# Насморк

Борис Юрьевич Кригер

Действие пьесы Бориса Кригера происходит в Париже, в богатом доме на набережной, где нелегально проживает семья беглого олигарха

АУДИОКНИГА

https://akniga.org/kriger-boris-nasmork-1


Насморк. Пьеса в пяти действиях, четырнадцати сценах

Борис Кригер

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.


Эля - студентка Сорбонны.

Николай Прокофьевич Статский - отец Эли, новый русский, бывший олигарх, проживающий в доме на одной из набережных Парижа.

Елизавета Ильинична - мать Эли.

Жак - лакей.

Глеб - странствующий нищий.

Первый бомж.

Второй бомж.


Действие первое

Сцена 1


Богато обставленная столовая в доме Статских. Рождественский ужин. За столом сидят родители Эли. Лакей молча разливает вино и уходит. Отец читает газету.


Мать. Ты можешь хотя бы в рождественский вечер перестать читать эту гадость? Пойми, мы давно уже не живем в России. Нам ничего не угрожает. Тебя все это не касается!

Отец. Твои бы слова да Богу в уши. Во-первых, это не наше Рождество. Наше будет только в январе. А во-вторых, у этих извергов длинные руки. Лучше бы мы поселились в Лондоне, а то неизвестно, как поведут себя эти лягушатники, если Кремль потребует моей экстрадиции. В Лондоне они покрепче, знают, с кем имеют дело...

Мать. Ну, успокойся... Если ты будешь тихо сидеть, то, может быть, тебя в конце концов оставят в покое.

Отец. Наоборот, Лиза. Совсем наоборот. Если я буду сидеть тихо, то они меня вычислят и придавят. Только наделав достаточно шума, можно чувствовать себя в относительной безопасности...

Мать (начинает плакать). Ну когда же это все закончится? Что за жизнь проклятущая, будь она неладна... Коля, и на кой черт тебе были нужны все эти миллионы, если ни одного дня у нас не проходит спокойно? Вечно то понос, то золотуха, то насморк...

Отец (подходит к жене и гладит ее по голове, пытаясь успокоить). Ну, успокойся Лиза, успокойся... Ты же знаешь, все это не для нас, а для Эли. Хоть дочь будет жить как человек, получит блестящее образование, найдет приличного мальчика, получит французской гражданство...

Мать (вытирая слезы и продолжая шмыгать носом). Ой, не знаю, не знаю. Эта учеба в Сорбонне - тоже ничего хорошего. Вчера явилась ночью, да какой там ночью, вообще под утро... Опять тусовалась с этими бунтарями, жгли костры на улицах, протестовали... И правда, может, нам стоило поселиться в Лондоне? Этот революционный дух парижской молодежи до добра не доведет... Эля вернулась совершенно простуженная и до сих пор не еще не выходила из своей комнаты. Только и слышен надрывный кашель... Никогда не думала, что в Париже бывает так холодно... И не только холодно физически, а зябко на душе!

Отец. Лиза, ну ты же сама всю жизнь мечтала жить в Париже, в доме на набережной, с видом на Нотр-Дам...

Мать (полностью успокаиваясь и подходя к окну, в котором виден на фоне вечернего неба Нотр-Дам). Мечты, мечты, где ваша сладость... Ты, Коля, и правда сказочник, подарил мне Париж... Но если ты такой волшебник, подари мне покой! Всем нам, хотя бы одну неделю покоя, без страха, без вечного обсуждения дел!

Отец. У всякого счастья есть цена вопроса... И мне кажется, что у нашего счастья цена вполне разумная...

Мать. Что с нами стало, Коля? Помнишь, в конце восьмидесятых, когда мы с тобой только поженились и жили в комнатке в коммуналке... Я была беременна Элей, и мы были нищие, как церковные крысы, но нам было хорошо!

Отец. Да ты, Лиза, просто забыла. Просто молодость, оставшаяся в том времени, вызывает у тебя приступы ностальгии. Если здраво рассудить...

Мать. А я не хочу рассуждать здраво! Я хочу тихого, спокойного счастья. Я готова пойти работать, в конце концов... Твои миллионы закабалили нас еще больше, чем самая что ни на есть простодырая нищета. Посмотри, в кого мы превратились... Ты каждый день ждешь либо экстрадиции на родину, будь она неладна, либо выстрела в голову из снайперской винтовки...

Отец. Да уж, и еще не известно, что лучше... Но такова цена вопроса... Что называется, назвался груздем, полезай в кузов... Слава богу, что не в багажник!


Сцена 2


В комнату, кашляя и сморкаясь, входит Эля.


Мать. Ну что, тебе совсем плохо? Мало того, что ты где-то шляешься по ночам, так еще и совершенно голая...

Эля. Я не голая...

Мать. То, что на тебе, одеждой назвать нельзя. Во всяком случае, она не предохраняет от холода. Посмотри, какой ты насморк подхватила!

Отец. Да уж! Эля, мне кажется, ты не совсем понимаешь, какие мы делали ставки, когда посылали тебя учиться в Сорбонну!

Эля. Папа, я не скаковая лошадь, чтобы делать на меня ставки!

Отец. Ну объясни мне, что вы делали вчера всю ночь на улице? Уж лучше бы ты с мальчиками по углам шушукалась, чем это революционное безобразие.

Мать. Рано ей еще с мальчиками...


Отец. По крайней мере, не простудилась бы...

Мать. Рано ей еще с мальчиками... Ей учиться надо!

Эля. Мне уже полных восемнадцать лет!

Мать. Это не важно. Рано тебе еще с мальчиками... Тебе учиться надо!

Отец. Одно другому не мешает... А что, Франсуа к тебе больше не заходит?

Эля. А ты что, торопишься выдать меня замуж, чтобы я обзавелась французским гражданством?

Отец. Послушай, Элеонора, что за глупости? При чем здесь гражданство? Хотя и гражданство тоже при чем. Ты не отдаешь себе отчета, на каком мы здесь положении... В любой момент нас могут вышвырнуть из страны.

Эля. И твои миллионы не помогут? Ну и пусть вышвырнут...

Мать. Как ты разговариваешь с отцом?

Эля. А я вообще вот возьму и выйду замуж за Али. Он из Саудовской Аравии.

Отец. Ты, что серьезно? Он же тебя в паранджу запакует...

Эля. А может быть, я мазохистка! Конечно же, мазохистка, раз до сих пор с вами живу...

Мать. Ну, не болтай глупости. Расскажи-ка нам лучше, за что вы боролись вчера?

Эля. Не за что, а против чего. Правительство приняло этот дурацкий закон, ущемляющий работающих студентов в правах...

Отец. А тебе-то какое до этого дело? Ты что, работаешь? Я даю тебе в месяц на карманные расходы больше, чем студент может заработать в год!

Эля. Да, папа, именно это я и должна была заявить во всеуслышание... Ты спер свои миллионы у государства, а теперь кичишься ими так, как будто открыл реактивный двигатель или средство от кариеса!

Отец (начиная кричать). Что ты болтаешь? Я заработал эти деньги... Кто ж виноват, что в России все время меняют правила игры! Вчера - уважаемый человек, гениальный бизнесмен, надежда отечества... А сегодня - олигарх, вор, ату его ату... Государственной правды не бывает. Правда у человека одна - его совесть, и это неважно, кто нынче у власти, Адольф Гитлер или мать Тереза! Убеждений не меняют после каждого дворцового переворота! И я всегда, по возможности, старался поступать по своей совести... И мне нечего стыдится! И вообще, откуда ты набираешься этих фантазий?

Эля. Из газет...

Отец (злобно). И с каких это пор ты читаешь русские газеты?

Эля. В том-то и дело, что не русские. Вчера подружки принесли на лекции "Ле Фигаро", и там было о нас...

Отец (подавленно) Эля, ну ты-то понимаешь, что всё, что о нас говорят и пишут, - это ложь. В России к власти пришли изверги...

Эля. А вот "Ле Фигаро" так не считает. Там написано, что это ты изверг, а в России власть разумная и справедливая...

