такой силой, что можно было сгореть заживо. Пришлось обегать огненно-штурмовую полосу сбоку. У второго отделения на психологической полосе такая же картина: как только они туда вошли, там все начало взрываться. Курсант Балабанов падает вниз через переворачивающийся пол, и в этот момент раздается взрыв и пол вырывает и он летит в сторону. Каким-то чудом за долю секунды до этого, он успел выскочить из здания раньше взрыва. От испуга он нажал на спусковой крючок своего пулемета, да так больше и не отпускал его, пока патроны не кончились.

Третье отделение - штурмует каркас разрушенного здания, они тоже не в лучшем положении -- там тоже все взрывается, но у них сработала смекалка. Они сначала дождались взрыва и только потом пошли на штурм. По задумке, с третьего этажа здания сбрасывают чучело врага -- это мастерски исполнял Сид. В огне и в дыму курсанты карабкаются по стенам здания, бегут по переходам, и вдруг с диким, хватающим за душу криком сверху падает что-то, похожее на человека. У наблюдающих от вида падающего "человека" и от душераздирающего вопля Сида, по спине пробегают мурашки, и волосы на голове встают дыбом. Это получился фильм ужаса в исполнении нашего мотострелкового взвода на глазах у членов ЦК КПСС.

Среди членов были и женщины, они сразу почуяли неладное и заверещали, что нужно срочно оказать медицинскую помощь пострадавшим! Но полковник Притула был на высоте, он давал пояснения происходящим событиям: "Так, в условиях, максимально приближенных к боевым, готовят всех курсантов Московского ВОКУ!"

Дальше мы ушли на отражение танковой контратаки. Из леса на нас вышли три танка, для стрельбы по ним гранатометчикам выдали по три инертных гранаты, они такие же, как и настоящие, только вместо взрывчатки наполнены инертным веществом и при попадании в цель не взрываются.

Я помогал стрелять Хэнку -- он был третьим, который попал в огонь. У него обгорели брови и ресницы, частично сгорел маскхалат, был ожог лица. Когда танки приблизились метров на триста, я дал команду на открытие огня. Нас хорошо учили стрелять, и каждый танк был уничтожен по три раза, в каждый попали тремя гранатами. Первой гранатой Хэнк попал в триплекс (смотровой прибор) механика-водителя танка, танк встал как вкопанный; вторую гранату точно запулил внутрь ствола танковой пушки; а третьей -- сбил с башни танка фару для ночного вождения, на других машинах повреждений было не меньше. Утром в автопарке мы видели механиков-водителей танков, готовящихся к занятиям, и еще подначивали их, что сегодня будем их "мочить", но такого поворота событий они явно не ожидали. Как потом они говорили, "очень неприятное чувство, когда по тебе стреляют".

Танки были подбиты, мы победили. Обернувшись назад увидели, что на смотровой площадке уже никого нет -- пока мы отражали танковую контратаку противника, все успели сесть в автобусы и уехать на продолжение показа. У меня пятеро обгоревших, но еще стоящих на ногах, курсантов и ни одной машины скорой помощи! ВСЕ УЕХАЛИ!

Вызвав по рации машину обеспечения и поставив в нее стоймя всех обгоревших, я отправил их полевой дорогой в медсанчасть учебного центра. У кого-то обгорело лицо, у кого-то - руки и ноги. На Сипе (Сереге Дубенцове) полностью сгорел маскхалат, и между ног сгорело ПШ. Еще немного и у него обгорели бы яйца. За проявленное мужество - обгоревшим добавили по пять суток к отпуску. А нам объявили благодарность. И на том спасибо.

И был этот нескончаемый апрель, и было еще холодно. Было воскресенье, в увольнение меня не отпустили. Все, кто был не у дел, сидели в классах и играли кто в карты, кто в домино. Вдруг по этажу проносится команда: "Всему батальону срочно построиться на первом этаже! К комбату приехал странный гражданский, и он кого-то ищет!" Мы строимся на этаже. Выходит комбат с этим странным гражданским, который начинает нас внимательно рассматривать -- точно кого-то ищет! Начитают кого-то оставлять в строю, а кого-то отпускать. И куда правильно метнуться, никто не знает: то ли убежать, то ли остаться в строю. В конце концов, нас остается человек тридцать -- те, кто прошли фейс - контроль. Комбат дает команду нас переписать и объявляет, что с понедельника мы переодеваемся в парадную форму и выступаем в Московском цирке на проспекте Вернадского. Кто-то пошутил: "Что, в цирке клоуны кончились?" Клоуны, конечно, не кончились, а в советские времена все зрелища имели политическую окраску. А здесь вступительную часть перед цирковой программой решили посвятить очередному съезду комсомола, проходящему в Москве. Следующий день был понедельник и после занятий нас вывезли в цирк на репетицию.

Впервые в жизни мы попали в святая святых -- за кулисы цирка. Перед началом циркового выступления проходила пятнадцатиминутная программа с видеофильмами, отражающими моменты строительства СССР. Вначале были показаны фрагменты из событий Великой Октябрьской Социалистической Революции. Пока показывали документальные кадры, мы в полумраке пробегали через арену цирка в плащ-палатках с оружием в руках и муляжом пулемета "Максим" на колесиках, с криками "Ура!", тем самым изображая революционных солдат.

Следующий исторический момент -- это победа в Великой Отечественной войне. Мы в парадной форме выходим на арену цирка двумя колоннами. Останавливаемся по центру, поворачиваемся лицом к центру арены, и сверху, по специально сделанным ступенькам, к нам спускается Родина-мать в исполнении артистки цирка. Она грациозно проходит между нашими шеренгами, в то время как мы стоим перед ней, преклонив правое колено, тем самым символизируя торжество Победы. Кто-то из наших чуть слышно шепчет: "Мать, мать идёт... мать её...". В зале гаснет свет, и мы уходим с арены. На этом наше участие в цирковой программе заканчивалось. И так мы должны ездить в цирк каждый вечер на протяжении двух недель. Нам сделали одну репетицию, она сразу стала и генеральной и со следующего дня мы начали карьеру новых ковёрных.

Каждый день после обеда мы переодевались в парадную военную форму и ехали в цирк, раньше об этом, можно было только мечтать. Приезжая в цирк заблаговременно, мы имели возможность немного ознакомиться с закулисной жизнью цирка и цирковых. Прежде всего, мы поняли, что цирковые -- это великие трудяги. Заниматься подготовкой циркового номера можно и месяц, и два, и год по много часов в день и до седьмого пота, чтобы потом выйти на арену и легко и непринужденно исполнить сложнейший трюк. На тренировочной арене мы наблюдали подготовку номера силовых гимнастов. Выстроена пирамида, внизу стоит самый здоровый из всех и держит на себе еще троих, сверху на них, то есть пятой, должна встать маленькая и хрупкая девушка, которую подбрасывают с трамплина. Она никак не может выполнить эту задачу и раз, и два, и три... Проходит час, она все еще не может встать на плечи четвертого акробата, стоящего в пирамиде. У того, кто стоит внизу и держит всю конструкцию, кажется, вот-вот лопнут вены от напряжения. И вот здесь его пробивает, и он начинает ругаться матом, да в таких интересных выражениях, которые редко где услышишь. Эта маленькая, хрупкая девушка вдруг становится "безногой коровой, у которой нет даже мозгов". Постепенно материться начинают все и маленькая хрупкая девушка тоже.

За кулисами можно встретить бывших артистов цирка, кого на костылях, кого на инвалидной коляске. И еще у меня сложилось мнение, что в цирке очень мало симпатичных девушек и будто бы ты попал на крокодиловую ферму. Ну а когда они выходят на арену, на них любо-дорого посмотреть -- красивые фигуры, нарисованные лица, они смотрятся! Но только с гримом!

Мы не обошли стороной и цирковой буфет. Там всегда вкуснейшее пиво. Пообедал в училище и приехал в цирк, можно и нужно добавить пивка с бутербродами - это обязаловка и на арену. Мы выступали в форме рядового состава, с красными погонами СА (с курсантскими погонами нам выступать не разрешали). Только на последнее выступление мы приехали в своей парадно-выходной форме с курсантскими погонами. Поскольку выступление последнее, мы, уже не скрываясь, в форме и с автоматами пошли в буфет пить пиво, чем сильно напугали пришедших на представление зрителей. Вокруг нас шушукался народ, и самые смелые подходили к нам и спрашивали: "А что, САМ приедет в цирк?" Под словом "САМ", подразумевался наш дорогой Л. И. Брежнев.

Середина апреля -- переход на летнюю форму одежды. Получаем со склада новое хэбэ, новые пилотки и все, что положено по нормам вещевого довольствия. Если в прошлый раз над обмундированием поиздевались Михайлюков с Сидоровым, то в этот раз отличился я. Мне очень хотелось подогнать хэбэ по фигуре, чтобы смотрелось ладно и складно. В первый же выходной день сажусь в класс, вооружаюсь иголкой с ниткой и приступаю к ушиванию хэбэ. Через пару часов упорного труда хэбэ трудно узнать -- сидит на мне, как влитое, только бриджи стало трудно надевать, и куртка очень уж приталена. Пока суд  да дело, надеваю глаженые сапоги и еду домой в самоволку, на обед к бабушке. Со стороны, как мне кажется, я смотрюсь просто красавцем. Но бабушку мой "прикид" несколько шокировал, она сказала, что я сильно похож на "балеруна" и что у меня очень выпирают яйца из штанов. Я гордо ей ответил, что она ничего не понимает в военной моде и в военном шике. Каждый остался при своем мнении. Но уже в понедельник наш спор по вопросу "шика" рассудил Каверный. Когда он увидел на мне это ушитое хэбэ, он даже подпрыгнул от распирающих его чувств. Дело закончилось тем, что я получил десять минут времени на приведение хэбэ в первоначальное состояние и выговор за порчу имущества. Мне пришлось распороть всё, что так старательно ушивал; хорошо, что сразу не отрезал лишнее, и можно вернуть всё на круги своя.

На третьем курсе мы, курсанты Московского ВОКУ, уже борзели просто со страшной силой. Каждый старался что-нибудь выдумать, чтобы удивить других. Самоволки, поездки в Капотню -- по пиву, это уже не так радовало. Начали придумывать новые выкрутасы; к примеру, после ужина собираться компанией, разбиваться на четверки, взять такси за вторым КПП и - в Москву. Часто ездили в кинотеатр "Мир" на Цветном бульваре посмотреть вечером какой-нибудь новый фильм. Либо в ресторан, поужинать. По окончании мероприятия опять такси и - на вечернюю проверку в казарму. Успевали, и еще как успевали!

На третьем курсе я сблизился с Володей Колосковым, подпольная кликуха его - Фуфел. Почему Фуфел, не знаю, но за глаза его только так и называли. Он был московский кадет, батька -- подполковник, служил в отделе кадров Таманской дивизии. Вовка был редкостный разъебай. Батька не успевал ездить в училище и решать создаваемые Вовкой проблемы. Папкина широкая грудь надежно прикрывала Вовкину задницу и прокладывала ему дорогу вперед. Вовка к этому времени уже слыл, как искушенный ходок по женщинам, на них он и горел. За его проделки сами кадеты скручивали ему кадетский знак, пытались на него хоть как-то воздействовать. Почему я с ним сошелся? В моей компании, мне не с кем было ходить по женщинам... Вовка же для этого был идеальным напарником. У батьки он взял бриджи, они со времен войны и пошиты были с большим шиком. На икрах в обтяжку, а там, где начиналось галифе, они были настолько широки, что в каждый карман незаметно ставилось по две бутылки водки, и их не было видно. В этих бриджах он и шиковал.

У Вовки был широкий круг знакомых девушек, и еще он обладал способностью легко знакомиться с девчонками. У меня с этим были большие проблемы. Как мне с кем-нибудь знакомиться, так у меня мысли куда-то улетают, во рту пересыхает, а язык перестает двигаться. Слов никаких, одни жесты. Вот с ним мы и начали мотаться по самоволкам в поисках приключений. Там, где женщины, там всегда вино и, как вариант, водка. Походов по женщинам у нас было много, и как результат этого - мы попались.

Познакомились  мы с двумя подругами, симпатичные молодые девчонки, и они стали нас навещать. Приедут на КПП, мы потихоньку собираемся и - в самоволку; главное, предупредить своих товарищей: если что, то мы, мол, в чайной. Так мы ходили, встречались, гуляли по лесу, целовались и влюблялись, и пили портвейн. Вокруг училища лес -- гуляй, не хочу, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В один прекрасный день, а это было уже в конце мая, мы, как всегда, отправились на прогулку с девушками в лес. По какой-то причине и ротный тоже решил прогуляться краем леса. Там мы и встретились. Мы заметили его издалека и поняли, что нужно срочно прекращать свидание и бежать в роту. Пока мы по длинной дороге прибежали в роту, он успел всех построить и проверить. Нас на момент проверки в строю не было. Когда через несколько минут после построения мы явились, то попали под нескрываемый гнев Каверного. Что он так обозлился, я не понял, но результат его гнева -- десять суток ареста от командира батальона с отбытием наказания на Московской гарнизонной гауптвахте.

Мы явно попали под горячую руку. Раздражение Каверного было больше направлено на Володьку, который достал его своими выкрутасами. Но поскольку и я попался, то и мне вкатили на полную катушку, чтобы знал на будущее, с кем дружбу водить. Итак, наши прогулки вылились нам в десять суток гауптвахты с отбытием наказания в Алешинских казармах. Перспектива явно не блестящая, но что делать, если ты попал!

Готовили нас на гауптвахту, как на большое ответственное мероприятие. Отстиранное обмундирование, мы помыты в бане, с комплектом подворотничков для подшивки хэбэ, с сапожными щетками и банками гуталина, с мыльно-бритвенными принадлежностями и даже заключением врача, что мы здоровы, сопровождаемые старшиной роты Федей Гладским, мы прибыли на Московскую гарнизонную гауптвахту. Когда нас принимали на гауптвахту, нашего старшину, чуть вместе с нами не посадили за какое-то нарушение в форме одежды. Было бы очень смешно, если бы он сел с нами: привез на отсидку двоих, а сели втроем, такое на МГГ случалось достаточно часто. Нас приняли, и начался отсчет этих бесконечно длинных десяти суток. Отношение к отбывающим срок на губе со стороны караула и начальника гауптвахты было просто скотским. Я так понимаю, это делалось специально, чтобы в следующий раз сюда не попадали. Сели мы туда в канун выходных и первые два дня занимались строевой подготовкой. На территории МГГ был свой плац и по нему мы шлепали и в субботу, и в воскресенье. Утомить нас строевой подготовкой после прохождения парадной подготовки было практически невозможно.

