# Утилитаризм Джона Милля

Борис Юрьевич Кригер

Эта книга не просто анализирует философию утилитаризма Джона Милля, но и развивает её, утверждая, что мораль должна ориентироваться не только на общее благо, но и на благополучие каждого отдельного человека.

АУДИОКНИГА


https://akniga.org/kriger-boris-utilitarizm-dzhona-millya


Эта книга не просто анализирует философию утилитаризма Джона Милля, но и развивает её, утверждая, что мораль должна ориентироваться не только на общее благо, но и на благополучие каждого отдельного человека. Автор показывает, что современный мир, благодаря технологическому развитию и социальному прогрессу, все больше приближается к возможности реализации этой идеи. Однако вместе с этим книга подвергает критике современные политические механизмы, превращающие общество в паноптикум, где контроль и манипуляции заменяют подлинную заботу о благе людей. Размышляя о свободе, справедливости и границах морали, автор не только переосмысляет утилитаризм, но и предлагает взгляд на его будущее в меняющемся мире.


Утилитаризм Джона Милля

Представьте себе общество, где главной целью считается не слепое соблюдение традиций или принципов, а достижение наибольшего блага для всех. Каждое действие оценивается не по тому, соответствует ли оно моральным догмам, а по его реальным последствиям. Если решение ведет к увеличению общего счастья, его считают правильным. Если приносит страдания, значит, ошибочным.


Именно так рассуждают утилитаристы. Они смотрят на мир как на сложную систему, в которой поступки имеют последствия, и предлагают судить о морали не с точки зрения заповедей, а через призму пользы. Добро - это то, что делает людей счастливее, зло - то, что умножает страдания.


Идея не так нова, как кажется. Люди всегда стремились к благополучию, но утилитаризм делает это стремление основой морали. Джереми Бентам, один из первых утилитаристов, даже пытался создать систему для точного расчета удовольствий и страданий. Его ученик, Джон Стюарт Милль, усовершенствовал эти взгляды, добавив различие между низшими удовольствиями (простыми радостями вроде еды и отдыха) и высшими (научным поиском, искусством, личностным развитием).


На первый взгляд, утилитаризм - это здравый смысл, возведенный в принцип. Мы и в обычной жизни оцениваем поступки по их последствиям: хороший учитель помогает ученикам раскрыть потенциал, хорошее правительство заботится о благополучии граждан. Но если копнуть глубже, появляются сложные вопросы. Можно ли измерять счастье? Как учитывать интересы меньшинств? Что делать, если польза для многих достигается за счет немногих? Эти проблемы делают утилитаризм не просто любопытной теорией, а полем битвы для философов, политиков и моральных мыслителей на протяжении веков.


Учение утилитаризма, сформировавшееся на основе античных представлений о счастье и благополучии, представляет собой логическое продолжение идей, заложенных гедонистами и эвдемонистами. Гедонизм, берущий начало в трудах Аристиппа и Эпикура, утверждал, что высшая цель человеческого существования заключается в достижении удовольствия, поскольку именно оно является мерилом блага и гармонии. Эвдемонизм, напротив, в трактовке Аристотеля делал акцент не столько на чувственных наслаждениях, сколько на полноте и совершенстве жизни, подчеркивая, что истинное благо достигается через развитие добродетели и реализацию потенциала личности.


На этой философской основе Джереми Бентам выстраивает концепцию утилитаризма, стремясь дать ей универсальный моральный принцип. В отличие от своих предшественников, он не ограничивается индивидуальным поиском счастья, а формулирует более широкую, социально ориентированную идею: нравственная ценность поступка определяется его способностью приносить наибольшее благо наибольшему числу людей. Такой подход позволяет оценивать действия не с точки зрения субъективных переживаний, а исходя из их объективных последствий, что делает утилитаризм практическим инструментом в вопросах этики и общественного устройства.