Отец (яростно). Это в России-то власть разумная и справедливая? Ну, ничего... Дай время, они и французов скоро в коленно-локтевую позицию поставят! У французов всегда была проститутская пресса! Французы настолько левые, что их постоянно заносит вправо! Только и знают вопить свое "Куа? Куа? Се па са!!!" Новоявленный самодержец в кои веки пенсии старикам выплатил, которых все равно ни на что не хватает, так ему вся Европа рукоплещет... Ничего... Ничего... Теперь его императорское величество Европу периодически без газа оставлять изволит, а потом, наоборот, подпустит ей газу! Мало не покажется! Я тебе еще раз объясняю, что всё, что мной заработано, было получено в поте лица, и поступал я всегда по совести, более того, я отдал бы Кремлю половину моего состояния, чтобы они оставили нас в покое... Но они не оставят. Они хотят всё! Они хотят повесить нас вниз головами, в назидание будущим поколениям! Ты - моя дочь, и не должна повторять клевету о собственном отце, тем более ты пользуешься всеми этими благами... и если не хочешь, чтоб тебя повесили на родине вниз головой!


Эля. Пусть повесят! А мне ничего не нужно!

Мать. Прекратите ссориться! Сегодня же рождественский вечер!

Отец (примирительно). Вот именно...

Эля (не унимаясь). Вот именно... Рождественский! С одной стороны, вы всё по церквам околачиваетесь, а с другой - нищему не подадите... С одной стороны - благородные речи, с другой - мат-перемат! Папа, не слишком ли много противоречий на одну душу населения?

Отец (возмущенно). Ну, это не так... Мы всегда занимались благотворительностью!

Эля (распаляясь). Да? Сейчас проверим! Вот в той же газете было написано, что муниципалитет поставил палатки вдоль Сены и предлагает жителям богатых домов пустить бомжей провести рождественский вечер к себе домой, а самим на всю ночь пойти праздновать на набережную в палатки!

Отец (возмущенно). Это еще что за глупости?

Мать. Немедленно прекрати! Тоже мне, революционерка!

Отец. Ты что же, думаешь, я всю жизнь был миллионером? Мы тоже с матерью начинали нищими, ну или буквально нищими. И нечего этим бездомным потакать... Они все бездельники и наркоманы!

Эля. Они тоже люди, и им тоже хочется тепла хотя бы в рождественскую ночь...

Отец. Невозможно поверить, что на дворе двадцать первый век... Ничегошеньки в этом сумасшедшем городе не меняется. Кажется, что снова времена Французской революции...

Эля. Это которой? Первой, второй или третьей?

Отец. Научили на свою голову...

Эля (чихая и заливаясь кашлем). А я пойду ночевать на набережную!

Мать. Никуда ты не пойдешь! Ты что, решила подхватить пневмонию?

Отец. Ничего, пусть проваливает... Продрогнет, образумится...

Мать. Коля, ты с ума сошел!.. Эля, у тебя же насморк!

Эля (чихая и продолжая кашлять). Это вы сошли с ума, это у вас насморк на всю голову. Живете, как барсуки затравленные. Сперли себе заначку и сидите, дрожите. Каждый день ждете беды, а сами словно бы знать не знаете, что жизнь так бессмысленна, грязна, никчемна, и меня туда же тянете... А я не хочу!

Отец. А кто тебя спрашивает, чего ты хочешь? Ты еще дура, чтоб тебя спрашивать! Мы с матерью всё для тебя делаем! Знаешь, сколько для иностранцев стоит обучение в Сорбонне? А частный учитель французского?

Эля. А не надо! Не надо для меня ничего делать! Не надо мне вашего французского! Ненавижу ваш Париж! Ненавижу вашу Сорбонну...

Мать (прерывая). А что же тебе надо?

Эля (осекшись на полуслове). Мне? Мне? Мне надо, чтобы все оставили меня в покое! Всё, я пошла на набережную...


Эля вскакивает из-за стола и выбегает из комнаты.


Отец. Вот идиотка! Учти, что если ты притащишь какого-нибудь бомжа - я его застрелю! И меня оправдают! Рано или поздно... Ну, как этого... который дрейфил...

Мать (растерянно). Дрейфуса?

Отец. Вот-вот... его самого...


Сцена 3


Те же без Эли.


Мать (порывается встать из-за стола). Я все-таки ее догоню... Что за безумные фантазии ночевать на набережной с бомжами?

Отец (останавливает ее). Оставь ее... Она нарочно разыграла этот спектакль. Гормоны играют, да и потом, эта идиотская статья в "Ле Фигаро"...

Мать. Про нищих?

Отец. Да, и про нищих тоже... Парижская мэрия лучше сама прекратила бы воровать в особо крупных размерах, глядишь, в Париже не осталось бы бездомных. Я вообще в жизни не видел более сумасшедших людей, чем парижане...

Мать. Да уж, хамы еще те! Ты знаешь, парижане, пожалуй, не заслуживают Парижа!

Отец (тяжело вздыхая). Да, и Париж оказался вовсе не таким, каким мы его себе представляли...

Мать. Может, его никогда и не существовало, этого нашего Парижа? Может быть, мы сами себе его придумали, жадно разглядывая в детстве заграничные картинки?..

Отец (грустно). Кому в России расскажешь, никто не поверит... (Передразнивая Элю.) "Не надо для меня ничего делать! Не надо мне вашего французского! Ненавижу ваш Париж! Ненавижу вашу Сорбонну..." Где-то мы Элеонору упустили, что ли...

Мать. Мы всегда были слишком заняты, чтобы ее воспитывать...

Отец. Вот и доверились французскому образованию. А они нам воспитали неформалку-рэволюционэрку. Правда, Лиза, давай подумаем о переезде в Лондон... Или вообще куда-нибудь подальше... Хотя если от себя не убежишь, то от Кремля и подавно...

Мать. Они теперь нигде нам житья не дадут. Ты же знаешь. Они профессионалы: если за что-то взялись, обязательно доведут до конца.

Отец. Да, помнишь, как у Мандельштама: "И где хватит на полразговора, вспоминают кремлевского Вову..." Змеи подколодные... И кто бы мог подумать? В девяностые все складывалось так замечательно... Казалось, еще чуть-чуть, и Россия станет нормальной страной... Хотя, наверное, я заблуждался... Мы просто слишком много времени проводили за границей. Из заграницы сразу начинаешь Россию идеализировать, а как вернешься... Гаси свет!

Мать. А я скучаю по нашей старой квартире, по тополям... А с нынешними ужесточениями, мне кажется, все это было спланировано с самого начала, и они ни на секунду не выпускали власть из рук... Просто ждали верного момента затянуть петельки.

Отец (задумчиво). Может быть... Может быть. В начале девяностых с народом невозможно было совладать. Буквально у всех крыша съехала! Все были помешаны на свободе, предпринимательстве и загранице! А потом их рылом ткнули в дикий капитализм... Теперь "свободный рынок" звучит не иначе как ругательство...

Нынче народ ненавидит Запад, ненавидит Восток... И снова готов голосовать как один за генералиссимуса. Довели до кондиции, ничего не скажешь...

Мать. Коля, и зачем ты лезешь в политику? Мы же успели всё вывезти, им не досталось ни цента...

Отец. Не знаю, Лиза, просто чутье мне подсказывает, что так мы будем в большей безопасности, чем если будем просто ратовать за собственное добро.

Мать. А мне кажется, что, наоборот, лучше было бы не высовываться, но тебе виднее... Господи, что с нами со всеми будет?..

Отец. Могу сказать только одно: слава богу, что мы не остались в России.


Отец прочувственно осеняет себя крестным знамением.

Мать тоже крестится, но как бы украдкой, и сразу поднимается, чтобы подойти к окну.


Мать. Нет, ну ты посмотри на эту красотку... В декабре в тонкой курточке, с голой поясницей и пупком наружу... И еще к бомжам в палатку лезет... Я пойду ее верну.

Отец. Не ходи. Так она назло тебе всю ночь там просидит. А оставишь ее в покое, так, может, задрогнет и вернется...

Мать. У нее же насморк... Она же совершенно больна!

Отец. Се ля ви... Ничего не попишешь... Лучше пойдем спать.


Действие второе


Сцена 4


Набережная с видом на Нотр-Дам. Стоят палатки. У жаровни греются два бомжа. К ним подходит Эля и тоже начинает греть руки у огня.

Первый бомж. Каман сава, ма шери .

Эля. Сава, сава... Трэ фруа !

.

Первый бомж (сладострастно лезет обнимать Элю. Он говорит с грубым восточным акцентом, так что не сразу ясно, что это ломаный французский). Ту э тре жюли! Же пё тэ фер шо !

Эля (сопротивляется). Это я-то милашка? Это ты-то меня собрался согреть? (В панике.) Лесе муа соль! Лесе муа соль !