Разместились мы в камере на третьем этаже, и как нам сказали, что в этой камере имел честь находиться, пока его не расстреляли, Лаврентий Берия. Хорошие ассоциации и странные пересечения жизненных путей со столь значимыми людьми нашего государства. Спасибо, что нас не расстреляли! Наказание отбывали человек сто, а в нашей камере собрались одни курсанты, человек восемь. Из нашего училища было еще двое старшекурсников, которые вот-вот должны были получать лейтенантские погоны. На МГГ всё было по Уставу и с поминутным выполнением распорядка дня. Подъем, зарядка, уборка территории, далее завтрак. На приемах пищи остановлюсь отдельно. Запускали нас в столовую бегом. Нужно было встать за стол и, пока стоишь, успеть бросить черпак каши, или что там дают, в миску. Налить кружку чая или какао, ухватить кусок хлеба с маленьким кусочком сливочного масла, кусок сахара и все это сразу и вместе запихнуть в рот, потому что на пятнадцатый счет выводного ты должен выйти из столовой и встать в строй. (Выводной стоял и считал вслух, на все про все пятнадцать счетов - это так издевались над нами). Да, сурово, и ничего не поделаешь. Таких вкусных каш, которые варил повар на МГГ, я больше нигде не ел, или мне так казалось от постоянного желания есть и не проходящего чувства голода.

С понедельника началась наша трудовая вахта, на целый день нас отправляли на работы. Первые несколько дней нас возили на Красноказарменную. Полк Таманской дивизии, который там располагался, вывели в Алабино, и в казармах вели ремонт -- оборудовали их для комендантского полка Московского гарнизона и комендатуры. В эти памятные для меня дни я осваивал новую профессию дорожного рабочего -- долбил асфальт отбойным молотком. За годы, что здесь находились разные военные структуры, они не раз асфальтировали внутренний двор. Толщина асфальтового покрытия дошла до метра, и вот это все нужно было раздолбить. Вечером, когда нас привозили в нашу тюрьму, мои руки продолжали работать в ритме отбойного молотка и сам я еще полночи дёргался.

В камере были оборудованы вертолеты -- это спальные места, если их так можно назвать: доски, которые специальным образом крепились к стене. Днем вертолеты пристегивались к стене, а на ночь опускались и свободным концом упирались в скамейку, приваренную к полу. Получалась спальное место на доске шириной сантиметров в тридцать, на которой и нужно спать. С себя на ночь снимали только сапоги и аккуратно выставляли их у скамейки с обмотанными вокруг портянками. Вот на этой доске мы и спали без подушки и одеяла, только в обмундировании. Так спать -- сплошное мучение. Вместо подушки мы пытались использовать сапоги. Если их вставить голенищами друг в друга, а потом поставить сапоги на доску и замять голенища внутрь, то получается ложбинка, куда можно положить голову, предварительно положив на нее свой несвежий носовой платок. Но это строжайше запрещено. За всякие нарушения могли добавить и сутки, и двое, и трое суток дополнительного ареста. В наши планы это не входило.

Доходило и до откровенных издевательств и рукоприкладства. Нас, как курсантов, караул побаивался, а солдатам срочной службы доставалось и по мордам. В комендатуру набирали ребят из глубинки, туповатых и глуповатых. Первые полгода службы в комендатуре их шлифовали и полировали все, кому не лень. В их душах накапливалось отнюдь не благородство... В нас они видели будущих офицеров, поэтому старались напакостить нам "на будущее", например, вечером, перед отбоем, не сводить нас в туалет. Из закрытой камеры не убежишь!

Окна нашей камеры выходили в сторону Москвы-реки, окно представляло собой узкую горизонтальную бойницу высотой около двадцати сантиметров, забранную с улицы решеткой. Не в сапог же соседу, пока он спит, нужду справлять. Хотя внизу, в солдатских камерах, так и делали и сильно не переживали по этому поводу. Мы делали по-другому: того, кому уже было невтерпеж, поднимали на руках к окну, он доставал конец и ссал из окна. Неудобно, непривычно, но ничего не поделаешь.

Над арестованными издевались все, кому не лень, и начкары (начальники караула) в том числе. Как-то раз завалился к нам наш же выпускник и давай выдрючиваться. Нарисовал на стене камеры мелом телевизор и дал команду, всем смотреть по телевизору программу "Время". Через какое-то время вернулся к нам в камеру и спрашивает: "Кто переключил программу в телевизоре?" Ответ на это был бы еще более идиотским, чем заданный им вопрос. Последующие часа два он бегал и пытался нас гнобить, насколько позволяли ему его умственные способности. У него их было не так много, явно это был не самый лучший выпускник нашего училища.

Тогда я еще курил, а на гауптвахте курение строго-настрого запрещалось. От этого у нас с Володькой были проблемы. Когда организм требует никотина, а его нет, начинаешь сходить с ума! Выезжаешь на работу, там стрельнёшь сигарету, спрячешься, чтобы конвойный не видел, и сумасшедшими затяжками, в три-четыре затяжки, выкуриваешь сигарету -- и сразу так хорошо! Когда долго воздерживаешься от курения, то после первой сигареты голова начинает кружиться и наступает состояние легкой эйфории. За десять суток, из-за курения нам не раз приходилось конфликтовать с конвойными.

Во время отбытия наказания нас использовали как рабочую силу. После недели на Красноказарменной нас бросили на ремонт дома на Басманной. Ремонтировали особняк для военного коменданта города Москвы и военной комендатуры по городу Москве. Работа грязная и пыльная, мы что-то ломали, что-то таскали, что-то грузили. С нами особенно не церемонились: сегодня одни сидят, а завтра будут другие, работы хватит на всех.

Закончился наш срок, закончились и негативные моменты нашего заточения. Мы с чистой совестью вышли на свободу, только очень грязные и в очень затрапезном виде: наше хэбэ было почти черным. Забирать нас с гауптвахты приехал Володькин отец, и это было очень правильно. Нам, как борзым курсантам, могли добавить еще по трое суток за наши проделки, теперь уже на губе.

Прибыв в училище, мы привели себя в порядок, постирали грязное хэбэ и возрадовались чистоте. Но история на этом не закончились. На следующий день у дневального по роте звонок: наши подружки приехали на КПП навестить нас, мы так давно не виделись. Мы собрались и опять пошли в самоволку. Девчонки привезли портвейна, и нам надо было где-нибудь спокойно посидеть, попить винца и отметить наше возвращение с гауптвахты. Углубившись в лес, подальше от лишних глаз, мы нашли маленькую полянку с лежащими на ней деревьями.

Только мы расположились, я вижу, что в пяти метрах от меня раздвигаются кусты и на поляну выскакивает начальник патруля! Володя сидел ко мне лицом и патруля не видел, но спиной почуял что-то неладное. Я только успел крикнуть: "Бежим!" И мы из положения сидя рванули, что было мочи и сил. Бегать-то нас научили, но начальник патруля тоже был наш выпускник. Рванули мы как на стометровке, но начальник патруля не собирался отставать. Сначала мы бегали по лесу, а нам нужно было бежать к забору, там -- через забор, и на территорию училища. Мы уже бежали по проселочной дороге, когда увидели густые заросли кустов. Гениальная мысль спрятаться пришла нам одновременно -- начальник патруля чуть сбавил обороты и немного отстал, он обегал лужи. Володька первым рванул в кусты. Я не мог повторить этот маневр -- это было бы заметно. Пришлось бежать дальше, и вот оно -- мое спасение: впереди показалась большая лужа шириной метров в тридцать и длиной метров в двадцать. Мне ничего не оставалось, как пробежать через нее и остановиться на другой стороне, поскольку больше бежать я уже не мог. Так мы и остановились: с одной стороны лужи я, с другой стороны -- начальник патруля. Он пытался мне что-то там приказывать: "Товарищ курсант, я вам приказываю прибыть ко мне!" На что, я показал ему большой кукиш и предложил самому перейти через лужу. Его форма одежды не позволяла ему бегать по лужам -- что стало бы с его полуботинками, если бы он рванул через эту грязь? Он их там бы и оставил. Помахав ему на прощание рукой, я перемахнул через забор и был таков.

Пока я бежал, у меня перед глазами стояла одна очень неприятная картина, она до сих пор иногда возникает у меня перед глазами -- это ворота Московской гарнизонной гауптвахты. И в голове молотом била мысль: "Не убежишь, ОПЯТЬ СЯДЕШЬ ТУДА!" Эта мысль очень мне помогла, пока мы занимались кроссовой подготовкой по пересеченной местности в тандеме с начальником патруля. Когда вспоминаю тот случай, меня начинает подташнивать, возникает жуткий дискомфорт в районе солнечного сплетения! После такого кросса пришлось идти в роту и опять стирать хэбэ -- оно было всё в грязи -- и опять пришлось приводить себя в порядок. С этим начальником патруля мы встретились ещё раз и даже узнали друг друга, но это уже другая история. Вовка пришел в роту вскоре за мной, он благополучно выбрался из кустов, начальник патруля к тому времени уже ушёл.

А между тем началась сессия и нужно сдавать экзамены. Поскольку сдача экзаменов на третьем курсе нас уже не возбуждала, то во время сессии мы спали спокойно -- ночных бдений в классах не было.

Запомнилась сдача экзамена по автомобильной подготовке. Еще до стажировки у нас начались занятия по вождению автомобилей, сначала площадка, потом город. Нужно было наездить часов пятьдесят. Водили мы грузовые машины ЗИЛ-130. Правила дорожного движения мы учили по билетам и, на всякий случай, писали шпаргалки. Настал день сдачи экзаменов. К нам пришли сотрудники ГАИ. Раздали билеты, мне достался билет номер один. Первый билет знали все, поскольку любое изучение билетов начинается с него. Мне хватило одной минуты, чтобы ответить на него. Я встал и первым пошёл сдавать написанный билет сотруднику ГАИ. Но случилось непредвиденное: сквозняком отбросило край моей куртки. Там и была приколота шпаргалка с ответами на все билеты. Я этого не увидел, но это увидел гаишник. Меня обвинили в списывании и отправили на пересдачу через неделю. Придя через неделю на экзамен с другой группой, получаю билет, и как вы думаете, какой? Правильно -- билет номер один. На этот раз я не торопился: не спеша ответил на вопросы, выждал минут пять и, когда другие начали сдавать билеты, сдал и я. Вождение мы сдавали по городу: в кузов сажали человек по двадцать, на каждого сдающего было минуты по две максимум. Вождение я сдал без всяких осложнений. Доблестным сотрудникам ГАИ было особенно не до нас, поскольку каждый взвод скидывался (рублей по десять) на угощение гаишникам. Для проведения пикников им на время приема экзаменов выделили училищный бассейн, они там и гуливанили и ночевали -- зачем ходить домой, когда столько халявы! А пили они один коньяк! (Я б в гаишники пошел, пусть меня научат!)

Наш командир роты, Владимир Каверный, уехал сдавать вступительные экзамены в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Настало время ему распрощаться с нами и продолжить свой карьерный рост -- получить высшее военное образование. Он это заслужил. Три года, проведенные с ним, нас многому научили. Я вспоминаю годы учебы в училище с особой теплотой в сердце. Каверный тоже в моем сердце. Обиды на него никогда не держал, а когда сам стал офицером, еще больше стал его понимать.


15. ЛЕТНИЙ ОТДЫХ

Сессию сдали, съездили в Ногинск на трудовую вахту, опять прибыли в училище, навели порядок в казарме, отмыли и отдраили ее вдоль и поперек и поехали в отпуск. Еще на втором курсе мы собрали денег и силами нашей рабочей команды отциклевали полы казармы машиной и покрыли лаком в несколько слоев.

В этот раз в первый день нашего отпуска решили всем взводом собраться в ресторане и отметить окончание третьего курса и переход на четвертый, последний курс. Собраться решили в ресторане "Арбат" на Калининском проспекте (ныне улица Новый Арбат) под глобусом. Часам к семи вечера подтянулся основной состав взвода. Собралось нас человек двадцать пять из тридцати семи. И тут мы ударили пробегом по бездорожью; водочку пили не все, основная масса больше бахвалилась, что может пить водку.

Через час нашего пребывания в ресторане началось что-то страшное и неприятное: туалет заблевали, что вызвало нарекания со стороны администрации. Кому-то из посетителей ресторана досталось по морде -- пусть знают военных!.. Из ресторана мы расходились, вернее расползались, уже не так бодро, как туда собирались. Ко мне домой поехали ночевать Гога и Сокол (Петя Соколенко), у меня рост 185 см, у Сокола -- 195 см, а у Гоги -- где-то 170. И самым трезвым из нас почему-то оказался именно Гога. Пока мы ехали в автобусе, он пытался нас поддерживать, чтобы мы стояли прямо. Это была трудная задача -- то один, то другой из нас пытался сложиться пополам. Добравшись до дома, мы столкнулись с другой проблемой: моя бабушка не хотела пускать нас домой - таких пьяных. Чем бы эти препирательства закончились, я не знаю, но от радости, что мы добрались домой, я расслабился и грохнулся на пол прямо в коридоре. После этого бабушка капитулировала. Прошло 35 лет, а мой друг до сих пор помнит её и тот взгляд, которым она одарила его в тот вечер. Этот укоризненный взгляд достался именно Гоге.

В этот летний отпуск со мной в Болград поехали мои друзья Фрол (Юра Кожанов) и Хэнк (Коля Яковлев). Мои родители дали согласие на их приезд. В Кишиневе нас встретил отец и привез домой. Поскольку мы ребята были совсем еще молодые, то вечером мы пошли, конечно же, на танцы. Там мы с кем-то познакомились, и получилось так, что все мы разбежались в разные концы Болграда. Дома мы собирались только поздно вечером, после проводов девушек по домам. Такой поворот событий совсем не устраивал мою маму. Её планы на мою женитьбу я разрушил ещё в свой прошлый приезд, и в этом была какая-то недосказанность и её неудовлетворенность. А готовить для нас целыми днями, как она утверждала, ей совсем не хотелось.

С подачи мамы, отцом было принято решение: отправить нас для дальнейшего прохождения отпуска в один из летних лагерей от какого-то колхоза -- на берег Черного моря. Отцу в этом помогли его прапорщики, у которых везде были знакомства, и пристроить трех курсантов на пару недель проблем не составляло. Эта летняя база находилась где-то под Вилково. Вилково -- это населенный пункт Одесской области, находящийся недалеко от берега Черного моря. Этот край замечателен тем, что там была искусственно создана система водных каналов, которая гордо называлась Советской Венецией.

В это путешествие нас сопровождал бравый прапорщик воздушно-десантных войск. Поскольку сам он местный, то, как потом выяснилось, кумовья у него были в каждом селе и в каждой деревне. Куда мы только ни повернем -- везде кумовья. Благодаря этому факту по пути мы попали на винзавод какого-то совхоза. Народ на Украине хлебосольный и гостеприимный, узнав, что мы военные, все вспоминали свою военную службу и - давай нас угощать. Работники винзавода были в основном мужчины - крепкие и упитанные, всё больше мордастые. Нам организовали экскурсию по винзаводу, показали и объяснили, как получается вино, рассказали, в какой последовательности оно делается. Мы спустились в винные погреба и там нам предложили попробовать местных вин. Вина были разных сортов и разной выдержки.

Дегустация меня поразила: наливают вино в стакан, а оно абсолютно белое и полностью прозрачное, как вода, но начинаешь пить, чувствуешь вкус винограда и понимаешь, что пьешь ты великолепное вино, сделанное из белого винограда. Мы с Фролом выпили стаканов по десять разного вина, а сопровождающие нас виноделы набрали еще пару солдатских чайников понравившегося нам вина. (Хэнк по жизни вообще не пил - даже пива.) Поднявшись на поверхность, мы продолжили дегустацию уже за столом. Вино нужно было допить полностью, не оставлять же "зло". Стол, за которым мы сидели, окружали фруктовые деревья -- там росли яблоки и груши разных сортов. Все это свисало и само просилось в руки. Яблоки и груши были каких-то гигантских размеров. В руках могла поместиться либо одна груша, либо одно яблоко. С чайниками нам пришлось справляться в компании виноделов. Местные мужики уважали это дело, и выпить в хорошей компании никогда не отказывались. Через часик, закончив дегустацию и отдохнув от долгой дороги, мы продолжили путь.

