# Глава 3. Юра

Надежда Николаевна Крупп

Рассказ о педагоге и барде Юрии Устинове.

Воспоминание пятое


ЮРА


Завистливым рукам и злому языку

Да будет не дано вовеки прикоснуться

К проснувшейся душе, взошедшему ростку,

К заплаканным глазам, готовым улыбнуться.


Надежда Сосновская


Никогда не забуду, как увидела его впервые.

Середина семидесятых. Огромный, под завязку заполненный зал одного из киевских домов культуры, где проходил фестиваль авторской песни - увы, последний фестиваль-конкурс, который удалось устроить киевлянам в те суровые времена.

Конкурсное жюри помещалось в центре зала, в широком поперечном проходе. Диктор объявил неизвестное мне до той поры имя автора из Москвы, и на сцену вышел чернобородый молодой человек, высокий и худой. Он бережно держал гитару и трогал её струны так, будто о чём-то договаривался с ними, тихо и интимно, прежде чем заговорить вслух. От всего облика его исходило особое обаяние интеллигентности и мягкости. Зал затих в ожидании...

С тех пор прошло почти тридцать лет, и я уже не помню, о чём была первая его песня, но помню ощущение свежести и чистоты, как будто ты вернулся в детство, на берег прозрачного ручья в густом лесу.

После напористых молодых песен это прозвучало неожиданно. Зал оценил. Зал взорвался аплодисментами. Автор, тактично переждав, объявил вторую песню и спел уже первые строки, как вдруг из-за моей спины - я сидела перед проходом, где стоял стол высокого жюри - раздался окрик:

- Прекратите безобразие! Вам пропустили только одну песню!

Автор стоял далеко и не слышал, что кричали ему, но по реакции зала увидел, что что-то произошло. Он опустил гитару. Зал замер. Тогда он снова поднял гитару, но не успел дотронуться до струн, как тот же голос по-хозяйски крикнул:

- Покиньте сцену! Вы будете выведены из состава конкурсантов!

Из зала - как удар хлыста по хозяйскому голосу - раздался свист. И вторил ему возмущённый шум зрителей. Раздались отдельные выкрики:

- Пусть поёт!

- Дайте человеку петь!

На сцену вышел Дима Киммельфельд, популярный и всеми любимый киевский автор, член оргкомитета фестиваля и член жюри предварительного прослушивания. Он поднял руку. Зал затих. Дима подошёл к микрофону. А московский автор, не понимая происходящего, пожал недоумённо плечами и скрылся за кулисами.

Адресуясь не столько к залу, сколько к столу, за которым заседали "судьи", Дима объяснил, что сначала жюри предварительного прослушивания отобрало для конкурса у только что выступавшего автора, действительно, одну песню. Но в конце работы жюри пересмотрело своё решение, и автору разрешено было представить три песни.

Зал ответил аплодисментами.

- Итак, продолжаем нашу работу, - сказал Дима и исчез за кулисами, а на сцену снова вышел интеллигентный чернобородый человек и, явно извиняясь за случившееся, деликатно произнёс:

- Простите... Тут просто кто-то не был информирован... - сказал тихо, как бы между прочим, и спел ещё две песни .

Неизъяснимая духовная сила их покорила зал. Ему долго аплодировали. Он ушёл со сцены растроганный и полный признательности, так и не поняв, что произошло.

Это был Юра Устинов.

После конкурса мы слушали его чуть ли не до утра, в доме одного из киевлян, куда нас привели на ночлег. Там мы познакомились, и я немедленно договорилась с ним о концерте в Минске. Но состоялся этот концерт тогда, когда нашей "Криницы" уже не было (я подробно описала его в книге "Плата за вдох").


Шли годы. Жизнь била по голове, кидала по городам, дарила подарки и среди них - нечастые встречи с Устиновым. Я знала, что вся его жизнь связана с детьми, которые всегда, непонятно как, возникали вокруг него, где бы он ни появлялся. В одном из подмосковных клубов он был у них инструктором по туризму. Дети любили его беззаветно, вечно толклись у него дома, в его просторной комнате, стены которой были расписаны их рисунками, увешены трогательными детскими подарками и множеством детских фотопортретов, сделанных Юрой. В фотографии он был художник, и комната его походила на фотовыставку высокого класса. Дома Юра учил детей играть на гитаре, фотографировать, они делали под его руководством ежемесячный рукописный журнал "Конёк-Горбунок" со своими стихами, рассказами, красочными картинками и фотографиями. Он и песни-то писал в основном для детей.

Дети вырастали, уходили в самостоятельную жизнь, но приходили новые, и дом Устинова никогда не был пуст.

Среди "его" детей были и детдомовские ребята. Юра иногда рассказывал мне об их горестных судьбах, и всегда - с тихим восторгом о том, какие у них высокие души:

- Серёжу нашли трёхмесячным на клумбе, в мае, и потому ему дали фамилию Майский. Послушай, как он поёт, - Юра нажимает клавишу кассетника, и звонкий мальчишеский голос, ликующий голос поёт:


Все-все, взрослые и дети,

Взяться за руки должны!


- А Лётчика тоже нашли - на стройке, в котловане, заваленного строительным мусором и кусками бетона. Люди шли под утро мимо стройки и услышали стоны. Вытащили - живой! Ему было пять лет. Он не помнит, что с ним случилось, но по ночам его иногда мучат кошмары: ему кажется, что его душат, он начинает хрипеть и что-то пытается отодрать руками от горла. Первые годы в детском доме он совсем не разговаривал, и когда я с ним познакомился, смотрел дичком - не скажет, бывало, ни "здравствуй", ни "до свиданья". А недавно начал улыбаться.

На одной из воскресных лесных вылазок, которые регулярно устраивал для детей Юра, я познакомилась с воспитательницей детского дома, и она говорила со мной о Лётчике:

- Ребята колотили его, а он был маленький и не умел дать сдачи. За что колотили? Да за то, что был не такой, как они: не любил играть в войну, держался всё больше в одиночку. Часто опаздывал в школу из-за того, что забывал, куда идёт. Я уж отведу детей на уроки и возвращаюсь обратно, а он, вижу, идёт так медленно и рассматривает деревья в инее... Вот Юра его и присмотрел. И взял в свой клуб.

Я знала, что Устинов часто приходил в детские дома, чтобы петь детям. Не только в Москве, где он тогда жил, но во всех городах, куда его приглашали с авторскими концертами. И всюду среди детей у него оставались друзья, которым он писал, посылал подарки и в экстренных случаях даже прилетал к ним.

Безошибочным чутьём он умел находить среди обступивших его ребятишек тех, кому нужна была незамедлительная помощь, - тех, кто больше других страдал в казённых стенах, у кого реакция на оторванность от семьи готова была вылиться в тяжёлую психическую травму.

Вот таких-то Устинов и собирал каждое лето и увозил на три месяца на Кавказ. Однажды я провожала их с Курского вокзала. Меня тогда поразило, что среди рюкзаков и тюков с палатками были авоськи с разной мелочёвкой, из которых торчали детские игрушки - зайцы, клоуны, щенки...

Позже я с удивлением узнала, что эти летние поездки на Кавказ имеют конкретную цель: дети прокладывают туристскую тропу. И называется всё это - детская экологическая экспедиция "Тропа": "Тропа-84", "Тропа-85", "Тропа-86" - и так каждый год.

Что такое Тропа? Почему они её делают?

Всё это объяснил мне Юра, когда я сама летом 1986 года попала в его экспедицию:

- Есть районы, коварные для туристов. Из них трудно найти выход. Но места красивые, и все рвутся сюда. По карте всё кажется просто, а на деле - ничего не стоит заблудиться. Мы идём в такие районы, ориентируемся в них и делаем Тропу. Тропа - это безопасность: в какую сторону ни пойдёшь - выйдешь к людям. Если вдруг несчастный случай - можно привести помощь. Мы делаем Тропу так, что по ней и верхом на лошади можно проехать. Дело ещё и в том, что каждый туристский регион здесь имеет свои коммуникации, но между собой регионы не связаны. А будет связь - появятся более интересные и обширные маршруты.

Так говорил мне Устинов. Говорил истинную правду, и всё-таки он был большой хитрец. Один из наших друзей, турист-одиночка из Одессы, который каждое лето навещал экспедицию, определил ситуацию очень точно:

- Юра - санитар в бою, он спасает и оказывает первую помощь самым пострадавшим - детям. А его экспедиция - это санаторий, где он выхаживает их. Если б не было Тропы, он придумал бы что-нибудь ещё.

Не только детдомовские - там было много домашних детей, и почти все - из семей неблагополучных. От некоторых отказались даже психлечебницы, а Устинов вытаскивал их из тёмной бездны. Другие попали в сомнительные компании, и, пока не поздно, надо было повернуть их в другую сторону.


Из разговоров с Юрой:

-- Как-то ночью мы вышли из дома в Алтубинале и увидели над лесистым хребтом серебристый светящийся купол. Он стал расти, он увеличивался и приближался к нам, закрывая небо. Ребята плотно обступили меня со всех сторон. Мы не отрываясь смотрели вверх. Купол закрыл всё небо и опустился над нами. Было чуть-чуть тревожно и радостно почему-то... Потом ребята говорили мне, что такое уже было с ними - то ли во сне, то ли в очень раннем детстве...


Здесь у всех были "лесные" имена. Иногда они совпадали с обычными: Саня, Лёша, Герасим, но чаще - ничего общего с ними не имели: Лётчик, Лось, Жирафик, Малыш и Кир, Сынок и Бэмби, Чук и Чиль, Ясенёк, Поляна, Лиска - и так далее в том же духе. Никто не знал, как эти имена появлялись, но часто они так точно схватывали внешние особенности человека или выражали его внутреннюю суть, что оставалось только диву даваться. Лиска - рыженькая вёрткая девочка с острыми карими глазками, она не Лиса, а именно - Лиска. Ясенёк - маленький, стройный, светлый. Со словом Чиль ассоциируется что-то круглое и тугое, как футбольный мяч. Чем ближе я узнавала детей, тем больше поражалась меткости "лесных" имён.

А почему - Лётчик? Оказалось, у него есть мечта - стать лётчиком малой авиации и работать в спасотряде в горах. А мне ещё и казалось, что мысленно он всё время летает.

- Ему очень плохо в детдоме и, как никому, нужна семья. - Юра терпеливо отвечал на мои вопросы. - На фоне психической травмы у него развился такой комплекс, который распутываешь, как неизвестную радиосхему, - иначе невозможно понять все причины его неадекватных поступков. Мы, как можем, пытаемся ему заменить семью.


Итак, наконец я в горах Северо-Западного Кавказа, в детской экспедиции Устинова. Приехала помогать делать Тропу. И удивилась, что никакой Тропы не увидела.

Был этап изысканий - каждый день уходили в разведку группы: старшая - Паша и Купа, юноши студенческого возраста - всегда ходили в паре, а средняя, подростковая группа чаще всего уходила с Юрой. Искали старую "черкеску" - тропу, которой пользовались черкесы в очень далёкие времена - много сотен, а может быть, тысяч лет тому назад. Сейчас от неё почти не осталось следов, и лишь опытные охотники-одиночки, передающие свои охотничьи тропы из поколения в поколение, ходят этими маршрутами и оставляют на коре деревьев свои путеводные знаки.

Разведчики прочёсывали сектор за сектором, но старая "черкеска" упорно таилась от них.

Между тем лагерь жил обычной жизнью. Точнее - лагеря, потому что в экспедиции Устинова одновременно было несколько лагерей: Базовый, где находилась основная материальная база, Горный - учебный лагерь для новичков, где постигали азы горного туризма, и основной лагерь, который перемещался и менял свои названия в зависимости от местности: Черничный, Подхребтовый, Северный и т. д. - отсюда ходили в разведку в поисках лучшего русла для очередного участка будущей Тропы, и этот же лагерь становился рабочей базой, когда маршрут был выбран и отмаркирован.

Пока разведчики делали своё дело, в лагерях шли будни: в Горном учились вязать узлы, делать переправы через горные реки, слушали лекции старших товарищей и постигали премудрости горно-туристского искусства; в других лагерях - ходили "в доставку" (за продуктами), заготавливали дрова, благоустраивали быт, мальчики делали спуск к прекрасной и недоступной реке Агопс, около которой стоял основной лагерь - Северный, девочки стирали бельё, чинили одежду и рюкзаки, шили мешки для продуктов.

Все лагеря были связаны между собой полевым телефоном, общей экономической базой, но главное - общими целями, одной Верой и одной Любовью. Природа для этого лесного братства всегда была полна неразгаданных тайн и священна. Сломившего ветку с дерева наказывают лишением работы, и нет здесь наказания тяжелее.


Время от времени Юра отправлял группы на альпику - в зону альпийских лугов. Альпика была как награда, альпика была как подарок. На альпику ходили за чабрецом, из которого варили чай - хороший повод сочетать то, что хочется, с тем, что нужно.

Нашу маленькую группу вёл на альпику Бэмби, или попросту Бэм, тринадцатилетний мальчик из Ульяновска. Я шла предпоследней, а замыкающей - Мария. Я сама назвала её Марией, как только увидела впервые и ещё не знала, как её зовут. Потом услышала имя: Маша. Значит, не ошиблась. Обращаясь к ней, я, как и все, говорила ей "Маша", но в душе - никогда. Для меня она была только Марией - так много стоит за этим именем: от ликов первых в моей жизни икон до Матери Марии, погибшей в печах крематория. Почему вдруг всё это в моём воображении слилось в облике юной девушки, выросшей средь крымских скал и невесть каким образом попавшей в лагерь к Устинову, я и сама не смогла б объяснить. У неё было не лицо, а лик, с чуть пухлыми по-детски щеками и чистым взором. Почему она завладела моим воображением? Что знала я о ней? Что она закончила педагогический институт и преподавала в школе русский язык и литературу, что за два года сменила пять мест работы... Где бы она ни появлялась, там возникал туристский кружок, который скоро почему-то начинал мешать всем учителям и всему учебному процессу в школе. "Занимайтесь своим туризмом и оставьте школу" - этот приговор повторялся ей до тех пор, пока она не оказалась руководителем туристской секции в одесском Дворце пионеров.

В экспедицию Устинова она приехала с целой группой своих воспитанников. Многие из них учились в Горном лагере, другие были здесь, на Северном, и только четырнадцатилетний Зара, смуглолицый и тёмнокудрый, был неразлучен с Марией, как верный ординарец, следуя за ней повсюду. И ели они из одной миски. Не потому, что не хватало посуды - просто была такая игра.

У нас на Северном Мария всегда появлялась ненадолго: приводила "доставку" с Базового лагеря и уходила назад, за новым грузом, или на Горный, где у неё были подопечные. Если ей приходилось ночевать в нашем лагере, она всегда спала в палатке с малышами. "Мне здесь хорошо" - говорила она, когда кто-нибудь приглашал её к себе. Жизнь в лагере для неё была любимой работой. Накануне своего отъезда она мне с сожалением сказала:

- Мы бы остались ещё, поработали. Но есть у меня долги дома: в девятом классе нужно ещё кого-то доучить, в шестом - порадовать, в четвёртом - утешить и приласкать...

Для меня никаких сомнений не было в том, что Мария нужна всем, как нужна была мне: просто чтоб была рядом - уже хорошо.

О, Бэм знал Марию и неспроста поставил её замыкающей после меня. Он знал, что я буду отставать от молодых, выносливых и тренированных ребятишек, и понимал, какие качества нужно иметь, чтобы "сопровождать" меня. Мы отставали вдвоём с Марией, и группа время от времени поджидала нас. Напрасно я просила Марию поменяться со мной местом в цепочке, чтобы я не была тормозом - она сказала мне, что сама очень медленно ходит на подъёмах и на спусках... Кто бы поверил: юное тренированное тело, точёное, как камешек прибрежной гальки - сказала, чтоб не позволить мне комплексовать, но прозвучало это так откровенно, что я почти поверила.