Ключевым положением этого учения становится принцип полезности, который устанавливает, что любое действие должно рассматриваться сквозь призму его влияния на общее благосостояние. Поступки получают оценку не сами по себе, а в зависимости от их результатов: если они способствуют увеличению счастья и уменьшению страданий, то признаются морально оправданными. Таким образом, утилитаризм формирует новую систему ценностей, в которой нравственность перестает быть статичной и абсолютной категорией, а становится гибким механизмом, подчиненным логике пользы и эффективности.


Кстати, мало кто обращает внимание в этом контексте, что в Евангелии действительно есть эпизод, который можно рассмотреть с точки зрения утилитаристской логики. В Евангелии от Иоанна глава одинадцатая стихи сорок девятый и пятидесятый, где первосвященник Каиафа, обсуждая судьбу Иисуса с другими членами синедриона, говорит:


"Лучше нам, чтобы один человек умер за народ, нежели чтобы весь народ погиб".


Эта фраза звучит как классический утилитаристский аргумент: принесение в жертву одного ради спасения большего числа людей. В контексте синедриона это оправдание необходимости казни Иисуса для того, чтобы избежать возможного восстания и жестокого подавления со стороны римлян. С точки зрения чистого утилитаризма такая логика может казаться рациональной - гибель одного человека предотвращает страдания многих. Однако здесь кроется более глубокий смысл, который выходит за рамки простой этики полезности.


В библейском контексте эта фраза оборачивается парадоксом. Хотя Каиафа мыслит утилитарно, евангелист Иоанн интерпретирует его слова иначе, показывая, что сам первосвященник, того не осознавая, произносит пророчество. Иисус действительно умирает за народ, но не в том смысле, в каком это задумал Каиафа. Его жертва - не просто политический маневр для предотвращения бунта, а акт искупления, выходящий за рамки земных расчетов.


Очевидным образом, этот эпизод можно воспринимать как своего рода обличение утилитаристского мышления, если оно основано исключительно на прагматических расчетах. Божий мир, по евангельскому посланию, устроен не по законам сухой арифметики пользы, а по законам любви, милосердия и жертвы, которые не поддаются рациональному взвешиванию. Именно поэтому христианство традиционно ставит под сомнение идею того, что моральные решения можно свести к простому уравнению: "жертва одного ради многих" в утилитаристском смысле может казаться разумной, но в божественном замысле она раскрывается иначе - как добровольное самоотречение, а не принуждение или политический расчет.


Более того, образ "слезы младенца" в творчестве Достоевского, особенно в "Братьях Карамазовых", является мощнейшим вызовом утилитаристской морали и попыткой поставить под сомнение сам принцип оправдания страданий ради высшей цели. В знаменитой беседе Ивана Карамазова с Алёшей звучит аргумент, который становится моральным вызовом любой системе, пытающейся обосновать зло через идею будущего блага.


Иван выстраивает радикальный протест против мирового порядка, основанного на страдании невинных. Он описывает жестокие сцены мучений детей, подчеркивая, что их боль невозможно оправдать никакими великими замыслами, никаким будущим раем, никаким всеобщим счастьем. Кульминацией его рассуждений становится вопрос: если для построения гармоничного мира необходимо хотя бы одно детское страдание, пусть даже всего одна слеза младенца, можно ли принять такой мир? Иван решительно отвергает его, заявляя, что, если цена рая - хоть одна капля детской крови, он возвращает свой "билет" в такой мир.


Этот аргумент разрушает логику утилитаризма, в которой оправдана жертва меньшинства ради счастья большинства. Достоевский показывает, что человеческая мораль не может строиться исключительно на расчёте пользы: если приходится оправдывать страдания, значит, сама система оценки добра и зла становится морально несостоятельной. Ни один будущий рай не может искупить реальное страдание, и никакая идея прогресса, социальной пользы или справедливости не может оправдать боль невинных.


Поразительным образом, слеза младенца становится абсолютным нравственным рубежом, за которым любые утилитаристские расчёты теряют смысл. Достоевский не просто отрицает арифметику пользы - он утверждает, что истинная мораль начинается там, где человек отказывается участвовать в мире, построенном на хоть каком-то допущении зла ради блага.


