# Ухо Ван Гога

Андрей Вячеславович Козырев

Поэтические сонаты, фуги, оратории.

УХО ВАН ГОГА

Поэтические сонаты, фуги, оратории

Державину. Жизнь омская

Фуга

Я жил на Омке, - не на Званке, -

Когда из тьмы веков ко мне

Явилась Муза - голодранка

И замаячила в окне.

Она зашла ко мне погреться,

Залезла в душу и в карман,

И объяснила суть прогресса,

И водки налила в стакан.

Вы, Машка, Хлоя и Фелица,

Меня не смейте ревновать!

Для шуток с этою девицей

Нужна тетрадь, а не кровать.

Я с вами цацкаться не стану,

Ведь на земле известно всем:

Поэтам русским по Корану

Иметь дозволено гарем.

Мне всё дозволено и свято,

Святое место часто смято.

Жись без греха - что без стиха:

Мелка, соплива и тиха.

Так наплюём на наше горе

И запируем на просторе!

Глагол времён... Всё это басни.

Есть вещи слаще и прекрасней:

Вот на столе лежит арбуз

И выставил зелёный ус.

Вот разлеглась, ещё невинна,

Изнеженная осетрина.

Блины с икрой, как генералы,

Лежат горою после бала,

И разлитой по кружкам квас,

Являя нрав, шипит на нас...

Согласно истине столетней,

Литература - дочка сплетни.

И я с утра до самой ночи

В окно на двор уставлю очи,

Чтоб подсмотреть там стайку тем

Для од, элегий и поэм.

Какой народец населяет

Те животрепетны края,

Где в Иппокрену претекает

Моя иртышская струя!

Какие здесь мосты, дороги,

Какие старые чертоги,

И каждому здесь старику

Власть оставляет по пеньку.

Какая пыль! Какие были!

Какие дивы нас любили!

Какие стервы нас бросали!

Какие звёзды нам сияли!

В каких болотах мы тонули -

И вот теперь сидим вот здесь,

На Омке, в крепости, в июле,

И будоражим лестью спесь.

А Муза, девка крепостная,

Роман нам крутит, превирая

Сухую правду в сладку ложь,

И хренушки её поймёшь.

Российских од архиерей,

Приди ко мне и помудрей.

Тебе я расскажу о мире,

Бряцая на журнальной лире.

Журнал твой разум озадачит:

Какая в мире канитель!

А что там Вашингтон чудачит?

Пошто артачится Брюссель?

Варшава лезет вон из кожи,

Чтоб сажей нам замазать рожи,

И где-то бродит гад Игил -

Ошеломительный дебил.

А что у нас? Покой, затишье,

Песок да тополиный пух.

Ворует вор. Писатель - пишет.

Реклама - тешит взор и слух.

Гад - гадит. Машет пикой витязь.

На всяк вопрос - один ответ:

Вы молодцы. Вы здесь держитесь.

Страна в порядке. Денег нет.

Восстань, воззри, пиит свободный,

На синь народныя волны!

Пойми язык простонародный,

Доверь ему бессмертны сны!

Постигни правду нашей веры,

Пойми всю суть заподлицо,

В лицо Истории-мегеры

Влепи российское словцо!

Я всё ж чего-нибудь да стою,

Недаром пел, недаром жил.

И да залягу я рудою

Меж каменных Господних жил!

Окаменеет близь и дальность,

Разбьется звездная хрустальность

В тот страшный час, последний час,

Что уравняет с прахом нас,

Но и в кремнёвой вспышке света,

Что в судный день издаст планета,

Мелькнёт часть моего огня -

И Бог воспомнит про меня...

Прости меня, мой собеседник:

Чудачеств пушкинских наследник,

Я разбираться не привык

В том, что вещает мой язык...

Слова резвятся, как амуры,

Пред ликом девственной натуры,

Трезвы, ясны, вполне в уме,

А я уже ни бе, ни ме.

Но, и не смысля ни бельмеса,

Я всех зову на путь прогресса,

И пусть трепещет тот прогресс,

Что нас не взденет до небес!

Держава росская богата,

Трепещет в небе грозный флаг,

И всё не так у нас, ребята,

И слава Богу, что не так!

Ухо Ван Гога

Скерцо

Наш мир стоит на Боге и тревоге.

Наш мир стоит на жертве и жратве...

У жертвы, выбранной жрецами в боги,

Перевернулся космос в голове.

Его холстов бессмертные ошибки -

Зрачка безукоризненный каприз:

Плывёт над садом облако улыбки,

И в облаке струится кипарис.

Пылает ухо в пурпурном закате,

Кровь виноградников пьянее книг,

И пузырится звёздами хвостато

Ночного неба чёрный черновик.

Сухой голландец, тощий и небритый,

Сам для себя - дурдом, дурман и страх,

Взирает на подсолнечье с палитрой,

Сжимая трубку старую в зубах.

Он слышит сердцем звуки небосмеха,

Он ловит кистью Божий смехолуч,

И ухо отзывается, как эхо,

В ушах листвы и в раковинах туч.

Он совершит святое разгильдяйство -

Мазком к холсту пришпилит высоту.

Джокондовское снится улыбайство

Подсолнухам, врисованным в мечту!