Тропа серпантином вилась вверх по буковым зарослям. Буки становились реже, мельче, приземистее, и перед самым выходом на альпику уже росли маленькие, перекрученные ветром уродцы - за ними трудно было признать сродство с могучими великанами, мимо которых мы проходили ниже.

Альпийский простор открылся неожиданно - цветастым разнотравьем и свежим ветром. Но тропка вилась дальше, и все шли не останавливаясь. А мне хотелось упасть на мягкий ковёр и смотреть в фантастически синее небо.

-- Хотите остаться здесь?

Я не поверила тому, что услышала: разве можно оторваться ото всех? А как же правила туризма? И замирая от радости, я спросила:

-- Мне можно ненадолго остаться здесь одной?

-- Да. Вы ведь впервые на альпике...

-- Я догоню вас. Тропинка одна - куда я денусь?

Мария кивнула, и цепочка, в которой я только что шла, отделилась от меня и стала быстро удаляться по гребню к вершине соседнего зелёного холма.

Сначала я упала в траву и так лежала, погружаясь в синь над головой. Время остановилось, и не было ни прошлого, ни будущего - ничего, кроме этой нечеловеческой синевы и полного забвения, которое она дарила. Потом стали просачиваться звуки - стрекотанье кузнечиков, жужжанье пчелы, шорох травы под ветром - тёплым и свежим ветром, и я вдруг почувствовала инородность своей одежды. Я сняла кеды и всё, что мне показалось лишним, и только тут ощутила полное слияние со стихией альпики - ветер не омывал меня, а промывал насквозь, унося усталость, вливая силы и возвращая молодость. Современные парапсихологи сказали бы - энергетичный ветер.

Внизу, за километрами лесистых склонов, мелко пестрели посёлки, и среди них, я знала, есть Терзиян, от которого три дня назад я начинала свой путь в горы, идя по маркировке, оставленной экспедицией. А сейчас всё, что там внизу, мне казалось нереальным, все житейские заботы, что крепко держат нас дома, истаяли, и давно неведомый духовный порыв, как парус, вознёс моё существо. Душа затрепетала от восторга и счастья. Хотелось плакать.

Слёзы очищали, как альпийский ветер, как родниковые песни Юры Устинова.


А вечером, уже в лагере, все сидели вокруг костра на толстых брёвнах, и среди приткнувшихся, припавших к нему со всех сторон детей - в своей неизменной войлочной шапочке-сванке - бородатый Устинов. Лица освещались весёлыми языками огня, а за спинами - чернота раннего южного вечера. Потрескивали раскалённые сучья да тихо шумели над головами пихты и буки.

Не простой это вечер - проводы: рано утром одесситы покидают лагерь, уходят вниз. У костра торжественная тишина. Слышно, как звякает кружка о стенки кана - дежурные разливают и разносят чай. И угощенье к чаю праздничное - импровизированный торт. Детская фантазия сотворила его из печенья, карамели и кукурузных палочек, смешанных со сгущёнкой и какао, и сверху всё это было засыпано первыми ягодами начинающей зреть кавказской черники. Невиданный торт на высоте полутора тысяч метров казался роскошью и выдавал нежность тех, кто его придумал и сделал, к тем, с кем в тот вечер прощался лагерь на несколько долгих месяцев.

-- Мы сегодня прощаемся с одесситами, - глуховатым голосом сказал Юра. - Мы полюбили вас, наши одесские друзья, и нам вас будет очень не хватать. А теперь каждый из вас может сказать прощальное слово.

И они говорили. Малыши - просто и безыскусно:

-- Мне было тут хорошо...

-- Я всех полюбил здесь...

-- Я хочу к вам вернуться ещё...

И старшие:

-- Здесь был мой дом. Больше, чем дом, - и моя школа. Я понял, что такое плечо друга.

-- Здесь я научился работать.

-- Я поняла, что есть в жизни другие ценности, более важные, чем те, что были мне знакомы до того, как я попала сюда...

-- Не совру, если скажу, что для меня началась новая жизнь. И надеюсь, что я ей не изменю.

-- Знаю, что ещё много интересного произойдёт в моей жизни. Но я никогда не забуду наш лагерь. Здесь меня научили настоящей человечности, и здесь я увидел настоящую доброту. Я понял, что такое любить человека. Это останется на всю жизнь.

-- Весь год я буду жить ожиданием лета. Я не прощаюсь, я говорю: до свиданья. Я всех вас очень люблю.

-- Ну, а ты, Серёжа, что скажешь? - Юра обратился к мальчику лет одиннадцати, сидевшему внутри круга у самого костра. Лицо мальчика некрасиво исказилось, он всхлипнул. И сквозь рыдания, протяжно завывая, выкрикнул:

-- Я не хочу уезжать отсюда! Простите меня, я больше никогда не буду... - и снова судорожно всхлипнул. - Никогда-никогда... не буду... Я хочу остаться тут...

Тяжёлая тишина повисла вокруг костра, и в ней ещё громче казался прерывающийся всхлипываниями жалобный плач. Я знала, что Серёжу решено отправить в Керченский интернат, туда, откуда он приехал, на месяц раньше срока, потому что он украл у своих товарищей бинокль и кошелёк с десятью рублями. Он должен уехать завтра, с одесситами.

Все молчали, и тогда сказал Юра:

-- Я своего решения не меняю. Ты обманывал своих товарищей, которые тебя кормили, заботились о тебе, обслуживали тебя. Значит, ты не понял, куда попал. Мы ведь простили тебя в первый раз...

Серёжа сидел на земле, обхватив руками колени, над которыми вздрагивал от плача его подбородок. Смотреть на него было неловко, и все смотрели в костёр или в землю.

-- Я не меняю своего решения, - повторил Юра. - Но если кто-нибудь захочет взять Серёжу на себя, он может это сделать.

Юра помолчал и, обращаясь к Серёже, добавил:

- Только он должен помнить: если ты сорвёшься, он спустится отсюда вместе с тобой. Есть такой человек?

Тишина стала хрупкой и невыносимой. Плач затих в ожидании и почти безнадёжной надежде... Из заднего ряда раздался тонкий детский голос:

-- Я беру его на себя.

Ещё мгновение длилась тишина, и снова обрушился плач Серёжи.

-- Пойди, Саня, возьми его и успокой.

К Серёже подошёл худенький мальчик лет четырнадцати, в белом капроновом анораке, с чистым тонким профилем и серьёзным взглядом удивлённо-ясных глаз. Он взял Серёжу за руку и вывел его из круга.


Из разговоров с Юрой:

-- Есть прирождённые борцы за справедливость, они не знают обходных путей и компромиссов. Они как птицы - на полном ходу врезаются в решётку маяка и гибнут. Таков Саня.

-- Где же он в свои четырнадцать лет борется за справедливость? В школе? Дома?

-- Везде. Он уже нажил себе на этом гастрит и много ещё других болячек, какие только можно нажить с его сердечком. - Юра говорил тихо, будто неуверенно делился самым сокровенным. - Я пытаюсь закалить его. Даю ему падать - и стелю соломку. Снова даю падать - и снова стелю соломку. Иначе погибнет.


Позже, разговаривая с Саней перед самым своим отъездом из лагеря, я спросила у него:

-- Почему ты поручился за Серёжу?

Саня ответил не сразу:

-- Мне жалко его стало.

-- У костра, когда все молчали?

-- Нет, когда я шёл к костру, я уже знал, что возьму его на себя. Я не сразу об этом сказал, потому что думал - может, ещё кто-нибудь захочет взять его...

А в тот вечер, когда Саня увёл плачущего Серёжу из круга, самое интересное только начиналось. Гитара примостилась на коленях у Юры, все затихли, я уселась поудобнее и приготовилась слушать... Для меня само собой разумелось, что Юра подарит одесситам на прощанье свой концерт. И как же я была удивлена, когда, спев три-четыре песни, он передал гитару по кругу. Я испытала разочарование, так как настроилась слушать только его и не представляла, что интересного могут спеть дети.

А дети спели. И те, которые оставались, и те, что уезжали. Они дарили друг другу свои любимые песни, и поразил меня репертуар этого песенного прощанья. То, что пели Визбора, Городницкого, Круппа, меня не удивило - кого ж ещё петь в лесу и в горах? Но дети пели совсем неожиданных для меня авторов: Луферова, Краснопольского, Евушкину, Ланцберга, Егорова и, конечно, Окуджаву.

Вечер был хорош, но недолог. Недолог потому, что утром предстоял ранний подъём не только для одесситов - вместе с ними уходила группа детей "в доставку" - вниз, за продуктами.


Три раза в день - на завтрак, обед и ужин - все в лагере получали узенький ломтик белого хлеба - половину сечения стандартной буханки-кирпичика, толщиной не более сантиметра. Я не сразу поняла, чем вызвано такое ограничение. Любая пища могла иметь добавку, но у хлеба были жёсткие нормы. Когда кончался хлеб, группа уходила "в доставку".

Я уже не раз слышала это слово, видела, как группы возвращались из "доставки": их встречали на подходе к лагерю, снимали рюкзаки, немедленно поили чаем, кормили - словом, встречали, как воинов, вернувшихся с поля брани.

Но так бы я и не поняла, что значит "доставка", если б не пошла в неё сама.

Двадцать девять километров вниз, до Терзияна, с пустым рюкзаком, показались хорошей утренней прогулкой. В тот момент, когда солнце, поднявшись уже почти в зенит, начинало палить немилосердно и жажда растила лишь одно-единственное желание - пить, внизу неожиданно показались крыши посёлка.

В сельмаге узкие длинные мешки были наполнены крупами, вермишелью, сахаром и уложены в рюкзаки вместе с кирпичами хлеба и металлическими банками кабачковой икры. Юра, производивший закупки, сам распределил ношу по рюкзакам, следя за тем, чтобы не перегрузить малышей - чтобы "доставка" не превратилась для них в каторгу и в то же время чтобы дать им возможность ощутить свою причастность к трудной работе, которая была жизненно необходима для экспедиции.

Самым младшим ребёнком в экспедиции был Ясенёк - неполных девяти лет воспитанник детского дома под Ульяновском.


Из разговоров с Юрой:

-- Он просто не участвовал в жизни детдома. Все бегали, шалили, ходили на головах, а он всегда стоял у стены и смотрел в пол, думал о чём-то своём и улыбался - будто вспоминал какую-то иную жизнь, далёкую и счастливую. Мне захотелось помочь ему сохранить тот светлый мир, который в нём жил, и я взял его в экспедицию. Вот теперь он уже играет с ребятами, смеётся, шутит. Если уж злые люди друг друга находят, то добрые тоже должны находить друг друга.


У меня был до постыдного лёгкий рюкзак - почти такой же, как у малышей. А мальчики постарше несли внушительные рюкзаки, и, пожалуй, самый большой груз был у Юры. Я видела, с каким трудом он шёл на подъёме, и видела это не я одна. На привале семнадцатилетний Герасим, пользуясь тем, что Юру, как всегда, облепили малыши, развязал его рюкзак, вытащил увесистый мешок с крупой и быстро спрятал его к себе. Потом, довольный удавшейся операцией, сел рядом с Юрой и просидел у него под носом до конца привала. Но, когда надевали рюкзаки, Юра заметил пропажу - видно, тяжёл был мешочек.

-- Кто стянул у меня рис? Признавайтесь!

Никто не признался. Юра внимательно оглядел всех.

-- Может, Герасим... - кто-то, по простоте душевной, произнёс робко.

-- Нет, Гера не мог, он всё время сидел рядом со мной. А ну-ка, Лётчик, веди группу, а я посмотрю: у кого ноги будут колесом, тот и вор.

Тринадцатилетний Лётчик пошёл впереди, а все цепочкой двинулись за ним, сохраняя прежний чётко установленный порядок. Я замыкала группу, передо мной шёл Герасим. Головы его не было видно за огромным рюкзаком, но ноги ступали твёрдо. Юра прошёлся сбоку, внимательно глядя каждому на рюкзак и на ноги. Только на Герасима он почти не взглянул - так прочно сработало "алиби".

"Следствие" закончилось безрезультатно, и Юре ничего не оставалось, как пристроиться в хвост. Мы шли рядом, иногда он ронял одобрительные реплики:

-- Молодец Лётчик, точно и экономно выбирает дорогу.

-- Умница, вовремя остановился на привал.

С набором высоты всё труднее было идти. В начале пути ещё была надежда на попутную машину, которая, если не сможет подбросить всех, то, по крайней мере, прихватит рюкзаки. Пару раз проезжали колхозные машины, но ни разу не остановились. Когда я с недоумением спросила Юру, почему мы не "голосуем", он спокойно объяснил:

-- Нас здесь все знают. Просить не надо. Если могут помочь, сами останавливаются, но в последнее время с этим стало хуже.

Я не стала спрашивать, почему - Юра избегал при детях ненужных разговоров о проблемах взрослых.

Несколько раз проезжали легковые машины пчеловодов - почти до самого последнего крутого подъёма перед лагерем то тут, то там были разбросаны пасеки - и никто не предложил закинуть на крышу с пустым багажником хотя бы самые тяжёлые рюкзаки, а как бы это сразу увеличило скорость всей группы!

Солнце неумолимо скользило вниз. До лагеря было ещё далеко, когда у Сани заболел желудок. Приступ хронического гастрита. Я знала, что Саня сидел на диете: когда для всех варили еду с тушёнкой, ему отдельно, в маленьком котелке, готовили молочный суп или молочную кашу, и Юра следил за тем, чтобы дежурные об этом не забывали. Теперь требовалась срочная остановка - Саню нужно было уложить. Юра дал ему таблетку бесалола из аптечки, довёл группу до вагончика, стоявшего неподалеку, и объявил привал.

Вагончиком, видно, ещё недавно пользовались лесорубы: там были скамейки. Саню уложили и укрыли штормовками. Рядом примостились малыши - им требовался отдых. Старшие ребята сгрудились вокруг Юры. Он посмотрел на уходящее за хребет солнце и сказал:

-- Засветло мы не перейдём Пшишь. Нужны фонари.

Горная речка Пшишь - неглубокая, но, как теперь сказали бы, "крутая" - требовала к себе уважения.

-- Идём в скоростную "доставку" - молниеносно среагировал четырнадцатилетний Том.

-- И я, - сказал Лось.

-- И я, - эхом откликнулся Кир.

-- И я, - весомо сказал Герасим.

-- Нет, Гера, - Юра почему-то, и уже не в первый раз, игнорировал его "лесное" имя, - ты нужен здесь. В скоростную "доставку" пойдут трое: Том, Кир и Лось.

Трое запаслись свитерами, надели штормовки и, вскинув рюкзаки, в хорошем темпе зашагали вверх.

Сумерки густели быстро, и Юра развёл у вагончика небольшой костерок. Через два часа появилась спасгруппа: друг и соратник Юры по экспедиции Гоша со старшими ребятами - одни вернулись днём из разведки, другие пришли с "доставкой" из Базового лагеря. Всех разделили на группы, человека по три-четыре на один фонарь, и начался ночной подъём. Сначала набор высоты был едва заметен. Но после перехода через Пшишь подъём пошёл круто, тремя большими каскадами. И хоть поднимались налегке (все рюкзаки до утра были оставлены внизу), он казался изнурительным и бесконечным. Сказался долгий путь из Терзияна, измотавший силы.

К двум часам ночи мы добрались до лагеря. За всю дорогу я не слышала ни одной жалобы, ни одного хныканья, а ведь самым младшим участникам этого ночного штурма было девять лет.