Парадоксально, но критика утилитаристской логики, будь то в словах Ивана Карамазова или в образе Каиафы, нередко приводит не к поиску более совершенной морали, а к отказу от активного стремления к благу большинства вообще. Аргумент о слезе младенца, который ставит под сомнение любое оправдание страдания, может неожиданно привести к параличу воли: если любое действие может повлечь за собой чью-то боль, то, возможно, не стоит предпринимать ничего? Если невозможно создать совершенный мир без жертв, то зачем пытаться?


Такая позиция, как ни странно, тоже превращается в разновидность морального догматизма, но уже со знаком минус. Подобный подход приводит к отказу от ответственности за улучшение общества, потому что любое вмешательство может иметь побочные последствия. В конечном итоге возникает своего рода нравственный нигилизм: раз любое действие потенциально несет в себе несправедливость, лучше вовсе не пытаться изменить мир.


Но сам Достоевский, как и Милль, не стремился к подобному выводу. Его герои не просто отвергают зло - они ищут альтернативу, пусть даже не находят ее до конца. Если Иван Карамазов формулирует бунт против несправедливого мироустройства, то Алёша продолжает действовать, несмотря на неразрешимость многих моральных вопросов. Возможно, решение не в том, чтобы полностью отвергнуть утилитаристскую этику или любую другую концепцию, а в том, чтобы осознать границы любых моральных расчетов. Стремление к благу большинства остается важнейшей задачей, но оно должно учитывать, что отдельный человек - не просто элемент в уравнении, а живая, уникальная личность, чьи страдания нельзя оправдать безоговорочно.


А это значит, что отказ от слепого утилитаризма не означает отказа от стремления к лучшему обществу. Скорее, это напоминание о том, что поиск справедливости - процесс, требующий постоянного морального напряжения, готовности признавать сложность мира и ответственности за каждое принятое решение.


Несмотря на широкое распространение и значительное влияние утилитаризма, он неизбежно сталкивался с критикой со стороны философов, отстаивавших иной взгляд на природу морали. Среди наиболее значимых оппонентов выделялся Иммануил Кант, чья этическая система строилась на принципах деонтологии. В отличие от утилитаристов, полагавшихся на оценку последствий, Кант утверждал, что нравственность должна основываться на категорических императивах - универсальных моральных законах, действующих независимо от конкретных обстоятельств. Согласно его взглядам, человек обязан поступать так, чтобы его действия могли стать всеобщим законом, и не использовать других людей лишь как средство для достижения собственных целей.


Деонтологи, развивая эту линию критики, отмечали, что утилитаризм, ориентируясь исключительно на максимизацию пользы, не учитывает внутреннюю ценность нравственного поступка. Если моральное добро определяется исключительно результатом, то в определенных условиях оправданными могут оказаться действия, которые интуитивно кажутся недопустимыми, например нарушение обещаний или подавление чьих-то прав ради общего блага. Такая позиция порождала обвинения в том, что утилитаризм сводит этику к простой арифметике выгод и потерь, лишая ее глубины и универсальности.


Другим важным аспектом критики стало обвинение в так называемой "тирании большинства". Если высшей целью становится достижение счастья для наибольшего числа людей, то это неизбежно приводит к риску игнорирования интересов меньшинств. В крайних случаях такой подход может оправдывать несправедливость, если она служит интересам большинства. Например, в обществе, где подавляющее большинство получает выгоду от ущемления прав небольшой группы, утилитаристская логика могла бы признать подобную ситуацию морально допустимой, что противоречит фундаментальным принципам справедливости.


Кроме того, существенной проблемой оставалась сложность объективного измерения счастья. Хотя утилитаристы стремились выработать критерии оценки полезности действий, вопрос о том, как именно взвешивать радость и страдания различных людей, оставался нерешенным. Одинаково ли ценны удовольствия разных индивидов? Можно ли сравнивать кратковременную эйфорию с длительным чувством удовлетворения? Насколько правомерно жертвовать меньшим благом одного человека ради большего благополучия других? Эти вопросы ставили под сомнение практическую применимость утилитаристской этики, подчеркивая ее внутренние противоречия.