Из палатки выходит Глеб и молча, но решительно высвобождает Элю из рук первого бомжа.

Оба бомжа набрасываются на Глеба.


Первый бомж (наносит удар Глебу в челюсть справа). Мёрд !


Глеб падает, но сразу поднимается. Первый бомж становится в боксерскую стойку, ожидая нападения Глеба, но тот стоит с опущенными руками.


Глеб. Фраппе муа анкор !

Эля (бомжам) Арете тут сюит !

Второй бомж (наносит удар Глебу в челюсть слева). Мёрд ! Иль э ён вре фу !


Глеб снова падает и снова поднимается, отплевываясь кровью.


Глеб. Фраппе муа анкор !

Первый бомж (наносит прямой удар). Ту э ён идио !


Глеб снова падает и уже не может подняться. Эля подбегает к Глебу, присаживается перед ним на корточки и подает платок.

Оба бомжа, потоптавшись в растерянности,

возвращаются к жаровне, а потом и вовсе уходят, пробормотав "ле бастард рюс" .

.


Сцена 5


Эля и Глеб остаются на сцене одни.


Глеб (шепчет, вытирая кровь). Ничего, ничего...

Эля. Так ты русский? А я и думаю, чего у тебя такой наш акцент... и родное лицо! Ты что же, герой, драться совсем не умеешь, а в драку лезешь?

Глеб. Почему не умею? Наверное, умею, не знаю не пробовал...

Эля. Хорошо, что мы не в России, а то тебя убили бы, а меня изнасиловали бы.

Глеб (улыбаясь). Ну, мы же не в России!

Эля. А ты откуда?

Глеб. Из России, из нее, родимой...

Эля. Так как же ты здесь очутился?

Глеб (улыбаясь). Шел, шел, да и пришел.

Эля. Ты что, пешком пришел в Париж?

Глеб. Ну почему же пешком, иногда и автостопом, ну иногда, конечно, пешком...

Эля. А как же границы?

Глеб. А я не люблю границ, я просто не обращаю на них внимания.

Эля. Да что ты говоришь! А пограничники?

Глеб. Ну, иногда, конечно ловят, но я всегда сбегаю снова. А чаще всего границу не так уж трудно перейти, если не волнуешься и не боишься. Нет, Российская граница - это, конечно отдельный разговор, а в Шагреневую зону пробраться - это без проблем.

Эля. В какую зону? Шенгенскую , что ли?

Глеб. Ну да, в нее самую.

Эля (с искренним сочувствием). Так ты, бедненький, так Париж хотел увидеть, что пешком сюда дошел?

Глеб. Да нет, просто я шел, шел и пришел в какой-то очередной город...

Эля (указывая на Нотр-Дам). Может, ты скажешь, что не знаешь, где находишься?


Глеб (улыбаясь). Ну почему же не знаю, знаю... Только какая разница? Я вообще не люблю города. Шумно, грязно, да и всякие доведенные до отчаяния люди выказывают свою боль, причиняя боль другим...

Эля. Это ты бомжей, что ли, так назвал? (Строго оглядывая Глеба.) А сам-то ты не бомж?

Глеб (улыбаясь). Я - просто иду по земле, в этом заключается мое повседневное занятие. Я ничего не ищу, ничего не теряю. У меня ничего нет, но мне кажется, что мне уже ничего и не хочется. И мне кажется, мне хорошо...

Эля (с догадкой). Слушай, может, ты просто обкуренный?

Глеб (улыбаясь). Нет, мне хорошо и без этого...

Эля. Значит, ты сумасшедший! (Закашлявшись.) Значит, ты просто больной!

Глеб (обеспокоенно). Мне кажется - это ты больна... Может быть, тебе стоит вернуться домой?

Эля (отрицательно машет головой). Ни за что... Хотя почему бы и нет. Если ты согласишься пойти со мной и сказать моим предкам, что согласен на мне жениться, тогда пошли! Только мой папа грозился тебя застрелить... Но он не посмеет. Ведь это же мероприятие парижской мэрии. Сегодня можно приводить бомжей к себе домой! А он не захочет, чтобы помимо того, что о нем и так пишут в газетах, завтра на первой полосе красовалась его физиономия с подписью: "Русский олигарх укокошил бомжа!" Тогда нас точно всех депортируют в Россию, его там посадят, а меня... наверное, изнасилуют!

Глеб. Хорошо, я обязательно на тебе женюсь... Но только, наверное, не сегодня. Рождество, ночь... Мэрия закрыта! Мне кажется, что тебе очень холодно. (Подает свой подранный пиджак.)

Эля (отталкивает руки Глеба, пытающегося набросить ей на плечи пиджак). Ишь, чего захотел! Чтобы я пошла замуж? За тебя? (Придирчиво оглядывает Глеба с головы до ног, а он при этом пытается смешно изображать силача, но в лохмотьях это выходит жалко.) Ну, ты чистый Аполлон... Только вот что это на тебе за тряпье? Ну ладно, давай свой пиджак... Он у тебя не вшивый? Не блохастый?

Глеб (в раздумье). Не могу гарантировать... Я бродяга еще с относительно небольшим стажем, и до сих пор не отличаю вшей от блох...

Эля. Ну, ничего, это поправимо. У меня дома есть Британская энциклопедия. Принесу в дом блох или лучше вшей, и пойду листать книжки... Вот папа будет в восторге! Этого как раз нашей семье и не хватает. (Помолчав.) Итак, ты - не признаешь границ?

Глеб. Границ по сути дела не существует. Существуют пограничники и их начальники, которые пребывают в иллюзии, что они вправе ограничивать свободу передвижения людей.

Эля. Ты - анархист... Мы проходили в Сорбонне...

Глеб. Как тебя зовут?

Эля. Эля, а тебя?

Глеб. Глеб. Эля - это хорошее имя. Элеонора. Это имя означает "Бог - мой свет".

Эля. Да? Не знала. Я не люблю свое имя... Предки всегда зовут меня возвышенно Элеонорой, когда хотят унизить особенно круто... Когда хотят, чтобы я почувствовала себя полной мразью... А твое имя что означает, знаешь?

Глеб. Да что-то вроде "представленный Богу", но это не имеет значения. Я не верю в Бога...

Эля. Да? Это занятно!

Глеб. Верить подразумевает недоверие, возможность неверия... Мы ведь не говорим: "Я верю в папу" или "Я верю в маму". Для нас их существование очевидно, даже если мы сироты, потому что как же иначе мы появились бы на свет? Вот так и я... Для меня Бог - очевиден, и поэтому мне нет необходимости в него верить...

Эля. Глеб, а ты точно не сумасшедший или обкуренный? Ты очень витиевато рассуждаешь... Обычно парни твоего возраста говорят со мной совсем о другом...

Глеб. Да? И о чем же?

Эля. О разном. О музыке, шмотках, потом в ход идут шуточки... Короче, зубы заговаривают, чтобы уломать переспать с ними.

Глеб. А ты?

Эля. А я не уламываюсь. Жду Прынца. Сейчас это снова модно. Представь себе: девственница в возрасте Орлеанской Девы в Париже. Фантастика? Да?

Глеб. А какое это имеет значение?

Эля. Ну, это вам, мужикам, на это наплевать...А нам, как говорится, береги платье снову, а честь смолоду... Старомодно?

Глеб. Нет, я имею в виду, какое это все имеет значение? Люди постоянно носятся с вещами, которые совершенно не имеют никакого значения. Они всерьез борются друг с другом за них, готовы даже идти на подлость...

Эля. Ну а что же для тебя имеет значение?

Глеб. Ничего! Кроме этого холодного воздуха, текущего вдоль наших тел, кроме этой ночи, провожающей нас в едва бледнеющее за готическими башнями утро, кроме плеска воды в реке, треска щепок в жаровне...

Эля (смеясь). Так ты поэт?

Глеб. О, нет! Поэты жонглируют словами... А я слишком занят для этого...

Эля (смеясь). Ты? Занят? Чем?

Глеб. Жизнью!

Эля (смеясь). Ты смешной! Ведь ты смешной? Правда?

Глеб. Может быть. Но жизнь - единственное занятие, которым стоит заниматься, пока ты жив.

Эля. Ну и как же ты занимаешься этой самой жизнью? Чем твое занятие жизнью отличается от моего, или, скажем, моего папы?