Звенит над храмом небо колокольно,

Чтоб нам зрачки от скуки протереть,

Но всё же вечно смотрим мы - невольно -

Туда, куда так больно нам смотреть!

Прозрачная идёт по склону лошадь,

И жалуется ей сквозь холст Ван Гог,

Что башмаки его устали слушать

Рассказы неоконченных дорог...

Творец в сверкальне сна полузеркален.

С холста струится солнечная кровь.

Мозг гения прозрачно гениален,

И сквозь мозги сквозит сквозняк богов!

2

Вот он идёт - не человек, - дурман,

Дурман небес, чудачества лекало.

Он пьян, давно упал бы он в бурьян,

Когда б за крылья небо не держало.

Он пьян, но не от нашего вина,

А от другого, - горше и суровей.

Кровь виноградников всегда красна,

Как солнце, конопатое от крови.

Он пил всю ночь глухой абсент легенд.

Полынный вкус небес во рту дымится.

Абсент легенд - священный элемент,

Он миражам даёт черты и лица!

А рано утром, только он проспится,

Увидит Бог, живой в его зрачке,

Как солнце сквозь подсолнухи струится,

Бушует, пляшет в каждом лепестке!

Пусть барабанит в жилах кровь-тревога,

Пусть грают птицы, небо вороша, -

Подсолнечье - вот небеса Ван Гога!

Подсолнухи звенят в его ушах!

Художество не худо. Всё - оттуда,

Где метеор - взамен карандашей.

Да, вот такая амплитуда чуда -

От неба до отрезанных ушей!

Под куполом цирка


Оратория


1

Огромный купол, гулкий и пустой,

Куда приходит сумрак на постой,

Где в полутьме огонь рисует знаки, -

Сюда стремится ум в вечерний час.

Здесь щедрый Праздник собирает нас,

Здесь, как артист, танцует луч во мраке.

2

Как будто слово, линия звучит,

Когда гимнастка сквозь простор летит.

Взвихрённый свет её чуть видит, робок.

Пронизаны огнём и плоть, и кровь.

Здесь Время отдыхает от трудов,

Здесь лишь Мечта работает, как робот.

3

И Хитрый Глаз над куполом суров.

Пронзая взором сей Великий Кров,

Он пишет, как стихи, меня - поэта,

В глубь жизни обратившего свой взгляд,

Когда мгновенья пчёлами летят

На скрытый в вышине источник света.

4

Здесь - мы взошли на высший пик времён!

Обозревая твердь, и явь, и сон,

Мы видим - по краям воздушной ямы,

Порой сходясь в единое гнездо,

Порой цветя колючею звездой,

Свет ртутью разлетается багряной.

5

Я радуюсь игре лучей с туманом,

В которой, может, сам игрушкой стану.

Водоворот обмана, зла, добра,

Зверей, людей, огней круговращенье,

И жизнесмерть, и смертовоскресенье -

Игра, игра... жестокая игра.

6

Игра, я - твой! Себя я вновь узнаю

В гимнастке, что летит из пушки к раю.

Живого тела слиток золотой,

Мерцающий над тёмною ареной, -

Ты - образ человека Перемены,

Творца игры - жестокой и святой.

7

Добра и зла не знает сей уродец -

Бесстрашный, юркий цирковой народец.

Юродство, бесовство, обман в крови -

И детский смех, и свет лучей искристых,

И риск, и страх, и хохот сил нечистых,

И низверженье вниз с высот любви...

8

Да, в цирковой подзвёздной Одиссее,

Где тело, овладев душою всею,

Даёт ей трудный, роковой урок, -

Земной урок бескрылости крылатой, -

Здесь Ева и Адам не виноваты,

Здесь первородный грех пошёл не впрок.

9

И ты, гимнастка, жаркая от зноя,

Мелькающая солнечной иглою

Под куполом, сшивая тень и свет, -

Ты превратилась вся в клубок событий.

В нём на одной из спутавшихся нитей -

Груз всех земных падений и побед.

10

В лучах мелькают тело, ноги, грудь, -

На них присело Время отдохнуть,

Как на качели, чтоб взлететь повыше.

Она ваяет телом, как резцом,

Скульптуру света, - светом мы поём,

Мы свет багряный, словно песню, слышим.

11

Господь, за что её Ты бросил в Лимб?

Кольцо арены - словно круглый нимб,

Простёртый, чтоб могла она разбиться.

Страх высоты - коварный, хитрый бес...

Но сквозь круги ступенчатых небес

Она летит - стремительнее птицы.

12

Нырнёт во тьму, прозрачнее медузы, -

И темнота расходится, как шлюзы...

Вот слиток тела есть, а вот - исчез,

Как золото, расплавленное ловко...

Она висит, как гирька, на страховке, -

Судьбе бескрылой злой противовес.

13

Звучит во всех суставах звёздный туш.

Жизнь - это свет, и дрожь, и трепет душ.

Грех допустим - исключены ошибки.

Весь путь её - по роковой черте:

Её, почти предсмертной, высоте

Известен вес восторга и улыбки.

14

Здесь перед нами встала на пуанты

Судьба земли, разъятая на кванты.

Глухой глагол времён, металла звон, -

Он просто по-иному оркестрован,

Чем похоронный звон, он здесь раскован,

В весёлый детский хохот обрамлён.