Еще через час, слегка протрезвевшие, мы прибыли на нашу летнюю базу отдыха. База представляла собой участок земли соток в тридцать, обнесенный забором. Внутри стояли летние домики, больше похожие на скворечники, а может быть, и на собачью конуру. Стенки этих строений были обиты досками, а крыши покрыты рубероидом. В нашем домике стояли три кровати впритык друг к другу, но это было лучше, чем жить в лагере в палатках. Особенно нас радовал пищеблок: из совхоза привозили продукты, а здоровые, упитанные и сисястые хохлушки готовили еду. Какие они варили борщи и щи! Это они могли! Пища была простой, но настолько вкусной, что съесть можно было много, нас баловали -- всегда накладывали миски с верхом. А какая у них домашняя сметана и творог! Чистый восторг! Творог давали по утрам, а сметану к обеду, по стакану на брата, в сметане действительно стояла ложка. Ещё в столовой всегда были помидоры бычье сердце. Таких вкусных помидоров я отродясь не ел. На вкус они сахарно-сладкие, только на Украине растут такие помидоры. Да, совсем забыл, каждый день в столовую привозили парное молоко, это было что-то!

Для умывания на столбах стояла емкость кубов на десять для пресной воды, ее привозили машиной. Это был летний душ. Вода в емкости за день на солнышке нагревалась, и всегда можно было смыть с себя соль после моря или помыться перед сном водой с температурой парного молока.

Наш распорядок отдыха был очень простым: с утра нужно проснуться так, чтобы не опоздать на завтрак. Потом на море -- купаться и загорать, пока не почернеешь. Пляж находился метрах в пятидесяти от базы, ходить далеко не нужно. Купались и загорали до обеда, развлечениями на пляже либо игра в "дурака" в карты, либо игра в волейбол с такими же отдыхающими, как и мы. После сытного обеда, когда жара начинала достигать своего максимума, мы ложились спать в нашем скворечнике и спали часов до шести -- надо же в этой жизни когда-нибудь высыпаться. Теплый душ, ужин -- и на танцы в соседние лагеря отдыха. А кто и во сколько придет после танцев, это у каждого получалось по-своему. Кто и где загуляет, и кому в чем повезет, заранее никто не знал.

Мне "повезло" с пассией прямо в нашем лагере -- в меня влюбилась дочка одной из наших поварих. Девочку взяли на летний сезон поработать подсобницей в столовой и заодно отдохнуть у моря. Девочке было лет пятнадцать, а там кто ее знает. Выглядела она как вполне созревшая девушка, лет семнадцати-восемнадцати. Жопастая и грудастая -- их на Украине как по одной колодке делают, такие фигуристо-объемные дамы. Она была уже в том возрасте, когда все было при ней, а дальше украинские девушки становятся такими же, как их матери, -- уж больно объемными. Так вот, она просто прилипла ко мне. Куда бы я ни пошел -- она за мной. Она меня преследовала. Утром она нас будила, днем торчала с нами на пляже, вечером опять нас будила и увязывалась с нами. Оторваться от нее мне стало очень сложно. Есть такой анекдот: к декабристу на каторгу приехала жена и испортила ему всю каторгу. Куда бы я ни повернулся -- везде она. И еще от неё у меня осталось странное выражение, что ее ни попросишь, в ответ: Не хочу, не хочу и не хочу! Целоваться у меня с ней ещё получалось, а вот дальше ни-ни, только через ЗАГС. С ней мы были по разные стороны баррикады: она хотела любить чистой и непорочной любовью, а мне хотелось простого плотского удовольствия.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается, закончилось и наше пребывание на Черном море. За нами приехал наш прапорщик. Проводы из лагеря были очень теплыми. Моя "влюбленная подруга" рыдала. Может, у них так принято? Я не знаю. Пробыв еще один день в Болграде, мы отправились в Москву.

В Москве у нас до конца отпуска оставалось еще несколько дней. Хэнк отправился в родной город Можайск, а я, забросив вещи домой и отправился в гости к Фролу, теперь уже в его родную деревню, в Спас-Загорье Калужской области. Самогонка, соленые огурцы мамкиного посола и посещение сельского клуба -- вот все развлечения, которые можно здесь себе позволить. И еще мы попали на сбор опят. Такого изобилия, как в том году, я еще никогда не видел. Народ выезжал в лес на тракторах с тракторными тележками, с мешками вместо корзин. Получалось, что мы собирали опята мешками. Приехав в лес и отойдя от места остановки меньше километра, мы увидели их -- ОПЯТА -- дерево, полностью покрытое опятами. Следующий час мы занимались только тем, что резали грибы и складывали их в мешки. Приходилось их ещё и утрамбовывать. Нарезав мешка четыре, мы изрядно пропотели пока, добрались до нашего транспорта с мешками опят.

На этом и закончился так долго ожидаемый нами, летний отпуск.


16. КУРС ЧЕТВЕРТЫЙ, ЗАВЕРШАЮЩИЙ

Да здравствует училище, мы опять дома! За эти годы училище стало нашим родным домом, в полном понимании этого слова. Здесь наша жизнь, здесь наши друзья. За предыдущие три года никакой другой жизни мы не видели, за исключением недолгих отпусков. Здесь всё до боли знакомо, мы живём и играем по правилам этого социалистического общежития, в котором и находимся. Через пару дней мы забыли, какой он был, этот отпуск и ту другую гражданскую жизнь.

У нас произошли изменения: нам назначили нового командира роты, Каверный поступил в академию, а, как известно, свято место пусто не бывает. Как-то сразу в нашем батальоне поменялись все три командира роты. Для нас это было не самым лучшим известием.

Началось притирание к новому стилю руководства, к новому командиру роты -- капитану Воронову. Ему хотелось поставить нас на правильные рельсы, чтобы мы не ходили в самоволки, не пили водку и не делали много того, что нам запрещено Уставом ВС СССР. Со сменой командира роты у нас с ним начался "половой акт" длиною в целый год. Он пытался нас "поиметь", а мы мужественно сопротивлялись и посылали его куда подальше -- мы были курсантами четвертого курса.

Нежданно-негаданно в училище приехала проверка Министерства Обороны СССР с задачей проверить во всех Вооруженных Силах, в том числе и у нас, качество физической подготовки и выполнение норм ВСК (военно-спортивного комплекса). Нужно пробежать военизированный кросс -- дистанция 3 км со стрельбой из автомата и метанием гранаты на дальность, а также пробежать 100 метров и сдать полосу препятствий. В спешном порядке нас начали тренировать к сдаче нормативов ВСК. И утром, и вечером -- все бегом. Училище должно сдать эту проверку только на отлично. Другой отметки у нас просто не могло быть. Задача поставлена, нужно выполнять!

Трасса трехкилометровой дистанции размечена таким образом, что сначала бежишь в одну сторону, потом разворачиваешься и бежишь обратно. В районе старта необходимо метнуть две гранаты на дальность, после этого добежать до тира, там сделать три выстрела из автомата по мишени из положения лежа. С огневого рубежа пробежать в горку и обратно до финиша еще один километр. Военизированный кросс, если ты постоянно не занимаешься бегом, -- очень серьезное испытание для организма. К тому же, ты бежишь с автоматом и противогазом, и не просто бежишь, а с максимально возможной скоростью.

Для успешной сдачи этого военизированного кросса придумали маленькую хитрость: один курсант стартует и пробегает первую часть дистанции: метает гранату и стреляет из автомата; следующий курсант, дублер с таким же номером, на одном из поворотов выходит на трассу и с максимальной скоростью финиширует. Время прохождения трассы, таким образом, получается рекордное! Наступил день сдачи норм. "Картина маслом": половина училища готовится к старту, а вторая половина лежит в лесу в готовности финишировать. Каждый дублирующий взвод со своим диспетчером и со своей радиостанцией ждет команды на подмену участников забега.

Результаты первого забега серьезно насторожили проверяющих: первый пробежавший взвод показал время мастеров спорта на этой дистанции. Проверяющими принято решение проверить дистанцию. Когда они зашли в лес и увидели вторую половину училища с номерами и с оружием, лежащими на траве в ожидании своего выхода на трассу, разразился скандал.

По тревоге собрали всех офицеров училища и расставили вдоль трассы с приказом исключить все подмены во время кросса. Такой подляны мы не ожидали -- теперь нужно бежать каждому, самому за себя! На старте - финише гремит музыкой училищный оркестр, все украшено флагами и транспарантами, мы бежим. Метаем гранаты, стреляем в тире, бежим в гору, к тому злополучному лесу, где раньше нас ждали наши помощники.

Офицеры, стоящие вдоль трассы, всячески подбадривают нас. Для того чтобы хоть как-то облегчить бег, я вытащил противогаз из сумки и бросил его стоящему на обочине офицеру. Каково же было мое удивление, когда я понял, что это тот офицер, с которым мы "соревновались" в беге еще в июне, когда он был начальником патруля. Он меня тоже узнал, но метаться поздно -- и он уже не начальник патруля и я уже не в самоволке. На обратном пути он отдал мне противогаз и только в след помахал рукой: беги мол, беги!

Проверку училище сдало, но боюсь, что отличной оценки уже не могло быть в принципе, после таких театральных представлений.

И еще одно замечательное событие, с которого начался учебный год, -- это были тактические учения с практическим форсированием водной преграды в районе поселка Чулково через Москву-реку. Преодоление водной преграды проводилось на технике -- БМП и БТР. Тактический смысл форсирования прост - после мощной огневой подготовки мы сходу должны преодолеть водную преграду и уничтожить обороняющегося противника на противоположном берегу реки. Погрузившись на технику, мы молниеносным броском преодолеваем водную гладь Москвы-реки и выходим к противоположному берегу. А дальше нужно сделать следующее: при касании гусеницами БМП противоположного берега необходимо разбежаться по броне и прыгнуть как можно дальше на берег, преодолеть крутой подъем и вступить в бой с противником. Я так и сделал: разогнался по броне БМП и, что было мочи, прыгнул как можно дальше на берег.

В момент моего приземления, я правой ногой попал на камень, нога подвернулась, и я рухнул на эту ногу. Дикая боль в ноге, темные круги перед глазами и никакой возможности встать самому и продолжать атаковать противника. Первый, кто ко мне подбежал, был Гога. Я только и успел ему крикнуть: "Снимай сапог!" Сапог, несмотря на мои дикие стоны, Гога успел с меня стащить. Через мгновение нога начала раздуваться, еще немного -- и пришлось бы резать сапог. Как всегда, в решающие минуты медицинская помощь на поле боя отсутствовала. Ни медсестры, ни медбрата на занятия не прихватили. Единственный, кто к нам подошел, был старшина роты Федя Гладской. Дай ему Бог здоровья! С криком "Ура!" бегать он не любил и с техники спешивался без ажиотажа, в атаку не рвался, одно слово -- тыл. Следующий час наших занятий я сидел на спине у Феди, а он мужественно шагал по полю, хряк он здоровый и нес он меня к нашим автобусам. Старшине ассистировал Гога, он нёс мой автомат и сапог, больше он ничем старшине помочь не мог. Я только матерился от боли и кривил лицо, когда Федя меня неаккуратно встряхивал на своем горбу.

Занятия закончились, враг был разбит, а меня на автобусе довезли до медсанчасти училища и сдали на руки медсестре. Нога в лодыжке к этому времени увеличилась в несколько раз и стала черная, как сапог. На дежурной санитарной машине уже ночью меня куда-то свозили и сделали рентген. Перелома не обнаружили, и это уже радовало, но были сильно травмированы связки. Следующую неделю пришлось лежать в санчасти и ходить с костылями. Лечение назначили самое традиционное -- компрессы с мазью Вишневского -- это помогает, и еще как помогает! Опухоль потихоньку начала рассасываться, и через десять дней я опять в строю. Вывих правой лодыжки после этого стал привычным: споткнувшись на ровном месте, я мог опять травмировать ногу.

В училище началась подготовка к параду, в этот раз, увы, уже без меня.

В это время в училище приезжал выступать легендарный Вольф Мессинг. На его выступление я попал всего лишь один раз в своей жизни. Он был уже стареньким, двигался по сцене не очень уверенно, плохо видел, но вещи, которые он показывал, были очень интересными. Пытаться понять, как и что он делает - бесполезно, логических объяснений этому нет. Можно только смотреть. Ассистировала ему женщина средних лет, она и водила его по залу за руку и между рядов, когда он показывал свои психологические фокусы. Очень интересная личность, с легендами вокруг своего имени и всей своей жизни.

В один из выходных дней я попал на свадьбу к нашему преподавателю тактики, теперь уже подполковнику Савину. Случилось так, что он остался вдовцом с двумя детьми, а у его новой подруги тоже двое детей, но не было мужа. Так они и объединились, чтобы совместно растить и воспитывать детей. На их свадьбу я попал благодаря Тёпе. Его пригласили для музыкального сопровождения, как говорящую и поющую анимацию. И вот ему с аккордеоном нужно попасть в район Текстильщиков. Но одному не с руки, нужен помощник. Конечно, самым лучшим помощником мог быть только я. Так мы и попали на свадьбу. Тёпа отыграл свадьбу на 200 процентов. Он большой любитель поесть, а я больше любил выпить, в этом у нас было разделение обязанностей: он ел, а я пил. Впервые, приехав в роту, я не получил нарекания за то, что поддатый. Аккордеон в роту доставили в целости и сохранности.

В этой жизни постоянно случаются какие-то чрезвычайные обстоятельства, и в какой-то момент начинаешь понимать нутром, что жизнь и смерть ходят рядом друг с другом, и очень близко. Случилось так, что во время учебно-тренировочных спортивных сборов на базе ЦСКА погиб курсант. Во время тренировки на стрельбище он был убит случайным выстрелом своего же товарища, тоже курсанта. Прямое попадание в голову. Пока один тренировался на огневом рубеже, второй отрабатывал приемы изготовки для стрельбы -- лежа, в тылу стрельбища. В магазине автомата вместо учебных патронов - боевые. Дослав патрон в патронник, целясь или не целясь, он произвел случайный выстрел. Результат одного выстрела более чем печальный. Смерть! Курсанта судили на выездной сессии военного трибунала. Он получил срок. Итог: один мертв, другой в тюрьме.

В училище очередное ЧП. Опять работает прокуратура, опять вокруг нас крутятся "особисты". Опять кого-то ищут. А все началось в городе Подольске, точнее сказать, кончилось там, а началось все-таки в училище. Предыстория такова: в Подольске задерживают молодого парня и на квартире у него находят две боевые гранаты типа РГ-42. Он что-то не поделил с соседом и, показав ему гранату, сказал: "Будешь выступать, взорву!" Сосед не захотел быть взорванным и сообщил об угрозе в милицию. На вопрос следователя: "Где взял гранаты", парень ответил, мол, возвращался вечером из Москвы в электричке, вышел в тамбур покурить, а они там висят на дверях.