За четыре года экспедиции это была единственная неудачная "доставка" - все остальные возвращались засветло.

Так я тогда узнала цену хлебу - в мирное, не блокадное время, - цену тому узкому ломтику, что получала в лагере трижды в день.


Ежевечерне после ужина весь лагерь собирался к костру на разбор. Разбор происшедшего за день - вот что означало это слово. Здесь каждый, без исключения, высказывал своё отношение к прошедшим событиям, кратко анализируя, что сделал он за день и что день дал ему. Потом определялись рабочие задачи на завтра. Разбор проводился во всех лагерях, вёл его старший по лагерю, независимо от присутствия Устинова.

Первая цель этого мероприятия лежала на поверхности - дети учились контролировать своё время и анализировать свои поступки.

Вторая была глубже - дети учились говорить правду друг другу, говорить мягко, тактично, без критики. Учились сами говорить правду о себе и выслушивать её от друзей и от Юры, хотя голос Юры на разборе звучал очень редко: здесь говорили дети. Я поняла, почему в лагере не было никаких разговоров за спиной и сплетен.

Третья функция разбора, пожалуй, самая интересная и важная, открывалась мне постепенно, от вечера к вечеру - это были уроки воспитания. И момент публичности не мешал этим урокам, поскольку всё происходило в одной семье, где все были близки друг другу и все готовы были друг другу помочь. Но если разговор о недостатках других кто-то превращал в самоцель или, того хуже, - брал на себя роль указующего перста, его быстро ставили на место. Когда Чиль очень уж увлечённо рассказывал о драке Серёжи и Чука, вынося это событие на общий суд, Поляна спросила:

-- А тебе не кажется, Чиль, что ты получаешь удовольствие от этого рассказа?..


Из разговоров с Юрой:

-- Здесь нет благополучных детей. И именно домашние дети, а не детдомовские, здесь самые неблагополучные: Чиль, Бэмби, Макс, Кир...

-- Чиль - неблагополучен?

-- Думаю, да. Его ведь жалко.

-- Почему?

-- Ну, во-первых, физическая деформация. Может быть, наследственная. Ты заметила, как он двигается? Ему всё неудобно: ходить, сидеть, лежать.

-- Это только в лесу или дома тоже?

-- Думаю, что везде, но в лесу особенно. Сравни его с другими детьми: ведь всем удобно, а ему - нет.

-- Я думала, что это из-за некоторой тучности.

-- И из-за этого тоже, но не только. А внутри Чиль - круглый и правильный. Не прочь составить себе моральный капитал на чужих бедах. Старается быть рассудительным и положительным. - Юра помолчал, подумал. - Может вырасти конформист. Будет подчиняться начальнику не потому, что уважает его и согласен с приказом, а потому, что - начальник. Если прикажут сделать аморальный поступок, - сделает. Какое же тут благополучие? Если б он был свободен от физических недостатков, то был бы пригоден для военной службы... вообще, для такой работы, где нужно уметь только подчиняться.

-- И разве ты можешь его переделать?

-- Я - нет. Но я ведь не один. Ничто не проходит бесследно.


Я удивлялась терпению Юры и думала, что оно неиссякаемо. Но однажды увидела, как этому терпению пришёл конец и что из этого вышло.

Возмущение ребят вылилось на двенадцатилетнего Чука, который, видно, уже не в первый раз, развлекаясь, метал топор в ствол дерева. Дети роптали:

-- Ведь оно же живое - дерево, ему же больно!

-- Из-за тебя оно всех нас бояться будет.

-- Живодёр ты, Чук...

Чук равнодушно смотрел в сторону, будто и не к нему обращались. И тут раздался негромкий голос Юры:

-- Достаточно. Он не способен понимать человеческие слова. Он не способен любить и жалеть.

Никогда я не слышала у Юры такого жёсткого голоса.

- Ты, Чук, можешь только лгать, выкручиваться, прятаться, действовать исподтишка, быть жестоким. И я предоставлю тебе такую возможность. Завтра выберу самое красивое и молодое дерево, и ты на глазах всего лагеря его срубишь.

После разбора я попыталась объясниться с Юрой на эту тему. Жалко мне было дерево. Но он твёрдо сказал:

-- Если его это не вылечит, его не изменит ничто. Но я буду знать, что сделал всё.

Наутро после завтрака Чуку вручили топор, и все пошли за Юрой на соседний пологий склон. Чук шёл молча и покорно. Юра подошёл к молоденькой стройной пихте и указал на неё Чуку. Все тут же окружили дерево широким кольцом, положив руки друг другу на плечи. Замкнулся круг. У дерева стояли Юра и Чук. Чук - с топором, упрямо опустив голову.

-- Руби, - сказал Юра.

Чук не шелохнулся.

-- Руби, - повторил Юра и, подойдя вплотную к пихте, положил ей на ствол руку, будто хотел защитить от удара.

-- Руби, - сказал Юра в третий раз.

-- Руби, - сказал Герасим, вышел из круга и встал рядом с Юрой.

-- Руби, - сказал Бэм и встал рядом с Герасимом.

-- Руби, - сказал Лось и вплотную подошёл к пихте, подперев её плечом.

-- Руби! Руби! - говорили все дети и один за другим становились рядом с пихтой.

Через несколько минут не было никакого круга. С одной стороны был Чук с топором, а с другой - пихта и вплотную к ней - все остальные. Детские руки лежали на её стволе. Замахнуться на пихту - значило замахнуться на всех.

-- Руби, - сказал Юра.

-- Руби, - сказали все.

Чук стоял опустив руки. Юра снял ладонь с пихты и пошёл прочь, на тропинку. Один за другим все ушли вслед за ним. Лагерь цепочкой спускался вниз по склону. Я шла последней.

Чук остался один с топором у пихты. До обеда в лагере его никто не видел.

Я поняла, что и тут Юра меня перехитрил. Полно, меня ли? Может быть, самого себя?


Район лагеря Северного был проверен. Следов старой тропы - "черкески" - в нём не нашли. Авангардная группа с Юрой уходила вперёд, вниз по Агопсу - ставить новый лагерь. Моросил дождь, и было очень тоскливо смотреть на их удалявшиеся спины с громадными рюкзаками. Только один рюкзак был маленький - у тринадцатилетнего Бэмби.


Из разговоров с Юрой:

-- От Бэмби отказалась психбольница. Диагноз - шизофрения, процесс распада в мозгу, разложение личности. - Юра замолчал, будто обдумывал, как лучше выразить свою мысль, потом посмотрел на меня, словно взвешивал, что стоит сказать, что - нет, и наконец, решился:

- В нём живут два человека: один - днём, другой - ночью. Днём ты знаешь одного Бэмби, а ночью он включается, как приёмник - вещает такое, что лучше не слышать: не всё понятно, но всё черно. Было черно, сейчас уже стихи пошли. Казалось, что ночью он находился в чьей-то власти, будто какая-то страшная сила использовала его для своего вещания. Мы решили бороться - мы ведь сильнее.

-- И как же вы боролись?

-- Видишь ли, если отнестись к этому слишком серьёзно или слишком легко, это усугубится. Важно найти меру - серединку. Днём он явно выбирает этот мир, ночью - выбирали его. Нужно было постараться сделать так, чтобы он и ночью мог выбирать сам. Нужно было найти ключ ко входу...

-- Ну и что, нашли?

-- Думаю, что да.

-- Каким образом?

Я задавала идиотские вопросы по тогдашней полной дремучести своей, - лишь позже, когда прочла книжку о подсознании, я многое поняла. Но Юра был терпелив и отвечал обстоятельно:

-- Искали очень кропотливо. Дежурили возле него ночью, задавали вопросы, общались жестами и касанием - была долгая и упорная борьба Света и Тьмы. Помнишь, я улетал в Ульяновск? Я ведь тогда едва успел: родители, отчаявшись, собрались сдать его в психлечебницу - Карамзинку, есть там такая. С трудом уговорил их этого не делать.

-- А тебя что, по телефону вызвали?

-- Нет, сам почувствовал, что Бэмби совсем плохо.

Господи, думала я, как же надо быть настроенным на судьбу Бэмби, чтобы так точно почувствовать, когда ему плохо. И сколько же таких судеб вокруг Устинова?..

-- А как ты вообще познакомился с Бэмби? Он ведь домашний мальчик.

-- Он приходил в один дом, где пели песни и где я бывал, когда приезжал в Ульяновск. И меня попросили ему помочь. Все ведь знают, что я вожусь с детьми. Он любит песни, и больше всего - Круппа. Помнишь, он пел "Давай поговорим о городах"?

Я это помнила. Когда уезжали одесситы... И меня тогда это поразило: песня не очень известная, да и Бэмби как будто мал ещё для роли философа. А Юра, точно угадав мои мысли, пояснил:

-- Крупп, с его любовью к жизни, для Бэмби - стабилизатор полёта, якорь, привязывающий к этому миру.


Новый лагерь назвали Агопс, по имени речки. На следующий день туда ушла "доставка" с продуктами, а на третий - переселилась ещё одна группа с Северного. Лагерь стоял внизу, на самом берегу Агопса, и шум горной реки стал постоянным звуковым фоном нашего нового места жительства.

Вечером на разборе несколько человек сказали, что Сынок весь день валял дурака и не помогал, когда его просили.

И тут, что бывало очень редко на разборах, голос подал Юра.

-- Всё, что ты не дорабатываешь, - сказал он ему очень мягко, - за тебя делают другие. Они тебя обслуживают. Получается, что ты не Сынок, а барин. Если хочешь, чтобы тебя обслуживали, нужно ездить в пионерский лагерь. А тут мы обслуживаем себя сами. Что скажешь, Сынок?

Сынку не больше двенадцати лет. Трогательно красив, как деревенские дети на старых немецких открытках. Хлопает огромными круглыми глазищами, опускает их вниз в знак полной готовности принять любой приговор и молчит.

-- Дадим ему контрольный день, - предложил Том.

-- Беру контрольный день, - кротко ответил Сынок.

-- Юра, что такое контрольный день? - спросила я в конце вечера.

-- Это день, когда человек может начать жить сначала, и все должны забыть, каким он был до этого.

Следующим вечером все признали - и Сынок не возражал - что контрольный день он не выдержал. Его отправили на три дня обратно, в Северный лагерь. Это была мера наказания и ещё одна возможность исправиться. Наказанием для детей было любое удаление от Юры, ибо все тянулись к нему, как зелёные былинки к солнцу. Хотелось написать - как цветы. Банально, но точно: почти все дети тут были удивительно красивы.

-- Юра, ты что, специально подбираешь их по красоте?

-- Объяснял уж не раз: приходят они ко мне обыкновенными, походят годик - и становятся красивыми. Естественный процесс: открываются замки, исчезают комплексы. Как-то один год мы отбоя не знали от "Мосфильма" - все хотели снимать наших детей. С трудом выдержали атаку. "Нигде, - говорят, - нет таких красивых детей". Пришлось объяснить им, что все дети без исключения могут быть красивыми, если с ними правильно обращаться.


Из разговоров с Юрой:

-- Сынок? Да, он домашний ребёнок. Его мать была "королевой" парка культуры и отдыха всю свою молодость. Тронуть её никто не мог, потому что её защищал "король". Значит, Сынок у нас - принц королевских кровей. Когда родился, мать бросила его на дедушку с бабушкой. Они холили и растили внука, сделали конфетку. Главное - вкусно поесть и отдохнуть, интеллект там задавлен, все заботы только о теле.

-- И ты надеешься что-то изменить?

-- Несомненно. - Юра редко говорил так уверенно. - Нужно, чтоб он понял, что себя можно и нужно корректировать. Я взялся за него круто. Поставить крест на нём - значит, поставить крест на себе. Это слишком шикарно. Я должен вытянуть его.


Очень скоро я поняла, что почти все "устиновские" дети, и детдомовские, и домашние, девять месяцев, которые они проводят в городе, с нетерпением ждут лета, чтобы снова вернуться в экспедицию: там для них начинается иная - их собственная жизнь, которую они делают себе сами. Именно поэтому они даже свои имена оставляют в городе, придумывая себе и друг другу совсем иные, более соответствующие их внутреннему существу.

"Мы делаем Тропу в горах и делаем Тропу в себе" - так сказал на одном из разборов в прошлом году Андрей, четырнадцатилетний мальчик из Новосибирского детского дома. Дети запомнили эти слова и часто вспоминают их.


И был ещё один день. Две разведки вернулись без результата. Но работа начинается: делаем Тропу - первый участок, маршрут которого уже ясен - от лагеря до перемычки.

За завтраком Юра обнаружил, что овсяная каша имеет странный вкус. Оказалось, что в запарке завпрод выдал дежурным вместо сухого молока пшеничную муку.

-- На пшеничном молоке, в деревянном башмаке... - пошутил Юра и принялся за свою порцию. - Прошу дежурных выдать всем утешительное повидло.

Тут же была открыта банка яблочного повидла, и каждый получил чайную ложку. А миска с круговой добавкой (без повидла) долго путешествовала под прибаутки Юры:

-- Ходит мисочка по кругу, адресованная другу...

Надо сказать, что прибаутки, перевёртыши слов, зашифрованные для непосвящённых разговоры были в большом ходу в лагере. И детям это нравилось. Это была своеобразная игра. Например, Поляна, старшая из всех представительниц женского пола в лагере, спрашивает Юру:

-- А не зовёт ли погода: "Ко мне, Мухтар"?

-- Умница. Давно зовёт. Кино показывать нужно по палаткам. Если хоть одному в палатке не показать, то потом его будут смотреть все снова.

Разговор так и остался для меня загадкой до тех пор, пока я не увидела, как Поляна, нагрев кан воды, отнесла его на берег Агопса и там намыливала мальчишкам головы шампунем из тюбика. А на тюбике было написано: "Мухтар. Шампунь от насекомых".


Дольмены - я не раз слышала о них. Юра говорил, что это - древние памятники, загадка которых до сих пор до конца не раскрыта. Встречаются они на севере Африки, в Индии и вот - здесь. Каково их происхождение и для чего они предназначались, точно никто не знает. Есть только версии. По одной из них это погребальные сооружения.

Мне хотелось их увидеть. И вот, наконец, нескольких ребятишек и меня Юра отправил к дольменам. На холмах в редколесье я увидела группы больших плоских прямоугольных камней. Они не лежали плашмя, а стояли - вертикально или горизонтально, часто под углом друг к другу, образуя ограждённое пространство. Иногда сверху оно было накрыто горизонтальной плитой. Я вошла в одну из таких "комнат" и испытала странное чувство, будто попала совсем в другой мир, в иное измерение. Говорили, что по ночам здесь можно услышать странные звуки, и ещё рассказывали, что на того, кто отважится здесь переночевать, нападают потусторонние силы. Мальчики, будто бы, на спор оставались здесь на ночь, но мало кто выдерживал до утра. Кто-то, правда, продержался и очень гордился этим.

Вернувшись в лагерь, я спросила у Юры:

-- Ты не пробовал провести в дольменах ночь?

-- Нет, и думаю, что этого не следует делать. Из этических соображений. Ведь мы не знаем, что такое дольмены, для чего они предназначались. Может, это были культовые сооружения, и мы не знаем, что в них можно делать, а чего нельзя. В наших вот храмах в своё время устраивали склады и хранилища овощей...

Много позже мой младший внук дал мне почитать, как он выразился, "классную книжечку". Это была "Механика судеб" Георгия Арабова. Там есть описание Чистилища, где голо и пустынно - только огромные, вертикально стоящие камни заполняют однообразный пейзаж. Я сразу вспомнила дольмены.