15

Скрывает лица маска - как могила.

Когда б мы раньше знали, что за сила

Таится в маске, как она крадёт

Нас у себя, - не стали бы смеяться

Над клоунами, мы, - лжецы, паяцы,

Играющие роль за годом год.

16

И вновь дрожит в лучах неутомимо

Сердцебиенье вечной пантомимы,

Которой имя - Жизнь, источник мук

И радостей, набухших, словно колос,

Когда движенье обретает голос

И тяжесть мира обратилась в звук.

17

Лети, лети, бескрылая, крылато,

Над космосом, на атомы разъятом,

Сквозь нашей жизни блеск и темноту,

Над шабашем чертей, гуляк и звуков,

Над морем вздохов, шёпотов и стуков,

Лети, лети - переступи черту!

18

Игра, игра - мятеж, налитый светом,

Ад, к небесам хлопками рук воздетый,

Орбита сцены, брачное кольцо

Земли и неба, плоти и полёта,

Левиафан в обличье Бегемота,

Последний Ангел, прячущий лицо!

19

Лети под вечным Куполом, как атом

В небесном цирке, на хлопки разъятом!

Я верю в верность твоего добра.

Последними мытарствами проверен,

Я твоему огню и мраку верен,

Игра, игра... жестокая игра!

Третий глаз

Когда во мне проснётся третий глаз

И я - сквозь толщу темноты - увижу

В глуби земной нефть, золото, алмаз

И будущее, ставшее мне ближе,

Произрастающее из земли,

Как тонкий стебелёк, без разрешенья,

Не опасаясь тлена, тла и тли,

Порой теряясь в огненной пыли,

Порой от зноя прикрываясь тенью, -

Я встану, холодом скупым дыша,

Над правдой, ложью, небылью и былью, -

И защебечет звонкая душа,

Как воробей, в клубах житейской пыли.

Я вижу всё: насквозь прозрачна мне

Вся подоплёка солнечного неба.

Я вижу: в небе - то же, что на дне,

В просторе - то же, что и в глубине,

И весь наш мир - живого сердца слепок.

Молчи! Возьмись за этот тяжкий труд,

Стальными обручами стисни сердце,

Как перст к устам прижавший Горпехруд,

Бог тишины, пророков и младенцев.

Молчи! Молчанье - правота твоя,

Самотворящееся изваянье.

Как форма для сверхпрочного литья,

В тебе пусть сформируется молчанье.

Оно набухнет сутью, возрастёт

И породит гигантов и титанов -

Укажет на три вечности вперёд

То, чем я был, чем после жизни стану.

И выпрямляется упрямый рот,

И кровь шумит в глухом удушье слова, -

И жизнь, прожитая наоборот,

С конца к началу, ждёт начала снова.

А если я, житейские кроты,

Не знаю правил вашей суеты, -

Я здесь, простите, попросту не в теме.

Я редок в этой солнечной системе.

Я редок там, где на базарах дня

Торгуются слепые за подделку,

Где давка, щебет, шум и толкотня,

Где небеса жидки, а реки мелки, -

Здесь, в солнечном сплетенье зла и лжи,

Я в тень, как в монастырь, собою заперт,

Я - не мираж, чтоб верить в миражи,

Я, сам себе - бедняк, и храм, и паперть!

Я сам себе - судья и приговор,

И преступление, и наказанье.

Ко мне Господь простор небес простёр,

Чтоб мой зрачок пил чистое сиянье.

Я сам в себе обрёл свои права.

Я их вскормил - слезами, потом, кровью.

От свежей истины кружится голова,

Хмельна, пьяна, жива - и тем права,

И небосвод подходит к изголовью...

Всё очень просто - проще простоты.

И с убываньем дней я не убуду.

Быть лишь собой, собой - до немоты,

До хрипоты, до вечной красоты,

Не знать остуды, не боясь осуды.

Мои слова понятны и просты.

И жизнь - проста.

И сердце

верит

чуду.

Рерих

Фуга

Мы - беловодцы, мы - гипербореи,

Из неба, снега и сиянья смесь.

Над гималайской тропкою, старея,

Мерцает голубая дурь небес.

Медлительные, словно черепахи,

У входа в храм, храня глухую честь,

Как иероглифы, стоят монахи,

Самих себя пытаются прочесть.

Мохнатые народы в белых кручах

Веками вход в подземье стерегут.

Их каменистая судьба - не лучше,

Чем огненная йога войн и смут.

Несутся звуки войн, как будто черти,

В фарфоровые, злые небеса.

Тибет, как кукла на руках у Смерти,

Наивно пучит синие глаза.

Вращенье колеса... Молчанье храма...

Багровый, вечно нежилой восход...

И жизнь разинута, как яма Ямы,

И смерть разинута, как небосвод.

В горящем мире, средь чумного пира,

Едва звучит мелодия чудес,

Но Рерих, словно Рюрик, с камня мира

Глядит в восточное лицо небес.

Молчит устало нежилое небо,

Скуластых гор улыбка тяжела,

И сами порождают чудо-нервы

Смешенье правды, лжи, добра и зла.

Я эти бреды, странные, как Веды,

Пишу в тетради, и мелеют дни,

И в будущем я вижу - беды, беды...

Ом мани падме хум,

Или лама савахфани.