В чем же альтернатива? Идея провозгласить высшей целью наибольшее благо каждого отдельного индивида, ориентируясь на потребности, сформулированные Абрахамом Маслоу, кажется привлекательной альтернативой классическому утилитаризму. Такой подход позволил бы избежать проблемы "тирании большинства", поскольку акцент сместился бы с коллективного счастья на полноценное развитие каждого человека. Вместо того чтобы измерять моральность действий через общее количество удовольствия, можно было бы оценивать их с точки зрения удовлетворения фундаментальных потребностей - от физиологических до самореализации.


Тем не менее, подобная концепция сталкивается с рядом трудностей. Прежде всего, остается вопрос о том, как согласовать интересы разных людей, если удовлетворение потребностей одного неизбежно затрагивает других. Например, что делать в ситуации, когда ресурсы ограничены, и полное удовлетворение потребностей каждого индивида невозможно без ущемления кого-то другого? Разрешить этот конфликт могла бы система приоритетов, аналогичная той, что предложил Маслоу: сначала удовлетворяются базовые потребности (еда, безопасность), затем более высокие (принадлежность, уважение, самореализация). Однако даже в этом случае остается проблема объективного измерения - как определить, какие потребности важнее в конкретной ситуации и чей уровень благополучия следует учитывать в первую очередь?


Кроме того, если рассматривать мораль исключительно через призму потребностей, возникает вопрос о субъективных различиях между людьми. У одного индивида стремление к самореализации может выражаться в творчестве, у другого - в амбициях, затрагивающих других. Можно ли оправдать удовлетворение потребностей одного, если оно нарушает свободу другого? Например, если человек получает удовольствие от власти, но его самореализация ограничивает автономию других, допустимо ли это с точки зрения морали?


Хотя идея максимального блага для каждого индивида устраняет проблему игнорирования меньшинств, она неизбежно приводит к новым вопросам: как согласовать интересы всех без исключения? Можно ли гарантировать баланс между индивидуальной свободой и коллективной гармонией? Какие критерии позволят объективно оценивать, достигнуто ли "наибольшее благо" каждого? Эти трудности не отменяют привлекательности такой модели, но требуют ее дальнейшей проработки, чтобы избежать тех же противоречий, что и в классическом утилитаризме.


Современное развитие общества постепенно приближается к возможности реализации модели, в которой высшей целью становится благополучие каждого отдельного индивида, а не просто большинства. Развитие технологий, рост уровня жизни, усиление правовых институтов и акцент на права человека создают условия, при которых удовлетворение фундаментальных потребностей каждого человека становится все более достижимым.


Прежде всего, автоматизация и развитие искусственного интеллекта позволяют снизить зависимость благосостояния людей от дефицита ресурсов. В прошлом благополучие одних неизбежно достигалось за счет других, но с появлением новых технологий производство товаров и услуг стало более эффективным, а распределение ресурсов - более точным. Если раньше проблема нехватки пищи, жилья или медицинской помощи была практически неразрешимой, то сегодня общество обладает средствами, чтобы гарантировать каждому хотя бы базовый уровень безопасности и комфорта.


Кроме того, развитие науки и психологии привело к лучшему пониманию человеческих потребностей. Если в традиционных обществах вопросы морали и счастья решались скорее интуитивно или на основании религиозных и культурных норм, то теперь существует научная база, позволяющая анализировать благополучие людей с учетом их физиологических, психологических и социальных потребностей. Теория Маслоу, расширенная и уточненная последующими исследованиями, показывает, что индивидуальное счастье - это не просто сумма удовольствий, а сложный процесс, включающий самореализацию, ощущение смысла жизни, устойчивые социальные связи и безопасность.


Правовые системы также эволюционируют в сторону защиты индивидуальных прав. Если раньше общественные нормы часто игнорировали интересы меньшинств, то сейчас права личности закреплены в международных соглашениях, конституциях и законах многих стран. Демократические институты стремятся находить баланс между коллективными интересами и индивидуальной свободой, создавая механизмы защиты от произвола большинства. Это особенно заметно в развитых странах, где социальные программы, гарантии равных возможностей и поддержка уязвимых групп становятся неотъемлемой частью общественной жизни.