Глеб. А мне кажется, ни ты, ни твой папа не занимаетесь жизнью...

Эля. А чем же мы, по-твоему, занимаемся?

Глеб. Смертью.

Эля. Нет, ты все же, пожалуй, сумасшедший. Ведь то, что ты говоришь, - бред. Или погоди: может быть, ты философ? Мы проходили в Сорбонне. (С гордостью.) Ты, знаешь, я ведь учусь в Сорбонне! Так там мы проходили про этого, который сидел в бочке... Как его? Демокрита?

Глеб. Диогена.

Эля. Точно! Ты и про Диогена знаешь? Так ты правда философ? Никакой не бомж, а просто странствующий философ?

Глеб. Нет, я не философ. Философы слишком заняты парадоксальностью собственного умственного бессилия, и, скрывая его, заменяют поиск истины поиском новых слов, означающих невозможность ее достижения.

Эля. Ну, про моего отца понятно. Он, и правда, все время занят смертью. То боится, что его пришьют из снайперской винтовки, а то - экстрадиции на родину. Ну а я-то? Почему я занимаюсь смертью? Что же, учеба в Сорбонне - это занятие смертью?

Глеб. Да.

Эля (обиженно). Ты просто мне завидуешь, поэтому так и говоришь.

Глеб (расстроившись). Эля, Бог - мой свет, я вовсе не хотел тебе завидовать и вовсе не желал тебя обидеть! Я просто имею в виду, что, превращая жизнь в некое соревнование, человек занят исключительно бренными мыслями, а ведь это и есть ничто иное, как смерть. Но смерть - это совсем не так уж плохо! Это неотъемлемая часть жизни! А учиться - это хорошо. Я тоже все время учусь!

Эля (все еще обиженно). И где ж ты учишься? Уж не в Оксфорде ли?

Глеб. Эля, для того чтобы учиться увлеченно и взахлеб, вовсе не обязательно платить старым лгунам, заживо погребенным в стенах престижных университетов. Причем платить так много, что этих денег хватило бы, чтобы уберечь от голодной смерти минимум пару деревень в какой-нибудь истерзанной голодом стране. Для того чтобы учиться, вовсе не надо следовать назойливым традициям людей, настолько серьезно относящимся к жизни, что всё, что они видят в этой самой жизни, - это только свою собственную смерть, и мне их искренне жалко, потому что они действительно умирают, так и не пожив.

Эля (задумчиво, начиная подкашливать). Глеб, ты - человек-загадка. Может быть, ты сам смертельно болен и поэтому все бросил и пытаешься смаковать каждую крошечку бытия?

Глеб. Нет человека, который не был бы смертельно болен, весь вопрос в длительности течения болезни. С другой стороны, даже смертельно больной может почувствовать себя совершенно здоровым, ибо тело наше есть лишь упрямый якорь, удерживающий нашу любовь...

Эля. Ты сказал - любовь? Ты хотел сказать - душу?

Глеб. Нет, именно любовь. Тело мешает нам излучать любовь, оно то болит, то жадничает, то вожделеет, а любовь не терпит ни того, ни другого, ни третьего. Все живое являет собой источник любви, а человек способен быть самым сильным ее источником!

Эля. Ты какую любовь имеешь в виду? Неземную? Платоническую, неплотскую?

Глеб. А плотской любви не бывает. Плотская любовь - это как голод или жажда. Это потребность нашего тела. Корабль нуждается в якоре только пока он в гавани, но стоит ему отправиться в плаванье, как спущенный якорь становится обузой. Так и тело становится обузой, когда мы отправляемся в путешествие.

Эля. Ты имеешь в виду загробную жизнь?

Глеб. Я имею в виду любовь.

Эля. Я тебя не понимаю, хотя понять тебя безумно хочется...

Глеб. В том-то и беда, что люди не понимают, что понимать-то им ничего и не надо. Вам все время нужно все классифицировать, привешивать ярлыки, раздавать определения. Ты - философ. А ты - идиот. Ты - анархист. А ты - обкуренный...

Эля (нежно). Не обижайся на меня...

Глеб. Я не обижаюсь! Просто иногда мне кажется, что каждый человек говорит на собственном языке, состоящем из его собственных ярлычков и банальностей, и договориться между собой люди не в состоянии, даже если они очень захотят... Даже если им это станет действительно нужно, как, мне кажется, стало нужным понять друг друга нам... А обижаться тут не на что...

Эля (еще нежней). А отчего же хмуришься?

Глеб. Я не хмурюсь!

Эля (с удивлением). Да ты плачешь?

Глеб (отворачиваясь и пряча глаза). Нет! Это просто дым от жаровни попал мне в глаза!

Эля (задумчиво). Когда я была маленькая, взрослые казались мне недостижимо мудрыми, а теперь я вижу, какие они все ничтожества... А сама я - издерганная, взбалмошная дура... (Заливается кашлем.) Не просто дура, а дура с насморком.

Глеб (тоже шмыгая носом). Насморк - это хорошо. Он дает редкий шанс оторваться от повседневного мира и оказаться запертым в себе самом, с заложенным носом, с заложенными ушами, со слезящимися глазами... Поэтому когда я болею насморком, с одной стороны, я раздражен, что это непостижимое неудобство отвлекает меня от моих обычных занятий, но с другой стороны, я могу оказаться наедине с самим собой, и от этого мне становится хорошо и спокойно.

Эля (задумчиво). Ты такой необычный, но мне с тобой так хорошо. А тебе, наверное, скучно со мной, простуженной дурой.

Глеб. Ты - вовсе не дура. Вообще настоящие дуры встречаются исключительно редко. Я, например, никогда не встречал. Женщины просто забрасывают свои мысли о главном и принимаются думать о мелочах, отчего через некоторое время оказывается, что о главном мыслить они отучились.

Эля (проникновенно). Глеб, а что же это самое главное, о чем нужно думать?

Глеб. Ты и сама знаешь.

Эля. Любовь?

Глеб. Да, конечно, любовь.

Эля (взволнованно). Но мы и думаем все время о любви! (Помолчав.) Ну, конечно, когда не думаем о порванных колготках... Но какая же любовь в порванных колготках? Ведь это тоже важно, Глеб? Это ведь важно, чтобы женщина была красивой?

Глеб. О, да... Настолько же, насколько важно, чтобы якорь был красивым. Потому на флоте всех новичков и заставляют драить якорь...

Эля (игриво). А как же "в человеке все должно быть прекрасно" и так далее...

Глеб. Опять штампы, опять ярлычки... Постарайся думать только своим умом и слышать только своей душой... Забудь всю эту дребедень!

Эля (настойчиво). Чехов - это не дребедень...

Глеб. Чехов мыслил для себя, вот и ты сама помысли, а не повторяй бездумно чьи-то откровения...

Эля (игриво). Значит, ты мыслитель... Знаешь что, Глеб, а возьми меня с собой!

Глеб (очень серьезно). Не могу.

Эля (расстроившись). Почему?

Глеб (рассмеявшись). Потому что у тебя насморк!!! А скитаться по улицам с насморком, особенно зимой - это не самый лучший способ, чтобы насолить своим предкам.

Эля (обиженно). Я вовсе не потому собралась бежать с тобой...

Глеб (удивленно). А почему?

Эля (разочарованно). А говорил, что знаешь толк в любви...

Глеб (нежно). Ты любишь меня?


Молчание. Эля пытается что-то сказать,

но у нее приступ кашля.


Если ты любишь меня, то ты должна идти домой! Тебе больше нельзя оставаться в холоде!

Эля. Можно я останусь в твоей палатке?

Глеб. Там еще холоднее, чем на улице.

Эля. Тогда пойдем ко мне. Предки уже спят, я проведу тебя к себе в комнату.

Глеб. Прости, но я не хочу в тепло. Тело быстро разнеживается и потом кажется совершенно невозможно выйти на промозглый декабрьский ветер.

Эля. Ты возьмешь меня с собой? Ты будешь меня ждать здесь утром? А куда мы пойдем?

Глеб. Мы пойдем в Мадрид, а может, в Рим...

Эля. Проводи меня до подъезда...


Сцена 6


Эля и Глеб, обнявшись, стоят у двери подъезда.


Эля. Как странно, еще сегодня вечером я и понятия не имела, что ты есть! А теперь не представляю себе жизни без твоих слов, без твоих глаз!

Глеб. Я навсегда останусь с тобой... Не волнуйся. Ведь если времени действительно не существует, то эта ночь будет длиться вечно.