Как прост простор! Простая правда праха

Нас не сведет, несведущих, с ума.

Звучит трубой тибетского монаха

Либретто оперы "Священная Зима".

Святой и грешный, огненный и тленный,

Свой узловатый напрягая мозг,

На смертной высоте, поверх Вселенной,

Молюсь, струюсь, теку, как белый воск.

Здесь, на отрогах смерти, в Гималаях,

Нашёл себя я, сам себе не рад.

Здесь облака и ламы принимают

Веков и гор предсмертный плац-парад.

Молчат, скрывают золотую сказку

Остроги многорогих острых гор,

И неулыбчив, и вдвойне неласков

Земной нечеловеческий простор.

Вопросы изогнулись червяками

Из яблока, что ел в раю Адам:

Что жизнь твоя? Чего ты ждал веками?

За что ты отдан бесам и годам?

В уме держу я правду, как в застенке,

А правда - рвётся совершить побег,

Путь держит в Персию заблудшим Стенькой,

Находит - плаху после ста побед.

Как жаль, что тело на меня надето!

Я вижу, как, не чтя моих трудов,

Века сияют азиатским светом

Сквозь каменные веки городов.

И, сквозь тысячемильную преграду,

Я вижу, - мне даёт Махатма знак, -

Как Азия идёт по Петрограду,

Сквозь сложенный из камня древний мрак.

Русь бредит Богом, ей и неба мало,

Она стремится за небо утечь, -

И Азия с Финляндского вокзала

В гранитном Петрограде держит речь.

Бушуют скифы в петроградском храме.

Поэма Блока явственно горчит.

Мадонна с азиатскими глазами

Молчит, молчит, молчит, молчит, молчит...

Рай общий у Христа, пророка, Будды,

Но в каждом грешнике - свой личный ад.

Обломов, будто русский Будда будней,

Залазит глубже в пёстрый свой халат.

Но слушай, но - внимай, благоговея:

Укутанные в шубы и в меха,

Над Родиной твоею и моею

Махатмы могут крыльями махать...

Мы, Рюрики, Мамаи и Иваны,

В азийском ханстве Хама все равны.

Но рано нам достались наши раны,

И наши страны слишком уж странны...

Но сквозь заброшенный на небо невод

Текут ветра, неведомым дыша,

И горы скалятся, и рвётся в небо

В их челюстях зажатая душа...

И явлен мне столетий острый остов -

В нём синий хмель запретных нам высот,

И человек, как вечный гость погостов,

И жизнь, навеки вплавленная в лёд.

КОЛУМБ ВЕРНУЛСЯ

Монолог пьяного адмирала

На небе светит глупоглазый месяц.

Я на него готов завыть, как пёс.

На всю вселенную усы развесив,

Меня в таверне слушает матрос.

Ночь холодна, как будто королева.

Европа спит, грязна, как мой камзол.

И тошно представлять, твою налево,

Что я - источник золота и зол...

Когда стремился я в поход индейский,

Я не стыдился лести и вранья -

Руководила мной, по-компанейски,

Космическая алчность бытия.

"Нажива на живых рабах - гуманна,

Рабам спасает души - невзначай.

А золото - ведёт за океаны,

Питает разум, покупает рай".

Сто раз я кланялся убийцам и прохвостам,

Сто раз просил взаймы у дураков,

Сквозь океан тащил пропойц на чёртов остров,

Открыл дорогу в рай... и был таков.

Открыл? Проваливай! Тебя не жальче,

Чем тех рабов, что ты привёз, дурак!

...Моя метафизическая алчность -

Дорога в Новый Свет и Новый Мрак.

Ругнуться бы озлобленно и грубо,

Да смысла в злобе нет...как и во всём.

Индеец-раб нахально пучит губы,

Не понимая, что мы тут несём...

Себя учу я, как язык индейский.

Ночь молчалива, словно ветчина.

Смерть смотрит вдаль с улыбкой фарисейской,

А жизнь - скучна, как верная жена.

Я быть пытаюсь сумрачным и гордым,

Я умножаю злобу и враньё...

А королева холодна, как орден,

Как званье адмиральское моё.

...Я лгал. Я грабил. Я сменил отчизну.

Я знал похмелье, но знавал и хмель...

Хуан! Тащи бутылку. В небо брызну

Струёй бургундского... Я, кстати, вызнал

Научное определенье жизни -

Оно одно, простое: канитель.

Какая канитель, скажите просто, -

Мечтать о славе, золоте, добре,

Считать, что океан тебе по росту,

И оказаться смердом при дворе!

Они меня забудут, право слово,

Бог весть чьим именем прозвав страну,

Что я открыл... Но в этом нет худого.

Смешно другое, как я ни взгляну:

Сие забавно - стать в веках героем,

Рискуя жизнью, честью и душою,

Сквозь океан прокладывать следы

Для воровства, наживы и вражды;

Сквозь море рыскать, надрывая *опу,

Сто раз тонуть, в долги по грудь залезть,

Чтоб привезти в продажную Европу

Рабов, и золото, и модную болезнь;

В Мадриде плесть для грандов небылицы,

Просить деньжат, и жрать, и бабу мять...

Но тошно мне к чему-то зря стремиться

И что-то в этой жизни понимать.