Тропу рубили в зарослях папоротника, корчевали его с корневищами - дети прозвали их, по внешнему сходству, "ананасами". Резали секаторами лианы, выкладывали из камней переходы через Агопс, который, делая петлю в горной расселине, дважды на небольшом участке ухитрился пересечь маршрут будущей Тропы. На подъёмах и спусках рубили ступеньки и террасы, пропиливали толстые упавшие стволы, которые преграждали путь, убирали с дороги камни, спуская их прямёхонько в речку, куда они скатывались с грохотом и бухались с плеском. Всё делали старательно, легко и весело. Каждый был занят своим участком, и никто не заметил, что Саня, работавший в паре с Киром, намочил ноги и вернулся в лагерь, чтобы переобуться. Вместе с ним ушёл и Кир, поскольку закон экспедиции запрещал за территорией лагеря ходить в одиночку. На Тропу ни тот, ни другой не вернулись. Это заметил только Юра.

Вечером на разборе Сане пришлось объясняться:

-- Я переобувался и вдруг увидел, что Кир ворует сахар: взял из коробки, потом огляделся вокруг, никого не увидел - и снова взял. После этого я не смог с ним идти на Тропу.

Все молчали. Молчал, глядя в сторону от костра, Кир. Молчал Юра.

И разбор пошёл дальше. Никто об этом больше не заговорил.

Кир - красавец лет четырнадцати, рослый, спортивный, почти юноша, всегда аккуратно одет, красивая стрижка "при любой погоде" расчёсана.


Из разговоров с Юрой:

- Да, он ребёнок домашний, заласканный. Папа всё свободное время отдаёт клубу песни, помогая ребятам на своей машине, мама - человек мягкий, и у неё своя жизнь, сестра поступает в театральный институт... Каждый занят собой. Ласкать время есть, на это времени много не надо, а всерьёз заняться парнем времени нет. Залетел в уголовную историю - спёрли там с дружками что-то на складе подводного снаряжения, был под следствием. Сочли за благо отослать подальше. Основная житейская философия семьи - комфорт тела превыше всего. И Кир это усвоил прочно. История с сахаром меня не удивила.

-- А что будет теперь?

-- Меня это не интересует. Взрослый, сам разберётся.


В фантастической преданности детей Юре и Тропе чудился какой-то секрет, а когда я попыталась узнать его, Юра, посмеиваясь, объяснил, что никаких методов воспитания у него нет, что воспитывать вообще грех, а вот создать условия для самовоспитания, дать какой-то материал ребёнку для размышления - это важно. Да я и сама не раз была свидетелем того, как Юра подбрасывал такой материал. Это происходило постоянно, чаще всего - на уютных вечерних посиделках вокруг догорающего костра, когда песни перемежались вопросами, рассказами. Например, однажды кто-то из детей вспомнил о двух сладких шоколадных плитках, пропавших из разведфонда. Кто взял плитки, так и осталось неизвестным.

-- Того, кто их взял, - сказал Юра, - можно пожалеть.

-- Почему?

-- Да потому, что он сам себя наказал: сделал плохой выбор. Он позаботился о теле в ущерб своей душе.

-- А что важнее? - спросил Листик.

-- А как ты думаешь, что важнее: обложка книги или её содержание?

-- Содержание.

-- А что важнее: штормовка или ты сам?

-- Я сам.

-- А в тебе что важнее: твоя внешность или твоё внутреннее содержание - что ты чувствуешь, о чём думаешь, на какие поступки способен?

Листик задумался. Все ребятишки, открыв рот, ждали ответа.

-- Конечно, душа важнее, - заявил Лётчик.

-- Наверное, что я думаю и что я делаю - важнее, - задумчиво сказал Листик. И было странно видеть Листика, который всегда всё знал наперёд, - задумавшимся.

-- Ну, вот видишь, ты сам и ответил на свой вопрос. Сладкие плитки - это для тела. А чистая совесть - для души.


Кир покрутился в лагере ещё один день, потом собрал рюкзак и вместе с туристской группой, остановившейся у нас на ночлег, спустился в Туапсе.

В тот же день в лагере была удача. Вернулась сияющая разведка: нашли старую "черкеску".

-- Юра, а откуда ты знал, что эта "черкеска" существует? Ты говорил с местными жителями?

-- Нет. Был такой профессор - Визе, океанограф и исследователь Арктики. Не выходя из своего кабинета и изучая карты морских течений, он вычислил координаты неизвестного острова в Арктике. Послали экспедицию - и обнаружили остров. И назвали его именем - остров Визе.

-- Ты тоже изучал карты?

-- Да.

-- Старые?

-- Нет, новые.

-- И что?

-- На них указаны современные деревни. По ним можно предположить, где могли быть старые селения, и, значит, где могла проходить старая тропа, которая эти селения связывала.

-- И сколько лет этой тропе?

-- Пока не знаю. Я должен её увидеть. Самой старой, может быть, тысячелетия три...

-- Почему ты так думаешь?

-- Потому что селение возле Собора уже существовало три тысячи лет назад.

-- А что такое Собор?

-- Скала в горах. Она имеет форму собора. Это нерукотворная скала - природа сделала. И под ней источник, местные жители считают его священным. Селение было большое, и когда молодёжь ушла в новые деревни, которые появились внизу, там ещё долго жили старики. А потом они умерли, и селение постепенно разрушилось, от него остались только камни. А Собор стоит. И источник течёт.

-- Откуда ты это знаешь?

-- Я там был в прошлом году.

Рассказывая всё это, Юра одной рукой кого-то держал на плече, другой - гладил чью-то светлую головку. Кто-то, обхватив его руками, прижимался к его плечу, кто-то обнимал сзади, кто-то - с другой стороны. Он весь был облеплен и обвешан детьми. А глаза усталые... И радостные. Где я это уже видела - дети гроздьями и эти глаза? Всё это мне знакомо. Но что? Где? Ах, да... Корчак. Януш Корчак...

А неизменная сванка очень часто изменяла Юре - все хотели её поносить, и она путешествовала по детским головкам.


Что-то случилось с разбором: он стал скучным, и было жаль времени, которое на него уходит. Это чувство я успела испытать уже дважды, а вот теперь после ужина Юра ушёл в палатку и лёг спать. При мне такое случилось впервые. И разбор, который обычно в отсутствие Юры проходил так же, как и при нём, на сей раз вдруг споткнулся и забуксовал, сломался на середине и рассыпался.

А рано утром Юра встал, собрал свою палатку, уложил рюкзак и, не дожидаясь завтрака, не сказав никому ни слова, ушёл в новый лагерь, поставленный накануне километрах в двух впереди. С ним ушли трое: Гера, Саня и Лось. Через несколько минут Том нервно покидал что-то в рюкзак и тоже исчез из лагеря. Ребята один за другим складывали рюкзаки и уходили по замшелому толстому бревну через Агопс, за которым начинался новый участок Тропы.

Я не понимала, что происходит. К завтраку осталось не более десяти человек, и после него "миграция" продолжалась. Меня удивила не столько сама "миграция", сколько её скоропостижность. Двое дежурных бросили свой святой пост, собрали рюкзаки и тоже ушли. На кухне остался один Чук. Ему вызвались помогать Серёжа и Листик. Поляна оставила недостиранным на берегу Агопса бельё и тоже исчезла, правда, рюкзак её лежал несобранным, оставляя надежду, что она ещё вернётся. Палатки пустели одна за другой и сиротливо стояли, оставленные всеми.

Не понимая, что происходит, я решила добраться до Юры и попросить объяснений. Миновав весь участок Тропы, сделанный накануне, дошла до нового лагеря. Юра, как ни в чём не бывало, сидел на бревне и подгонял топорища и деревянные рукоятки к мотыгам. Он был неразговорчив, и я ничего от него не добилась, кроме единственной фразы:

-- Сегодня каждый делает что хочет.

Ах, так? Стало тоскливо и одиноко. Захотелось сложить рюкзак и уйти в Туапсе, вслед за Киром. Трудно было примириться с тем, что я не понимаю, что происходит вокруг. А что-то происходило. И я ушла в лес, в горы, нарушив правило экспедиции, строго-настрого запрещавшее уходить из лагеря в одиночку. Мне было всё равно.

Проходя мимо работавших на склоне ребят, спросила:

-- Тополёк, почему ты бросил дежурство и ушёл из лагеря?

-- Я хотел работать на Тропе.

-- Но ты ведь вчера сам вызвался дежурить?

Тополёк молчал.

-- Кашка, почему ты ушёл из лагеря, не выдав дежурным продукты на обед? Ты ведь завпрод...

Кашка молчал. Он и без меня знал, что он завпрод.

-- Поляна, объясни мне, пожалуйста, почему ты бросила недостиранное бельё и ушла?

-- Я не ушла. Я ещё вернусь за рюкзаком и достираю.

Ничего я не понимала. Моя душа, привыкшая к порядку, была в смятенье. Работать я не могла: для работы требовался душевный покой, а его не было. И пошла я вперёд, по маршруту будущей Тропы, разыскивая, иногда не без труда, маркировку, оставленную разведкой. Знала, что это - будущий кратчайший путь через перемычку к Базовому лагерю, а оттуда - на Туапсе. Шла, чтобы разведать дорогу и потом уйти по ней с рюкзаком, уйти совсем, так и не поняв, что же тут произошло.

Я продиралась сквозь колючие ветки, перелезала через огромные стволы, лежавшие поперёк пути, спускалась в расселины, поднималась на кручи. Казалось, что вот ещё немного, ещё чуть-чуть - и выйду к волоку, который приведёт меня прямёхонько на Базовый лагерь. Но волока всё не было и не было, а маркировка всё уходила вверх. Этот безумный штурм уже длился полтора часа. "Разведка" явно затянулась, пора было возвращаться: на Базовый, где можно переночевать, сегодня мне всё равно не попасть.

И лишь позже я поняла, что "разведка" не прошла для меня впустую. Я никогда бы не смогла оценить Тропу, если б не познала бездорожья.

Вернувшись в старый лагерь, собрала рюкзак и к ужину была в новом лагере. А там, в старом, остались пустые палатки и трое дежурных на кухне, которые готовили ужин для себя.

-- Гера, а как ты считаешь, это нормально, что у нас трое малышей остались одни в старом лагере на ночь?

-- Да вообще-то не очень... - нерешительно ответил Герасим.

И тут моё настроение резко изменилось. Мне стало интересно. Происходили события непредвиденные. Денёк, конечно, выдался - будь здоров! Я назвала его про себя "днём открытых дверей".

После ужина, уже в сумерках, пятеро старших ребят - среди них были Саня и Лось - ушли к старому лагерю.

-- Их послал Юра? - спросила я у Геры.

-- Нет, сегодня такой день, что каждый сам делает то, что считает нужным.

-- А зачем они туда пошли?

-- Ночевать.

-- Сами?

-- Конечно.

"Каждый сам делает то, что считает нужным"... Вдруг стало хорошо и спокойно. Я расстелила полиэтилен под пихтой, забралась в спальный мешок и, приткнувшись головой к надёжному стволу, спокойно уснула. А у догорающего костра, окружённый детьми, Юра ещё долго пел, и дети подпевали ему. В их негромком хоре, уже засыпая, я слышала звонкий голосок маленького Ромы.


Из разговоров с Юрой:

-- У Ромы свой мир. Но беда в том, что рамки его очень узки: есть кошечка, которой он каждый день меняет бантик, есть рыбки, которых он кормит - и всё! Герасим привёл его сюда, чтобы расширить его мирок.


Кому достанется наследство

небес, дорог,

коль в том наследстве нет посредства

чужих даров?..*


Тропа стремительно прокладывала себе путь вверх. Сначала шли Юра с Лётчиком, выкладывая маркированными перфокартами на земле нить. Потом два человека с секаторами прорезали в зарослях коридор метровой ширины. И наконец, группа расчистки с мотыгами, граблями и метёлкой прочищала путь. Там, где его преграждали лежащие стволы деревьев, старшие ребята пропиливали их и делали в них ступени. Всё было рассчитано на то, чтобы человек с тяжёлым рюкзаком мог идти, не прилагая лишних усилий.

Перед выходом к волоку Тропа упиралась в крутой берег ручья, что журчал в глубокой расселине. Это был самый трудный участок - переход через ручей и скальные работы. Тут распоряжался Мастер. Было ему за сорок. По-мальчишески хрупкий, рыжебородый, с мягким степенным говором коренного московского интеллигента, спокойным и добрым взглядом, он имел руки и голову, которые могли сделать всё, и в этом было его призвание - Мастером он родился. Без него невозможно было представить экспедицию, как невозможно было её представить и без самого Устинова.

С Мастером работали самые взрослые силы экспедиции: Гоша, Паша и Купа. Да ещё подружившийся с Купой юный Жирафик, существо трогательное и красивое, с длинной шеей, за что он и получил своё "лесное" имя. В экспедиции он был первый год и только что прибыл из Горного лагеря, где проходил учебную подготовку. Сын моего старинного друга, он попал сюда не без моего участия. Красавица-мать, на которую он так похож, несколько месяцев назад умерла от рака. Отец остался с тремя детьми, из которых тринадцатилетний Жирафик был старшим.

Юра рассказал мне, как не привыкший работать Жирафик вначале слонялся без дела, а завидев Юру, прятался, чтобы не попадаться ему на глаза: Юра не любит бездельников.

-- Вон там брёвна, - показал ему Юра, - там удобно прятаться.

Жирафик постоял, подумал, взял топор и пошёл за дровами. Так началась его жизнь в экспедиции.

Расчистку бокового пути, который должен был связать Агопс с Базовым лагерем, закончили к вечеру и возвращались уже в сумерках. На подходе, сверху, открывалась панорама лагеря с костром, у которого нас ждал ужин. Там стояли палатки, перенесённые со старого места, а за Агопсом, на небольшом каменистом полуостровке, горел ещё один маленький костёр, и рядом с ним темнела одинокая палатка...

Всё разъяснилось, как только мы спустились вниз. На полуострове за Агопсом оказалась территория ссылки. Трое маленьких "героев" - дежурных, оставшихся вчера в старом лагере, решили приготовить себе ужин по-царски: сварили сладкую молочную кашу и выложили туда банку тушёнки. Им почему-то показалось, что это невкусно, и они добавили ещё зелёный горошек. Но и это не улучшило вкусовые качества изобретённого блюда. Тогда они достали из разведфонда изюм и высыпали туда же. Видимо, это тоже не помогло, и есть свой ужин они не стали - удовольствовались конфетами, взятыми из того же разведфонда. Когда вечером пятеро старших ребят пришли в старый лагерь, они застали конфетную оргию в самом разгаре. В наказание троих маленьких "злоумышленников" в новом лагере поселили отдельно, за Агопсом, без права покидать огороженную вокруг их палатки территорию и без права работать. Дежурные носили им еду и туда же переправили для них все оставшиеся запасы конфет. Но конфеты они почему-то не трогали и тоскливо смотрели в сторону большого лагеря...

На второй день отнести "на выселки" еду вызвался Лось. "Лесное" имя было дано ему удивительно точно: он в самом деле был похож на дикого лося - чуть заметно горбился, как-то особенно поводил плечами, чутко подрагивали ноздри. Меня он пленил своей полной непосредственностью. Он не умел ни скрывать свою любовь к Юре, ни корректировать её проявления: она была в каждом его движении, в каждом взгляде, в интонации каждого слова. Сам он этого не замечал, он этим чувством просто жил. Нетрудно было представить, какой мукой для него была жизнь вне экспедиции, девять месяцев "заточения" в керченском интернате, откуда его вытащил Юра.


Из разговоров с Юрой:

-- Школа-интернат для сирот - это намного хуже, чем детский дом.

-- Почему?