Эля. Как странно, еще сегодня вечером я была крикливой куклой, взбалмошной идиоткой... А теперь мне кажется, что все это было не со мной и что все, что действительно существует, - это вот этот твой пиджак и твои руки... Ты ведь будешь меня ждать здесь завтра?

Глеб. Ты знаешь, в одном городе, не помню, в какой стране, я повстречал безногого калеку, путешествующего по земле так же, как я, но только на инвалидном кресле, и когда я его спросил, как же он, безногий, пустился на такое рискованное бесконечное путешествие, он ответил: "Зато у меня есть колеса, а колеса куда быстрее ног, если уметь ими пользоваться!" И на следующий день он действительно укатил гораздо дальше, чем я смог дойти ногами...

Эля. К чему ты это вспомнил?

Глеб. К тому, что в ожидании завтра самое главное - это не завтра, а его ожидание.

Эля. Пойдем ко мне... пойдем сейчас... Я готова...

Глеб. Эля, у тебя температура, и наутро тебе будет противно обнаружить в своей постели бомжа. Я обещаю тебе, что всегда буду с тобой...

Эля. Ты самый удивительный человек из всех, кого я встречала! Недурная собой девушка, которая отказала, по крайней мере, трем дюжинам ухажеров, приглашает тебя провести с ней рождественскую ночь, и ты отказываешься!

Глеб. Предо мной маленькое озябшее существо, вдобавок страдающее жестоким насморком... Я был бы извергом, если бы поддался твоим уговорам!

Эля. Ты просто боишься заразиться насморком. Да?

Глеб. Ну, пусть будет так...

Эля. Ну, тогда я пойду. Вынести тебе что-нибудь поесть?

Глеб. Не надо. Я не люблю есть ночью, а утром после Рождества мусорки полны всякими яствами!

Эля. Завтра мы будем пировать вместе! Скажи, Глеб, ты ведь мог выбрать себе любую жизнь. Ты умен, и красив, и такой... удивительный человек. Почему же ты выбрал судьбу странствующего нищего?

Глеб. Мне кажется, нищ лишь тот, кто богатым себя не считает. Я, может быть, гораздо богаче твоего отца...

Эля. Неужели?

Глеб. Мне принадлежит весь мир, а твой отец даже сам себе, наверное, не принадлежит...

Эля. Как это верно...


Пауза.

Поцелуй меня...


Глеб нежно целует Элю в лоб, и та тихо скрывается за дверью подъезда.


Действие третье

Сцена 7

Позднее утро. Та же богато обставленная столовая в доме на набережной Парижа. Стол накрыт для завтрака. За столом сидят родители Эли. Лакей молча разливает им кофе и уходит. Отец снова читает газету.

Отец. Ну, что, когда наша рэволюционэрка вчера вернулась?

Мать. Часу в третьем ночи... Ох, не иначе все это закончится пневмонией или того хуже.

Отец. А что может быть хуже пневмонии?

Мать. Беременность... Она всю ночь прообнималась с каким-то бомжом.

Отец. Да ты что? Что же ты меня не разбудила? Я бы его застрелил! Или просто набил бы морду...

Мать. А он, похоже, мазохист. Его вчера два других бомжа отметелили, а он даже кулаки сжать не пожелал, я все в окно видела... а наша дура так ему на шею и повисла...

Отец. Что ж ты не вышла и не прекратила это безобразие? Почему не разбудила меня? Почему не позвонила в жандармерию?

Мать. Ты же знаешь, что все это бесполезно. Ей восемнадцать лет, и она не обязана нам подчиняться... А весь этот ее насморочный эпатаж придуман только для того, чтобы вывести нас из себя...

Отец. Господи! Чего ей не хватает? Миллионы девушек в ее возрасте должны вкалывать по-черному...

Мать. Да, но у миллионов таких девушек, как она, отцов не держат ежедневно на прицеле снайперской винтовки!

Отец. А, брось, все это глупости. Просто деньги имеют свою отрицательную энергию... Чем больше ты их удерживаешь, тем сильнее сопротивление окружающего мира...

Мать. Ну, что ж, по твоей теории, нам следует бросить деньги на дорожную пыль и пойти с котомкой по миру...

Отец. Ты, можешь смеяться, но иногда мне так и хочется сделать.

Мать. Мне тоже...


Сцена 8


Появляется Эля с огромной вещевой сумкой.


Эля. Я ухожу нищенствовать с Глебом.


Долгая пауза.


Отец. Ну, что ж... Это твое право.

Мать (начинает плакать). Ты с ума сошла... У тебя же насморк.

Отец. Ты хоть нас познакомь, что это за человек... Глен...

Эля. Не Глен, а Глеб. Он русский. Находится во Франции нелегально. Так что твоя готовность отдать меня бомжу, лишь бы он был с французским гражданством, хотя и похвальна, но все же напрасна, как и многое из того, что ты для меня делаешь... Прости меня, папочка. Я многое поняла за эту ночь. Мне тебя очень жалко...

Мать (почти кричит). У вас с ним что-то было?

Эля. Нет, мама, пока не было, но обязательно будет. Я его люблю и буду любить вечно! Хотя то, о чем ты спрашиваешь, не имеет никакого значения.

Отец. А что же имеет значение?

Эля. Любовь.

Отец. А что же, любовь к этому делу отношения не имеет? Просвети меня, старого болвана...

Эля. Мне кажется, тебе этого не понять... Я и сама только начинаю вникать... Глеб не пойдет к нам в дом. Он не хочет привыкать к теплу. Так что если вы хотите его увидеть, сами идите на набережную...

Отец (откладывая газету). Ну хорошо, пойдем... А как же Сорбонна?

Эля. Для того чтобы учиться увлеченно и взахлеб, вовсе не обязательно платить старым лгунам, заживо погребенным в стенах престижных университетов. Причем платить так много, что этих денег хватило бы, чтобы уберечь от голодной смерти минимум пару деревень в какой-нибудь истерзанной голодом стране. Для того чтобы учиться, вовсе не надо следовать назойливым традициям людей, настолько серьезно относящихся к жизни, что всё, что они видят в этой самой жизни, - это только свою собственную смерть, и мне их искренне жалко, потому что они действительно умирают, так и не пожив.


Отец и мать смотрят на Элю в недоумении, а та гордо выходит.


Сцена 9


Не успевают родители открыть рта, как Эля с рыданиями врывается обратно.


Эля. На набережной никого нет! Палатки убраны! Он ушел без меня! Он меня обманул! Единственный человек, которому я поверила, так жестоко меня обманул...

Мать (пытается обнять дочь, та уворачивается). Эля, может, оно и к лучшему... Любовь с первого взгляда - это, конечно, хорошо, но ведь так, с первого взгляда, человека не узнаешь... Мало ли отчего он бродяжничает?


Отец (делает вид, что его эта сцена не волнует и углубляется в чтение французской утренней газеты). Вот тут, кстати, пишут о вчерашнем мероприятии с бомжами на набережной...

Эля. Я не понимаю... Он не мог так поступить... За что? Почему он мне не сказал честно, что я ему не нужна? Проклятый насморк...

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). Вот тут, кстати, пишут, что никто не пустил бомжей к себе в дом, что, впрочем, объяснимо...

Эля. Я ненавижу себя! Я жалкая, изнеженная кукла! Что мне стоило остаться с ним! Он гнал меня, а мне нужно было остаться... Ведь это была проверка, и я ее не выдержала! Ему не нужна размазня в пути. Он добрый. Он понимал, что я все равно сломаюсь, не выдержу такого образа жизни... Но все равно это жестоко. Он мог сказать...

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). В газете пишут, что многие, правда, вынесли нищим еду и теплые вещи... А некоторые даже провели часть ночи в палатках бомжей! Слушай Эля, там не было корреспондентов? Было бы неплохо, если бы в газетах написали, что дочь русского олигарха Статского провела ночь, согревая парижских бомжей... Это подняло бы престиж нашей семьи в глазах французской общественности!

Мать (снова пытается обнять дочь). Коля, что ты такое говоришь... Ты разве не видишь, что девочка влюблена, а этот ублюдок ее предал?

Эля. Я его ненавижу! Он просто посмеялся надо мной... Я для него недостаточно хороша...

Отец (продолжает, уткнувшись в газету). Боюсь, что нет... В газете пишут, что под утро жандармы устроили проверку документов и арестовали всех нелегалов... Так что, по-моему, он не виноват!