Стреляй, скачи, живи... А что же дальше?

Как ни ломай башку, и не поймёшь.

Во всём, что мы творим, есть доля фальши,

И даже правда - это праведная ложь.

Мы лжём, что ищем новизны, открытий.

Для грандов всё равно, я жив иль мёртв:

Достаньте золото, а там - хоть не живите,

Хоть удавитесь... Бережливый мот,

Я промотал себя - за власть и деньги,

Которые сквозь пальцы утекут...

Да, все мы дураки, но все мы - дети,

Не знающие, что они - растут.

Мы подрастём. Мы, может, поумнеем.

Мы станем благодарней и скромней...

Мадрид мудрит, вино в нём - чуть хмельнее,

Чем в Генуе, и сумрак - чуть черней.

Европа пахнет лавром и лимоном.

И на черта я мчал за океан?

Добро везде слабо, а зло - бездонно,

Как океан... как этот вот стакан.

Я пью, я пью... и не напьюсь, дружище.

Мы, моряки, такие дураки!

Плывём куда-то, всё чего-то ищем,

Хотя не движутся материки...

И море нам бормочет матерки.

Мадрид мудрит, а гранды жаждут грантов.

Ночь молчалива, словно ветчина.

Откапыватель собственных талантов,

Я сам не знаю, в чём моя вина:

Я развратил открытием полмира,

Привёз вам попугая и банан,

Приполз в харчевню, сам себе не милый,

И пью, и злюсь, что до сих пор не пьян.

Европа спит, как мирная старушка...

А океан ворчит, как Бог, суров...

Хуан! Тащи бутылку. Где же кружка?

Куда нам плыть? Понятно всё без слов.

Чёрные дыры

Оратория

Там, где кедры шумят над рекой - Тишиной,

Там, где стаями ходят таймени,

Где лоснится и тает мерцающий зной,

Где курчавятся синие тени,

Где кузнечик, как Гамлет, твердит монолог

Водомерке - Офелии хрупкой,

Где под каждым кустом отдыхает пророк,

Где ковчег - в каждой малой скорлупке,

Там, где вечность качается серым крестом

На забытом живыми погосте,

Там, где люди не знают, что будет потом,

Но живут - беспричинно и просто,

Там, где звёзды не слышат во тьме волчий вой,

Над бездонною тленностью мира,

Над водою живой, над травой-муравой

Простираются чёрные дыры.

Небо чёрной дырою над миром стоит -

Над сияньем побед, над круженьем обид,

Над потехами чести и славы,

Над войной, над грехом, над расправой -

Пламенеет небесная чёрная тьма,

И тоскует, и сводит несчастных с ума,

И тоскует, и манит людей пустота,

Ни за что, ни за кем, в никуда, навсегда...

Ты не хочешь пропасть? Хочешь жизни земной,

Мелкой, как тарталетка на блюдце?

Чернота каждой буквы сквозит глубиной,

Из которой - вовек не вернуться...

Монитор на столе обжигает глаза

Чернотой, что внутри человека...

Хоть усни - в сновиденьях укрыться нельзя

От мерцания неба под веком...

Человек забывает, чем жил, что любил,

И ложится на землю, в душистую пыль,

И глядит в черноту, и глядит в высоту,

Только видит за мраком загадку не ту...

И исходит душа, этим мраком дыша,

И сочатся глаза, - утереть их нельзя,

И дрожат небеса, и трава-мурава

Прорастает сквозь тело, жива и права...


Но молчат заповедные чёрные дыры,

Но заря обжигает сияньем полмира,

И дрожат чудо-слёзы на кончиках век,

И летит, и летит в никуда человек...

И вздыхают пещеры, и снится надежда:

Может быть, там, за тьмою, не будет, как прежде?

Может быть, я пойму смысл этой игры

По ту сторону жизни... и чёрной дыры?

Гимн брату Солнцу

Египетский папирус, ХV век до н.э.

Встаёт рассвет, чадящий, как жаровня.

Атон-владыка, солнце надо мной!

Атон, мой брат! Ты мне по крови ровня,

В тебе - тепло моей любви земной.

Когда ты восстаёшь в первоначале

Над выжженной пустыней бытия,

И Сфинкс стоит у неба на причале,

Как каменная жёлтая ладья,

Перед тобой молчит, как утром - птицы,

Семья пространств, и истин, и времён,

И Ты, и Ты - единей единицы -

Во всех, во всём любовью повторён.

Ты сам в себе обрёл своё начало,

Сам возжелал себя и сотворил;

В Тебе всё наше гимном прозвучало,

Просторным гимном шелестящих крыл.

Лук небосвода согнут не лукаво,

И от небес не так уж далека

Египет, Кеми, Чёрная держава, -

Большое Солнце, синь, хлеба, река.

Течёт Река, и молятся деревья,

Воздевши ветви к небесам Твоим;

Грядут Твои небесные кочевья

Над связанным с землей путём моим.

Кочевник неба, Ты не знаешь дома,

Ты в ночь уходишь, словно в ложь вещей.

В ней всё Тебе нестрашно и знакомо,

И Ты - всеобщий, вечный и ничей.

Твоё сияние глухонемое

Нам озаряет сумрак жития;

Над миром, замирающим от зноя,

Ты - Высший и бесправный судия.