-- Да потому, что детский дом - это какой-никакой, но всё-таки дом, а интернат - это казённое здание. "Всё в этом здании их, а я там только живу"... Увидел я этого пацана, когда пел. Смотрю, сидит колючка, зверёнок, а глаза ясные-ясные... И боль там, и поганка... Человека увидел в нём. И взял его. А теперь, видишь, какой... Колючки больше нет.

- Как тебе это удалось?

-- Технология простая: обыгрывание, пародия. Цель - добиться психологической устойчивости, потому что среда, в которой он живёт, такой устойчивости не даёт. Хороший парень, а покуривает...

-- Никогда не замечала.

-- Стесняется. Тайком.

-- А ты видел?

-- Я знаю, но не вижу. Не коплю фактический материал, который отягощал бы отношения. Хочу мнение составить сам. Но сказал, что брошу курить, если Лось больше не дотронется до сигарет.

-- И бросишь?

-- Без вариантов.


Лось провёл "на выселках" часа два, а вернувшись, о чём-то говорил с Юрой.

-- Лось взял над ними шефство, - сказал мне Юра. - Вот так и вырастают педагогические кадры... - В голосе его мне послышалась грусть, будто он хотел сказать: "Вот так и уходят ученики и сами становятся учителями...".


Уже четыре вечера не было традиционного разбора, и никто о нём не вспоминал. Почему?

-- Видимо, форма, в которой он проходил, изжила себя, - ответил мне Юра. - Теперь, когда в нём появится необходимость, он возникнет снова, но уже на другом уровне.

-- А "день открытых дверей", когда каждый делал, что сам считал нужным, - это тоже педагогический приём?

Юра подумал.

-- Видишь ли, иногда надо напомнить человеку, что он сам ответственен за свои поступки. А для этого бывает необходим взрыв. Нужно предложить ситуацию, чтобы каждый поступил, как он хочет, как считает нужным, а потом - увидел плоды своего поступка, сам оценил его и исправил, и запомнил это. Как видишь, мы наказали только троих, - он кивнул в сторону полуострова с одинокой палаткой. - Наказали, чтобы у них появилось время осознать свой поступок. Остальные наказали себя сами: кто оставил дежурство - остался без обеда, кто бросил палатку - без крыши над головой, кто бросил в одиночестве младших товарищей, у того заговорила совесть...

"Выселки" просуществовали три дня. Маленьких нарушителей вернули в большой лагерь. Амнистия произошла по поводу очередного семейного торжества. Отмечали день рожденья самого младшего члена экспедиции - Ясенька. Амнистированные с такой радостью помогали на кухне - таскали дрова и мыли посуду, что, глядя на них, нельзя было не уверовать в то, что свобода - увы! - и есть осознанная необходимость.

В этот же день я неожиданно увидела Кира.

-- Ты вернулся?..

-- А вы думали, я не вернусь? - в его голосе прозвучала явная горечь.

Я растерялась.

-- Юра, ты видел? - Кир вернулся!

Юра буднично кивнул:

-- Да, конечно. Я знал, что он вернётся, - и синие глаза Юры полыхнули радостью. Он отвернулся и пошёл прочь.


Из разговоров с Юрой:

-- Хочется верить, что для многих интересная судьба только начинается. Пока наш лагерь для них - только отдушина. А нужно, чтоб это был мир, где альтруизм - естественная платформа для выживания. Здесь, как и везде в мире, одна и та же борьба - Света и Тьмы. И если не хватит сил осветить каждого из них, то по крайней мере - повернуть каждого лицом к Свету.


День моего отъезда неумолимо приближался. Уже шли работы на основном участке Тропы, в другую сторону от лагеря. Ещё одна трудовая неделя, и экспедиция этого года закончится. Часть ребят вернётся домой с Мастером, часть - уйдёт в поощрительный семнадцатидневный поход с Юрой и Гошей.

Я всё ещё продолжала терзать Юру, но это были уже последние вопросы:

-- Сколько в лагере бывает ежегодно детдомовских детей?

-- Пятнадцать - двадцать человек.

-- Сколько стоит содержание одного ребёнка вместе с дорогой?

-- Сто пятьдесят шесть рублей семьдесят копеек... если ребёнок едет из Москвы. Гоша может сказать точнее - он у нас занимается финансами.

Но я ведь знала, что дети приезжают не только из Москвы - из самых дальних уголков Союза, вплоть до Сахалина и Камчатки. Из них десятка два детдомовских. Всех надо на лето одеть-обуть, снарядить для горных условий, прокормить, оплатить дорогу...

-- Юра, на какие шиши? Это ведь больше трёх тысяч в год.

-- Мы зарабатываем их.

Так вот оно что! Покуда дети учатся, Юра носится по всему Союзу с авторскими концертами. Это и есть основной финансовый источник.

-- Да, но только если концерты не шефские, - уточняет Юра. - И не только концерты - мы берёмся за любую работу. Мастер вот и Гоша мне помогают. Но в последнее время становится всё труднее: кому-то удобно трудовой заработок путать с нетрудовыми доходами...

-- А помочь ничем нельзя?

-- Почему нельзя? Некоторые родители, отправляя своих детей, немного помогают нам, потому что знают, что у нас ещё и детдомовские дети.

-- Я не об этом. Я имею в виду основательную помощь. Сколько вы сделали Тропы за четыре года экспедиции?

-- Километров тридцать пять.

-- Неужели нет организации, которая могла бы взять вас под своё крыло?

-- Практически наша Тропа нужна только туристам. Вот мы сейчас кончаем этот участок, а через неделю здесь пройдёт из Сочи первая запланированная группа. И потом будут идти одна за другой. Но туристские организации тропами не занимаются. Зато есть два Общества по охране природы - в Сочи и в Туапсе. Вот они могли бы рассматривать нашу Тропу как экологическую, направленную на сохранение природы, - на самом деле так оно и есть.

-- Может быть, можно хоть кого-нибудь из вас поставить на зарплату на летние месяцы - в том же Обществе по охране природы?

-- Это исключено.

-- Почему?

-- Ну, во-первых, это очень бедные организации, если не сказать больше - нищие. А во-вторых, любое финансирование, от кого бы оно ни исходило, потребует кучу бумаг - замучают отчётностью, и никаких денег не захочешь. А главное: кто платит - тот заказывает музыку. А здесь музыка возникает сама.

-- Но ведь ты работаешь на износ. Долго это не протянется.

-- Ты хочешь что-нибудь предложить? - голос Юры стал жёстким.

-- Нет, но...

Он тут же смягчился:

-- Брось ломать голову - эта задачка не решается. Мы живы, покуда живём... Тебе у нас понравилось?

-- Да.

-- Вот и приезжай к нам ещё. Пока мы есть.


Как я ни оттягивала день своего отъезда, он всё-таки настал, потому что кончался отпуск.

Вечером накануне долго пели и долго стояли обнявшись под пихтами и буками - целой группой. Сначала три человека положили руки на плечи друг другу. Потом подошла я, и меня приняли в это кольцо, потом круг расширялся, в него вливались всё новые и новые души. Мы стояли, ощущая нашу общность, наше душевное и духовное единство. Пели? И да, и нет. Читали стихи? Может быть. Это они, наши души, и пели, и читали стихи, и танцевали, как языки огня, любили и клялись в вечной верности. А мы - просто стояли под пихтами...


Наутро все наскоро писали письма. Целую пачку конвертов я положила в карман штормовки, чтобы бросить их в почтовый ящик в Туапсе.


Дорога начинается с утра -

трудней любить, и легче уходить...


Да... Юра Кукин прав.

Рюкзак уже за спиной. Прощай, Тропа. Прощайте все. Суждено ли мне ещё когда-нибудь попасть в ваш лагерь?

Жму руки всем подряд. Все улыбаются, а мне хочется реветь.

-- Лось и Жирафик, возьмите марки и прогуляйтесь до Базового, на обратном пути сделаете маркировку.

Так Юра давал мне провожатых.

-- Спасибо, Юра.

-- Подожди, - Юра лезет во внутренний карман меховой безрукавки, достаёт оттуда и протягивает мне ломтик хлеба, тот самый, белый, узкий, не толще сантиметра. - Это тебе на дорогу...

Стискиваю зубы. Кто-то протягивает бумажную салфетку. Я завёртываю ломтик в салфетку и кладу в карман.

Лось, Жирафик и я - мы поднимаемся на террасу над лагерем. Оттуда - прощальный взгляд вниз. Весь лагерь стоит и смотрит нам вслед. Рука взмывает вверх - в последний раз прощаюсь со всеми. И снизу дружно и чётко несётся: "До-сви-да-ни-я!"

Тут уж я не выдерживаю и быстро ухожу за поворот, чтобы Жирафик и Лось ничего не увидели... Мальчики предлагают помочь нести рюкзак, но я говорю "нет". Хочу нести свой груз сама. И они тактично идут сзади, предоставляя мне самой выбирать темп ходьбы. А я поднимаюсь вверх, по новой, только что проложенной Тропе, и не без гордости думаю о том, что иду по ней первая, иду с рюкзаком, как и положено настоящему туристу.

И ещё думаю о том, что пройдут годы, вырастут питомцы Устинова, сами заведут себе птенцов и будут водить их по Тропе, которую делали когда-то. И не сговариваясь, назовут они Тропу именем своего учителя. Это название возникнет само собой, как возникли и все их "лесные" имена.


Возвратившись в Москву, я долго маялась, пока не оказалась за столом перед стопкой чистой бумаги. Написала заявку на документальный фильм об уникальной детской экологической экспедиции Устинова. Не доверяя своим способностям кинодраматурга, тут же сделала очерк о Юре и приложила его к заявке.

Целый год убила на пробивание фильма. Четыре студии: "Экран" (Центральное телевидение), Центральная студия документальных фильмов (ЦСДФ), Ростовская и Северо-Осетинская студии кинохроники - одна за другой вернули мне мою заявку.

Хотелось кричать: "Вы же сами пишете, что волна бездуховности захлестнула подростков, что этим серьёзно обеспокоено общество! Врёте вы всё - ничем вы не обеспокоены. Вам говорят, что существует альтернатива - размышляйте! Нет, вам наплевать!.."

От всех студий я получила идентичный ответ: чтобы снимать фильм о детской экспедиции летом 1987 года (ведь я думала, что это лето для "Тропы" может стать последним), заявку нужно было подать в январе 1986-го, чего быть не могло, ибо я воочию увидела экспедицию только в июле 1986-го.

Почему-то мне не приходило в голову, что пока жив Устинов, будет жить и "Тропа" - она не может не состояться, потому что дети ждут. Было грустно и обидно... Неужели перестройка, о которой мы так много говорим и пишем, не способна сломать окостенение даже тут, в документальном кино, самом горячем цехе киноискусства? Даже тогда, когда речь идёт о судьбе самого главного в жизни - наших детей, нашего будущего?.

Ища выход из ситуации, я попала к Ролану Быкову, который уже давно и серьёзно занимался проблемами кино о детях и для детей. Он взял у меня папку с заявкой и назначил встречу на следующий день. Я пришла с трепетом и надеждой. Перелистывая мой очерк, он вдруг неожиданно сказал:

-- Продайте нам это.

Я растерялась:

-- Зачем?..

-- У моего студента полетела курсовая работа. Нужен новый сценарий для документального фильма.

Который раз меня испытывала судьба? Не считала. Но точно - не первый. Так ничему и не научила.

-- Скажите мне честно, Ролан Антонович, а этот ваш студент - хороший человек?

Ролан Быков вдруг остановился (мы шли по тротуару вдоль кинотеатра "Гавана", где в те дни проходил фестиваль детских фильмов), повернулся ко мне и впился в меня рентгеновским взглядом:

-- Плохой!

Я растерялась окончательно и, собирая последние крохи мужества (а может, глупости), пролепетала:

-- Так Юра ведь не станет у него сниматься... Сразу поймёт, что он за человек, и прогонит его.

Если бы Ролан не принял мои слова всерьёз и стал бы меня разубеждать, наверное, ему бы это удалось. Но он лишь задержал на мне долгий взгляд и, легко ударив по машинописным листам кистью руки, сказал:

-- Жаль! Нравится мне это. Пусть пока побудет у нас - вдруг найдётся хороший человек, - усмешкой сверкнули его глаза.

Судьба ли испытывала меня на этот раз? Может быть, сам Ролан? Наверное, подумал: "С дураками дело иметь - себе дороже". И был прав. Не знаю, всегда ли права расхожая поговорка "хороший человек - не профессия", но мне плохой человек был бы неинтересен и как профессионал. Никакая цель не оправдывает средства. Сейчас-то я понимаю, что тогда упустила очень важное обстоятельство: за этим "плохим" человеком стоял его педагог - Ролан Быков, чья личность и талант перевешивали всё.


Осенью меня вызвали в объединение "Юность" на ЦСДФ. Кого-то там впечатлил мой очерк об Устинове. Редактором фильма оказалась моя тёзка - Надежда Ларионова, приятная молодая женщина, доброжелательная и, как мне показалось, заинтересованная. К этому времени выяснилось, что летом 1988 года экспедиция состоится, и значит, можно планировать съёмки.

Встал вопрос о режиссёре. Не будучи в штате студии, я могла быть только автором сценария, а режиссёра предстояло найти.

И снова я позвонила, как делала это всегда, когда мне нужен был важный совет, Лёне Гуревичу.

-- Сходи-ка завтра в Белый зал Дома кино, - сказал он мне. - Там показывает свои фильмы неплохой парень. Посмотри.

Неплохого парня звали Слава Орехов. Он оказался совсем даже хорошим парнем. Отличным! И фильмы его были - сплошная музыка. В основном о художниках. Линии, цвет, музыка - всё сливалось в упоительное адажио. Душа отдыхала, трепетала, радовалась... Конечно, такие фильмы мог сделать только хороший человек. Позже я узнала, что Слава был скрипачом, повредил руку, не смог больше играть на скрипке и ушёл в документальное кино.

Не сомневалась, что он найдёт контакт с Юрой. А это, считала я, для фильма - главное. Словом, мне, кажется, повезло...

Так в очередной раз я отдала своё детище в чужие руки. Правда, это были руки хорошего человека.

Прежде всего мы, конечно, устроили синхронную съёмку с Юрой - дома у Нади Сосновской, которая жила очень удобно, в Лиховом переулке, рядом со студией документальных фильмов. Наконец-то у меня появилась возможность задать Юре любые вопросы: мне многое было интересно, но в горах на это не было времени. А тут - для того и съёмка.

-- Как это, Юра, с тобой случилось, что ты попал в педагогику?

-- Случайно попал. Шёл в техникум, попал - в школу. Обманули меня там немножко: брали технарём, а сделали вожатым. Ну, говорят, у нас пока есть только ставка вожатого. Ты, конечно, будешь потом с техникой работать, но побудь пока... вот тебе комната... Поймали, одним словом. Галстук надели и по классам пустили знакомиться. А это была как раз моя школа - закончил я её. И когда учился, вокруг меня там всегда какая-то кучка народу мелкого была... Прилипали. Наверное, оттого, что я их слушал, мне интересно было то, что они говорят...

-- А почему другим это было неинтересно, а тебе - интересно?