Однако, несмотря на этот прогресс, остаются препятствия, мешающие полному воплощению такого подхода. Одним из них является культурное и экономическое неравенство, из-за которого доступ к ресурсам и возможностям остается неравномерным. Другим вызовом становится поиск универсальных критериев благополучия: даже если общество в целом признает важность удовлетворения базовых потребностей каждого, остается вопрос, как согласовать их с разными мировоззрениями, ценностями и стилями жизни.


Тем не менее, тенденции развития показывают, что идея максимального блага для каждого индивида уже не выглядит утопией. По мере роста технологий, развития общественных институтов и понимания природы человеческого счастья мир действительно приближается к модели, в которой удовлетворение потребностей каждого становится приоритетом, а не жертвой ради абстрактного общего блага.


Джон Стюарт Милль, продолжая идеи Джереми Бентама, не просто следовал классическому утилитаризму, но значительно его переосмыслил, стремясь устранить критику и придать учению более глубокий и гибкий характер. В отличие от своего предшественника, который рассматривал счастье как сумму удовольствий, Милль вводит качественное различие между различными видами наслаждений, утверждая, что не все удовольствия равны. Он разделяет их на "высшие", связанные с интеллектуальным развитием, эстетическим восприятием и нравственным самосовершенствованием, и "низшие", относящиеся к физическим наслаждениям и чувственным удовольствиям.


Этот подход позволяет утилитаризму избежать упреков в примитивности, с которыми сталкивался Бентам, трактовавший удовольствие исключительно в количественных категориях. Милль подчеркивает, что моральная ценность удовольствия определяется не только его интенсивностью или продолжительностью, но и его природой. Человек, однажды испытавший радость глубокого познания или творчества, уже не станет пренебрегать ими в пользу простых чувственных наслаждений. Таким образом, он утверждает, что интеллектуальное и духовное развитие должно стоять выше сиюминутных удовольствий, так как именно оно ведет к более устойчивому и полноценному счастью.


Развивая эту мысль, Милль делает особый акцент на свободе личности, рассматривая ее не только как инструмент достижения счастья, но и как его неотъемлемую составляющую. В отличие от раннего утилитаризма, который мог оправдывать подавление индивидуальных интересов ради общего блага, его версия учения строится на убеждении, что общество может быть счастливым только тогда, когда каждый человек имеет возможность развиваться в соответствии со своими способностями и убеждениями. Свобода мысли, слова и самовыражения становятся для него ключевыми ценностями, без которых невозможны ни интеллектуальный прогресс, ни истинное благополучие.


Джон Милль придает утилитаризму более гуманистический и сложный характер, делая его не просто механистическим расчетом пользы, а системой, учитывающей достоинство личности, глубину переживаний и ценность индивидуального развития. В его концепции счастье перестает быть простой арифметической суммой удовольствий, превращаясь в сложный процесс, требующий не только удовлетворения потребностей, но и раскрытия потенциала каждого человека.


Джон Стюарт Милль родился в семье, где разум и образование возводились в абсолют, а детство проходило под строгим контролем отца - философа и историка Джеймса Милля. Уже в три года он начал обучение, а к восьми свободно читал на латыни и древнегреческом, разбираясь в античной литературе с такой же легкостью, с какой другие дети осваивают родной язык. Его образование было направлено на формирование беспристрастного ума, свободного от предрассудков, что делало его своего рода экспериментом в воспитании чистого разума.


Строгое рационалистическое обучение дало ему обширные знания, но лишило детства в привычном смысле слова. Будучи вундеркиндом, он не испытывал обычных радостей беззаботного возраста, а его мир был наполнен логикой, анализом и строгими интеллектуальными дисциплинами. Однако в юности, несмотря на все успехи, он столкнулся с глубоким личным кризисом. В какой-то момент он осознал, что интеллект, лишенный эмоций, не может привести к истинному счастью. В этом состоянии он ощутил пустоту от полного подчинения разума абстрактным принципам, что поставило под сомнение ценность того мировоззрения, которое внушали ему с детства. Это потрясение привело его к пересмотру взглядов: он начал понимать, что наряду с логикой и разумом важны чувства, переживания, эстетическое восприятие мира и индивидуальная свобода.