Что создал Ты, что мы Тебе создали -

Не счесть, не выразить, не передать...

И небосвод, открытый, как скрижали,

Стоит, тая закон и благодать.

Ты всходишь в высоте неизмеримой,

И небо кружится, как голова.

Тебе несу я, жаждою томимый,

Твоё вино, разлитое в слова.

С зари времён равны перед Тобою

И фараон, и раб, и Сфинкс, и прах,

И я, безродней ветра над рекою

И родовитей хлеба на полях.

Семейственность невидимого мира

Дана в семействе знаков и значков.

Ты выплываешь по волнам эфира

И пробираешься сквозь дебри облаков.

Висит над садом соловьиный воздух.

Земля, как двери, чуть отворена.

Ты свешиваешь свет с небес так просто,

Что нам Твоя загадка не сложна.

Когда природа восстаёт, как ода,

Из тьмы ночей, и хлеб шумит в полях,

Руководишь Ты жизни хороводом:

В Тебе - наш дух и прах, любовь и страх.

Но Ты бываешь зол; незрячей Волей

Ты озаряешь будни без чудес,

И нависает над Рекой и полем

Неизмеримый произвол небес.

И небо, каменея от молчанья,

Таит свои глухие прорицанья,

И с каждым днём всё злее, всё темней

Зверинец наших дел, вещей и дней.

Подпольное невидимое небо

Сквозь нас встаёт, сквозь нас текут ручьи,

И выглядят во тьме вещей нелепо

Безродные окрестности мои.

Земная боль, как цепь, связует судьбы,

И вся земля болит, как зуб с дырой.

И мне - устать бы, лечь бы, отдохнуть бы!

Виною окружен я, как женой.

Мы ждём, когда взойдёт пожар рассвета

Внутри судеб, что к смерти нас несут,

И бог с шакальей головой нас встретит

И отведет на свой - нестрашный - суд.

Ши хэт, вес сердца на весах загробья, -

Вот мерка жизни, вот - конец конца!

Мы - дети солнца, мы - его подобья, -

Сполна подвержены суду Отца.

Мы гимн поём глазами, - не словами, -

Взирая на Владычьи чудеса,

Когда меж крохотными лепестками.

Цветок хранит и держит небеса.

Сим позолоченным коловращеньем -

Из жизни в смерть - Ты утруждаешь нас,

Но мы, Твоё предвидя возвращенье,

Ждём в темноте рассветный судный час.

Мы знаем меру наших слов и песен:

Охрипла смерть, - жизнь не перекричать.

Твой свет, хранимый в слове, так чудесен,

Что на папирусах - Твоя печать.

Молитвы нам распахнуты, как небо,

Как двери в храм... хоть смысла нет и в них.

Молитвы хлеба, что измолот не был,

Звучат в молчанье дней и в нас самих.

Мы - хлеб небес, колосья золотые,

Мы - зёрна, что попали в круговерть.

И мельницы, безбожно-ветряные,

Всё перемелют: небо, жизнь и смерть.

В раздробленности нашей мы едины,

И нам - в масштабах неба - здесь дана

И ложь вращающихся лопастей судьбины,

И правда - боль казнимого зерна.

Египет позолочен и бездонен.

Течёт в просторах нелюдимый Нил.

Идут Твоей дорогой жрец и воин,

И фараон, и раб, лишённый сил.

Простор небес упрям и непокорен,

Но нам открыто время, как уста,

В которых смерть подобна смерти зёрен,

И жизнь - Твой свет, и синь, и пустота!

Голос из-под земли

(Пиндарический отрывок)

Наступает осень.

Обильный сад времён опадает,

И мини-юбки клином летят на юг.

Тяжёлые плоды осени лежат в ладонях наших,

И сок их, и яд их - дело рук наших.

Они сладки в устах, но горьки во чреве,

Как и предвещало нам Иоанново Слово.

Наше летоисчисление начинает отсчет своих лет с конца:

Десять, девять, восемь, семь...

У мира давно уже ампутирована Поэзия.

Но она продолжает говорить - фантомными болями.

Я - говорю!

Я сдираю с губ пластырь молчания,

И моя замёрзшая душа, как льдинка, вылетает изо рта.

Я умер сто лет назад -

И воскрес вчера, чтобы допить бокал дождя,

Стоящий на кладбище.

Я, врытый в почву по пояс,

Говорю свои слова, впитанные из неба.

Мои пятки - в каменном веке, а голова - в нейтронном.

В мозгу происходит последний звездопад,

И голос мой дрожит, как красный флажок.

Я пишу романы в стихах:

Роман - пожар и роман - дождь,

Роман - солнце и роман - серебряный месяц.

Я пишу - и недоумеваю:

Что скажет, когда заговорит, роща-молчальница?

Что скажут зелёные тучи деревьев?

Что скажет пыль на дороге тому, кто топчет её?

И что он скажет небу?

Неба и хлеба!

Мы задыхаемся без неба нашего насущного.

Оно подменено для большинства каким-то проворным воришкой.

У каждого своё небо:

У неба, что нависает надо мною, -

Вкус Бога и серебряной воды,

У туч в нём тот же размер, что и у моих стихов.

А у неба, нависающего над ближними, -

Вкус дыма, пепла и сигарных окурков.