-- Не хотелось терять тот мир огромный, который был в детстве, его как-то нужно было применять, куда-то вкладывать... С пятнадцати - шестнадцати лет он начинает уходить, гаснуть постепенно, а это очень жалко. Когда я с ними разговаривал, когда слушал их, этот мир опять возникал. Так что тут, получается, причины были эгоистические. А потом однажды зашёл в один интернат - бумагу какую-то занести. И понял, что туда нужно идти работать, потому что по сравнению со школой там было намного страшнее. Там никуда не денешься - всё время ты среди этих стен... В первую же ночь попал дежурить. Корпус спальный огромный, и я один на четыре этажа. Все гудят, друг на друге ездят, гвалт, шум, треск, плач, смех... Ну, выходят восьмиклассники из своей спальни: "Здравствуйте!" Я говорю: "Добрый вечер!" - "Вам помочь?" - "Да, помогите, пожалуйста. Я в первый раз". - Они удалились, потом выходят, смотрю, ремни наматывают на руку. С пряжками. "Это что такое?" - "Ну, вы же сказали - помочь". - "А ну, кыш!" - И пошёл сам укладывать. Часа три укладывал: кому рану йодом помазал, кому зуб заговорил. Пока все заснули - набегался. А первоклашки - ну никак. Все под одеяла попрячутся - тишина. Только я из спальни - опять шум. "Ну ладно, - говорю, - сказку вам расскажу". Долго сказку рассказывал, монотонно так, чтобы все уснули. Подхожу к двери - там две кровати на выходе. Только за ручку взялся - меня за пиджак с одной стороны: "Папа!" А с другой: "Нет, мой папа!" Как они, все двадцать девять, на меня полезли, - как на дерево! Что делать, не знаю. Вдруг дверь открывается, зажигается свет, стоит директриса наша: "Эт-та что такое?" - "Да вот, говорю, сказку рассказывал". Они все тут же по местам побежали. - "А ну, вон в коридор!" Я шагаю. Она говорит: "Да я не вам!" Вот они выходят все в коридор, в одних трусиках. А коридор холодный, сырой. Она им: "Лечь! Встать! Лечь! Встать!" Куда деваться, что делать? "Я сам, говорю, справлюсь..." - И детям: "Лечь! Встать!"... Она так посмотрела на меня, посмотрела... и вышла. А я им: "А ну, марш в спальню! И тихо, как мыши... чтоб я вас не слышал!". Вот так всё и началось.

-- Это что, в порядке вещей в интернате - такое обращение с детьми?

-- Там воспитательница одна была... Она воспитывала так: утром придёт, изнутри дверь на ключ и проверяет - второй класс это был - у кого матрац мокрый, того - об стенку. Ну, я крики услышал, попытался дверь открыть. Разобрался, в чём дело - побежал в ЦК комсомола, он наискосок через дорогу был. Сидит за столом инструктор и спокойно так объясняет мне, что у нас не бьют детей. "Как же, говорю, не бьют? Вот только что..." А он мне: "Сядьте, молодой человек, успокойтесь. Слушайте внимательно: у нас детей не бьют. Вы поняли?" - "Да нет", - говорю. Тут он стукнул кулаком по столу, да так, что стекло раскололось... Я тогда много оббегал вышестоящих заведений, всё пытался что-то доказать. Потом понял, что бороться нужно самому, в одиночку.

-- Ну и как?

-- Что для них ребёнок? Заготовка, болванка, из которой потом кто-то выточит полезную для общества деталь. А он ведь уже есть! Он уже живёт, он уже человек...

-- А как началась война с комсомольскими органами?

-- Какой-то одной истории не было. Их было много: то песня, которую нельзя петь, то походы, в которые нельзя ходить, то что-то, о чём не принято говорить, то отношения, которые непонятны совершенно... Меня, например, вызывали на разбор ещё в школе: "Почему вы встаёте и подаёте руку второкласснику? Это что такое? Это зачем? Дешёвый авторитет зарабатываете?" Ну, я тогда набрался наглости и спросил, что такое авторитет...

-- А что тут плохого? Чего они испугались?

-- Что вообще движет ребёнком и его поступками? Страх? Нет, свобода. И необходимость выбора. Когда кто-то нас берёт и ведёт даже по очень правильному пути, да ещё нам ноги переставляет, да ещё так головку держит, чтобы мы правильно смотрели, то при всём глубоком осознании правильности этого пути мы всё-таки свободными себя не чувствуем. Мы должны иметь выбор, свободу выбора каждую секунду. Если нет выбора, нет свободы.

-- А что там за история была у тебя с песнями Галича?

-- Всего лишь повод. Меня трудно было просто так опрокинуть, потому что у нас чисто всё было. Так вот, использовали такой приём: нашёл один товарищ где-то тексты Галича, отпечатанные на ротапринте, и отнёс куда следует. Сказал, что я детям эти самые песни пою. Я тогда Галича не знал совсем. Ну, слышал фамилию, слышал песню в фильме "Бегущая по волнам" - больше ничего. Потом познакомился поближе, но не пою до сих пор, потому что это как-то... ну, не моё. Слушаю только. Но этого доноса оказалось достаточно, чтобы всё двинулось... чтобы на нас упала стена.

-- Почему?

-- Самым страшным для них было появление нестандартного коллектива, который складывался из личностей и был практически непредсказуем: неизвестно, на что он поднимет руку и что захочет поменять. А менять тогда ничего нельзя было. Представьте себе городской пионерский лагерь. Пыльный школьный двор, три серых дерева с чахлыми листочками... И приходит машина - трёхтонный грузовик с лозунгами красными. Большие такие лозунги. Я говорю: "Вы мне штучки три оставьте попонятнее, остальные увезите обратно". - И не пустил их. Потом на бюро райкома меня разбирали...


Да, незабываемое время! Кто хотел уцелеть, тот говорил совсем не то, что думал, а делал не то, что говорил. Юра, понятно, был не из их числа. Он этого не умел и не хотел. И сполна испил горькую чашу своего поколения, когда дворниками, кочегарами, сторожами работали интеллигентные образованные люди. И расплатился за свои убеждения так, как в то время, в шестидесятых - семидесятых, расплачивалось всё "поколение дворников". Ему не пришлось, как поколению отцов, отправляться на Колыму, на лесоповал - он просто очутился за белыми решёточками известного "медицинского" учреждения и вместо пилы-двуручки имел дело со шприцем и пилюлями, которые убивали его изо дня в день, уничтожая его личность. Через эту голгофу он прошёл дважды: второй раз - когда "зачищали" Москву от неблагонадёжных элементов перед олимпиадой. "Лечение" в общей сложности длилось три с половиной года.

Что дало ему силу в этой нечеловеческой борьбе, когда нужно было мобилизовать всю волю, заставить работать сознание, чтобы сохранить личность? Дети! Они создали для него особую почту. Юра получал от них письма, петиции, декларации в его защиту, рисунки, марки... Это давало главное - сознание нужности.

-- Наступает такая пора, когда нужно сказать себе "да" или "нет", и ты всё взвешиваешь и понимаешь, что прав. Тогда уже нет преград, остаётся только выдержать... Что такое шприц? Меняется сознание, меняется личность. Надо удержаться, надо суметь остаться самим собой - ежедневно. На это отпущены какие-то часы, минуты... Постепенно складывается навык борьбы. Зачем это нужно? Чтобы выдержать, выйти и делать дело, которое за тебя никто не сделает. Никто ни за кого ничего сделать не может. Можешь сделать только сам.

-- Юра, а как возникла первая экспедиция?

-- Стихийно. Когда вернулся со второго захода за белые решёточки, я не чувствовал в себе никакой способности что-то делать - так меня хорошо "полечили". И понял, что нужно идти в горы - восстанавливаться. А что там делать? Подумал и решил, что делать нужно - тропу: ребятишки ведь должны ходить по горам - значит, кто-то должен делать тропы. Все по тропам ходят - никто их не делает... Инструмент себе всякий закупил. И пошёл. Ну, а друзья почему-то все решили, что без детей я не выживу, и в результате - накидали мне много народу. Хотел для них тропу делать, а вышло - вместе с ними. Нас там работало 88 человек. Вот такая у нас получилась первая экспедиция.

-- И как тебе удалось соединить домашних детей с детдомовскими? - спросила редактор.

-- Ребята детдомовские закрыты, замурованы в себе. Забетонированы, закопаны под землю. И домашний ребёнок для них - инопланетянин. Конечно, интересно поговорить с марсианином. Но можно напороться на боль, если домашний скажет: "Вот мне мама..." Но если он почувствует этого детдомовского своим братом, а тот почувствует, что нет монополии на маму, тогда всё будет хорошо.

-- А каково детдомовским к осени возвращаться "домой"? - спросил режиссёр Слава.

-- Помнишь, у Тарковского "Андрей Рублёв" - с чего фильм начинается? Полёт - и падение. Бояться упасть - не летать. Так что тут вопрос иммунитета. Мы стараемся, чтобы этот иммунитет у них был. Кому-то пережить зиму легче, кому-то труднее, но каждый хранит в себе что-то тёплое - кусочек летнего костра, воспоминание о друзьях - и ждёт следующего лета. Раньше у них не было этой отдушины, этой памяти - не за что было уцепиться. Вот так же и я держался за память - там, за белыми решёточками...

-- Хочешь сказать...

-- Сказать ничего не хочу, - Юра перебил меня, потому что я задавала вопрос, ответ на который прекрасно знала. - Только вот приходишь в детский дом: у кого - синяк, у кого - кровоподтёк, а тот - вообще хромает. Спрашиваешь: "Откуда это?" - "Да вот, об дверь..." И другой - об дверь, и третий... Все - об дверь. Когда доверяют уже, спросишь: "А дверь-то как зовут?" - "А так..." - и по имени-отчеству эту дверь... - "Только ты никому не говори, а то мне здесь житья не будет". И дело не в том, что бьют. Это не самое страшное. Вот говорят о детской непосредственности, гениальности. Ребёнок, прежде чем научится говорить, может нарисовать свой огромный мир. Дети богаче нас, внутренне богаче. То, что для взрослого озарение, открытие, откровение, для них - естественно. И куда всё это потом девается? Это же страшно подумать, сколько теряет человечество на гибели этого мира! Как сделать, чтобы он остался, чтобы он выжил? Вот потому и пошёл я на эту стену. Мне казалось, что я знаю, чувствую, как это сделать.

--Ты удовлетворён результатами своей работы? - снова спросила редактор. - Их можно как-то оценить? Вот тракторист пашет поле: вспаханный участок можно измерить - и площадь, и глубину вспашки. А как оценивается работа педагога? Есть какая-то мерка?

-- Конечно. Ну, когда-то, когда я ещё в школе работал, мы встречались с замечательным педагогом - Терским Виктором Николаевичем. И я задал ему вопрос: как узнать результаты нашей работы, как посчитать? Он говорит: "Вы умеете считать неразбитые стёкла?" - "Нет". - "А умеете считать несостоявшиеся драки?" - "Нет, не умею" - "А несказанные, вот, матерные слова умеете считать?" - "Не научился". - "Вот когда научитесь, тогда будете знать результат".

Юра помолчал, подумал...

- Да, вообще-то результат вычислить очень трудно. Никогда не знаешь, на какую почву что кидаешь. Вернее, что кидаешь - знаешь, а вот что взойдёт - неизвестно. Поэтому двигаешься, как в незнакомом лесу. Но главное - не сидеть, двигаться. И придерживаться линейных ориентиров. Какие линейные ориентиры? Вот зло, вот добро. Вот плохо, вот хорошо. Но при этом - не ломать. Дать свободу выбора.


К лету 1988 года, когда мы собрались снимать фильм о "Тропе", Юра Устинов уже перебрался на постоянное место жительства из Москвы в Туапсе и занимал в это время - очень недолгое время - официальный пост в Туапсинском объединении Совета Всероссийского общества охраны природы. Его детская экспедиция в то лето называлась "Небуг-88", потому что спасала, как могла, от гусеничных тракторов местного лесхоза реку Небуг с её прибрежными родниками.


Рабочие туапсинского мехлесхоза! Министр лесной промышленности! К вам обращаемся мы, школьники и воспитанники детских домов, участники экологической экспедиции в бассейне реки Небуг.

Мы понимаем, что человечество не может жить без древесины, но мы хотим знать, по чьему приказу Постановление партии и правительства об охране малых рек не действует на тех, кто работает на реке Небуг. Каким увидят Небуг и его леса ваши дети и внуки? Во всём бассейне реки нет никаких следов восстановительных работ, а следы разрушения видны везде. Одно дерево, как известно, поит кислородом трёх человек. Считали ли вы, сколько деревьев вы губите, чтобы вывезти - одно?

Понимаете ли вы, что стыдно получать зарплату за уничтожение Природы?

Кто вывезет с делянок собранные нами груды металла? Почему на делянках санитарной рубки вы оставляете деревья с сухими вершинами и рубите здоровые? Понимаете ли вы, что молодые деревья, уничтоженные вами - это мы, ваши дети? Понимаете ли вы, почему эти вопросы больше волнуют нас, чем вас, взрослых?

У кого поднялась рука провести трактор через зону дольменов - древнейших памятников цивилизации? Мы-то знаем, что история - не только школьный учебник, а - вы? Или вам приказано не брать с собой на работу совесть?


Так писали в своём обращении наивные дети.


Только б горечь не пролить

В мир, который послезавтра,

В час волшебного азарта,

Вдруг научится любить...


Стоит ли удивляться, что после этого Юра Устинов и его детская экологическая экспедиция стали бельмом на глазу у местных властей?

Наша съёмочная группа приехала в Туапсе к тому дню, на который был назначен городской экологический митинг, организованный и подготовленный Устиновым. Он сам и должен был вести его.

В солнечный июльский день в городском парке на набережной собралась большая группа людей. Они выглядели так, будто пришли на праздничную демонстрацию: торжественно одетые, с лозунгами в руках. Это были те немногие самые сознательные туапсинцы, кого волновало будущее их детей. Лица интеллигентные, много журналистов с блокнотами и диктофонами, фоторепортёры, кино- и телеоператоры. Среди взрослых - дети, они тоже держали плакаты. Но вместо привычного в те годы кумача здесь были белые листы ватмана, которые кричали наспех написанными лозунгами: "Даёшь каштановую рощу!", "Вынести зверосовхоз за пределы города!", "Защитите Небуг!".

Старик-ветеран в белом полотняном костюме с широкой колодкой орденских ленточек держал вместо лозунга в натруженной коричневой руке пучок пожухлых, почерневших веток со скрученными листьями.

Вокруг трибуны, где был установлен микрофон, нетерпеливо суетились какие-то люди явно чиновничьего вида. Другие, и среди них один милиционер, пытались всех оттеснить подальше. Где же Юра? Я поискала его глазами. Он с детьми стоял у самого края собравшихся.

Вдруг из динамика вырвался взволнованный детский голос:

-- Почему река Небуг так помельчала? И где же её рыба? Давным-давно тут нет никакой рыбы! Почему река пересыхает? Потому что трактора забивают её родники! Законная, но преступная вырубка леса... Вырубают сто деревьев, вывозят только тридцать. И куда эту древесину расходуют? А на линейки и на пеналы. Призываю всех школьников СССР протестовать против этих линеек, потому что валят деревья вековые, буки...

Успел ли ребёнок в синей футболке с эмблемой детской экологической экспедиции закончить свою речь, никто не понял - один из "организаторов" торопливо взял у него микрофон, передал стоящему наготове человеку в элегантном сером костюме, и тот, слегка запинаясь, объяснил, что "были, конечно, отдельные ошибки, которые теперь уже исправляются, а в общем, нет причин для паники..."

-- Юра, ведь этот митинг должен был вести ты!

-- Сменили ведущего за несколько минут до начала. Заменили выступающих. Как туда наш Джонни проник - неизвестно. Его пытались задержать, но он всё-таки пролез и сказал что хотел...

В этот момент к нам подошла местная журналистка с блокнотом наизготовку.

-- Простите, - обратилась она к Юре, - я много слышала о вашей экспедиции, я непременно приеду к вам в горы, но объясните мне, зачем вам все эти хлопоты с детьми?

У Юры весело блеснул глаз:

-- А я с этого имею!