Этот перелом сделал его нонконформистом, способным критиковать не только чужие идеи, но и догмы, усвоенные с детства. Он отвергал традиционную мораль, видя в ней инструмент подавления личности, а также выступал за социальные и политические реформы, направленные на расширение прав человека. Одним из ключевых вопросов, которым он уделял внимание, стало равенство полов. Он считал дискриминацию женщин несправедливой и препятствующей прогрессу общества, отстаивая их право на образование, участие в политической жизни и самостоятельность в принятии решений.


В своей политической деятельности Милль не ограничивался теоретическими размышлениями, а стремился воплощать свои идеи в жизнь. Он активно поддерживал либеральные реформы в Англии, видя в них путь к более справедливому обществу. Став депутатом парламента, он последовательно выступал за расширение избирательного права, добиваясь того, чтобы участие в управлении страной было доступно не только аристократии и состоятельным гражданам, но и более широким слоям населения. Его деятельность в политике всегда оставалась продолжением его философских взглядов: он стремился не просто реформировать законы, но и изменить общественное сознание, заложив основы для мира, в котором индивидуальная свобода и разумное развитие каждого человека становятся высшей ценностью.


Центральные идеи Джона Стюарта Милля охватывали широкий спектр вопросов - от философии морали до политических и социальных реформ, но во всех его трудах прослеживалась единая линия: защита индивидуальной свободы и развитие общества через разумное устройство прав и возможностей каждого человека.


В своем знаменитом эссе "О свободе" он развивает идею того, что личность должна обладать максимальной свободой, пока ее действия не наносят вреда другим. Милль утверждает, что свобода мысли, слова и самовыражения - не просто привилегия, а необходимое условие для прогресса общества. Всякая истина, по его мнению, должна подвергаться критике, иначе она превращается в догму, теряя свое живое значение. Даже ошибочные мнения важны, поскольку их обсуждение и опровержение укрепляют знание и способствуют поиску истины. Любое подавление индивидуального мнения, каким бы ошибочным оно ни казалось, наносит ущерб не только отдельному человеку, но и всему обществу, лишая его возможности совершенствоваться.


В трактате "Утилитаризм" Милль стремится модернизировать этическую теорию, заложенную Бентамом, придав ей более глубокий и гуманистический характер. Он утверждает, что мораль должна основываться не только на стремлении к удовольствию, но и на более сложных критериях пользы. В отличие от своего предшественника, он вводит различие между "высшими" и "низшими" удовольствиями, утверждая, что интеллектуальные и духовные наслаждения ценнее простых чувственных удовольствий. Подлинное счастье, по его мнению, не сводится к удовлетворению примитивных желаний, а связано с развитием разума, творческих способностей и социальной справедливости.


Одной из самых смелых его работ стало сочинение "Подчинение женщин", в котором он выдвигает революционную для своего времени мысль: социальное и правовое неравенство полов не основано на естественных различиях, а является искусственным пережитком прошлого. Он рассматривает подчиненное положение женщин как препятствие для развития общества, утверждая, что полноценное использование человеческого потенциала невозможно, пока половина человечества остается ограниченной в своих правах. Женщины, по его мнению, должны обладать равными возможностями в образовании, трудовой деятельности и политической жизни, поскольку их вклад в общественное развитие не менее важен, чем вклад мужчин.


Все его труды объединяет стремление не просто сформулировать теоретические принципы, но и предложить практические пути для их реализации. Милль не был кабинетным философом, чьи идеи оставались в пределах академических кругов, - он видел свою задачу в том, чтобы изменить общество, сделав его более свободным, разумным и справедливым.