1975 год, в стране социализм, а тут гранаты в электричках висят! О терроризме в те годы и думать не думали. Это теперь можно взорвать все, что хочешь, а тогда КГБ поставило всех на уши: диверсанты на железной дороге, а они об этом ничего не знают? Но ларчик просто открывался: номера на гранатах числились за нашим училищем. До этого в нашем батальоне проводились боевые стрельбы по теме "Взвод с боевой стрельбой в наступлении". Мы отстрелялись и забыли про это. Но кто-то решил запастись и в качестве сувениров прикарманил парочку гранат. В этот раз отличилась 11-я рота. На стрельбах из числа курсантов, отдельным приказом назначались работники пунктов боевого питания -- это те, которые под роспись выдавали нам на стрельбы боеприпасы. Вот один из таких недобросовестных работников эти гранаты и заныкал. Хранить их в училище опасно -- могут случайно найти. У этого курсанта в Подольске жила подруга, он ей и привез гранаты на сохранение. У подруги брат, который их нашел и попугал соседа, ну а дальше все понятно. Итог: всех уличённых судили за хищение боеприпасов, кого-то отчислили из училища с последующим дослуживанием в войсках.

Хватит о печальном! В жизни есть много других тем, более веселых, ну, например, о женщинах! В Доме офицеров, сокращенно ГДО (гарнизонный Дом офицеров), который находился на территории училища, появилась новая кассирша. Очень симпатичная и интересная девушка, тогда она была блондинкой, во всяком случае, волосы были светлые, если мне не изменяет память. От желающих познакомиться с ней отбоя не было, и я - в их числе. Девушка гордая, с кем попало не знакомилась. Мне "повезло", что я с ней познакомился. Звали её Алла Павловна, в последующем я буду называть ее как АП. Родом она из Кишинева, а уж как попала в Москву, я узнал гораздо позже, так же, как и другие подробности её жизни и биографии. А пока мы ходили в Дом офицеров и пялились на чудесную блондинку. Как-то, уже в конце октября, я попробовал с ней заговорить, и она мне ответила. Поговорив раз, мы начали испытывать друг к другу взаимные симпатии.

Красный день календаря. 7 Ноября. Парадный расчет на Красной площади, а я дневальный по роте. Но зато вечером после смены меня пригласила в гости АП. В увольнения на четвертом курсе я практически не ходил, ходил только в самоволки. Это было проще и быстрее, отпрашиваться ни у кого не нужно. На четвертом курсе для меня ходить в самоходы было так же естественно, как воздухом дышать.

С Николаем Вороновым, нашим новым командиром роты, отношения сразу не сложились, я по природе - разгильдяй и злостный нарушитель воинской дисциплины, а лизать и стучать -- я так и не научился. Он - молодой командир и действовал уж больно прямолинейно. У него так: либо белое, либо черное. Полутонов он не использовал и их не признавал. Не было в нём тогда ни гибкости и ни мудрости в работе с нами. Иной раз его непримиримость приводила к печальным событиям, но об этом чуть позже. Поскольку наши взаимоотношения с ним не сложились, у меня только один выход -- самоволка. Перемахнул через забор, в такси -- и был таков. Вечером вернулся, вечернюю проверку отстоял, и - опять в самоход. Да, я был страшным раздолбаем, другого слова для своего поведения тогда, я теперь подобрать уже и не могу. Я нарушал, а меня за это наказывали. И таких, как я, раздолбаев на четвертом курсе было процентов 10 -- т.е. каждый десятый.

В двадцать лет, когда ты уже четыре года живешь в казарме и постоянно привязан к жесткому распорядку дня, сознание, если оно у тебя есть, начинает сильно возмущаться, хочется свободы. Тебе не хочется сидеть в казарме и следовать распорядку дня. За забором училища бушует жизнь, она кипит событиями и... проходит мимо тебя. До сих пор, хотя прошло столько лет, я не понимаю, зачем нас, здоровых молодых парней, четыре года держали в казарме? Если бы после двух лет казармы, нас на старших курсах, поселили в общежитие, то очень много вопросов, связанных с нашим поведением в обществе, можно было бы в последующем снять с повестки дня. У нас не было самостоятельности в гражданской жизни, и в увольнение мы срывались, как с цепи. Нас учили военным наукам и совсем забывали, что мы тоже люди и тоже живем в обществе, по законам этого общества. А вместо этого нам устроили строгий режим с изоляцией от общества на четыре года. Тюрьма не тюрьма, а все равно КАЗАРМА! Вот мы и отрывались, на сколько у нас хватало фантазии и денег! За весь четвертый курс я официально был в увольнении только один раз, на Новый год. В этот праздник меня было легче отпустить в увольнение, чем потом наказывать.

С Володей Колосковым, с которым мы сидели на Московской гарнизонной гауптвахте, случилась очень неприятная история. В летний отпуск он ездил в Ленинград. Пока поезд восемь часов шел до Ленинграда, он с товарищами уговорил проводницу, и они её трахнули. Результат траха -- сифилис. Вот к чему приводят срывы с цепи. В двадцать лет всего хочется, и женщину тоже хочется. Хорошую женщину найти сложно, она сразу и не даст, а от сговорчивых женщин вот такие бывают неприятности. Отчислили Володьку из училища весной, незадолго до выпуска. В течение полугода ему дали возможность лечиться. Лежал он где-то в госпитале, а потом его отчислили с дослуживанием в войсках. Такую поблажку Володька получил благодаря дипломатическим успехам своего отца, с кадрами всегда считались, особенно если кадры сидят в Таманской дивизии. Не было бы у отца связей, выгнали бы в один момент.

7 Ноября, закончился парад на Красной площади. Парадные расчеты прибыли в расположение, сдали оружие и, переодевшись в парадно-выходную форму, стали разъезжаться. Парадный расчет всегда уходил в увольнение в полном составе. Вечером, сдав наряд по роте, я отправился в гости к АП. Праздничный стол, вино, цветы, горящие свечи -- это всегда приятно. Готовить она умела и готовила очень хорошо. Какая хохлушка не умеет готовить? В сравнении с курсантской столовой, домашняя еда всегда выгодно отличается. В тот вечер я покорил и победил её, этот не преступный Эверест, так, во всяком случае, мне думалось! Мой безгранично бьющий темперамент и энергия сделали свое дело. Я торжествовал победу, в сердце звучали фанфары. Она молодая и прекрасная, я тоже ничего, и у нас все случилось. С этого дня я чуть ли не каждую ночь проводил у нее. Спать я практически перестал. Уходишь в самоволку после вечерней проверки и отбоя и приходишь в казарму за час до подъема, чтобы лечь в кровать и по команде "Подъем!" встать и вместе со всеми бежать на зарядку. С АП спать не получалось, занимались любовью до первых петухов. Тогда же, впервые в моей жизни, она сделала минет! Незабываемое чувство неземного блаженства!

Спать приходилось на лекциях, и на занятиях, где только можно и как только можно. К вечеру нужно быть в полном порядке и выспавшимся. Вопросы с учебой решались как-то сами собой, я сильно на этом не зацикливался. Учеба волновала только тех, кто шел на золотую медаль либо на диплом с отличием. Мне это уже не грозило, я спал днём, чтобы не спать ночью. Так мы дожили до Нового года, первый раз на четвертом курсе я законным образом пошел в увольнение. Новый год я встречал с АП, а на следующий день мы поехали ко мне домой, в Кунцево. Я хотел познакомить АП с бабушкой. Бабушка накрыла стол и встретила нас, как и полагается, радушно и гостеприимно. От природы она - великолепный дипломат и очень тактично расспросила АП, откуда она, кто она?..

Бабушке было совсем небезразлично, с кем встречается её внук, а еще вдобавок и спит. К этому моменту я уже знал некоторые подробности из жизни АП. Родом она из Молдавии, была замужем, от брака имела трехлетнего сына, который сейчас живет с ее матерью в Кишиневе. Бывший муж -- офицер, служит сейчас в Москве. Причину их развода она мне объясняла, но формулировка развода была уж больно "мутной", что-то она не договаривала, и в чем-то явно была неискренней. АП была старше меня на три года, а выглядела чертовски хорошо.

После нашего посещения бабушка сделала свои выводы. Прожив к этому времени уже 65 лет, она хорошо разбиралась в людях и с полуслова могла понять, кто чем дышит и кто чего хочет. А главное -- она всегда могла дать дельный совет. Ее вердикт после этих смотрин был однозначный: бросай ее и беги как можно дальше, а то, что она в кровати хороша, так у нас полстраны хорошо трахается! Найдешь себе молодую девку и своих детей заводи, зачем тебе чужих детей воспитывать? Но меня сложно остановить. Слушать советы любящей бабушки, я не хотел.

Встретили Новый год, народ начал прибывать из увольнений. Чем больше мы учились, тем больше проблем стало возникать с нами, когда мы возвращались из увольнений. В этот раз случился рекорд по травматизму. Вовка Беляев по прозвищу Повар пришел с перебинтованной рукой и сказал, "что в руке взорвался взрывпакет, мол, хотел устроить на Новый год шумовое оформление". Потом выяснилось, что он на спор пытался выбить пробку из бутылки ударами ладони о дно бутылки. Бутылка от ударов разбилась и так в руку и воткнулась. Через месяц лечения рука зажила, остались только памятные шрамы. Сид отличился с взрывпакетом -- все пытался кому-то дать прикурить от горящего шнура, пока он у него в руке не взорвался. Гога тоже приехал с перебинтованной до локтя рукой. Перед Новым годом, занимаясь на перекладине, сорвал кожу на ладони, результат -- сильнейшее воспаление, пришлось резать ладонь и вставлять катетеры. Кто-то приехал с синяком под глазом. Погуляли, и очень хорошо погуляли, оторвались, так оторвались.

Наступил високосный, 1976 год -- один из самых тяжелых годов в моей жизни.

Пришел наш последний зимний курсантский отпуск. Я опять собрался ехать к отцу в Болград и по пути заехать в Кишинев в гости к АП, провести у неё несколько дней, а она -- навестить ребенка и маму. С её стороны уже начались разговоры о женитьбе, о нашей с ней свадьбе. Не хочу лукавить, уж много времени прошло с тех пор, но по поводу женитьбы я ей сразу "дал ответ", как только мы начали встречаться. Я сказал, что она "не герой моего романа" и жениться на ней я не собираюсь. Ее ответ меня заинтриговал: "Ну, это мы еще посмотрим!" В переводе на русский язык это означает: "Если ты спишь с женщиной, то обязан на ней жениться, а хочешь ты этого или не хочешь, так тебя об этом меньше всего спрашивают". И это у неё почти получилось.

Про такие истории я уже что-то слышал, сценарий очень похож на женитьбу моего отца. В таких историях меня всегда возмущает одна вещь. Женщины не затрудняются спросить у мужчины, что он думает? Его мнение для них не имеет никакого значения, и если вдруг мужчина даст отрицательный ответ -- это все! Это конец света! Вот и тогда мое мнение и то, о чем я думаю, меньше всего волновало её, "горячо любящую меня женщину".

Далее события разворачивались следующим образом. С АП мы купили билеты и готовились к отъезду в Кишинев. Бабушка узнала, что я еду с АП, сообщила отцу о моей поездке и просила его забрать меня с вокзала, чтобы тем самым помешать моим каникулам в Кишиневе. Как бабушка была права! Как она хотела уберечь меня от неверных поступков! Но это я понял позже, после того, как все свершилось.

Я всё сделал по-своему и прибыл в Кишинев на другой день от намеченной даты моего прибытия. Накануне на вокзале меня встречал отец, он прошел по всем вагонам, но меня там не нашел. Разобиделся на меня не на шутку. Когда дня через два я появился в Болграде, то выслушал от родителей очень много упреков. Погостив пару дней у родителей, понял, что прощать меня они не хотят и что нужно срочно линять обратно в Москву. Холодно распрощавшись, я отправился к АП.

У АП с матерью двухкомнатная квартира, можно сказать, в центре Кишинева. Она познакомила меня с матерью - очень приятная женщина, познакомила и с маленьким сыном -- хороший пацан. Кем АП представила меня своей маме, я не знаю, но спать постелили нам вместе. Спали мы вдвоем и особенно не предохранялись от возможных последствий наших интимных отношений. С презервативами в стране были большие проблемы. Отечественные презервативы, что одевай, что не одевай, -- когда он порвется, никто не знает. Импортных было не достать. Еще пару дней побродив по Кишиневу и ознакомившись с его достопримечательностями, я отправился домой.

Стоило вернуться в родную "конюшню", как жизнь сразу вошла в привычное русло: кровать, столовая, "бега" на свежем воздухе, и жениться никто не требует. И в самоволку можно спокойно сходить, к примеру, поехать в Капотню и попить пивка с копченой рыбкой, и голова от мыслей не болит.

На четвертом курсе, начал стремительно расти процент женатых курсантов, "женатиков". Многие прониклись мыслью, что жениться нужно до окончания училища и в войска прибыть с молодой женой. В двадцатых числах февраля женился Фролыч, первый из моих близких друзей. По моим наблюдениям, "женатики" были самые несчастные люди в училище. Если по какой-то причине в выходные дни они не попадали в увольнение, для них это было концом света!

В день нашего возвращения из зимнего отпуска произошла еще одна неприятная история с Димой Постоловским, нашим казанским кадетом (к этому времени он уже был женат). У него остались хвосты за несданные экзамены, и его не отпустили в отпуск. Он оставался в роте. Димка мужик работящий, договорился с командиром роты, что если за время зимнего отпуска он отциклюет все полы в казарме и покроет их лаком, то тот отпустит его дней на пять в отпуск, в благодарность за его мужественные труды по приведению казармы в порядок.

Пока мы были в отпуске, он день и ночь электрической циклевальной машиной скоблил полы в казарме, а потом ночами в противогазе покрывал полы страшно вонючим "Ленинградским" лаком. В этот день мы прибывали из отпуска. Так уж случилось, но ротный в назначенное для Димы время - в казарме не появился. И в обед не появился, и позже тоже не появился. От расстройства Димка поехал в Капотню, ну и попил немного пивка с водочкой. Часам к десяти вечера в казарме собрались все, и появился Воронов, и поддатый Димка. Димка - парень здоровый, ростом под 190 см и весом 90 кг, и кулак у него не маленький. Необязательность командира, в выполнении своих обещаний Димку сильно обидела, и он решил для порядка набить ему морду и восстановить попранную справедливость. Зачем он об этом только подумал, а потом и сделал это?

Выяснение отношений между Димкой и ротным началось еще в коридорах казармы с взаимных оскорблений и выяснений, кто о ком что думает и закончилось в канцелярии роты. Хорошо, что рядом оказался старшина Федя Гладской (он всегда на месте). Когда Димка пошел на удар, Федя успел прыгнуть ему на спину и повиснуть у него на руке. Мебель в канцелярии разлетелась в момент, и Воронов был прижат столом к окну, который таранил Димка с висящим на нем старшиной. Вбежавшие сержанты с трудом скрутили буяна, Димка - кабан здоровый. Эту историю спустили на тормозах. Но он всё равно нашёл, с кем подраться. Драка с курсантом третьего курса (папа этого курсанта был очень "волосат") для Димки это закончилось гауптвахтой и отчислением из училища с дослуживанием в войсках до первого дембеля. Когда мы выпускались, он уже демобилизовался и приходил смотреть на наш выпуск. У каждого своя судьба и свой жизненный путь!