-- Что? - тонкие брови журналистки поползли вверх.

-- Себя!

И через мгновенную паузу:

-- Когда ты востребован в этой жизни, можешь отдавать, можешь делать то, к чему ты призван, то, наверное, это и есть жизнь. А всё остальное - существование.

Журналистка всё записывала в блокнот.

-- А скажите, Юрий Михайлович, кто ваши друзья и враги?

-- Друзей вы видите - они вокруг. А враги... их почему-то никогда не видно. Но они всегда сидят в каких-то кабинетах, в руках у них всегда телефоны и власть - то комсомольская, то административная, то партийная, то юридическая, а то и физическая, если это человек в белом халате. Вот сейчас, на митинге, вы видели моих врагов, а точнее - их верных слуг. Это они сделали всё, чтобы превратить митинг в пустую говорильню.

-- А что вы думаете о детском фонде?

-- Это прекрасно, конечно. Но, с другой стороны, ведь отношение к брошенным детям - это индикатор духовного здоровья общества. Здоровье же, как известно, ещё никто не купил пока. А мы, получается, именно это и пытаемся сделать. Ведь чем мы "лечимся"? Если раньше нужно было думать о том, как принять какое-то участие в жизни детей-сирот, как поучаствовать в воспитании детских душ, то теперь, когда есть фонд, всё проще: рубль положили - и свободны, откупились. Вот что страшно... Ведь для детей, как и для всех людей, существует вопрос: быть или иметь? Мы предлагаем им "иметь". Ну и что? Ну, будет у них на несколько цветных телевизоров больше, бассейн можно там сделать золотой, золотого крокодила туда посадить, подать этого крокодила на завтрак, на обед и на ужин... А отношение к ним, живое участие - как купишь? Здесь фонд не поможет...


После экологического митинга Устинов и его дети стали чуть ли не политическими врагами местных властей.

-- Наступило молчанье, - рассказывал Юра, - бойкот. И, как всегда, куча всяких заспинных разговоров. А после заспинных разговоров обычно следуют заплечные дела...

Журналистка в горы не приехала, зато там появилась контрольная комиссия, посланная туапсинским горкомом партии. Комиссия прошла по всем лагерям экспедиции, посмотрела, как ребята делают Тропу, и вернулась в центральный лагерь Уютный.

-- Сюда бы всю молодёжь города! - не сдержавшись, в сердцах сказал один из её членов.

Комиссия была несколько обескуражена и растеряна. Так выглядит человек, не сумевший, несмотря на все старания, выполнить приказ начальства.

Позже всё разъяснилось. Когда в Туапсе приехала наша киногруппа, все противники экспедиции немного приутихли, и трактора несколько дней не появлялись на делянках - "кто знает, что они будут тут снимать?" Но директор фильма, человек случайный в нашей киногруппе, естественно, на съёмки не поехал, предпочёл остаться у моря на пляже. И, как потом выяснилось, тут же успокоил всех, сказав, что никаких критических съёмок не запланировано. А главное - очень кстати пришлось непонимание директора: что там, в горах, делает его киногруппа, когда дождь льёт проливной? Сидят все в мокрых палатках и ничего, кроме манной каши, не видят! Это дало пищу для нового взрыва негодования: как, там и детей морят голодом и держат в мокрых палатках?! Немедленно направить в экспедицию контрольную комиссию!

И тут трактора пошли с новой силой, да так осмелели, что едва киногруппа закончила съёмки и спустилась с гор, они тут же согнали с места центральный лагерь экспедиции и прямо на берегу Небуга, что было категорически запрещено правилами, устроили погрузочную площадку, превратив всю прилегающую территорию в жуткое месиво...


Жили-были ты да я,

Бились душами босыми

С бронированной пустыней

И погибли в тех боях...


Лучше Юры об этом никто не скажет.


Из открытого письма Юрия Устинова своему непосредственному начальнику:

.

Председателю президиума

Туапсинского объединённого Совета

Всероссийского общества охраны природы

тов. Шурыгину.

Уважаемый Иван Григорьевич! Как-то в телефонном разговоре Вы заметили мне, что являетесь как бы почётным председателем, а нам, заместителям, надлежит заниматься практической деятельностью.

Вы сетуете на моё частое отсутствие в помещении Совета, нимало не подозревая, что основная моя "практическая деятельность" там - регулярно подтирать выбросы прорвавшейся канализации, скорбя об отсутствии телефона - незаменимого помощника в работе.

Попытавшись подойти по-иному к должности распространителя марок, я нарушил статус этой должности. Наивно полагая, что вблизи загрязнённого моря, среди гибнущих лесов и рек, под тающим озоновым слоем необходима активная практическая природоохранная деятельность, я отдал ей приоритет, оставив на потом марки, квитанции, заседания и прочую атрибутику "должностных функций".

Город наш небольшой, и довольно скоро стало ясно, кто пытался пресечь деятельность детдомовской экологической экспедиции на Небуге и кто исковеркал проведение официально разрешённого и тщательно подготовленного экологического митинга. Мне вообще, честно говоря, не очень понятно, почему митинг обеспокоил Вас больше, чем желание местных официальных лиц решать экологические проблемы города и района по-прежнему в тиши кабинетов, а не выносить их на совет общественности?

Таким образом, "подарки" Белореченского химкомбината нам и нашим детям, разбойная деятельность мехлесхоза и других предприятий, откровенно, цинично и безнаказанно губящих природу, остаются уделом критики горстки обеспокоенных людей и предметом пересудов, слухов в обстановке дефицита истинной экологической информации.

Оставляя должность Вашего заместителя, хочу искренне пожелать своему преемнику суметь сочетать практическую деятельность с канцелярскими обязанностями сборщика природоохранных податей, что представляется мне трудно разрешимой задачей, впрочем, как и взаимодействие с председателем, бдительно стоящим на страже старых подходов и не оправдывающих себя десятилетиями способов решения проблемы.

Ю. Устинов

13 октября 1988 г.


От Устинова Всероссийское общество охраны природы избавилось. А вот как закрыть экспедицию, которая официально не существует, ни в каких бумагах не зарегистрирована? Как уничтожить то, чего нет? Как же мудр оказался её создатель, категорически отвергнув идею о статусе.

-- Раньше у меня были группы, у которых был статус. И ни одна из них не выжила. Вот такой есть опыт, другого - чтобы и статус был, и выжить - пока нет. Я не знаю, как это совмещается.


В то лето на Тропу приехала Надя Сосновская. Но в горы она попала не сразу: с ней ехали несколько детей, и один из них, Гвоздик, заболел. Ей пришлось остаться с ним в Туапсе, в квартире Устинова, и выхаживать его. Потом они вместе попали на Базовый, и Надя, как все новички, пробыла там две недели. А в это время, в Уютном, я возмущалась - почему её сразу не привели в центральный лагерь? Я считала, что для лучшего автора песен, какой Надя для меня была всегда, можно было бы сделать исключение. В конце концов, я просто хотела видеть свою подругу. Но правила, установленные в экспедиции, не нарушались.

Сохранилось Надино письмо с её впечатлениями от этого лета. Когда, откуда и куда она успела мне его написать - ума не приложу. Письмо без конверта, без даты и без традиционной концовки. Скорее всего, я сама по приезде в Москву попросила её изложить на бумаге впечатления от летней поездки в горы. То, что она успела написать, у меня и сохранилось. И не зря попросила. Не могу удержаться, чтобы не привести её письмо полностью:


Одна моя мудрая подруга как-то изрекла: "Хочешь узнать о звере всё, побывай в его логове". Давным-давно мне не приходили на память эти наполненные глубоким смыслом и рождённые проникновенным женским опытом слова. Вспомнились они мне в те дни, когда зловредная судьба, вместо задуманного мной начала отдыха, преподнесла мне совсем другое - неделю болезни Гвоздика в Туапсе, ибо помимо неусыпного бдения над серьёзно и непонятно больным ребёнком на меня свалилась возможность пожить в доме, в комнате, в мире Устинова. Одно из первых резких впечатлений - наличие на книжных полках томиков, здесь явно инородных - Макаренко, Сухомлинский, Лиханов. Потом поняла - "врага нужно знать в лицо". Пытаясь навести порядок в архивах и других бумагах, я волей-неволей должна была согласиться, что некий порядок, недоступный мне, там всё-таки существовал: на папках с фотографиями, на конвертах с письмами от детей, родителей, на газетных вырезках стояли разноцветные значки, буквы, цифры. Значит, есть система, значит, ничего не потеряется, несмотря на очевидный, невообразимый глазу беспорядок.

Очень скоро я поняла, что в этой комнате, которая глядела на меня глазами детей с фотографий на стенах, лучше ничего не трогать - вошедший хозяин почувствует прикосновение чужой, пусть даже желающей принести пользу, руки к своему миру.

Это парадоксально, но одновременно мне казалось, что я могла бы стать его секретарём, и ему было бы легче разобраться в этом море писем, газет, книг, фотоплёнок и пр. "Non nocere!" - "Не навреди!" - сказала я себе и перестала наводить порядок.

Гвоздь выздоровел, и мы уехали в горы.

Потекли суровые будни жизни на Базовом лагере. Где-то далеко, непонятно где, существовали Уютный, Пихтовый, Стрелочный. Там ходили в разведки, прокладывали тропы. Здесь же - стирали, сушили, сортировали одежду, встречали и отправляли "доставки", тосковали по отсутствующей гитаре. Грешным делом, думалось о несправедливости такого деления функций. Уже потом, по прошествии двух недель, стало предельно ясно, что всё правильно: люди (дети и взрослые) на Базовом проходят школу и доказывают свою способность к любому труду. Здесь нужно было заслужить право на другую работу, так же, как вся последующая работа даёт право на премиальный поход. Не кривя душой, скажу, что позднее мне было довольно-таки стыдно за свой тогдашний внутренний ропот, время от времени выходивший наружу...

Первое время жизни на Уютном я старалась умом, душой, интуицией понять, постичь, уловить тонкости педагогики Устинова. Потом - забыла о том, что именно я старалась понять, постичь и уловить, и стала просто жить и работать, в чём мне немало помогли дети, которых я полюбила и которые были так добры ко мне. Никогда не забуду всех добрых слов, которыми они меня одарили на экспресс-разборе. До сих пор кажется, что я не до конца заслужила эти слова.

На вопрос о том, авторитарна ли Юрина педагогическая система, на сегодня могу ответить так: да, авторитарна там, где это необходимо, как говорят доктора, "по жизненным показаниям". Пример - случай с киношниками на разборе, запрет категорический вносить свои коррективы в законы экспедиции. Такой голос, такие слова я услышала впервые и единственный раз. О его непривязанности к авторитарному стилю свидетельствует и манера ведения проблемных разборов, в которые мы неумно влезали с умными речами, а он сказал: "Я всегда боюсь разрушить их мысли, их высказывания". Он ведь практически на таких разборах никогда не резюмировал!

А как он радовался, что при верном распределении ролей на лагерях идёт работа и без его участия!


На этом Надины записки обрываются, но и это для меня бесценно.


Съёмочный период закончился. В горах мне не пришлось принимать никакого участия в съёмках. Хозяин на площадке - режиссёр, и никто не может без его приглашения вмешиваться в творческий процесс. Хороший парень Слава вёл себя уверенно, как настоящий большой мастер, всем своим видом показывая, что занимается привычным делом, которым в совершенстве владеет. Однажды, увидев его спокойную монументальную стойку с величественно откинутой назад головой, на почтительном расстоянии от оператора с камерой, я невольно вспомнила Наполеона: наверное, он так же стоял на холме, уверенно глядя вниз, где сражались его солдаты.

Всё это мне было внове. На "Киргизфильме", где я подрастала, даже самые творческие люди работали совсем по-другому. На съёмочной площадке, естественно, режиссёр тоже оставался единственным творцом, но чтобы за весь съёмочный период ничего не обсудить с автором, который, к тому же, всегда был под рукой, - это было бы немыслимо. Слава же всем своим независимым видом как бы хотел сказать: автор своё дело сделал, теперь священнодействую я.

Ничего против я не имела. Ведь главный материал - синхрон с Юрой - у нас уже был, и был в том качестве, в каком он, по моему разумению, был нужен для фильма. Всё остальное меня не волновало. Знала, что Слава - профессиональный и способный человек, и всё, что он снимет, будет на должном уровне. Амбиции меня не терзали, и я спокойно переносила роль наблюдателя.

Только однажды у меня дрогнуло внутри: Слава вдруг решил снять небольшой синхрон с кем-то из мальчиков. Нетрудно было представить печальный финал этого предприятия. Мальчики - не Юра, перед камерой они будут зажаты. Даже когда мы снимали Юру, я попросила отодвинуть камеру так далеко, насколько это позволяли размеры Надиной комнаты. К тому же Юра, во-первых, отвечал на мои вопросы, и я, старый друг его, была как бы мостом между ним и съёмочной группой, и во-вторых, масштаб личности, уровень внутренней культуры и всё пережитое давали ему ту степень раскованности, которая была необходима для синхронной съёмки.

Тут ничего этого не было. Оператор установил камеру посреди лужайки, перед ней поставили стул для мальчика... Я попыталась посоветовать Славе (первый и последний раз за все съёмки) спрятать камеру в палатке или хотя бы убрать её подальше и снимать телевиком. Но Слава так был занят своими идеями, что пропустил мои слова мимо ушей. То, что происходило дальше, мне видеть было больно. Мучения и мальчика, и режиссёра ни к чему не привели. Летела плёнка, бился об лёд Слава, молчаливо нажимал кнопку оператор... Эпизода не получилось. И получиться не могло.

В Москве, после просмотра снятого в экспедиции материала, я считала себя мобилизованной и призванной, ибо теперь наступило настоящее время работы для автора. В документальном кино сценарий, написанный для запуска, - почти всегда фикция. Никто не может предсказать, как повернутся события, о чём будут говорить герои на съёмке. Поэтому, например, в Польше уже давно документальные фильмы запускались в производство без сценария, по заявке. Это обязывало автора работать над драматургией фильма уже с готовым материалом в руках. В контакте с режиссёром выстраивалась конструкция фильма, после этого режиссёр шел в монтажную, где его посещали озарения и находки, а автор - писать реальный сценарий. Так делалось в умной Польше.

У нас же для запуска писались фиктивные "болванки", которые принимались как сценарий, что давало авторам формальное право сразу же умывать руки. Поэтому у нас ни одному режиссёру не пришло бы в голову иметь какие-то претензии к автору сценария после съёмок. Но я-то была вскормлена прославленной киргизской школой документального кино, где режиссёр (даже когда он и автор в одном лице) после просмотра материала, как правило, всей съёмочной группой, - выжимал из каждого её члена всё, что мог. Коллективные мозги на "Киргизфильме" были в почёте. А уж совместная работа режиссёра с автором была просто святым делом. Когда я была всего лишь ассистентом в такой группе, то тоже выстраивала свой вариант фильма - это не то чтобы требовалось, но уж приветствовалось - точно. И всегда обсуждалось и, как правило, обеим сторонам шло на пользу.

И вот теперь, после просмотра привезённого из экспедиции материала, я хотела обсудить со Славой конструкцию фильма. Но он попросил меня дать ему возможность сделать первую подкладку самому.

Мне казалось, я понимала Славу: он музыкант и монтирует - как импровизирует музыку. Но в связи с этим появилась тревога: в нашем фильме, каким я его представляла, вот так, по наитию, по чувству, монтировать можно было лишь отдельные эпизоды, а весь фильм надо было выстраивать мозгами.