Идеи Джона Стюарта Милля, сформулированные в его трудах, оказали огромное влияние на развитие современного общества, особенно в вопросах эмансипации женщин. В XIX веке его призывы к равноправию казались революционными, но со временем многие из его идей воплотились в жизнь. Сегодня женщины получили право на образование, работу, участие в политической деятельности и равные юридические возможности, что значительно изменило социальный ландшафт. В большинстве стран теперь признается, что способность человека к самореализации не должна зависеть от пола, а запрет на дискриминацию стал нормой.


Однако вместе с этим возникли новые сложности. Если изначальная цель заключалась в обеспечении равных прав и возможностей, то со временем движение за равноправие стало сталкиваться с крайностями. В отдельных случаях борьба за справедливость превращалась в стремление к превосходству одной группы над другой, а идея гармоничного сосуществования - в конфронтацию. Радикальные формы феминизма, возникшие во второй половине XX века, часто отдалялись от первоначальных либеральных принципов, становясь инструментом агрессии и социального противостояния. Вместо того чтобы добиваться справедливости, некоторые течения начали строиться на концепции "коллективной вины", где одни группы автоматически объявляются угнетателями, а другие - жертвами, независимо от реальных обстоятельств.


Эта тенденция является частью более широкой проблемы, связанной с тем, что любые идеи, даже самые гуманные, могут со временем превращаться в догму и инструмент манипуляции. Милль предупреждал, что свобода мышления и критическое осмысление должны сохраняться даже в отношении тех концепций, которые изначально кажутся благими. История показывает, что принципы равенства и справедливости нередко используются не ради создания гармоничного общества, а для укрепления новых форм власти и подавления оппонентов.


Подобное происходит не только в вопросах гендерного равенства, но и в других сферах. Там, где изначально провозглашались права личности, может возникнуть новая система запретов и ограничений, оправданная борьбой за идеалы. Свобода слова, которую Милль считал основой прогресса, в некоторых обществах подменяется цензурой, прикрытой необходимостью защищать чувства определенных групп. Вместо разумного диалога между разными позициями появляются радикальные лагеря, в которых критическое обсуждение заменяется лозунгами.


В результате, вместо подлинного равенства иногда наблюдается борьба за привилегии, а вместо открытого общества - поляризация взглядов. Однако сам Милль, вероятно, не стал бы видеть в этом повод для пессимизма. Он бы напомнил, что любое общественное движение проходит стадии развития, а крайности неизбежны на пути к балансу. Главное - сохранять способность к анализу и не позволять догматизму подменять подлинные принципы свободы и справедливости.


Несмотря на значительное влияние идей Милля на развитие общества, их воплощение сталкивается с серьезными препятствиями. Одной из главных причин этого является сама природа человека, склонная не столько к разумному поиску справедливости, сколько к эмоциональным перегибам и упрощенным решениям. Свобода и равенство, будучи сложными и многослойными концепциями, требуют осмысленного подхода и постоянного поиска компромиссов. Однако люди нередко воспринимают идеи не как руководство к постепенному совершенствованию общества, а как повод для борьбы, в которой одна крайность сменяется другой.


Общество, вместо того чтобы стремиться к балансу, зачастую предпочитает крайности, так как они проще для понимания и восприятия. Идеи Милля, основанные на взвешенном анализе, требуют интеллектуальных усилий и способности учитывать разные точки зрения, что редко находит отклик в массовом сознании. Гораздо легче принять упрощенные схемы: либо полное подчинение традиционным нормам, либо радикальный разрыв с ними; либо безоговорочная вера в свободный рынок, либо жесткое государственное регулирование; либо абсолютная свобода слова, либо полная цензура. Такая склонность к крайностям объясняется тем, что баланс требует постоянной работы и готовности к диалогу, тогда как радикальные позиции дают ощущение ясности и морального превосходства.