В каком-то романе писали: "А завтра была война!" А у нас началась подготовка к тактическим учениям в Гороховецком учебном центре. Место нахождения лагерей -- Горьковская область. Тема учений -- "Мотострелковый батальон в наступлении на обороняющегося противника с боевой стрельбой". Тема учения серьезная, а когда это ещё и с боевой стрельбой, то это вдвойне серьезней.

К полевым выездам мы привыкшие, а здесь на учения всё нужно брать с собой. Палатки, печки, каркасы для палаток, и все это мы грузили на технику, на которой должны воевать, брали с собой всё, вплоть до дров. Их мы заготавливали в училище (искали по всем помойкам). В силу сложившихся обстоятельств, наш взвод на время учений был назначен комендантским взводом. В наши обязанности входило: регулировать движения на дорогах, способствующее беспрепятственному прохождению нашей колонны через перекрестки, на автотрассах и, соответственно, правильно указывать направление движение колонны. При движении колонны нас за несколько минут до ее прохождения высаживали на перекрестах, а потом последней машиной забирали с дороги. Это - наши действия в вопросах регулирования движения. Дальше наши обязанности сводились к несению караульной службы по охране штаба учений. На учения, как и положено, выезжали все службы училища, а также офицеры с кафедры тактической и огневой подготовки. Народу набиралось много, и весь этот народ должен сидеть в штабе и руководить ходом подготовки и проведения учений, а комендантский взвод должен - их охранять, обеспечивать жизнедеятельность, в том числе отапливать штабные палатки.

И вот мы тронулись, колонной прибыли в Ногинск, там погрузка техники на железнодорожные платформы. Нас поместили в плацкартные вагоны, и мы поехали. Через двенадцать часов мы прибыли в пункт разгрузки, на станцию Инженерную Горьковской железной дороги. Пока разгружались с железнодорожных платформ и выдвигались к месту проведения учений, началось резкое похолодание. На дворе -- февраль. В лес, в котором должен располагаться штаб, мы попали часов в двенадцать ночи. Столбик термометра к этому времени опустился до -43 градусов. Чудесная ночь! Мороз стоял такой, что ели и сосны трещали и стреляли, пугая нас! Полная луна светила почти как солнце! На небе ни облачка.

Мы надели на себя все, что только можно надеть: все вшивники, привезенные из дома, все комплекты теплого и холодного нательного белья. Если загадывать загадки про тех, кто в сорока одежках, -- то это - мы. В эту ночь мы занимались тем, что ставили штабную палатку УСБ. Это большая палатка, для обогрева которой использовалось две печки. На них и была вся наша надежда. Если быстро поставить палатку и затопить две печки, то можно будет отогреться, а может, и поспать. Снега в Гороховцах хватало, толщина снежного покрова - больше метра, и прежде чем ставить палатку, нужно расчистить место для неё. Но не это было самой большой проблемой. Палатку необходимо растянуть в разные стороны с помощью специальных растяжек, закрепить их за вбитые в землю железные колья. Вот эти железные колья и не хотели лезть в землю. Вбивали их кувалдами в промерзший грунт, а они только ломались и гнулись! Часам к пяти утра с неимоверными усилиями мы поставили палатку. Установили печки и приступили к их розжигу, но не тут-то было -- привезенные дрова оказались сырыми, гореть и давать тепло они не хотели. Обогреть промерзшую палатку, землю внутри палатки и воздух в ней чадящими дровами - это совсем не реально. В палатку снесли раскладушки, матрасы, подушки и одеяла для офицеров штаба. К этому времени из всех офицеров штаба с нами остался только один. Он и показал нам, как нужно спать в морозы. Поставив раскладушку возле печки и положив на нее три матраса, а сверху с десяток одеял, он разделся до нательного белья и юркнул под эти одеяла с головой. Что уж он там делал, я не знаю, не видел, но его мучений со сном хватило ему часа на три. (Очень упертый офицер). Через три часа он встал, слегка посиневший, оделся и пропал в неизвестном направлении, больше мы его не видели.

Офицеры различных служб училища прибывали на учения в КУНГах -- на базе автомобиля ЗИЛ-131 крепилась будка, оборудованная для жилья, со спальными местами, печкой-буржуйкой, протапливаемой углем, с умывальником, горячей водой и другими прелестями для жизни в полевых условиях. Там можно жить даже в эти ужасные морозы. Причем печка-буржуйка топилась водителем этой же машины, но с улицы - то есть личный состав не мешал господам офицерам по вечерам "рисовать карты предстоящих боевых действий".

Под утро я попытался повторить подвиг того славного офицера, только при этом не раздеваясь до белья. Взяв пять матрасов и, положив их на деревянный щит, который должен был в последующем служить полом, я улегся на них и накрылся еще тремя матрасами и кучей одеял. Попытался согреться и уснуть. Но это пустое, выдержал я минут пятнадцать, и еще час мне пришлось бегать вокруг палатки в попытке хоть как-то согреться. Наступило долгожданное утро, но мороз от этого меньше не стал, только в лесу стало светло и на небе появилось красное, обмороженное солнце. Так прошла первая ночь. Весь следующий день мы занимались оборудованием нашего полевого лагеря. Сначала мы снимали палатку, установленную ночью, и переставляли ее в другое, более удобное для штаба место, а железные колья и на новом месте опять не лезли в землю -- ломались вместе с кувалдами, которыми их забивали.

Наконец мы поставили и штабную палатку, и свою. У нас была двойная лагерная палатка из расчета на десять человек, а нас было больше двадцати. Расчистив снег до травы, мы уложили на землю привезенные с собой спинки от кресел из клуба, а в центре палатки мы поставили печку. Спасибо тому человеку, который придумал "реактивную печку". Если бы не эта печь, я не знаю, как бы мы выдержали эти морозы. Устройство печки -- проще не бывает. Четырехметровая толстостенная железная труба диаметром 100 мм заварена снизу куском железа, на который она вертикально и устанавливается на землю. Далее в трубе сделано несколько отверстий: заливное отверстие несколько ниже остальных, и в это отверстие через приваренную трубочку заливалось дизельное топливо. Выше по трубе еще два отверстия с приваренными к ним кусками труб -- это для поступления воздуха в трубу, и между ними еще одно отверстие - запальник -- через него поджигалось дизельное топливо, залитое в трубу. Когда солярка воспламенялась, и начиналось горение верхнего слоя, то толстостенная труба постепенно разогревалась до малинового цвета. В палатке становилось очень тепло и хорошо. Ну а шум от горения солярки и выделяемая от этого копоть уже никого и не интересовала, лишь бы было тепло. На эти дни - палатка стала нам нашим теплым домом, где в эти лютые морозы можно немного отогреться, поспать, и прийти в себя. Топилась эта чудо-печь сутками, не выключаясь. И самое главное -- не нужно ни дров, ни угля, а солярки было море.

Спать мы ложились по кругу, ногами к печке, головой к стенкам палатки. Поскольку с себя мы ничего не снимали, то спали в том, в чем и ходили. За ночь от раскаленной трубы раскалялось все: валенки, ноги в валенках и всё это потело. До пояса. Выше пояса тело мерзло. Голова в не снимаемой шапке упиралась в сугроб, и к утру шапка примерзала к волосам. А. В. Суворов говорил: "Держи голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле". В данном случае, мы свято соблюдали его слова, так оно и было!

Ночью мы несли караульную службу, то есть охраняли пустую штабную палатку со спящим истопником и несколько загнанных в сугробы КУНГов с офицерами. Караулили по часу, ходили на лютом морозе по проторенным в лесу дорожкам и смотрели, как бы враг не прислал к нам разведчиков или лазутчиков, и те не узнали бы, какие у нас тут морозы. За ночь, пока мы спали в нашей палатке, мы все вместе двигались по кругу вокруг печки и к утру совершали полный оборот. Лег вечером у входа в палатку и - проснулся утром только с другой стороны и тоже у входа в палатку. Пружина - наш замком взвода и еще два командира отделений умудрялись ночевать в кабине ГАЗ-66, прикомандированного к нам. В морозы двигатели в машинах не глушили, и они работали круглыми сутками. В кабине ГАЗ-66 можно повесить один гамак и на нем спать, как они там умещались втроем, до сих пор ума не приложу, видно, очень сильно хотелось спать в тепле.

С питанием на таком морозе, полная тоска. Пока привезут к нам с кухни горячую еду, она становится холодной. Нальешь первое блюдо в котелок, пока дойдешь до бампера машины, чтобы поставить котелок и поесть, а сверху на супчике уже ледяная корочка. Разбил корочку льда, похлебал немного супчика и - красота. Второе блюдо по теплоте тоже не лучше первого. Ели все холодное. Запомнилось, как мы резали замороженный хлеб. На морозе хлеб по твердости не уступал дереву, пока его везли из пекарни, он из горячего становился замороженным. Ножом разрезать его невозможно, только с помощью двуручной пилы, все на том же бампере ГАЗ-66 мы разделывали хлеб. Пилили хлеб на тонкие пластины, чтобы потом от них можно было откусывать по маленькому кусочку и, только согрев его во рту, проглотить. Создавалось ощущение, что ты ешь мороженое, в животе сначала становилось холодно, а потом хлеб согревался.

На учения мы поехали не с пустыми вещмешками. У нас с собой были запасы сгущенного молока, тушенки и еще много чего. Брали с собой и водочку. Вечером перед отбоем - исключительно только в целях профилактики, а не пьянства ради - мы выпивали из наших запасов. Водка, разлитая во фляги хранилась в нашем ГАЗ-66. Если бы во флягах была вода, то она бы давно замерзла, а водка на этом морозе только густела и становилась похожей на холодец или глицерин и из фляги выпадала в кружку кусками. Пить водку, охлажденную до минус сорока градусов, очень прикольно -- ощущения очень необычные, сначала по пищеводу идет холод, а потом раз - и тепло. Репчатый лук и чеснок, взятые для профилактики ОРЗ, замерзли намертво, и мы ими закусывали, как мороженым. За те пять дней, что мы были на учениях, морозы не ослабевали и держались в пределах сорока градусов. Если в первую ночь было -43, то и в последующие ночи: -42, -41, -40. Боевые действия прошли без нашего участия. Нас дальше расположения штаба не выпускали, и мы особенно никуда не рвались.

Учения закончились, мы победили, враг был разбит, мы на коне, враг на щите. Боевое ранение получил командир 11-й роты старший лейтенант Широкопояс (очень интересная фамилия; он возмущался, когда его называли Широкопоездом, и кричал, что он не поезд, а пояс). Во время проведения учений он пытался закрыть дверь в десантный отсек БМП, но его средний палец примерз к броне закрываемой двери. Вместе с пальцем он и закрыл дверь, а дверь весит порядка 110 килограммов. Так в двери БМП и остались две фаланги среднего пальца с правой руки старшего лейтенанта.

Все когда-нибудь заканчивается, закончились и учения. И вот мы опять стоим на перекрестках, регулируем движение наших колонн на станцию погрузки Золино Горьковской ЖД.

И тут случилось необъяснимое резкое потепление: за одну ночь температура с -40 скакнула до +5градусов. Прибыли на станцию, а там слякоть, в снегу начали появляться лужи, а мы в валенках и в сорока одежках. За эту неделю мы привыкли к своей одежде, вросли в нее, она стала нашей второй кожей.

Есть такой анекдот. Поспорили канадец, американец и русский, у кого морозы сильнее. Американец говорит: "У нас на Аляске выйдешь на улицу, плюнешь, пока плевок летит - замерзает - и на землю падает льдинкой". Канадец: "У нас выйдешь на воздух пописать, пока писаешь струя замерзает и на землю падает льдом". Русский на это ответил: "А у нас такие морозы, что срать на улицу ходим вдвоем". Его спрашивают: "А зачем вдвоем?" На что русский отвечает: "Один гадит, а другой ломом говно отшибает, чтобы не примерзло!"

Практически всю эту неделю мы в туалет по "большому" не ходили, а кушать худо-бедно - но кушали. И тут народ потянулся к вокзальному туалету, чтобы облегчиться. Это не анекдот, но то, что я там увидел, меня поразило. Если мыслить логически, получалось, что такой продукт в виде отходов жизнедеятельности организма живой человек произвести не мог... это была какашка длиной сантиметров в сорок и в диаметре сантиметров десять. Я не знаю, умер этот человек или нет, но хотелось бы увидеть этого былинного героя, который рожает такие поленья.

После погрузки техники на железнодорожные платформы нас опять разместили в плацкартных вагонах. Какой-то начальник дал команду натопить вагоны, чтобы отогреть "отмороженных" курсантов. Когда мы вошли в вагоны, то дышать там было нечем. Мне пришлось размещаться на третьей полке. Впервые за столько дней пришлось раздеться практически догола -- в вагоне была Африка. Допили водочку, оставшуюся от учений, и завалились спать. Сон лечит всё!

Закончились наши боевые учения и начались другие дела, появились новые проблемы. Время сошло с ума, его бег невозможно было замедлить или приостановить. Все стремительно неслось к выпускным экзаменами и выпуску из училища. Кто-то делал пластические операции, устранял дефекты лица и головы. Тёпа "пришил" себе уши, чтобы не торчали в разные стороны, Грицков уменьшил размер верхней губы, чтобы не называли губошлепом.

Кто мог себе позволить, к выпуску заказывал в ЦЭПКе шитые фуражки с высоченными тульями и шитые стоячие сапоги. Тогда это стоило баснословных денег -- все, что стоило больше двухсот рублей, было дорого. Каждому хотелось подойти к выпуску максимально укомплектованным -- с шитыми сапогами и фуражкой. Обмундирование - как парадное, цвета морской волны, так и повседневное, цвета хаки, и шинели - для нас шили индивидуально. Из пошивочной мастерской штаба МВО к нам приезжали закройщики, снимали мерки и шили. И еще пару раз нам делали примерки, подгоняли мундиры по фигуре. На выпуске на Красной площади мы смотрелись в них потрясающе, как новые пятаки.

* * *

Как ни печально констатировать, но в какой-то период в роте началось воровство! Народ организовался, по ночам стали дежурить -- выслеживать вора. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, была кража денег у Петьки Соколенко, у нашего Сокола. Родители прислали ему деньги, и они лежали вместе с документами, партийным билетом и правами. Украли все -- и это перед самым выпуском. Лишних людей в поиски не посвящали, работали малой группой, и старания принесли успех. Вор был пойман. Им оказался наш каптер Серега Матренин по прозвищу Матрена. Четыре года вместе -- и такой результат. Сейчас уже не могу точно сказать, били его или не били, но на Руси обычно за воровство били, значит, и его били. Он признался во всех случаях воровства, рассказал, куда выбрасывал документы, как рвал партийные билеты и как спускал их в унитаз.

Очередная человеческая трагедия -- отчисление из училища с дослуживанием в войсках до первого дембеля. Матрена был женат, женился одним из первых, чего, спрашивается, не хватало человеку? Ему еще повезло, что не стали передавать документы в прокуратуру и возбуждать уголовное дело.