Эля. Что? Что? Папа! Пойдем немедленно в жандармерию! Мы должны его спасти! Мы должны его отыскать!

Отец. А ты фамилию его хоть знаешь?

Эля. Его зовут Глеб... Это значит "представленный Богу". Он и действительно словно Богу представленный, а мне он сказал, что мое имя значит "Бог - мой свет".

Мать. Коля! Ну что же ты сидишь? Поезжай с Элей в жандармерию...

Отец. И что я им скажу? Я не хотел вам говорить, но мы и сами здесь на нелегальном положении, а высылка нас в Россию сами знаете чем чревата...

Эля. Так он меня не предал! Так он любит меня, и всему виной насморк? Я иду его искать и обязательно найду...


Эля решительно выходит.


Мать (вдогонку). Постой, у тебя же насморк!

Отец. Ну и что ты на это скажешь?

Мать (счастливо). Это самый счастливый день в моей жизни... Моя дочь по-настоящему влюблена... А настоящая любовь, в отличие от насморка, не склонна оставлять нас в покое...

Отец. Если б я не был миллионером, я бы тоже обязательно стал нищим, хотя, впрочем, наша родина рано или поздно нам всем в этом поможет, и насморк тут ни при чем!


Действие четвертое

Сцена 10


Снова набережная. На поребрике сидит Глеб.

Из дома выбегает Эля и бросается к нему в объятия.


Эля. Глеб! Миленький! Как я испугалась, что больше никогда тебя не увижу! Я сначала подумала, что ты... Ну, это не важно! А потом отец прочел в газете, что жандармы ловили на набережной нелегалов... Как же тебе удалось от них убежать?

Глеб. А я им и не попался... Если бы я попадался на каждую уловку мэрии любого затрапезного городка, то большую часть своей вольной жизни проводил бы в тюрьмах, а это хотя и способствует духовному становлению, все же должность бродяги мне нравится гораздо больше... Но это дело вкуса. Ведь я страдаю клаустрофобией, и когда меня запирают в тесное пространство - мне плохо.


Эля. Да? А я наоборот... Я люблю забиться в уголок, как мышка...

Глеб. Тогда тебе не стоит бродяжничать, потому что единственный уголок, в который мы можем забиться, - это местный уголок вселенной...

Эля. Ты не хочешь, чтобы я с тобой ушла?

Глеб. Милая моя мышка... Я давно привык не испытывать сильных желаний. Конечно же, я хочу быть с тобой, но я слишком много времени провел на ветру и не уверен, что все еще способен на тепло...


Эля засовывает руку под одежду Глеба и отдергивает в ужасе.


Эля. Ты же совершенно ледяной! Как покойник! Ты простудишься и умрешь! Я этого не перенесу! Я брошусь в Сену...

Глеб. Хорошо, не бросайся... Я согласен стать твоей шагреневой кожей...

Эля. Ты имеешь в виду, что будешь исполнять все мои желания, или что скукожишься и исчезнешь, и тогда я умру? Представляешь, по этой набережной гулял Бальзак... И придумывал этот сюжет...

Глеб. Не представляю! Мне кажется, что эта набережная всегда была предназначена для ловли нелегалов...

Эля (беспокойно). Да, кажется, опять идут жандармы...

Глеб. Значит, мне снова надо прятаться... А ты?

Эля. У меня студенческая виза... А ты согласен подняться ко мне? У нас будет безопасно, да и родители хотели с тобой познакомиться.

Глеб. Ну, не заставлять же добрых людей беседовать со мной на ветру... Тем более в присутствии жандармов...


Сцена 11


Та же столовая в доме Статских. За чистым столом сидят родители Эли. Отец Эли что-то пишет, мать вяжет.

Входят Эля и Глеб.

Глеб (кланяется в пояс). Здравствуйте, люди добрые. Как говорится, бонжур! Спасибо, что приютили, а то на улице опять ловят нелегалов! Люди никак не могут отвыкнуть от этой дурной привычки...


Эля (смеясь). Какой же?

Глеб. Охоты на людей...

Отец (вполголоса, матери). Довольно развязный молодой человек. Вылитый Че Гевара...

Глеб (приветливо обращаясь к отцу). Я это исключительно от неудобства положения... Вообще я скромный, а вот от смущения могу вести себя несколько вызывающе...

Мать (вставая). Ну что вы, что, вы... Не надо смущаться. Все мы можем оказаться в таком положении.

Глеб (смущенно). Ну, ситуация, надо признать, комическая. Эля привела в дом бомжа в лохмотьях. Представляю, что вы должны чувствовать по этому поводу.

Отец (вставая). А у меня предложение: я вам принесу что-нибудь из своих вещей, вы примете душ, побреетесь, а потом мы будем пить чай и беседовать... Судя по тому, как вы обворожили нашу дочь буквально за считанные часы, человек вы преинтереснейший. Согласны?

Глеб (смущенно). Конечно! Спасибо! Я с удовольствием перестану смущать вас своим видом, только потом верну вам вашу одежду. Ни в чем приличном все равно бродяжничать несподручно. Скоро изорвется и запачкается, а еще скорее собратья по призванию отберут. Хотя вы после меня ее, наверно, не наденете...

Отец (беря Глеба под руку и уводя с собой). Ну, не будем делать скоропалительные выводы...

Эля (смотрит вслед мужчинам, счастливо улыбаясь). Боже мой, невозможно поверить! Какая идиллия! Папа! Глеб!

Мать (наконец обняв дочь). А я тебе всегда говорила, что наш папа неординарный человек...


Сцена 12


Женщины остаются одни. Эля смотрит на закрывшуюся за отцом и Глебом дверь, потом переводит глаза на скатерть и начинает чертить на ней что-то черенком вилки. Мать смотрит на Элю, потом берет в руки стакан и задумчиво его покачивает. Через минуту останавливается и, взглянув на дочь, прикладывает ладонь к ее лбу, проверяя, нет ли температуры.


Мать. Как ты себя чувствуешь? Тебе тоже надо бы посидеть в горячей ванне. Давай я попрошу согреть тебе молока?

Эля. Не надо, мама. Я терпеть не могу кипяченое молоко...

Мать. Ну, давай тогда какао? Хочешь какао?

Эля. Попозже, ладно?


Некоторое время молчат.


Мать. Ты помнишь, на старой квартире, во дворе, огромный тополь рос? Ему потом все ветки обрезали, из-за пуха весной. Как окно раскроешь - вся квартира в пуху... На нем еще, до того как его обрили, старая шина висела на веревке. Ты на ней качаться обожала... Помнишь?

Эля. М-м-м... Смутно...

Мать. Ну да... Тебе тогда, наверное, года четыре было... Там еще мальчишка на первом этаже жил... Не помню, как его звали... в бывшей дворницкой... Вы с ним во дворе играли...

Эля. Дамир!

Мать. Да, наверное...

Эля. Мы еще шубу мою белую угробили! Он тогда во двор вынес старые магнитофонные пленки - ну большие такие, не помню, как они называются...

Мать. Бабины...

Эля. Ну да... Мы их размотали и играли в лошадки. Ну, я, конечно, была лошадью, а он правил. А шуба белая была! Черт его знает, то ли вся пленка так мажется, то ли только эта была такая, от старости! Я потом как зебра стала!

Мать. Бабушку чуть инфаркт не стукнул, когда она за тобой во двор спустилась... Ты вообще была к пленкам неравнодушна. Я как-то тебя на несколько минут в большой комнате оставила одну. Чувствую: затихла. Ну, думаю, творит что-то. И точно! Ты у всех кассет отца пленку размотала и вокруг ножек стола и стульев намотала. Маленькая совсем была, еще не ходила. Ползала только смешно так - одну ногу подожмешь, а другой отталкиваешься...


Мать задумчиво улыбается. Эля вдруг бросает вилку и неловко прижимается к материнскому плечу.


Ничего, Элечка, ничего... Все устроится как-нибудь... Ты только себя береги - не делай глупостей больше, чем надо...

Эля. А что, кто-то знает, сколько надо?

Мать. Не ершись. Ты знаешь, сколько надо. Ну вот что ты для нас с отцом все время спектакли разыгрываешь? Кому это надо? Какие мы уже есть - такие и есть. Жизнь ведь заново не перепишешь. А тебя мы очень любим, и ты это знаешь.