Все мы - атомы этого неба,

Расщеплённого и расщепляющего.

А наше людоедское человеколюбие -

Это не взорвавшееся ли на атомы Евангелие?

Семь, шесть, пять, четыре...

Мир задыхается без неба.

Раздавленный голубь лежит на мостовой,

Крылья разбросаны,

Перья, мышцы и кровь слились в единое месиво.

Нежная голубиная кишка течёт с земли в небо...

Уже не разобрать, где клюв, где глаз синей птицы.

Но трепет разбросанных крыльев ещё помнит о небе полёта,

И небо полёта помнит о нём.

Раздавленный голубь, раздавленное небо -

Они вечно трепещут в нас,

Как те слова, которые мы должны были сказать

И не сказали.

Счёт продолжается: четыре, три, три с половиной...

Время открывает филиал Армагеддона в России.

И в переполненной вздохами тишине слышнее, как дышит

Оно -

Небо, исполненное глаз,

Время, исполненное глаз,

Стихи, исполненные глаз.

Они смотрят в нас, смотрят, ожидая, когда же мы, мёртвые,

Проснёмся.

Три, два, один, ноль...

Страшный Суд настал, и оказалось, что он не нужен:

Он уже совершился.

Каждый - сам себе суд, каждый - сам себе приговор, каждый - сам себе подвиг.

Всё человечество - коллективный Антихрист,

для того и было создано.

И все мы - сами себе кара,

Ненависть

И любовь.

Любовь

Расщепляющая

И расщеплённая.

Вот оно, братское слияние людей всея земли

в братском котле преисподней!

...Кругом возможно Бог.

Бог в виде женщины сидит в кресле и смотрит в окно.

Бог в виде яблока стоит на столе.

Бог в виде дерева шумит за окном.

Бог в виде дождя падает с неба.

Бог в виде лужи пьёт Бога в виде дождя.

Бог в виде воробьёв купается в Боге в виде пыли...

Как я люблю этот нескончаемый Божий воробьиный щебет!

Он - во мне, он - в тебе, он - в любви нашей,

В любви, совершающейся

Под стук копыт всадников Апокалипсиса.

Чаши часов переворачиваются.

Созвездие Быка мычит в небесах.

Я совершаю перед тобой победоносное коленопреклоненье,

И тишина, оторвавшись от моих губ, плывёт к твоим.

Псалом сомнения

Я, Боже, - словно дом, где окон нет,

Где странники и то не заночуют.

Я сам в себе ищу укромный свет,

Ищу того, что ангелы не чуют.

Ищу знамений, знаков и чудес,

Рассудок тешу грёзой золотою,

Но надо мною, над моей тщетою

Навис огромный произвол небес.

Я - тень от тени, я - светец от Света,

Я - прах от праха, персть Твоей земли.

Я - Блудный сын истлевшего Завета,

И ветер чешет волосы мои.

Читаю Книгу Книг. Твоя угроза

Мертвит меня, вздымая от грехов,

Но буквы - как узоры от мороза,

Ползущего по стёклам древних слов.

Молюсь, внимая нищей славе нашей;

Сложу десницу с шуйцей, словно храм,

И вот - в мои ладони, словно в чаши,

Течёт душа со мраком пополам.

Бьюсь лбом об землю, землю пью горстями,

Тону в пыли, что скоро станет нами,

И жду, когда сквозь пыль взойдёт мой рай.

Земля, прильнув к устам, как слог молитвы,

Ждёт голоса - для жатвы или битвы,

Спеша собрать богатый урожай.

Я - верую! Я верю - птичьей верой,

Что я - Ничто меж двух огромных крыл,

Которыми - поставив бред над мерой -

Ты весь неизмеримый мир покрыл.

И надо мной сгущается пучина,

Как крутизна завета, как кручина,

Которою, злословный, я пронзён,

Измерен, взвешен, поделён, спасён.

Взор проникает в тёмные чертоги

Далёких звёзд, что Ты явил нам Сам;

Твой мрак, спускаясь на мои дороги,

Рукой прохладною ведёт по волосам.

Сей мрак, вздымаясь, как огонь свечи,

Жжёт мне уста и шепчет:

- Не молчи!

И я гною свою немую плоть,

Полет свершив коленопреклоненный, -

Отшельник, бесами вотще плененный

И над земной юдолью вознесенный

В глухую тьму очей Твоих, Господь.

Став глиною, немою, безупречной,

В Твой сон вонзаю я прогорклый взгляд

И вижу в темноте вещей извечной:

Я сам себе - и сад, суд, и ад.

Всему, что зря утратил я сегодня,

Я предвещаю вечный свой возврат,

И гулко сводит скулы преисподней

Железная зевота адских врат.

Твой взор с небес - Твой синий взор ребёнка! -

В сознанье тонет, как чужой псалом;

Ищу Тебя в небесном хладе тонком

И стукаюсь о ветер гордым лбом...

Но я хочу на сей большой планете,

Что Ты вращал недвижимой рукой,

Так выколотить сам себя об ветер,

Как плащ, что полон сором и трухой!

Блажен, кто исчерпал свои недуги!

Смешон, кто от скорбей не стал святой -

В недуге он блуждает, словно в круге,

Очерченном великой слепотой!