Как-то быстро в 1976 году началась весна. Коля Воронов с наступлением весны продолжил традиции нашей двенадцатой роты: по утрам во время утренней зарядки бегать по десять километров вокруг Кузьминских прудов. Только мы к этому времени стали уже другие -- часть из нас откровенно сачковала на этих утренних пробежках, другая часть во время зарядки умудрялась пить пиво. В районе Кузьминского парка одна пивная открывалась в 7 часов утра. Вот мимо нее и пролегал наш маршрут, как говорят, с утра стакан -- весь день свободен. Были и такие любители. После пива эти любители неторопливо возвращались в казарму. Уже пешком, а не бегом.

Началась подготовка к сдаче государственных экзаменов. Для нас это означало больше полевых выездов в учебный центр в Ногинск. На один из таких выездов мы летели на вертолётах. Отрабатывалась тема "Действия мотострелковой роты в воздушном десанте". Это было незабываемое приключение -- напротив училища, через МКАД, было вертолетное поле. Марш-броском из расположения роты в полной полевой амуниции и во всеоружии мы выдвинулись к вертолетам, взлетели и через каких-то сорок минут были на тактическом поле, в учебном центре. Десантировались и атаковали не ждущего нас противника -- он явно с воздуха нас не ждал. Противник был разбит, а мы приступили к плановой подготовке, к сдаче госэкзаменов по огневой и тактической подготовке. Количество стрельб из всех видов оружия просто зашкаливало: мы стреляли днем и ночью, выполняли упражнения по стрельбе до тех пор, пока количество не перерастало в качество. Нашими оценками могли быть только отличные результаты, поэтому мы и тренировались.

Навыки, которые мы получили в училище, были незаменимым подспорьем в дальнейшей жизни и службе. Стрелять нас научили, и, если приходилось стрелять на спор, я делал это мастерски. Вооружение БМП, пистолет, пулемет, автомат и гранатомет, снайперская винтовка СВД -- все это наше вооружение. Во время государственных экзаменов были случаи, что от волнения курсант нажимал не на ту кнопку при стрельбе из БМП. Стреляя с ходу, это когда БМП движется, и на расстояние в 600 метров выстрелом из орудия, то есть гранатой, попадал в ростовую движущуюся мишень высотой 150 сантиметров. По условиям выполнения упражнения, это, конечно, не допускалось -- по движущейся пехоте противника нужно стрелять из пулемета, -- но какова натренированность! Стрельбы в учебном центре практически не прекращались. Дневные стрельбы переходили в ночные, а ночные - в дневные. Количество боеприпасов, израсходованное за время нашего обучения, наверное, измерялось только железнодорожными составами.

После учений мои взаимоотношения с АП начали видоизменяться. Почти в ультимативной форме я получил от нее "дружеский совет" и должен был принять его как руководство к действию. Все сводилось к тому, что я должен на ней жениться, то есть она должна выйти за меня замуж, но предложение руки и сердца почему-то сделала она. Мне это было совсем не понятно. Столь серьезная аргументация, как выяснилось потом, была вызвана ее беременностью. Поначалу я думал, что она шутит и своей "мнимой беременностью" пытается меня шантажировать, поэтому не принял ее слов всерьез. Тем более что жениться на АП, с самого начала наших с ней отношений, я и не думал. Но "без меня, меня женили". Из ее ультиматума выходило, что если я буду упорствовать и не изменю своего решения, то мне уготованы все несчастья этого мира, и жизнь моя будет сравнима только с жизнью в аду. Говоря русским языком, училище, с ее подачи, я не закончу, лейтенантом не стану, ну и, естественно, вся моя остальная жизнь пойдет под откос!

Я это уже где-то читал... по-моему, в первой главе этой книги, как раз это произошло с моим отцом, благодаря чему я появился на свет. Всё в жизни идет по кругу, похоже, что и я наступил нате же грабли, что и мой отец.

От этого предупреждения я не стал более счастливым. А далее следовало более позитивное: если я буду паинькой и женюсь на ней, то счастье мое будет безмерным -- и буду я в шоколаде. И с распределением у меня все будет просто отлично, и со службой у меня все будет тип-топ -- это она мне гарантирует. И вообще, ее всё устраивает, и я её устраиваю, она меня просто любит и обожает, и родители у меня прекрасные люди, и бабушка с её дачей под Москвой тоже ничего -- жить можно!

Опять та же история -- только опять забыли спросить меня, а что я думаю про все это и чего я все-таки хочу?

Ситуация явно складывалась не в мою пользу. Любые мои прегрешения, дисциплинарные проступки могли для меня иметь чрезвычайные последствия и выйти мне боком. О хождении в самоволки как-то сразу пришлось забыть. До выпуска оставалась какая-то пара месяцев. У меня включился инстинкт самосохранения!

АП начала развивать кипучую деятельность, и по мере того, как живот у нее становился все больше, она его не только не скрывала, а еще больше выставляла на всеобщее обозрение -- вот, мол, ваши курсанты какие, побалуются, обманут девушку молоденькую, невинную, а жениться не хотят! Сделав пару заходов в политотдел училища, и написав соответствующие заявления, она на время успокоилась и стала ждать решения командования по мою душу. Мой вопрос передали решать нашему командиру батальона Павлу Яковлевичу Вишнякову. Он был умудрен жизненным опытом, таких случаев на своем веку он порешал, как видно, немало -- каждый год к нему приходили родители обманутых девушек, понесших ущерб от курсантов его батальона.

Рассказывали про него, что в таких случаях он очень внимательно выслушивал потерпевшую сторону и, раз уж так случилось, предлагал написать заявление с освещением сути вопроса. Давал просителям лист бумаги, перьевую ручку, а сам в руках держал чернильницу. И как только заявитель пытался обмакнуть ручку в чернильницу, отводил ее в сторону. Заявитель начинал возмущаться и браниться на комбата, что тот не дает макнуть ручку в чернильницу. На что Павел Яковлевич резонно говорил: "Я не хочу, чтобы макали ручку в мою чернильницу и поэтому не даю вам этого сделать; если бы ваша дочь тоже не хотела, она, наверное, тоже бы не раздвинула ноги и не дала, а раз уж дала -- так разбирайтесь сами, кто чего больше хотел, и не обивайте пороги училища!" Примерно такой ответ получила от него и АП. У политического отдела училища рычагов давления на меня не было -- я не был членом партии. У меня не было партийного билета, за который можно хвататься, как за "женскую титьку", и понуждать меня к принятию решений, которых я бы не хотел. Тех, кто имел партийный билет, могли шантажировать исключением из партии и другими бедами. К моменту выпуска я не был даже кандидатом в члены партии, а оставался простым рядовым комсомольцем, а что с комсомольца можно взять, кроме анализов и комсомольских взносов? Таким я подошел к выпуску и присвоению первого офицерского звания - лейтенант.

Я не хотел жениться на АП, но это не значит, что я совсем не хотел жениться. Нас неоднократно предупреждали и настоятельно советовали жениться до выпуска или сразу после выпуска.

За два месяца до выпуска я сделал предложение руки и сердца своей однокласснице Ларисе (а что такого, я - Козлов, она - Барашкова), и как говаривала в последующем теща, сошлись козел и баран. Я - телец, она - близнец, брачный союз обещался быть не простым.

Мы подали заявление в Кунцевский ЗАГС, и наше бракосочетание назначили на 13 августа 1976 года. Невесте я объяснил ситуацию, в которую я попал, она ее восприняла довольно спокойно и своего решения выйти за меня замуж не изменила. У меня началась подготовка к выпускным экзаменам в училище и к свадьбе практически одновременно.


17. ВЫПУСК И СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ВЫПУСКУ

Пошивочная мастерская штаба МВО в штатном режиме выполняла заказ по пошиву нашей повседневной и парадной формы. Новую лейтенантскую форму привозили и развешивали в каптерке. По вечерам ее можно было взять и примерить на себя и даже походить в ней по казарме. Из казармы в лейтенантской форме выходить запрещалось. Свою последнюю экзаменационную сессию мы сдавали уже просто и легко, вся наша ближайшая жизнь была сориентирована только на сдачу государственных экзаменов, ГОСов.

Какие-то экзамены мы сдавали только в училище, а такие-то, как огневую и тактическую подготовку, в Ногинском учебном центре. На сдачу ГОСов сдали кучу денег на угощение преподавателям, проверяющим, помогающим и принимающим экзамены. Ассортимент угощения включал уйму всего: от коньяка до тортов, это было принято -- без хорошего угощения экзамены не принимались, такая вот традиция.

В ожидании выпуска в роте кто-то пытался внедрить солдатские традиции, то есть когда остается 100 дней до выпуска, нужно подстричься наголо и последующие три месяца отращивать волосы. В классной комнате по этому случаю повесили матерчатый метр, и каждый день от него отрезался один сантиметр. С каждым днем этот портняжный метр становился все короче и короче. Наголо у нас во взводе подстриглось человека три во главе с Лысым, которому всегда нравилось так стричься. Командование крайне неодобрительно относилось к таким повальным стрижкам наголо.

К сдаче экзаменов все готовились очень серьезно, для подготовки нам выделялось время, нас обеспечили материальной частью, чтобы каждый мог своими руками пощупать эту материальную часть и отработать нормативы. С завязанными глазами нормативы мы, конечно, не выполняли, а вот карандашом на чём только можно писали шпаргалки-подсказки. Залез в БТР выполнять норматив по замене охлаждающей жидкости, а там написано, в какой последовательности и что нужно делать, какие гайки и в какую сторону крутить. А для того чтобы что-то крутить, нужно сначала своими ручками это самое потрогать и для начала самому попытаться это покрутить. Вот этим мы и занимались при подготовке к ГОСам. Читали, запоминали, крутили и вертели.

При подготовке к сдаче такого предмета, как научный коммунизм, ничего вертеть и крутить не надо. Нужно просто сесть, взять толстую книгу под названием "Научный коммунизм", сосредоточиться и попытаться вникнуть в эту галиматью, постараться что-то понять, и что-то запомнить. Этот экзамен я сдал с оценкой "отлично". У меня такие предметы, как история КПСС, марксистко-ленинская философия ну и, конечно, научный коммунизм, всегда шли на "отлично". Поговорить ни о чём я всегда любил, могу это делать и теперь. После экзаменов ко мне подошел командир взвода и спросил, нужна ли мне отличная оценка за сдачу этого ГОСа? Или я смогу обойтись и хорошей оценкой? А то кому-то из наших медалистов поставили хорошо, но при моём согласии экзаменаторы готовы поменять ему - его "хорошо", на моё "отлично". Пришлось согласиться, для меня это было совсем не принципиально.

При сдаче экзамена по эксплуатации и хранению боевых машин мне поставили "хорошо". Моя давняя нелюбовь с кафедрой эксплуатации здесь сыграла свое чёрное дело -- они не смогли забыть и простить ту драку в Ямкино. За мой отличный ответ, я смог получить только "хорошо".

Огневую подготовку сдал на едином дыхании, что теорию на "отлично", что практические стрельбы -- тоже на "отлично".

По тактической подготовке получил "хорошо", почему - уже и не помню, видно, что-то перемудрил во время сдачи.

Итак, ГОСы мы сдали! А что дальше?.. А дальше началась наша золотая неделя. Это та неделя, когда мы уже не совсем курсанты, поскольку все, что можно сдать, мы уже сдали, но еще и не лейтенанты, поскольку приказ о присвоении нам первого офицерского звания министром обороны еще не подписан. И тут началась безудержная вакханалия -- командиры рот и наш комбат всю эту золотую неделю - седели волосами и восседали на большой пороховой бочке размером в четыре сотни человек. В одно мгновение батальон стал неуправляемым и не понимающим никого и ничего, кто бы ни взывал к их совести, с просьбой вести себя более благоразумно. Всё это не имело, ни какого обратного понимания.

Собрать всех, построить и проверить наличие личного состава стало практически невозможно, каждый занимался своими делами. Кто-то женился. Кто-то разводился. Кто-то поехал по знакомым девчонкам и застрял там. А кто-то в казарме пил водку и на все остальное не обращал ни малейшего внимания и не откликался. Кто-то, надев новенькую лейтенантскую форму, пьянствовал с девчонками в Кузьминском лесу, а по ночам пел песни. Кто-то ходил еще в курсантской форме, а кто-то уже в лейтенантской.

Нам выдали "приданое" -- комплект офицерской формы одежды в соответствии с нормами обеспечения военнослужащих. Военной амуниции набиралось килограммов сорок, и все это нужно было засунуть в матросовку (мешок от матраса). Нам выдавалось все, что необходимо для офицерской жизни, начиная от носков, белья, бушлата и до полевой сумки. Такое обилие материальных ценностей нужно было куда-то деть. Я, Хэнк и Гога, получив "приданое", с трудом вытащили его за пределы училища, взяли на троих такси и повезли это богатство ко мне домой, в Кунцево. Такси забили под завязку, влезть в машину смогли только я и Хэнк. В этот день я был в наряде, но пришлось пожертвовать нарядом и заняться вывозом имущества. В наряд я так и не вернулся, поскольку сменять меня, было уже некому -- все, кто мог уже разъехались по домам и квартирам, по друзьям и знакомым, по подругам и не подругам. А те, кто не мог уехать, лежали пьяными в казарме и спали.

Вопрос с распределением и направлением к местам дальнейшим службы для всех был уже решён. Кто-то знал о своем распределении, кто-то нет. В моём распределении отец участия не принял. Помочь мне правильно распределиться и начать службу в правильном месте - он не захотел. Какие на то были у него причины, я точно не знаю, а только могу догадываться. Одна большая причина, по которой он отказался мне помогать, как нестранно, была моя мать. С ее подачи или нет, но семья не приняла участия в моей дальнейшей судьбе. Отец в это время располагал достаточно влиятельными друзьями и знакомыми, которые могли мой вопрос решить на раз. Он отговорился тем, что "ему в жизни никто не помогал, он сам всего достиг, ну и я должен добиться всего сам". Хорошая отмазка! Получалось, с глаз долой -- из сердца вон!

Свое распределение я узнал, когда получал документы в строевой части училища. Вердикт -- КСАВО -- Краснознаменный Среднеазиатский военный округ. Место прибытия -- город Алма-Ата, штаб КСАВО. Но это было на следующий день после выпуска, а до этого я мог лишь смутно догадывался о своем дальнейшем месте службы. На беседе с командиром роты Воронов сказал, что я поеду служить во тьму тараканью, поскольку хлопотать за меня никто не хочет, а он своей властью отправляет меня в КСАВО. Обладал ли я чувством предвидения или только из своей вредности ответил ему, что как бы сегодня всё плохо ни сложилось, через год, в крайнем случае, через два я буду служить в Московском военном округе. На этом мы и расстались.

Забегу немного вперед. Через три года мы случайно встретились в автобусе, который курсировал между военным гарнизоном и станцией Наро-Фоминск. Я уже год отслужил в Кантемировской дивизии Московского военного округа, а Воронов поступал в Военную академию, они сдавали экзамены в учебном центре недалеко от Наро-Фоминска. За эти три года я стал другим человеком, с другим мировоззрением, прошедшим хорошую школу мужества и становления уже как офицера, а не курсанта. Раздражения по отношению к бывшему ротному у меня уже не было, жизнь многое перемолола и поменяла, но это уже другая история.