Эля. Если вы так меня любите, что ж всю жизнь так построили, что ни вам, ни мне жизни нет? Отец вечно под прицелом сидит, ты рядом с ним с ума сходишь, а мне в универе газетами в морду тычут с такими глазами, будто я всю жизнь массовыми казнями занимаюсь...

Мать. Ну поверь, детка, нам ведь никто выбора не предлагал - сидеть под прицелом или нет. Разве могли мы знать, что все так повернется? Когда папа бизнес начинал, примеров ведь не было. И посмотреть, как бывает, негде было. Он - первооткрыватель в каком-то смысле. Судить легко уже после всего, а ты попробуй, сделай что-нибудь самостоятельно, без подсказки, без учебников и учителей - носка простого не свяжешь, а тут бизнес... Да еще и наша дорогая родина, где все переворачивается с ног на голову каждые полчаса... В этой клоаке можно быть либо самым сильным, либо мертвым... А что вообще бизнесом занялся, так он - настоящий мужчина. А у настоящего мужчины должно быть Дело, Предназначение, чтоб он себя мужиком чувствовал... И, не разрушив, ты его с пути не свернешь. Ты ведь тоже за Глебом своим побежишь, куда он позовет - отговаривать не будешь...

Эля. Не буду...

Мать. Ну вот видишь...


Пауза.


Эля. Мне иногда кажется, что Бог нас до сих пор бережет, чтоб хоть один пример любви на свете оставить... Вы с папой - динозавры... Все его знакомые по двадцать раз юбки поменяли...

Мать. Да уж. Двадцать один год прожили - и все еще друг друга терпим. Я боюсь, что ты у меня тоже динозавр, - яблоко от яблони недалеко падает...

Эля. Да это хорошо, мам! Размениваться не надо...

Мать. Да? Ну, дай-то бог... Эль, может, вы не сразу пойдете-то? Ты бы хоть подлечилась, а? И пальто себе купила б нормальное - ну ведь не на весь ведь свет пупком сверкать! И потом, можно и на машине ездить - чего обязательно пешком-то таскаться!

Эля. Ой, мать, перестань! Ты, как всегда, на всякие мелочи переходишь!

Мать. Так я тебя не на помойке нашла! И ты его от воспаления легких полечишь разок, тоже будешь цепляться, какое пальто на него одеть и какой шарф завязать! Погоди еще, пыль в зад набьется - вспомнишь меня...

Эля. Ладно, ладно, мам... Я тебя люблю...


В комнату возвращаются мужчины.


Действие пятое

Сцена 13


Глеб, Эля и ее родители сидят за столом в столовой. Стол накрыт к чаю. Лакей чинно разливает чай. Глеб удивительно преобразился. Он прилично одет, хорошо причесан и побрит. В воздухе висит неловкое молчание.


Отец (уходящему лакею). Мерси, Жак, мерси!

Лакей (учтиво кланяется). Да-рьен! Медам, месье... (Степенно удаляется.)

Эля (ей явно неудобно, но едва лакей закрывает за собой дверь, передразнивает его). Медам, месье, синьоры! Как жаль, что в этой пьесе бездарные актеры...

Отец (Глебу). Мы наняли прислугу из настоящих французов... Как это ни странно, но у иммигрантов настолько развито чувство социальной справедливости, что они просто не могут нормально работать по дому. О русских я и не говорю... Они вообще всегда славились классовой нетерпимостью к работодателям. Жаку, правда, приходится платить зарплату профессора Сорбонны, но зато он из знаменитых. Его предки прислуживали еще маркизу де... Как его бишь? Черт, забыл его имя... Вылетело из головы! Макризу де...

Эля (тянет руку, как в школе). Можно, я скажу, я помню...

Отец. Ну?

Эля (гордо). Маркизу де Саду!


Глеб прыскает чаем со смеха и извиняется.


Мать (одергивая Элю). Да помолчи же наконец! Дай мужчинам пообщаться.

Отец (Глебу). Простите за навязчивость... Сколько вам лет?

Глеб (приветливо). Мне двадцать четыре.

Отец. Вот когда вы привели себя в божеский вид, мне ваше лицо кажется знакомым. А как ваша фамилия? И что вас привело к такому образу жизни?

Глеб (приветливо). Да, в общем, особых причин нет... Я, более того, в общем, не настаиваю, что надобно всю жизнь бродить по дорогам... Просто в какой-то момент, наверное, каждый из нас чувствует такую потребность - просто подняться и идти... Идти неважно в каком направлении...

Отец. То есть вы нищий по велению духа, а не в силу дурного... (Подыскивает слова.) дурных... обстоятельств?

Эля (заносчиво). Нищ лишь тот, кто богатым себя не считает!

Глеб (улыбаясь словам Эли). Я действительно не могу считать себя вполне нищим...

Отец. Ну хорошо, а все же, скажите по совести, чем вы так приковали к себе мою дочь?

Эля (кричит). Прекрати с ним так разговаривать!

Глеб (нежно, но строго обращаясь к Эле). Я действительно могу ответить сам, не нужно меня защищать... Тем более Николай Прокофьевич вовсе не сердится на меня, он просто хочет поскорее познакомиться...

Отец. Откуда вам известно мое имя-отчество?

Глеб (с уважением). Ну а кому оно не известно... Вы ведь в России - не последний человек....

Отец (не скрывая, что польщен). Был... Был не последний человек. Теперь за мою шкуру не дадут и ломаного луидора... А все-таки, молодой человек, в чем же состоит ваша особая философия?

Глеб (с уважением). Ну что вы, Николай Прокофьевич, с чего вы взяли, что у меня есть какая-то особая философия? Просто до вчерашнего дня я скитался по миру, а вчера я встретил вашу дочь, и она решила пойти со мной...

Мать (взволнованно). Ну, вы же понимаете, что это бред простуженной девочки?

Глеб (обращаясь к матери). Извините, я в спешке не спросил вашего имени-отчества...

Мать (немного успокаиваясь). Можно просто Лиза...

Глеб (выжидательно). А все-таки?

Мать. Елизавета Ильинична...

Глеб (задумчиво). Удивительно красивое имя... Как в девятнадцатом веке... Лакей француз... Хорошо у вас!

Отец (скрывая внезапное раздражения). А как же ваш обет бродяжничества?

Глеб (спокойно, но твердо). Ну что ж, пришло время мне объясниться. Я вовсе не говорил, что давал обет бродяжничества. Дело в том, что у меня был сложный период в жизни, и я решил, что было бы неплохо пойти куда глаза глядят, но после того как я встретил Элю и она решила, что пойдет со мной, я понял, что это невозможно. А поскольку я полюбил вашу дочь...

Отец (уже не скрывая внезапного раздражения). Когда ты успел?

Глеб (по-прежнему спокойно). Я всегда ее любил... Святой Августин говорил, что христианство существовало всегда, только после Христа его стали называть христианством...

Отец (растерянно). При чем тут святой Августин?

Глеб Я всегда любил Элю... Ее бунтарский нрав, ее смелость, готовность к самопожертвованию... а главное, ее способность к любви, невзирая на нищенские лохмотья. Невзирая на насморк... Да, я всегда ее любил!

Эля (плача и обнимая Глеба). Я так счастлива! Милый!

Мать (с умилением). В это так трудно поверить, но верить хочется!

Отец (подозрительно). Боюсь, Лизочка, нужно погодить с верой... Мы не в церкви, а он не поп...

Мать (раздражаясь на отца). Коля, это грубо!

Отец. Ну, хорошо... Вы полюбили мою дочь, внезапно и бесповоротно. Вы любите ее за то, что она полюбила вас в лохмотьях... Но ведь то, что на вас надето сейчас, вам не принадлежит!

Эля (с нескрываемой ненавистью). Папа, а вот это уже действительно по-настоящему низко...

Глеб (отцу). Я всегда любил Элю... Даже когда не подозревал о ее существовании! Но в этом мы с вами похожи, Николай Прокофьевич... Вы тоже любите Элю, и в вас говорит отцовская ревность, а вовсе не желание меня непременно унизить...

Отец (внезапно успокаиваясь). Знаете, что я думаю? Вы, молодой человек, либо действительно очень умны и добры, что было бы редким счастьем, либо чрезвычайно хитры и коварны, и Бог вам тогда судья...

Мать (с умилением глядя на мужа). Ну, так-то лучше!