Фильм, конечно, о "Тропе". Но не нужно забывать, что создал её Юра Устинов, и его личность, а также его судьба, по моему глубокому убеждению, должны были занять своё место в нашем документальном кинорассказе - тем более что для этого был отличный синхронный материал. Для меня ценны были все мысли и идеи Устинова. Для меня было важно, как он с ними вписывается в наш социум, насколько этот социум помогает или мешает ему реализовать свой талант - понимать и любить детей и отдавать себя им.

В сущности, что такое экспедиция "Тропа"? Это лишь средство, с помощью которого он создал среду, удобную для общения с детьми и для помощи им. "Тропа" - это выход из положения в нашем социуме. Янушу Корчаку не пришлось создавать экспедицию, чтобы иметь возможность отдавать себя детям. Он прекрасно жил с детьми в их доме, где они учились грамоте, литературе, музыке, рисованию, и любые контакты с природой лишь расширяли их мир, а не были единственной возможностью их общения. Социум не мешал реализации Корчака в его гуманной и нужной работе.

А теперь попробуйте Януша Корчака представить воспитателем в нашем интернате - том, где директриса командовала в холодном коридоре первоклашкам: "Лечь! Встать!", а воспитательница по утрам била детей об стенку...

Вот поэтому Юра придумал "Тропу". Конечно, для Юры главным были, есть и останутся до конца дней его - дети, для нас же, авторов фильма (сценариста и режиссёра - равно), столь же важной должна была стать его личность, и о его судьбе нужно было сказать честно и внятно. И о том, что такое наш интернат для детей-сирот, - тоже. Проблема должна была быть поставлена в полный рост. И только на этом фоне "Тропа", созданная Юрой, займёт своё место.

Просмотр первого подложенного Славой варианта подтвердил все самые худшие мои опасения. Там были прекрасные, просто блистательные по монтажу и музыкальному сопровождению эпизоды, были удачные по мысли стыки, было всё очень красиво, в том числе и бородатый Юра, синхроны которого были старательно изрезаны. Говоря сегодняшним языком, это был добротный рекламный фильм: "Тропа" - это хорошо!

Плохо было мне. Очень плохо. Я сказала редактору и Славе, что категорически не согласна с концепцией фильма и, как автор, хочу предложить свой вариант.

В назначенное время мы встретились все втроём в одном из коридоров студии, где стояли два большие стола. На них, используя карточки, куда были занесены смонтированные Славой эпизоды и тексты синхронных съёмок с Юрой, я выложила весь фильм. Часа два рассказывала им свой вариант, пытаясь доказать, почему фильм должен быть именно таким. Ещё не закончив, поняла, что всё напрасно: меня слушали из вежливости. Даже не слушали, а делали вид, но совершенно не воспринимали мои слова. А редактор сказала мне:

-- Всё это не нужно, мы любим Юру и без этого, - не за то, что ему пришлось претерпеть, а за то, что он такой, какой есть.

У меня вдруг заболела голова. Так бывает, когда что-то говоришь с высоким энергетическим посылом, но человек, которому адресованы твои слова, полностью закрыт, - тогда слова возвращаются и с той же энергией бьют тебе в голову. Отсюда - боль.

Только сейчас, через пятнадцать лет, я поняла свою ошибку. Один из моих друзей, музыкант Игорь Концеус, объяснил мне, что говорить можно сердцем, а можно - нервами. Воспринимается только то, что сказано сердцем. Никогда раньше я об этом не думала. И вот теперь, вспоминая своё поражение, поняла, что говорила тогда, конечно же, нервами. И тут - чем больше энергетический посыл, тем больше агрессия, а от агрессии человек закрывается. Вот почему меня никто не услышал.

Ну, а чисто по-житейски и редактора, и Славу их вариант устраивал. Славу - потому, что он музыкант, и его волновали больше всего красота и гармония, а меньше всего - социальные и гражданские вопросы. Это я по жизни помешана на публицистике, а он - нормальный человек, который в искусстве ищет красоту. И прежде чем отдавать ему свой отнюдь не пасторальный замысел, я должна была бы по-настоящему увидеть его как режиссёра, тем более что фильмы, которые он показывал в Доме кино, вполне давали такую возможность. Просто мне надо было мозгами пошевелить.

Ну, а с редактором всё обстояло проще: здесь на первом месте был инстинкт самосохранения, прочно внедрённый в редакторское сословие советской властью. И хоть была уже в стране объявлена гласность, но не было ещё ни одного документального фильма, где говорилось бы о "лечении" инакомыслящих в психушках. А на роль первопроходца Надежда Ларионова явно не претендовала. Вот и получилось, что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань...

Хоть синхронные куски и были безбожно изрезаны, всё равно вычистить всю "крамолу" не удалось, и где-то проскочило слово "шприц" при полном отсутствии малейшего намёка на психушку. Молодые зрители, посмотревшие фильм, в недоумении спрашивали: "Так он что, наркоманом был?"

Вот вам и злонравия достойные плоды.

Однако теперь я думаю: если бы я тогда говорила с ними сердцем, может быть, они бы меня и услышали. Это теперь.

А тогда... тогда я несла в себе такую обиду, что на премьере фильма в Доме кино, когда добродушный Слава представлял съёмочную группу, категорически, в знак протеста, отказалась выйти на сцену, не желая иметь ничего общего с тем "безобразием", которое показывали на экране.

Юра вёл себя интеллигентно и лояльно. Но сердцем, видимо, понял меня, потому что написал мне стихи, которые заканчивались словами:


...На огонь не дыши,

Просморкайся в платок.

Боль здоровой души

Не излечит никто.


Впрочем, нет худа без добра: Юра получил отличный рекламный фильм для "Тропы", который не стыдно было показать в любой инстанции, на любом форуме, на любой конференции. И, надеюсь, показывал его не однажды. В конце концов, разве изначальная цель, которая толкнула меня написать заявку, не была вызвана желанием послужить устиновской экспедиции? Это уж потом, когда были сделаны синхронные съёмки, любимая профессия взяла верх над прикладными целями. И погибла в тех боях... Всё, что ни делается, - к лучшему. Ну, кому Юра мог бы показать "мой" фильм? И зачем? Он остался бы только для истории - правдивое свидетельство о нашем времени. А этот - радует детей и, наверное, принёс и ещё принесёт пользу.


На этом экскурс в историю "Тропы" можно было бы закончить, но не даёт мне покоя мысль, что картина, нарисованная мной, то ли очень субъективна, то ли просто - плоскостное изображение. Примитив. И захотелось мне придать ей глубину, сделать хоть немного объёмной. И более объективной, насколько это возможно.

Надеюсь, мне помогут в этом два документа. Первый - заметки Нади Сосновской, написанные сразу по прочтении моего очерка о Юре, который так понравился Ролану Быкову и активно не понравился Наде. И думаю, это не случайно. Ролан тогда ещё не был знаком с Юрой, а Надя знала его и, естественно, искала знакомого ей человека в моём герое. Искала - и не нашла.

Приведу самые конструктивные фрагменты из этих заметок.


...Читала, и всё время меня не покидало мучительное ощущение неудобства. Я всё думала, неужели он вправду такой? Да нет, этого не может быть. Я бы с таким человеком никогда бы не подружилась, и, конечно, такого никак не полюбишь. Разве это Юра? Он весь в сомнениях и о жизни знает, может быть, не больше своих детей. Он - с ними, среди них, за ними, за них, но - не над ними. А у тебя он вышел "над", "сверх", "супер". Я не знаю, хотела ты или нет, чтобы так получилось, но так получилось. И может быть, именно то, что Юра - центральная фигура очерка, и есть основная и порочная ошибка. Конечно, Юрку нельзя не заметить, не увидеть. Но ведь он же растворён в детях, как... ну, как лимон в стакане чая. Когда ты пьёшь этот чай, ты пьёшь всё вместе и не думаешь о том и другом в отдельности, правда? Когда вещи соединены, они становятся целым, если такое соединение не случайно. В данном случае оно не случайно, а вот органичности единения не видно.

...В целом я согласна с Юрой - хочется побить этого великого педагога, который всё про всех знает и решает детские судьбы, как будто карточки тасует в картотеке. На всё готов ответ, имеется джентльменский набор педагогических приёмов... Разве он такой?


В этих словах Нади я увидела отражение своих собственных сомнений. Мне не раз приходила в голову мысль, что в моём документальном рассказе - два разных Устинова: один - на фестивале в Киеве и на концерте в Минске, и совсем другой - на "Тропе". Все Надины претензии ко мне касались, конечно же, "тропяного" Устинова. Почему?

Попробую высказать по этому поводу лишь робкие предположения. Первые два эпизода - киевский конкурс и минский концерт - писались по воспоминаниям. В памяти моей сложился и жил все эти годы определённый образ, который я и попыталась воскресить, используя свои впечатления.

А вот на "Тропе" всё было иначе. С того дня, как я решила, что обязательно напишу об устиновской экспедиции, я положила в карман тетрадку с ручкой и каждый день терзала Юру всякими-разными вопросами. Больше всего - о детях. И деться ему от меня было некуда, - он отвечал. А я всё записывала. И слово в слово, чтобы не исказить - ведь я была добросовестной журналисткой, - всё это втащила в очерк. А потом Юра прочитал, и ему "захотелось побить этого великого педагога".

Вот тут и остаётся только порассуждать о том, что мысль изречённая есть ложь, а фотография - не самая главная правда.

Прав только художник. И метафора про "чай с лимоном" - это уже от настоящего художника.

Второй документ - восемь строк, написанных Юрой Устиновым у меня на кухне в один из его приездов в Москву. Время - то же, конец восьмидесятых.

Он вошёл в комнату и положил передо мной небольшой листок с этими самыми строчками.

-- Вот, написалось что-то, сам не пойму, что.

Я прочла:


Правобережье низких форм,

луга, уснувшие в разлуке,

росы расстеленные звуки

над сыростью кротовых нор.

И от оборванной струны,

что с давних пор зовут рекою,

мы ищем вздоха и покоя,

мы левым берегом больны.


Весь день строчки стояли у меня перед глазами, как загадка сфинкса, вызывая в памяти смутное воспоминание... И только к вечеру оно явилось.

Там, за рекой, - высокий берег, полный света, солнца и зелёных сосен в голубом небе. Левый берег. А по эту сторону Ангары - низкий, тёмный и мрачный берег правый. И одна мечта - о Левом береге.

Так и осталась мечтой.


... мы Левым Берегом больны...


Я бросилась к телефону.

- Юра! Я знаю, что ты написал. Хочешь, скажу?

-- Нет. Не хочу, - тихо ответил Юра, и я услышала короткие гудки.


P.S. Писала эту главу, словно шла по тонкому льду. И когда ступила на берег, лёд за моей спиной треснул...


ВМЕСТО ЭПИЛОГА


Прошло семнадцать лет с тех пор, как я была на "Тропе".

В прошлом году попал в реанимацию с инсультом Юра Устинов.

Я знала причину: старое обвинение - в педофилии. Это то, что состряпать проще всего, когда речь идёт о человеке, который работает с детьми. И от чего труднее всего отмыться. Снова началось следствие. Был конфискован весь архив "Тропы". Спасти удалось только видеоматериалы.

Сейчас Устинов сидит за компьютером в пустой и чужой квартире. На окне - тёмная штора. Звук компьютера приглушён. Он монтирует нескончаемый фильм - "Колыбельная Тропе". Фильм состоит из множества "Песен". Каждая из них имеет своё название: "Жили-были мы...", "Обертон", "Матрица", "Там чудеса...", "Адажио для правого полушария с оркестром", "Тишина", "Море"... Он торопится. Каждый день - как последний. И всё же один - подарил мне. Показывал то, что уже сделал. Я видела на экране совсем другую жизнь - увлекательную и свободную. И главное - детские лица! Озорные и мечтательные. Смешливые и удивлённые. И все - красивые и счастливые! На них хотелось смотреть не отрываясь. Снова и снова...

Иногда Юра комментировал:

- А это - малолетний наркоман Сашка.

Перехватывая канат руками, над речкой двигался мальчик лет девяти.

- Старший брат с шести лет потчевал его своим зельем. Видишь, первый самостоятельный проход по навесной дороге. Был такой счастливый: "это", сказал, - тут Юра изобразил пальцем укол в вену, - мне больше не нужно. И два года после Тропы - не кололся... Пока не сдался снова старшему брату.

А на экране дети переправляли по канату рюкзаки, вязали узлы, делали верёвочные носилки.

- Кстати, - Юра кивнул на монитор, - это уменье многим потом пригодилось. Один из наших, Данила, после попал в Афган. - Юра остановил фильм, чтобы я могла дослушать его и при этом не упустить ни кадра. - Его родные звонили мне и читали письмо: он писал, что остался жив только благодаря навыкам, полученным на Тропе. И помогал выживать другим.

Вечером, когда уже собиралась уходить, Юра спросил:

- А помнишь Кира, который воровал сахар?

Я кивнула.

- Так вот: он уехал в Америку, получил там высшее образование, стал успешным человеком. Но когда узнал, что происходит в России, в том числе - и с детьми, бросил бизнес и создал в Штатах на свои средства Фонд помощи российским сиротам. Всё, что люди жертвуют в этот фонд, до последнего цента, идёт на конкретную адресную помощь реальным детям России.

Возвращаясь домой, думала о том, что станет с Устиновым, и как дальше будет жить "Тропа"... Ей двадцать пять лет, и исчезнуть просто так она не может. А Юру продолжают тащить на костёр... Педофил? Не верю. Существо безнравственное, которое лишает ребёнка детства - и это Устинов? Устинов, который только то и делает, что сохраняет детство тем, кто в этом нуждается?

Нет дыма без огня? Не уверена. Более того - знаю, что есть, если это кому-то нужно. Сорок лет назад меня исключили из ВГИКа за "растление девочек". В официальном приказе, конечно, сказано было попроще - за "нарушение дисциплины", но весь институт фанатично повторял те страшные два слова. Могу ли я после этого поверить в педофилию Устинова?

Безнравственный человек никогда не напишет того, что написал Устинов в поэзии, музыке, прозе. Да, с ним всегда было трудно: меняться и приспосабливаться он не хотел - был и остался внутренне свободным. Многим ли это по вкусу?

Всё скрестилось: чья-то злая воля, желание мести, ущемлённое самолюбие, тщеславие... Уж не говоря о тех, кто просто попал в волну фанатичного психоза и, не зная Устинова, верил навешенным ярлыкам. Все они, в конечном счёте, тоже жертвы, хотя не понимают этого и продолжают тащить его на костёр и швырять в него камни.

Он пока ещё жив, как это ни странно. Хотите добить? Довести до конца то, что не дотянули "первопроходцы"? Кто ещё не стрелял в пианиста? Да, забыла сказать, что Устинов - ещё и джазовый пианист...

Когда у тебя много талантов, бойся сальери - их тоже будет много.

Так кто ещё не стрелял в пианиста?

Валяйте!


Надя Сосновская в восемьдесят восьмом году (поэты - провидцы!), после того, как я, оставшись одна за пределами лагеря, забрела в болото, написала мне и всем нам, как значилось в её посвящении, такие стихи:


К нему не зарастёт народная тропа


А. С. Пушкин


Как тропа нас позвала,

Как мы верили, о Боже,

Что, куда бы ни вела,

Обмануть она не может.

Липли спины к рюкзакам,

Губы жаждой иссушило,

А тропа не к родникам,

А к болотам выводила.

Кто ж тропу заколдовал?

Кто упрятал в бездорожье?

Был так близок перевал,

Что ж мы бродим у подножья?

Вот и лето отцвело,

Снег пошёл, в горах обвалы,

Всё прошло, прошло, прошло...

Мы не взяли перевала.


С неба падает крупа,

И под нею, как вначале,

Спит заросшая тропа

К роднику твоей печали.


Москва, апрель 2005


36