Тогда каждый остался при своем мнении. Ещё Воронов пообещал раздать нам наши объяснительные записки, которые мы писали на протяжении всей нашей учебы. Это была летопись наших славных и не очень славных дел, совершенных нами за четыре года. Это был кладезь юмора и нашей глупости. На этом материале можно написать не одну книгу, ничем не хуже, чем "Похождения бравого солдата Швейка"... Но не раздал. Водилась за ним эта черта -- не выполнять данные обещания.

Настал долгожданный день выпуска. С большим трудом к утру собрали батальон, но были в наших рядах и потери: двух моих друзей из одиннадцатой роты, Серегу Паршикова и Мишу Жиленкова, за два дня до выпуска отловили и посадили на Московскую гарнизонную гауптвахту. В назидание для всех распоясавшихся выпускников. Наш добрый и славный старый комбат Павел Яковлевич пытался на нас воздействовать и навести хоть какой-то порядок, но все было бесполезно. Свой выпуск Серега с Мишкой праздновали в камере. Лейтенантскую форму, друзья привезли им прямо на гауптвахту. Есть такое положение, что с присвоением первого офицерского звания все старые взыскания, наложенные на курсанта за время обучения, прощаются, и он начинает свою службу с новой карточкой учета поощрений и взысканий. Надев лейтенантскую форму в камере и дождавшись оглашения приказа министра обороны о присвоении им первого офицерского звания "лейтенант", они стали чисты перед собой и общественностью. Жизнь началась с новой и чистой страницы.

С утра в столовой училища организовали праздничный завтрак - это последний завтрак и вообще последний прием пищи в ставшем родным для нас училище. Все в новом, прекрасно пошитом парадном обмундировании. Мы выглядели великолепно, в нас можно было влюбляться просто с лёта, или мне так казалось и, может, только я так думал. Но все равно мы выглядели красиво. После завтрака традиционное построение на училищном плацу, добрые и хорошие слова начальника училища генерал-майора И. А. Магонова, стихи полковника Звездова -- все это придавало этому дню особую торжественность с налетом грусти прощания с училищем. Прохождение торжественным маршем по плацу, посадка в машины и -- Красная площадь.

Выпуски нашего училища проходят только на Красной площади, поскольку училище берет своё начало с территории Кремля.

На брусчатке Красной площади расставлены столы, на них разложены дипломы и нагрудные знаки об окончании высшего учебного заведения. На церемонии вручения -- председатель президиума Верховного Совета РСФСР товарищ Месяц. На церемонию вручения дипломов и нагрудных знаков приглашены генералы и адмиралы. И вот вручают мне мой диплом и нагрудный знак, меня поздравляют, я отвечаю по Уставу: "Служу Советскому Союзу!" Все, я лейтенант! Я доигрался до лейтенанта!!!

С трибун Красной площади на нас смотрели отцы и матери, бабушки и дедушки, жены и любимые девушки, друзья и знакомые, пришедшие увидеть новоиспеченных лейтенантов. Порадоваться за нас и посмотреть на нашу молодость и, может быть, немного позавидовать нам, ведь у нас столько всего впереди! На меня с трибуны влюбленными глазами смотрели моя невеста, мама и сестра.

И вот общее поздравление всем выпускникам, возложение венков и цветов к Мавзолею В. И. Ленина. Прохождение через Мавзолей и построение на Красной площади для прохождения торжественным маршем по этой святой брусчатке, видевшей много событий в этой стране. И вот мы идём торжественным маршем, отдаём воинскую честь военному командованию, партийному руководству, родным и знакомым.

Всё кончилось. Мы свободны. Мы лейтенанты!

Диплом об окончании в кармане, знак об окончании училища прикручен к парадному мундиру, мы принимаем поздравления от друзей и родственников.

Вечером в училище был назначен торжественный ужин в нашу честь. На этот ужин мы тоже собирали деньги, но многие не пошли. Этот праздник был организован даже не для нас, а для командования и преподавательского состава училища, чтобы им можно было поставить очередную точку в череде выпусков офицерских кадров из нашей кузницы. Пошли туда не многие, но от этого наш выпускной ужин для присутствующих там хуже не стал.

С Красной площади с мамой, сестрой и невестой я направился домой, там был приготовлен торжественный обед.

Наш праздничный выпускной бал мы готовили заранее, задолго до окончания. Был заказан "Бирюзовый зал" в ресторане Прага. Сдавали мы по 50 рублей с человека и 25 рублей за каждого приглашенного, и еще 10 рублей на музыку. В течение нашего торжественного вечера шло живое музыкальное сопровождение. Это было... очень круто... Июль -- это период, когда в Москве многие учебные заведения выпускают своих студентов. Вопрос заказа ресторана в июле, всегда стоял очень остро. Эпоха тотального дефицита затрагивала всё.

На период выпуска военных академий и военных училищ военный комендант Московского гарнизона отдавал негласный приказ: выпускников академий и молодых лейтенантов без особой нужды военным патрулям не трогать, а при необходимости - оказывать содействие, помогать добраться до места проживания.

Это была пьяная неделя -- мы ходили пьяные и веселые.

К назначенному часу мы собрались в ресторане. В основном все пришли уже с кем-то: кто с женой, кто с невестой, кто с подругой. Одиночек к этому времени у нас осталось очень мало. Из приглашенных нами, у нас был наш преподаватель -- подполковник Савин с женой. Наш боевой преподаватель тактики, у меня до сих пор к нему самые добрые и теплые чувства благодарности за его преподавание и человеческое отношение к нам. Это был тот самый преподаватель, у которого мы с Тёпой гуляли на свадьбе и делали музыкальное сопровождение на аккордеоне.

Поскольку мы собрались с подругами, то перейти нашему вечеру в пьянку - было не суждено. Заранее была продуманна культурная программа вечера: - музыка, - танцы и песни. Пружина (Коля Пружанец) успел заехать на аналогичное мероприятие, проводимое первым взводом нашей роты. Они праздновали в ресторане гостиницы "Украина", но без подруг. Через час с начала мероприятия добрая половина лейтенантов уже лежала в салатах и мирно спала.

Наше веселье длилось до утра; в июле светает еще рано. Пьяных не было, но и трезвых тоже не наблюдалось, все было в рамках правил. Не обошлось и без ЧП. Какие-то югославы то ли дверью ошиблись, то ли что-то хотели нам сказать, а может, и по какой другой причине (может быть, приставали к кому-нибудь из наших женщин), они влетели в наш зал и начали эмоционально махать руками. Кто-то из наших воспринял это как повод для выяснения отношений. Кончилось все тем, что иностранные граждане получили по мордасам, а во время этих "боевых действий" где-то на лестнице их телами было разбито зеркало. Путем сбора денег на разбитое зеркало и принесения извинений администрации ресторана и потерпевшей стороне конфликт был улажен, и праздник продолжался. А потом мы пели! Поющих в нашем взводе было больше, чем во всей роте, попеть мы любили и знали слова многих песен.

Когда стало светать, стали расходиться. Автобусы еще не ходили, а таксисты уже спали. Наш путь с невестой и друзьями лежал по Новому Арбату -- нам нужно было добраться в Кунцево. И тут на меня что-то нашло, появилось желание взять невесту на руки и нести ее на руках. Во мне на момент выпуска было 75 килограммов живого веса, выраженного в мышцах, -- четыре года физических тренировок не прошли даром. Взяв невесту на руки у пивного ресторана "Жигули", в самом начале Нового Арбата, я донес ее до ресторана "Арбат", ни разу не останавливаясь и не отдыхая. Бог здоровьем не обидел. Это был единственный случай в жизни, когда я хотел кого-то понести на руках, больше таких желаний у меня не возникало. На Чайковке мы смогли остановить поливальную машину и за три рубля вчетвером добрались до Кунцево. Я ехал на подножке, водитель включил поливалку, и в этом фонтане брызг мы ехали.

На следующий день я с невестой поехал в училище, в строевую часть, забирать документы и получать удостоверение личности офицера (гражданские паспорта для военнослужащих в те смутные времена были запрещены). Единственным документом для нас было удостоверение личности офицера. По нему покупали билеты на самолет, устраивались на проживание в гостиницах. Вот здесь, в строевой части, я наконец-то получил ответ на вопрос, куда же я поеду служить Родине?

Родина сказала: КСАВО -- Краснознаменный Среднеазиатский военный округ. 22 августа 1976 года мне нужно быть в штабе КСАВО. Где-то внутри себя я надеялся на чудо, но чуда не произошло. Жизнь продолжается, а дальше была свадьба.


18. ЭХ, ЭТА СВАДЬБА, СВАДЬБА...

День нашего бракосочетания назначили на 13 августа этого же високосного 1976 года. Число 13 не всегда считается счастливым, но других свободных дней в ЗАГСе не было.

Времени до свадьбы оставалось меньше трех недель, а "конь еще не валялся". Нужно было решить всё вопросы, связанные со свадьбой. Невесте нужно было сшить свадебное платье, и купить всё, что в таких случаях полагается. И мне тоже нужно было купить себе всё, что мне полагается. Идти в ЗАГС в военной парадной форме мне совсем не хотелось. И началась гонка со временем. На костюм не купили модный материал светло-серого цвета. С большим трудом уговорили соседа с первого этажа сшить мне свадебный костюм. Сосед вошёл в мое положение и согласился. Самыми модными тогда были пиджаки с большими лацканами и крупной строчкой.

У невесты тоже проблемы: в такие сроки никто не хотел ничего шить. Уговорили чью-то хорошую знакомую. Все делалось по знакомству и по блату. С обручальными кольцами тоже проблема: золотых обручальных колец в ювелирных магазинах не было. В ЗАГСе нам, как новобрачным, выдали талоны в свадебные салоны -- только там можно было что-то купить по приемлемым ценам. Деньги, полученные по окончании училища - а это было чуть больше 400 рублей, закончились очень быстро - пришлось падать на колени и просить у родственников денег на предстоящую свадьбу.

Моя бабушка взяла на себя самый ответственный участок -- это заказ свадебного стола и оплату ресторана, составление праздничного меню и калькуляцию всех расходов, с этим связанных. В этих вопросах она разбиралась и организовала ресторан по высшему разряду. Опять же по старым знакомствам -- в ресторане "Советский" много лет отработала ее подруга баба Шура (Александра Кулагина). Вот через ее знакомства и заказали стол в этом шикарном московском ресторане, теперь он называется "Яр".

В каком-то салоне я приобрел свадебные ботинки, по тем временам это были очень крутые ботинки: на толстой платформе и с высоченными каблуками, таких ботинок в Москве было совсем не много. Лет десять потом я пытался их убить, но они не убивались. Друзья брали их на прокат на особенно торжественные случаи, но и они не смогли их убить. Когда они мне надоели, я их просто выкинул -- нельзя же носить одни и те же ботинки всю жизнь.

Поскольку по окончании училища гражданской одежды у меня практически не было, то ещё встал вопрос моей экипировки и для гражданской жизни. Предыдущие четыре года я только военную форму и носил. Мама пыталась на мне, постоянно экономить и жала деньги на одежду для меня. "Тебе государство выдало бесплатно военную форму, вот в ней и ходи", -- говорила она. Да, мысли у неё всегда были очень интересные. Как в анекдоте: "Папа, папа купи мне ботинки!" -- "Сынок, ты еще коньки не сносил!" Такое же отношение было у матери и к отцу: зачем его баловать, зачем покупать что-то модное, ещё, чего доброго, дурные мысли в голове заведутся!

Лариса, моя невеста, где-то по блату, с рук, купила отрез ткани на джинсы. Качество джинсового материала было такое, что пошитые, опять же у каких-то знакомых за два часа джинсы, могли свободно стоять на полу последующие лет пять, пока не протерлись между ног. Материал был очень качественный, больше такой ткани я не встречал. В салоне для новобрачных купил гипюровую рубашку -- в ней и в джинсах я был просто неотразим.

Подготовка к свадьбе шла каждый день: бесконечная череда магазинов, в которых ничего нельзя было купить, или можно было купить только по блату и с переплатой.

Поскольку в ближайшее время мы должны стать мужем и женой, нужно было начинать решать сексуальные вопросы в нашей начинающейся семейной жизни. Лариса как-то уж очень это затягивала и отодвигала интимную близость. У меня по этому поводу складывалось странное впечатление: либо она её боится, либо что-то здесь не так. Какие мысли мучили её, я до сих пор не знаю: вдруг я лишу её девственности, и не женюсь -- что будет она с этим делать всю оставшуюся жизнь?

За неделю до свадьбы мы поехали на дачу и остались там ночевать. Попытки сделать её женщиной я предпринимал постоянно, но она упорно этому сопротивлялась. Поскольку до свадьбы оставалась неделя, то здесь на даче, она решилась все-таки отдаться. В этот теплый летний вечер бабушка постелила нам на террасе -- там стоял диван, да-да, тот самый, на котором ещё меня зачинали. И вот на этом памятном диване у нас всё и случилось. Я лишил ее девственности или мне так показалось, или мне так это было представлено. Я же не гинеколог, который может точно посмотреть и сказать, что там есть на самом деле. Крови почему-то не было. Почему? Ну, да Бог с этим - проехали! На тот момент мы решили еще один важный вопрос. Началась наша сексуальная жизнь!

Анекдот. Сидят дед с бабкой, едят кашу, вдруг дед бьёт бабку ложкой по лбу. Бабка кричит: за что? Дед: как вспомню, что не девкой взял, убил бы!

И вот канун свадьбы, вечером ночуем у меня в Кунцево, поскольку на завтра заказана свадебная машина, и забирать нас будут от меня. Ехать и забирать её, как того требуют традиции, в Петелино, где она жила, мы не стали. Примеряем её свадебное платье и мой свадебный костюм. И тут начинаются проблемы: костюм шикарный, но когда я его надел, мне показалось, что он совсем не смотрится, возникло чувство, что в этом костюме я жениться не могу. Крутим, вертим этот костюм и понимаем, что длина брюк совсем не моя -- брюки короче сантиметров на пять. Я сажусь, распарываю низ брюк, отпускаю их на пять сантиметров, подшиваю -- делать это я умел, и хорошо был запас, было что отпускать. И, о чудо! Костюм сел как влитой. Теперь можно жениться. Сосед снизу, который шил мне костюм, как потом, оказалось, был женским мастером, ему очень хотелось мне помочь, но с длиной брюк он немного напутал.

У невесты всё нормально, платье великолепное, всё везде подходит, но фата оказывается очень длинной -- и тоже не смотрится. Что делать? Никто не хочет подрезать фату. Принимаю командирское решение: беру ножницы и сам сантиметров на десять укорачиваю фату. Родственники за спиной что-то шепчут, и я слышу: плохая примета резать фату невесте.

В жизни ещё раз пришлось попадать под плохую примету. Это было уже на Кубе, пятью годами позже. Лариса была в положении и у неё опухли пальцы рук, обручальное кольцо, надетое на палец, стало приносить страшную боль. Снять его другими народными способами не получилось, пришлось принимать решение и пилить обручальное кольцо ножовкой по металлу. Помощи ждать было не откуда, только сам. Тоже плохая примета.