Но Ты во мне взыграешь, как вино,

И я Тобой прозрею в глубь свою же,

И я пойму: в вещей полярной стуже

Твоё сиянье нам обречено!

И Ты прядешь из запахов Себя -

Из ладана, из амбры, из сандала,

Из ветра с гор, и нам, прозревшим, мало

Немой любви, и мы поём, любя.

Ты - Глубина - течёшь во мне, под кожей,

И мною продолжаешь голос Свой;

Моя душа, тепла от крови Божьей,

Течёт в Тебя - незначащей струёй.

И, вопреки всему, чем ад грозится,

Во мне покой Твой невесом и тих,

И Ты, как тернии и багряница,

Венчаешь Сам избранников Своих.

Горький мёд

Оратория

...Чтоб вековечно собирали пчёлы

Мёд Одина, хмельной и горький мёд.

Л.Мартынов

Мёд Одина, хмельной и горький мёд!

Тебя искали воины, пророки,

А находили - те, кто пишет строки,

В которых жизнь известна наперёд.

Мёд Одина! В нём - горький хмель высот,

В нём - город, рынок, улица, деревня,

В нём - правда, жгучая до воспаленья,

А кто его вкусил, - тот чужд вселенной,

И кто его простит! И кто поймёт!

Мёд Одина, хмельной и горький мёд!

...Всё дальше, дальше проникает взор

В земную плоть, в пороки и в пророков,

Он не боится сплетен и упрёков,

Всё - вопреки, и всё - наперекор!

И речь кривится, на губах дрожа,

И набухает в жилах кровь-тревога,

И горбится, пророчится душа,

Как чёрный ворон на плече у бога.

И в сердце потаённый скорпион

Яд мудрости неслышно источает,

И пусть душа пока ещё не чает,

В каких созвучьях отзовётся он!

Ведь я - не человек, а только взор,

Который Бог во тьму вещей простёр -

Всем вопреки, всему - наперекор!

Я обретаю сам в себе права

На слово, на пророчество и кару,

Но тотчас снисхожу из торжества

В глухую ночь немеркнущего дара.

Дар принесён! Постигни смерть и муку,

Чтоб ощутить, сам этому не рад,

Как небо, обернувшееся звуком,

Нам проникает в мышцы, в кровь, в талант;

Как, всей вселенною в ночи вспылив,

Господь течёт потоком метеорным

В ладони нищим, хитрым и упорным,

Кто понял непростой Его мотив.

Сквозь сумрак быта я звучу темней,

Чем в сердце индевеющая стужа.

Но пустота, укрытая во мне,

Не принимает пустоты снаружи.

Чужую примеряя слепоту,

Я рифмой вижу лучше, чем глазами

Ту музыку, что гибнет на лету

Сквозь пустоту, зовущуюся - нами.

И я, слагая строки про Него,

Жду в темноте имён, сродни могильной,

Когда бумага вспыхнет от того,

Что я пишу на тишине стерильной,

Ведь там, где замерзает тишина,

Стоит Господь, Дающий Имена.

И всё - наперекор, и всё - вперёд!

На сильных мира плавится порфира,

Когда они, законов правя свод,

Вычёркивают ангелов из мира.

Их вычеркни - и станешь сам нулём,

В который вписан мир, лишённый Бога.

Ты - ноль, вещей далёкий окоём,

В ночи ночей безвестная дорога.

А я - пишу, на раны сыплю соль...

Чернильница бездоннее колодца!

Я чувствую, как головная боль

Из одного виска в другой крадётся,

Дрожит рука, кружится голова,

И всё вокруг - смешно, грешно, нелепо...

На языке - слова, слова, слова,

А дальше - только небо, небо, небо.

Я не надеюсь, что меня спасут

Все те, кому я помогал на свете, -

Поэт - чудак, насмешник, божий шут,

И кто его поймёт! И кто ответит!

Я не ищу в сердцах людей сродства, -

Мёд Одина не знает кумовства.

Я только повторяю назубок

Слова мои простые - ВЕК, БЕГ, БОГ.

Поэт - лишь звук, звучащий мозг планеты,

И кто его поймёт! И кто ответит!

Минуют нас и слава, и напасти, -

Я сам в себе, не в них обрёл права.

Для нас - отрава, а для прочих - сласти,

От них грешно слабеет голова.

Да минут нас и слава, и напасти, -

Безвкусные и приторные сласти!

А я иду своею тропкой длинной

Среди всемирной звонкой чепухи

И собираю щебет воробьиный

В серебряные, звучные стихи.

Я собираю говорок базаров,

Весёлый треск вселенской суеты.

В нем - Слово, и Пророчество, и Кара,

И плеск ручья, и шорох пустоты.

Поговорим о том, с чем я знаком,

О том, что было ведомо немногим, -

О странном привкусе под языком.

О боли под лопаткой. И - о Боге.

Всегда чужой живым, всегда живой,

Я вписан в круг небес вниз головой.

И я пишу, - поймите, господа, -

Для тех, кто с небом не играет в прятки,

Кто тишину Последнего Суда

Услышит между строк, в сухом остатке.

Сдвигая облаков небесный фронт,

Я вижу мир, прозрачный и весёлый,

Где вечно собираем мы, как пчелы,

Мёд Одина, хмельной и горький мёд!