Эля (все еще не успокоившись). Папа, да пойми ты наконец, что не нужны ему твои миллионы! Твои миллионы давно уже никому не нужны! Он богаче тебя!

Отец (строго обращаясь к Глебу). Это вы ей сказали?

Глеб (немного смутившись). Я говорил в переносном смысле...

Эля (перебивая Глеба). Ты, папа, сам себе не принадлежишь... А ему принадлежит весь мир!

Глеб (Эле). Но это было вчера... А сегодня, сидя здесь, я снова себе не принадлежу... Потому что я уже не свободен, ведь любовь - это несвобода... Но это хорошая несвобода. Это, пожалуй, единственная форма несвободы, которую человек должен терпеть!

Отец (строго обращаясь к Глебу). Вы что же, пришли к нам навеки поселиться? Вы это имеете в виду? Слова - это, конечно, хорошо... Но мне кажется, что дальше слов у вас дело никогда не идет. Я не понимаю, как взрослый, здоровый мужик может докатиться до карьеры бомжа, пусть и парижского клошара , что, конечно, гораздо более стильно, кто же спорит! Вы, мне кажется, ни на что не способны... кроме как сотрясать воздух... Простите за откровенность!

Эля (неожиданно рассудительно). Папа, ну а если завтра тебя убьют, а нас пустят по миру... Или у тебя все отберут и посадят в тюрьму... Чем ты будешь лучше его? Мне кажется, что парижский нищий лучше мертвого миллионера или опального олигарха, сидящего на нарах...

Отец (строго). Дело в том, дочка, что я чего-то добился в жизни, и пока ничего из того, о чем ты говоришь, не произошло, и возможно, и не произойдет, Бог помилует, а твой Глеб - уже вполне свершившийся факт... Ни образования, ни профессии...

Эля. Неправда, он все время учится!

Отец. Что-то он не походил на оксфордского студента, когда ты подобрала его на набережной...

Мать. Может, лучше спросить самого Глеба о его профессии и образовании...

Эля. Может, ему нужно представить вам на рассмотрение рабочую автобиографию в трех экземплярах и рекомендации?

Отец. Да, рекомендации от тех двух бомжей, которые ему вчера наваляли тумаков...


Глеб добродушно смеется и трогает подсохшую разбитую губу...


Эля. Значит, выходит, что если у Глеба нет хороших рекомендаций, образования и прочей ереси, то он недостаточно хорош для меня? Пап, мама, посмотрите на себя, до чего вы докатились... Зачем нам все это? Зачем дом на набережной? Зачем этот Париж? Кому и что мы пытаемся доказать? Нас никто не любит... В России презирают, во Франции ненавидят...

Отец. Скорее, наоборот...

Эля. Неважно. Это детали. Почему бы нам не уехать куда-нибудь... Туда, где нас никто бы не знал, туда, где мы могли бы спокойно жить, растить детей, ваших внуков! Глеб, ты хочешь иметь детей?

Мать. Ну, об этом рано говорить!

Эля. Я, кажется, не тебя спросила...

Мать (кокетливо). А что, мы с папой еще даже очень можем себе позволить... Родим тебе сестренку или братика...

Глеб. Мне кажется, дети рождаются или не рождаются не в результате желания или нежелания их иметь.

Отец. Позвольте полюбопытствовать... А откуда же дети берутся?

Глеб. Во всяком случае, появляются не в результате серьезного и обдуманного планирования... Мы ничего не достигаем этим самым серьезным отношением к жизни... То есть поначалу может показаться, что да, вот так правильно, так нужно жить... Деньги - это важно... Научная карьера - это здорово. Премия за решение математической загадки века... в этом и есть смысл жизни, к этому и нужно стремиться...

Отец. Погодите, погодите... Как вы сказали? Решение математической загадки века? Ба, да я вспомнил, где видел ваше лицо! Вы же тот самый гений, который решил загадку века, а потом отказался от премии в миллион долларов и куда-то пропал...

Глеб (растерянно). Вы что-то путаете...

Отец (восторженно). Ничего я не путаю! (Жене и дочери.) Девочки, вы знаете, с кем мы имеем честь находиться в одной комнате? Знаете, кто перед вами сидит? Математический гений Глеб Есеев! Он решил задачу века... Ну, как ее... Ну, Глеб, скажи им... Как называлась эта задачка?

Глеб (растерянно). Я не знаю, о чем вы...


Сцена 14


Входит лакей. Все замолкают. Он убирает со стола и выходит.


Эля (настойчиво). Глеб, для меня это не имеет никакого значения. Но ты же добрый, ты же видишь, как отцу хочется, чтобы ты оказался великим... Потешь его тщеславие...

Глеб (застенчиво). Скорее, отцовскую любовь... Так называема гипотеза Ходжа...

Отец (восторженно). Так вам же за нее Нобелевскую премию присудили!

Глеб (доброжелательно). Нет, математикам не дают Нобелевскую премию. Говорят, у Нобеля были личные заморочки с одним математиком... Впрочем, это всего лишь слухи. Возмущенный этой несправедливостью, канадский математик Филдс предложил учредить для математиков отдельную награду, которая теперь так и называется - Филдсовская премия... Вот ее и присудили...

Отец. Ну, и в чем же суть вашего открытия? Отчего вы отказались от премии? Вы считаете вашу работу вредной для будущего человечества? Как атомную бомбу?

Глеб. Ну, такой уж вредной я ее не считаю... Хотя при достаточном запале зловредности люди и из канцелярской скрепки сделают орудие массовых убийств... А о смысле моей работы я не хотел бы говорить. Я больше не занимаюсь математикой.

Отец. А чем же вы сейчас занимаетесь?

Глеб. Жизнью.

Отец. А математика - не жизнь? Что же она тогда, по-вашему?

Глеб. Смерть.

Отец. Да что вы говорите?


Глеб. Вы думаете, я подвинулся рассудком? Может быть, вы и правы... Моя работа касалась алгебраической геометрии, а точнее, инвариантов. Идею инвариантов понять легко. Предположим, что есть два объекта (в данном случае - два множества решений тех или иных уравнений), и нужно выяснить, равны они или нет. Сделать это очень сложно, если вообще возможно, - как сравнивать? Но можно установить некоторые свойства объектов, и если эти свойства окажутся неидентичными, то и исходные объекты, очевидно, не равны. Можно, например, проверить, совпадают ли два текста, написанные на одном языке, сравнив их объем. Если размер текстов отличается - в них можно и не заглядывать. В алгебраической геометрии одними из простейших инвариантов являются размерность или связность искомого множества. Обратное, разумеется, неверно: из равенства двух инвариантов нельзя ничего заключить о равенстве исходных объектов. Но и такое частичное знание - уже хорошо. А полное счастье настает, если все же удается доказать обратное утверждение. Гипотеза Ходжа - как раз одно из таких заманчивых утверждений. Поскольку я доказал, что она верна, изучение большого и сложного класса алгебраических многообразий фактически сводится к изучению гораздо более простых объектов...

Мать. Боже мой, Глеб, какой вы умный! Гордись, Париж! Даже твои клошары - гениальны!

Отец. Ну и что?

Глеб. Ну и ничего... Вот и я подумал, что ничего, и решил больше математикой не заниматься. Доказал, что мог, - и довольно.

Отец. Но все-таки почему вы приехали в Мадрид получать премию из рук испанского короля, а потом сбежали, буквально с церемонии...

Глеб. Изменились обстоятельства... Видите ли, я сразу отказался от премии, но все настаивали, хотя я был тверд. Я ничего общего не имею с чопорным кланом математиков и не хочу к ним принадлежать... Но моей маме понадобилась пересадка сердца, а это очень дорого... Я поехал в Мадрид, чтобы купить маме сердце, но перед самой церемонией мне сообщили, что она умерла, и я решил не возвращаться... Я просто пошел по улицам, потом по дорогам...


Пауза.


Эля (плачет). Господи! Глеб! Миленький ты мой!

Отец. Вот так-так... Я думал, что он к нам цепляется, чтобы присосаться к моим деньгам, а теперь он будет думать, что я хочу породниться с гением с мировым именем, чтобы спасти свою шкуру...

Эля (плачет). Ничего такого он думать не будет...

Отец. И что вы, Глеб, намереваетесь теперь делать? Останетесь жить у нас или все-таки отправитесь снова бродить?

Глеб. Отправлюсь к испанскому королю за премией... Нужно же на что-то покупать Эле капли в нос... Ведь у нее такой насморк!

Занавес.