Утро 13 августа. Лариса спозаранку уехала в гостиницу "Белград", там ее знакомая парикмахерша сделала ей свадебную прическу и укладку. К дому подошли друзья и знакомые - те, кто был приглашен на свадьбу, и те, кто не был приглашен. Пришла свидетельница с ее стороны, очень высокая девушка. С моей стороны свидетелем был наш друг и одноклассник - Колька Омельченко. Кто, кроме него, мог быть свидетелем на моей свадьбе?! Только он!

Пришла свадебная машина. Мы выходим из квартиры и спускаемся по лестнице. Из соседних квартир вышли соседи и провожают нас взглядами, сзади слышу противный шепот соседки с верхнего этажа. Шептала она достаточно громко: "А невеста на обезьянку похожа, видно, ничего лучшего он найти не смог!" Такие слова, сказанные полушепотом, почему-то запоминаются на всю жизнь и сидят где-то в подсознании, избавиться от них очень сложно. Выходим из подъезда, соседи по дому перекрывают выход и требуют выкуп -- так положено. Положено -- откупаемся!

Под гомон соседей по дому и крики друзей садимся в машину и вперед -- в Кунцевский ЗАГС. Позируем на свадебные фотографии. Регистрация, росписи, кольца, целование, поздравления, шампанское, марш Мендельсона...

Я -- женат!

Когда первый раз женишься -- это очень волнительно.

До ресторана остается еще много времени, и мы, в соответствии с традициями, едем кататься по Москве. Ленинские горы, смотровая площадка с видами на Москву у МГУ. Шампанское, опять шампанское и опять шампанское. Опять катаемся по Москве и опять шампанское. Настает время, и мы выдвигаемся в ресторан "Советский" к накрытому столу, к гостям, приглашенным на это торжество. Присутствуют родственники с ее стороны, родственники с моей стороны, друзья её и друзья мои. Свадебный стол накрыт на 25 человек, пришли все. Поздравления, тосты, здравицы, крики "Горько!"

Всё, как всегда, и всё, как у всех, вот только драки на свадьбе не было, тоже, говорят, тоже плохая примета, если не было.

На свадьбе моего друга Славки Капшука новоиспеченный тесть приложил тещу о чугунную батарею прямо во время гулянья. Чуть не убил. Тоже плохая примета - через несколько лет, кончилось всё разводом.

Вечером, наплясавшись и нацеловавшись под крики "Горько!", мы собрались ехать домой. Такси решили не заказывать, поехали на электричке -- до Белорусского вокзала рукой подать. Было очень прикольно -- молодожены и в электричке!

И вот она -- первая брачная ночь, а тут проблема -- у молодой жены, "день красной армии". Вот тебе и вторая смена, вот тебе, бабушка и Юрьев день. А эта примета к чему?

На второй день мы с друзьями уехали гулять в Парк культуры и отдыха имени Горького. А родственники со всех сторон остались дома и продолжали гулять дома. В парке я в первый раз попал на аттракцион "Американские горки", очень захватывает дух. Целый день катались и развлекались на аттракционах. Приехав домой родственников уже не застали -- пить и есть они уже больше не могли, поэтому разъехались по домам.

Гулять по Москве нам осталось меньше недели -- на 20 августа мы купили билеты на самолет в Алма-Ату. Нужно лететь к новому месту службы. Неделя прошла в подготовке к отлету. Вещей у нас набралось очень много: одна военная амуниция весила больше пятидесяти килограммов. В доме нашлась пара парашютных мешков, от грузовых парашютов, отец у меня тогда ещё был десантником. К моменту отлета в эти парашютные мешки влезло 70 килограммов багажа (при моем весе 75 кг!), который нужно взять с собой. В багаж добавились подушки, одеяла, кастрюли и сковородки и другой домашний скарб. Я же стал женатым человеком!

* * *

Ну а теперь о той ситуации, которая сложилась вокруг меня к моменту нашего отлета в Алма-Ату.

Отец ни на выпуск, ни свадьбу так и не приехал. Сославшись на занятость по работе и невозможность на несколько дней прибыть в Москву, так он сделал свой выбор в наших с ним отношениях. В это время он занимался своим переводом в Москву. Через друзей решался вопрос о назначении его на службу в генеральный штаб ВС СССР. С этим назначением заканчивалась его служба в Воздушно-десантных войсках. Спросить его, почему он так поступил со мной, у меня не получилось. Спросить, почему он не протянул мне руку отцовской помощи, я так и не смог -- ни тогда, ни потом. Он прибыл в Москву через неделю после моего отлета.

Мать каким-то немыслимым образом сначала созвонилась, а потом и встретилась с АП. Было это до свадьбы или после свадьбы, теперь уже неважно, но ещё один кирпич ненависти по отношению ко мне она положила себе за пазуху. Ее отношение ко мне стало меняться прямо на глазах. Как она пережила мою свадьбу, я не знаю, но шиза косанула ее здорово. Свои мысли она держала при себе, но по её настрою чувствовалось, что она готова сорваться в любой момент. Сдержанностью в эмоциях и в поступках она никогда не отличалась. Прощались мы достаточно холодно. Причину этого холода я тогда не знал.

А я был счастлив -- меня ждала новая жизнь в неизведанных краях. Я был женат, у жены кончились "праздники", и это тоже радовало -- и это было прекрасно. Денег, подаренных на свадьбу, набралось рублей 600; это хорошие деньги. На медовый месяц и до следующей получки их должно хватить.

Моя бабушка соблюдала спокойный нейтралитет, и свои чувства никак не выражала. Только благодаря ее щедрости и умению решать сложные жизненные проблемы, и состоялась моя свадьба.

Бабушка оказалась единственным человеком во всем мире, кому я был не безразличен. Её беззаветная любовь ко мне в последующие годы заменила мне моих родителей. Что бы я делал в этой жизни без неё - без своего ангела-хранителя! Она всегда готова встать мне на помощь, жертвуя всем ради меня, даже жизнью и здоровьем. Тогда ещё я не был в состоянии оценить и понять это -- я всё принимал как должное. Теперь мне грустно от того, что я не смог при жизни сказать ей слов признательности и благодарности. Но я её любил и уважал как сильного и умного человека. Она могла давать свое душевное тепло и помогать. В последующие годы она доказала это и не раз по отношению ко мне.

20 августа в назначенное время пришло заказанное такси. Холодно попрощавшись с матерью и с сестрой, мы с Ларисой уехали в аэропорт "Внуково", и далее на Алма-Ату.

Это был последний раз, когда я был дома в Кунцево. Выйдя от туда, я так больше туда не вошёл.

Начинался новый период моей жизни, но об этом в следующей книге.


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Прошло 30 лет с момента выпуска. Это был 2006 год и это уже другая страна. Благодаря усилиям и стараниям нашего однокашника генерал-майора Андрея Тригука и его инициативной группы, была организована встреча выпускников училища образца 1976 года. Это была уже вторая встреча курсантов - выпускников 12-й роты Московского ВОКУ, первая встреча была в 2001 году, но, в силу сложившихся обстоятельств, я не смог туда попасть, а жаль!

Собралось процентов шестьдесят выпускников роты. Народ приехал из разных мест нашего постсоветского пространства. Приехала команда из дружественной нам Беларуси, теперь это отдельное государство. Встречу выпускников назначили у второго КПП родного училища. Я приехал на встречу на своей машине, хотя можно было и не брать машину. Нам были заказаны автобусы из гаража Министерства обороны, чтобы после посещения училища на них прибыть в гарнизонный Дом офицеров Московского военного округа на торжественный обед.

Припарковав машину на обочине, я увидел стоящих группками людей. Посмотрел на них и понял, что с этими людьми я когда-то встречался. Они все были на кого-то похожи, но что-то изменилось, просто так назвать кого-то по фамилии - язык не поворачивался. Пришлось подходить, представляться сначала самому, а потом спрашивать фамилии тех, с кем здоровался. Нужно было срочно менять систему координат и вносить поправку в свои воспоминания на тридцать лет.

Я говорил: "Козлов Виктор Алексеевич, а Ваша фамилия, извините, как?" Фамилии за это время уж точно позабылись, хотя раньше список вечерних проверок помнили наизусть. Кто-то изменился, но не очень и был узнаваем, а кого-то стало просто не узнать, что сделали с нами какие-то тридцать лет. Первое мое впечатление, что собрались чуть ли не участники Великой Отечественной войны. Толстые, пузатые, лысые, беззубые, седые, с непонятными лицами и притухшими глазами. Это всё, что осталось от тех молодцов, которые выпускались на Красной площади тридцать лет тому назад. Конечно, я немного сгустил краски - не все так плохо выглядели. Наш командир роты - Николай Воронов - в отличной физической форме и узнаваемый, он закончил службу в звании полковника, командовал курсантским батальоном в нашем родном училище.

Многие выглядели достойно. Про меня сказали: "Узнаваем полностью -- одеть курсантскую форму и можно опять идти служить Родине!" Только той Родины, которой мы присягали, уже нет, и больше никогда не будет!

Выпускники собирались группками, здоровались, обнимались, радовались встрече, расходились и собирались другими группками. Наш старшина роты Федя Гладской провел проверку прибывших на встречу, согласно заявленного списка -- прежде он это делал четыре года, каждый день, у него это хорошо получалось; службу он закончил полковником в Москве. Первым мероприятием стало посещение нашей казармы и фотографирование на ступеньках у входа. Поднялись на свой четвертый этаж, нашли свои кровати и сфотографировались на них, вспомнили, кто с кем рядом спал. В казарме мало что поменялось, даже паркетный пол, который мы по выходным дням циклевали стеклом, не поменяли. Курсантов в это время не было, они находились на полевом выезде в Ногинске. (Прямо как мы, в те славные времена).

Далее посетили построенную на территории училища часовню. Зашли в новый учебный корпус. Посетили музей училища, он находится в клубе. Музей нам открыл бывший командир - 3-го батальона полковник Янгорев, замечательная личность, ныне -- властитель училищного музея. Всю жизнь в училище и возле училища и никуда от училища. Ну, и общая фотография на память у главного корпуса.

А далее по машинам и - на банкет в Дом офицеров Московского военного округа, в Лефортово. Тут начали происходить интересные события. У кого-то на этом встреча с однокашниками и закончилась, они   поехали по домам. Нашлись какие-то неотложные дела, что их нужно было срочно решать. И если их не решить сегодня и сейчас, именно в этот день, то жизнь возможно остановится?

Наш лучший друг Тёпа -- Толя Демин -- сел в машину и уехал. А так хотелось пообщаться и поговорить, а не получилось! Один генерал прибыл на встречу выпускников в спортивном костюме -- надеть, наверное, больше было нечего. А на вопрос: "Что так?" Я получил хороший ответ: "А чего на вас, дураков, смотреть. Я так, на пять минут заскочил".

Неинтересно стало общение? Что за тридцать лет - двух часов не смогли выделить? Этого я никогда понять не смогу!

Заказанный обед был приготовлен на славу, инициативная группа поработала с оценкой отлично. И выпить, и закусить - всё было! Поскольку я не пью уже скоро двадцать лет (с этой вредной привычкой пришлось расстаться, так же, как и со службой в армии), чтобы не выделяться, налил воды в большую рюмку и в маленькую -- чокался маленькой рюмкой и запивал из большой, никто ничего не понял.

Выпили за здравие, выпили за училище, помянули умерших и погибших. Самым первым из нашей роты погиб Худой -- Валерка Худяков; сразу по прибытии к месту службы во время купания утонул в реке Кандалакша! Умер наш первый ротный, Володя Каверный, -- сердце. Афганистан тоже собрал свою дань!

До шестого тоста ситуация была еще управляемая, народ еще друг друга как - то слушал и реагировал правильно. И в этой, еще чуть контролируемой обстановке встал, СБ (назовем его так) и сказал: "А я Каверному не прощу, что он меня на втором курсе в увольнение не отпустил, он так сидел и улыбался, и так мерзко мне отказал, а мне так нужно было! И поминать его не буду!" Зал затих! Во как СБ торкнуло, тридцать два года прошло, а он забыть не может, что его в увольнение не отпустили! Видно, он в жизни так ничего и не понял. Болваном он был всегда, об этом знали все. А в академию поступил одним из первых, но это ему ни в чем не помогло. Высоцкий пел: "А если туп, как дерево, родишься баобабом и будешь баобабом тысячу лет, пока помрешь". Это, верно, про него было сказано. После таких слов нужно было принимать решение. К нему кто-то подошел и сказал: "Мудак, у тебя пять минут и если не успеешь убраться за это время как можно дальше, то свою рожу ты будешь лечить очень долго!" И такое случается! А я даже за него рад, он столько лет носил это в себе и тут выдал. Эта невысказанность, столько лет мешала ему жить, и тут он лишился этого. Живи... счастливо!

После шестой рюмки ситуация стала выходить из-под контроля. Все как-то разом заговорили, уже не слушая никого. Народ разбился на какие-то группки. Дальнейшие тосты произносились уже во вновь образовавшихся компаниях. Помещение наполнилось гомоном говорящих, тостующих, тостуемых и выпивающих. Я продолжал пить воду из одной рюмки и запивать водой из другой, но всем уже было все равно, что я пью и сколько.

Зал немного оживился, когда запел Сид. У всех лежали листочки со словами ротных песен -- тех песен, которые мы пели во время торжественных прохождений на строевых смотрах и на вечерних прогулках. Наша первая песня, которую мы начали петь еще на курсе молодого бойца, начиналась словами: "Прожектор шарит осторожно по пригорку, и ночь от этого нам кажется темней, который месяц не снимал я гимнастерку, который месяц не расстегивал ремень...". Да, это была наша строевая песня, и она была про нас. Про тяготы и лишения, которые мы преодолевали сначала в училище, а потом служа Родине. Зал подхватил слова песни, через столько лет она все равно оставалась у каждого в памяти.

Пришло время заканчивать нашу встречу. Хорошее заканчивается быстро. И эта встреча, организованная через тридцать лет после выпуска, подошла к концу. Разбившись на компании, те, кому не хватило, пошли продолжать праздник, кто в ближайший сквер, а кто в ресторан. Я забрал с собой Фрола и Гогу, приехавшего из Беларуси. Фрола подвезли к дому, а Гога поехал ночевать ко мне. С Гогой мы просидели и проговорили часов до трех ночи. Желание было обоюдное, хотелось поговорить и рассказать, что с нами было за эти годы и чем занимаемся сейчас. Хотелось просто выговориться. Запас спиртного для друзей я держу всегда, так что сидели не на сухую.

От Гоги я узнал про Хэнка (Колю Яковлева), это наш товарищ, Гогин земляк из Можайска. Училище он закончил с красным дипломом, благодаря своему усердию и настойчивости, закончил академию имени М.В.Фрунзе, дослужился до старшего научного сотрудника в институте военной истории. А сейчас находится в секте у Виссариона, где-то в Красноярском крае.

Истинно, пути Господни неисповедимы!

У каждого в жизни свой путь!

Времени более значимого и более насыщенного, событиями и получаемыми знаниями, чем годы учебы в Московском ВОКУ, у меня, больше не было. Дальнейшая служба тоже насыщенна событиями, но это уже другое. Эти яркие воспоминания тех событий, когда каждый новый прожитый тобой день, давал тебе что-то новое и важное для жизни - останутся в нашей памяти навсегда.

Нас ломали и гнули, вертели и крутили, а мы становились все крепче. У русского народа это называется - нас ебли, а мы крепчали!

10 марта 2011 года.


1