Дополнительную сложность создает политизация этих идей. Милль рассматривал свободу и равенство как фундаментальные принципы, способствующие развитию личности и общества. Однако в политической борьбе они часто становятся инструментами манипуляции, используемыми для достижения узких целей. Политики, журналисты и активисты склонны не столько к защите самих принципов, сколько к использованию громких лозунгов, которые привлекают внимание и создают иллюзию борьбы за справедливость. В результате настоящие идеи свободы подменяются популизмом, где важнее не суть реформ, а их внешний эффект.


Сугубое буксование идей Милля объясняется не их несостоятельностью, а неспособностью общества к тонкой работе с концепциями, требующими постоянного пересмотра и корректировки. Вместо постепенного развития часто выбирается путь эмоциональных колебаний, а сложные философские принципы сводятся к удобным инструментам политической игры. Однако это не означает, что идеи утрачивают свою ценность - они продолжают оказывать влияние, пусть и в искаженном виде, и со временем могут обрести более сбалансированное воплощение.


Милль, вероятно, предвидел такую судьбу своих идей - их искажение под давлением политических амбиций, человеческих слабостей и социальных механизмов, превращающих здравый смысл в догмат, а стремление к справедливости - в фанатизм. Он выступал за утилитаризм, который не подчиняет личность безликой массе, но и не возводит индивидуальную свободу в абсолют, игнорируя общественные интересы. Однако баланс, о котором он говорил, не свойственен человеческой природе: люди предпочитают либо слепо следовать традициям, либо разрушать их до основания, не оставляя пространства для разумного компромисса.


Большое общество действительно действует как кривая линза: любая идея, попадая в его фокус, преломляется, теряя первоначальную форму и приобретая гротескные очертания. Что начиналось как стремление к свободе, легко превращается в хаос или тиранию под новым флагом. Борьба за равноправие оборачивается новой дискриминацией, защита свободы слова - тотальной цензурой, а стремление к разумному управлению - бюрократическим абсурдом. История раз за разом демонстрирует, как идеи, рожденные философами, проходят через мясорубку политики и выходят оттуда либо обесцененными, либо превращенными в инструменты власти.


Мечта о том, что технологии или искусственный интеллект смогут исправить эту тенденцию, выглядит заманчивой, но и она не лишена опасностей. Даже самая совершенная система управления неизбежно будет использоваться в чьих-то интересах, а попытка создать идеальный порядок может привести лишь к другому виду угнетения. Тотальный рационализм, о котором размышляли утописты, сам по себе не спасает от ошибок - если в основе его не будет свободы мысли и человеческой автономии, он рискует превратиться в новый вариант паноптикума, где прозрачность и контроль подменяют разумное самоопределение.


Мудрый Джон Милль, вероятно, не удивился бы такому ходу событий. Он понимал, что прогресс - это не линейное движение вверх, а постоянная борьба, в которой разумные и умеренные всегда оказываются в меньшинстве, вынужденные отстаивать идеи, которые общество либо отвергает, либо извращает. Однако, несмотря на все искажения, идеи не умирают полностью - они меняют формы, теряют чистоту, но продолжают влиять на мир. Вопрос лишь в том, останется ли в этом влиянии место для осознанного выбора или же каждое новое поколение снова и снова будет идти по кругу, превращая здравый смысл в его противоположность.


Библиография

Mill, J. S. (2001). The subjection of women. Hackett Publishing. (Original work published 1869)


Mill, J. S. (2003). On liberty. Yale University Press. (Original work published 1859)


Tong, R. (2009). Feminist thought: A more comprehensive introduction (3rd ed.). Westview Press.


Dostoevsky, F. (1990). The brothers Karamazov (R. Pevear & L. Volokhonsky, Trans.). Farrar, Straus and Giroux. (Original work published 1880)


Levinas, E. (1969). Totality and infinity: An essay on exteriority (A. Lingis, Trans.). Duquesne University Press.


The Holy Bible, New International Version. (2011). Zondervan. (Original work published ca. 90 CE)


Kriger, B. (2024). The paradox of utilitarian morality: Sacrifice, justice, and the limits of ethical calculation. Orthodox Faith.

Kriger, B. (2024). The legacy of John Stuart Mill: The evolution of freedom, equality, and their distortions. The Common Sense World.